Поворот

Внезапные тройняшки

За обедом Инженер сказал, что больше времени на подготовку у них не осталось: второй из оставшихся реакторов скорее всего сдохнет в ближайшие пару дней, а на одном они мало что продержаться смогут не больше года, так и провести эксперимент возможности не останется. Поэтому все молча перешли в зал информатория и расселись по указанным Библиотекарем креслам. А когда люди глубоко вздохнув приготовились к неизбежному, Штурмовик — пробормотав про себя что-то явно нецензурное — постарался всех успокоить:

— В любом случае нам там хуже не будет.

— Ну да, — с легкой ехидцей в голосе ответил ему Навигатор, — хуже-то не бывает. Ну что, поехали?

Народ замер, но в зале ничего не изменилось.

— Наверное система не поняла команду, приняв ее за вопрос, — недовольно произнесла Медик, — так что попробуем снова. Поехали!

И снова ничего заметного для взгляда (да и прочих человеческих чувств) не произошло.

— Не иначе, как система начала что-то подозревать, — нервно рассмеялся Инженер. — Внимание системе: команда «Поехали»!

Спустя несколько секунд Библиотекарь решила высказать все, что она по этому поводу думает, но на куполе внешнего наблюдения, постоянно показывающим Землю, на темной стороне планеты внезапно вспыхнуло множество огоньков. Вероятно простым взором ни один человек их и разглядеть бы не смог, но система, специально запрограммированная на отслеживание любой активности на планете, огоньки эти усилила — и полулежащим в креслах людям показалось, что наверху вспыхнула какая-то праздничная иллюминация.

— Вроде сработало, — довольным голосом прокомментировал увиденное Штурмовик, — но тогда непонятно, почему мы еще здесь?

— Думаю, что это ненадолго, — попробовал «успокоить» его Навигатор. — Нам теперь осталось подождать завершения текущего кванта времени, и… У нас осталось сто тридцать семь секунд, даже меньше.

— И бояться все равно нечего: там мы ведь теперь живы, — высказала свое мнение Библиотекарь.

— Там по крайней мере один из нас когда-то был жив, — сердито уточнил Инженер, — но и это не может не радовать. И надеюсь, что выживший об остальных все же помнил…

— А судя по той иллюминации нас вообще вся планета помнит, — заметила Медик, — и это внушает…

Что именно внушает «это», никто не узнал. И даже на Земле никто не заметил, как на огромной высоте бесследно исчезла гигантская космическая станция. Хотя… ведь ее никогда и не было…

Глава 1

Поручик Лавров открыл глаза и тут же зажмурился: свет показался ему слишком уж резким. Но слишком яркий свет был лишь наименьшей из проблем, а другая проблема буквально требовала скорейшего разрешения, поэтому поручик снова приоткрыл глаза и постарался подняться. И это ему удалось! Но в следующий миг он понял, что почему-то мундира на нем нет, да и исподнее — по крайней мере снизу — отсутствовало. Свое недоумение открывшимся фактом он выразил в традиционной офицерской краткой, но изумительно емкой фразе — и немедленно получил на свой вопрос исчерпывающий ответ:

— Вы, вашбродь, вчера обделаться изволили, так что все стирать пришлось. Но я сейчас одёжу ваши принесу, а если вам по малой нужде, то под кроватью ведро стоит. Да вы не смущайтесь, баб здесь нет, — и в поле зрения офицера показался вольнопер Горбатов, исполняющий обязанности батальонного фельдшера. — Да вижу я, сейчас ведро вам на табурет поставлю, вы за спинку кровати держитесь…

Решив первую проблему, поручик повернулся к фельдшеру, чтобы уточнить еще один вопрос:

— А как…

— Вас вчера контузило, снаряд австрийский недалече взорвался и вас куском глины изрядно по голове зацепило. А в таком разе любой опорожняется, мне в подобном виде каждый второй доставляется. Так что вины вашей тут нет, да и знает об этом… почитай что никто. Вас мои же санитары и нашли, и сюда принесли. Я как раз в этой избе что-то вроде госпиталя устроил, даже кроватей натаскать успел.

— И сколько я тут у вас… — вольнопер — он, конечно вольнопер, нижний чин, но Горбатов мало что был сыном изрядного сибирского промышленника, так еще и успел три года в институте медицинском отучиться. В Германии, а нынешней весной в армию и записался, не желая вольнослушателем в столичном университете быть. Так что все офицеры полка к нему относились как к ровне и вежливость в общении соблюдали.

— Вчера вас принесли, ближе к полуночи, так что, получается, не более полусуток. Но я думаю, что вам еще бы денек-другой у меня побыть стоило.

— А на взводе кто останется? — поручик задал вопрос совершенно риторический, но все же с определенным смыслом: унтер Савельев, который мог бы его временно подменить, третьего дня с тяжелым ранением был отправлен в госпиталь.

— Пока, я мыслю, никто. А вам теперь о взводе своем больше и думать нужды нет, вам о роте думать придется: кроме вас-то в роте офицеров и не осталось. Снаряд ваш — он и избу снес, в которой все офицеры собрались, там живых только двое осталось, но и тех уже в госпиталь отправили. Капитан… он, скорее, выживет, а вот прапорщик Зимин…

— Так ведь…

— Батальонный, слава богу, на собрание ваше не успел — но батальон целиком ночью же заменили и наш отвели за вторую линию на пополнение, так что три дня вы можете отдыхать и ни о чем особо не беспокоиться. Разве что здоровье свое поправлять.

— Да, здоровье… голова у меня что-то побаливает. То есть просто раскалывается, у вас микстуры какой или порошка…

— Если голова болит, то значит она у вас есть и вы живы.

— Мудро, но и сил терпеть больше нет. А от боли не ору потому что даже орать больно!

— На свет смотреть тоже больно?

— Да.

— Сейчас… вот, держите. Вообще-то в списке дозволенных препаратов сие не значится, но в моих краях… это китайцы пользуют, и боль сия гадость утоляет. Но потом снова она начаться может, и я вам советую терпеть столько, сколько сможете: опий в привычку входит и если его часто употреблять, то ничего хорошего у вас в жизни больше не будет. Ну как, полегчало?

— Спасибо, доктор. Но опий вроде не жидкий, или китайцы другой какой делать научились?

— Это раствор опия, на водке. Действует очень быстро, однако и привыкают к такому люди еще быстрее, так что до завтра хоть орите, хоть стреляйтесь от боли — больше его я вам не дам. Но вы заранее бояться не начинайте: сейчас я вам иной настойки налью, которая боль не прячет, а лечит. Вы ее выпьете и ложитесь: боль лучше переспать, а с опием вы как раз уснете быстро. Только сначала фокус с ведром повторите: опий — он злой, все чувства притупляет, с ним вы можете и не проснуться вовремя, а прачку здесь найти у нас не вышло…

В следующий раз поручик проснулся, когда за окном было уже темно. И проснулся он с тяжелой головой, но не оттого, что голова по-прежнему болела (хотя и гораздо слабее), а потому, что снились ему какие-то кошмары. Обычные военные кошмары — но не совсем обычные. Во сне он почему-то сидел в рубке какого-то корабля, который плыл не по воде, а по земле — или даже над землей, и почему-то и звали его другие люди именем «Нави»… впрочем, удивило его не это, а то, что уже проснувшись, он подумал: «А ведь говорил Мастер-штурм, что анастетиками злоупотреблять в боевых условиях не стоит». Подумал — и вдруг понял, что он знает что такое эти «анастетики».

Впрочем, во сне он увидел (или придумал) и кое-что интересное. И пока сон не забылся, быстро нарисовал «увиденное» — а затем пришел Горбатов, осмотрел его, дал выпить стакан какой-то противной микстуры, и поручик снова провалился в сон. Но на этот раз кошмары его уже не мучили (а может быть он их просто не запомнил), так что наутро его благородие поручик Лавров проснулся в бодром состоянии духа и с относительно приличным самочувствием. То есть голова еще побаливала, но он решил, что сегодня он сможет уже обойтись и без микстур. Потому что дел было много, и дел срочных: все же война на дворе. И надо сделать очень много разного, чтобы в этой войне хотя бы не погибнуть. Потому что — чему он сам удивился — внутри него крепло убеждение, что погибать ему категорически нельзя. Он должен выжить, причем любой ценой, выжить в оставшиеся два с лишним года войны — ведь на дворе было всего лишь третье сентября пятнадцатого года…

Осенью Федька заболел, причем заболел прямо на работе. То есть он просто стоял у верстака — и вдруг голова начала болеть так, как будто ему по ней киянкой вдарили со всей дури. Федька от боли такой просто упал возле верстака на пол и кататься по полу начал, завывая — но ему повезло: мастер приказал двум таким же ученикам оттащить страдальца к доктору. Как его тащили, Федька не помнил, но очень хорошо запомнил, как доктор, оглядев мальчишку, произнес:

— Надо же, такой молодой, а уже удар. Зря вы его ко мне притащили, все одно помрет… ладно, есть у меня лекарство боль утишить. Оно, конечно, от кашля, но боль снимает… пусть парнишка хоть помрет спокойно, воплями дикими меня не беспокоя. Что, выпил? Ложись вот туда, на топчан.

Боль быстро утихла, и почему-то Федьку сразу потянуло в сон. И уже засыпая, он услышал, как доктор сказал одному из притащивших его в больничку парней:

— Вот тебе записка, передай мастеру, что второго я пока у себя оставляю. Потому что как этот бедолага помрет, кого мне еще за приставом посылать?

Однако парнишка все же не помер, хотя и проснулся с сильной головной болью. Не такой сильной, как давеча, но от боли его все же тошнило — и тут Федька подумал, что даже хорошо, что вчера ему пришлось поголодать. А доктор тому, что мальчишка все же проснулся, очень удивился — настолько удивился, что даже велел ему чаю сладкого кружку сделать. А когда Федька ее выпил (при этом почему-то тошнота быстро прошла), сел рядом и принялся его расспрашивать, что у него болело и как. И в ходе расспросов парень узнал, что проспал он почти сутки (что после столовой ложки героиновых капель вроде и нормально) — а заодно выяснил, что никакого удара у него, очевидно и не было.

Хорошо, что по закону завод был обязан больничку обустроить для рабочих! Это ему тоже доктор рассказал — сказав, что если парень не врет, то без больнички и капель этих он бы от боли такой силы точно бы помер. Ну а раз голова у парня больше не болит… доктор поморщился, но написал Федьке бумажку о том, что получил он «болезнь от работы», а потому его и выгнать нельзя, и за четыре дня болезни (то есть еще два дня) завод должен ему выплатить по полтиннику без любых вычетов, а вот выгнать с работы до конца месяца его тоже закон запрещает. Завод-то Сормовский немцам принадлежал, а русские люди из-за войны как могли старались немцев обездолить, не дать им прибыли получать, так что вроде доктор и наврал немного, а у немца на два рубля меньше прибытку получится.

А до конца месяца еще оставалось почти две недели: на календаре пока еще было восьмое октября пятнадцатого года…

Мария Федоровна внимательно смотрела, как ученицы прогимназии из руководимого ею класса пели на Рождественском концерте. Конечно, Тотьма — далеко не столица, но и здесь люди и детям старались образование дать получше, и веселиться умели неплохо. В прогимназии сначала хотели спектакль поставить — но из-за отсутствия учеников мужского пола собрать труппу не вышло и решили ограничиться концертом. Исполняли песни девочки неплохо, а вот в оркестре вторая скрипка постоянно фальшивила, и это вызывало у Марии Федоровны гримасы недовольства. Стоящая рядом учительница музыки тоже морщилась, но терпела — а девочки (да и все присутствующие на концерте зрители — в основном родственники учениц) на гримасы эти давно уже внимания не обращали, ведь далеко не первый концерт в прогимназии устраивался. Поэтому когда голову Марии Федоровны пронзила сильнейшая боль, на ее перекошенное лицо тоже никто внимания не обратил.

А сама Мария Федоровна привычным жестом положила правую руку себе на шею, сильно нажала на несколько точек — и боль утихла. Не совсем прошла, но теперь и свет керосиновых ламп глаза не резал, и накатившая было тошнота прошла. А промелькнувшее было ее собственное удивление тем, что раньше она и не догадывалась о том, что так можно головную боль унять, прервал учитель Закона Божьего отец Вениамин — похоже, он оказался тут самым внимательным:

— Что случилось, Мария Федоровна? Вам нехорошо? Я могу чем-то помочь?

— Да в голову что-то вступило, сейчас уже лучше.

— Эта раба божья Наталья своей игрой не то что головную боль причинить может, у меня аж зубы ломит от ее упражнений. Почему предлагаю нам ненадолго отлучиться, в учительской Фёкла чай уже небось сготовила, а с медом чашечку выпьете — и совсем голова пройдет. Я как раз давеча принес подходящий чай, со зверобоем и шалфеем: мне-то еще и пение Натальи сей слушать на уроках приходится. Не дал Господь деве слуха… но дал отца — городского головы товарища, почему отлучить ее от музыки нам не под силу будет. Ну да ничего, Бог терпел — и нам велел. Идемте, Мария Федоровна, девы ваши и без вас прекрасно концерт допоют…

Мария Федоровна на предложение священника ответила согласием: все же еще час стоять тут в углу с головной болью было бы, скорее всего, плохим решением. А там или чай помог, или то, что она еще несколько раз повторила трюк с нажатием на какие-то точки у себя на шее — однако к окончанию концерта голова у нее полностью прошла. А когда она уже дома засыпала, в голове у нее промелькнула странная, удивившая её саму мысль:

— Надо бы ибупрофен срочно в производство запустить. Или хотя бы парацетамол…

И мысль Марию Федоровну удивила тем, что она прекрасно знала, что из себя представляют прозвучавшие в голове названия медицинских препаратов. Но вот откуда она это знала — это вспомнить ей не удалось: после довольно напряженного дня сон ее сморил очень быстро.

Евдоким Кондратьевич скорее по обычаю, чем по привычке громко выругался (осмотревшись, естественно, дабы слова его ни бабы, ни отроки не услышали), и легко стеганул лошадку. Для порядка стеганул, Милка его и без кнута было скотинкой послушной, плуг тянула всегда вообще без принуждения. Но вот то ли рукой он слишком резко махнул, то ли землица-матушка на брань обиделась, но голова у него сильно заболела. Очень сильно, так сильно, что аж упал мужик на колени и вернул землице все, что он утром съесть успел. А затем, кое-как выпрямившись (но с колен еще не вставая), он машинально положил руку — ту самую, что кнутом махала — к себе на шею и сильно нажал. Боль утихла, а в голове у мужика возникла странная мысль:

— Нужно срочно здоровье поправить, в девятнадцать — и такие скачки давления, так и помереть недолго. А при нынешней химии от давления разве что каптоприл синтезировать получится…

Но мысль эта быстро куда-то пропала, и Евдоким Кондратьевич, все же поднявшись и еще раз помассировав себе шею, налег на рукоятки плуга: уже март на дворе, с севом опаздывать никак нельзя. Ведь уйдет вода — и останешься без хлебушка…

Петр Сапожников сидел в одиночестве за столиком трактира и мысленно перебирал детали своего непростого пути в Первую столицу. Меньше полугода назад он, после того, как отец отвез его в больницу, вернулся домой «другим человеком». То есть оставаясь тем же самым рабочим Мотовилихинского завода Петром Сапожниковым, но одновременно он стал и бойцом-штурмовиком Александром с позывным «Тор». Когда он осознал случившееся, то воспринял это довольно спокойно, вот только «воспоминания о будущем» его изрядно напугали. Но никакого «раздвоения личности» он не испытывал — просто в голове как-то быстро добавилось и знаний, и опыта. Порой весьма специфического опыта, однако этот опыт помог ему очень быстро превратиться из малограмотного работяги в довольно преуспевающего торговца и переехать, наконец, в Москву. Именно в Москву, которую там, на далекой станции, все оставшиеся в живых пятеро людей единодушно избрали в качестве основного места встречи. Он еще раз вспомнил спор о том, куда им лучше всего «переместиться», спор, в котором победила именно его точка зрения. Когда до них дошло, что система сбора информации эту информацию в принципе может передавать в любом направлении, они почти полгода выбирали оптимальную дату «изменения истории», и после долгих споров решили, что лучше всего (и проще всего) это можно будет проделать после мировой войны. Первой Мировой, после любой другой небольшая группа людей или даже один человек будет уже не в состоянии повернуть историю в ином направлении. А вот в самом конце десятых годов это выглядело вполне возможным. А Библиотекарь — меланхоличная женщина по имени Ха-Юн — заметила, что «лучше переносить матрицы сознаний пораньше, чтобы было время на адаптацию». А еще она предупредила, что «разброс по времени» даже при одновременной отправке матриц может составить от пары недель до пары лет, так что единодушно было решено, что «лучше пару лет подождать чем на пару месяцев опоздать». А еще определенное время требовалось для того, чтобы всем собраться вместе: разброс по расстоянию Ха-Юн оценивала в районе полутора тысяч километров. Плюс-минус еще неизвестно сколько…

И вот когда со временем все было решено, и начались споры относительно места. Горячие споры, сам Александр с трудом удерживал остальных жителей станции от жестоких драк. И когда страсти накалились уже до предела, всех очень быстро успокоил Инженер Линн:

— Так, погодите, мы, мне кажется, вообще не о том спорим. На Земле в ту эпоху было три государства, обладающих достаточными размерами, чтобы при отклонении от цели на полторы тысячи километров мы все же оказались внутри одного государства, и при этом обладающими очень нужными нам для выполнения намеченных задач ресурсами: это США, Китай и Россия. В США и России слишком мало людей, в Китае технологическая база не может обеспечить хоть какую-то самостоятельность…

— Еще Индия и Бразилия, — тут же поспешила уточнить Ха-Юн.

— Индия в это время — всего лишь колония Британии, а тамошняя кастовая система вообще не позволяет людей массово научить чему-то нужному. А Бразилия — покрытая джунглями практически безлюдная территория, там даже пробовать что-либо сделать смысла нет.

— Тогда я за США, — тут же предложил Линн, — там самые развитые технологии.

— И расизм, — отмел его довод Александр, — а вероятность попадания в негра…

— Понятно, то есть выбираем из Китая и России.

— Из Китая не выбираем, — снова отверг поступившее предложение Александр, — у нас ни один не знает китайского языка.

— Язык можно за сутки выучить, — флегматично отозвалась Медик, исключительно циничная женщина по имени Консуэла.

— А менталитет? Я понимаю, что мы что-то от носителя получим, но вот получится ли нам свой менталитет совместить с китайским?

— То есть, ты хочешь сказать, что у нас и выбора нет?

— Выбор есть всегда, но я предпочитаю выбирать лучшее. Ну что, будут иные предложения?

— Если выбирать Россию конца десятых годов двадцатого века, то целиться нужно в Москву, — как не требующий пояснений факт сообщил Навигатор, имеющий даже имя «под профессию»: его звали Нави. — В Сибири какой-нибудь нам просто вместе собраться будет крайне сложно, да и влиять на людей стоит начинать там, где эти люди все же имеются.

После этого все обсуждения и споры закончились, люди все силы тратили на изучении того, что им может в будущем прошлом пригодиться (точнее того, без чего шансы на выполнения поставленной ими перед собой задачи оказывались нулевыми) — и все это время они потратили не зря.

Вообще не зря: всего за полгода Петр сумел в Мотовилихе создать заводик, производящий забавные четырехколесные мотоциклы с гусеницами, которые армия была готова приобретать сотнями — причем по очень интересной (для владельца заводика) цене. Правда, чтобы получить начальный капитал, Петр использовал «профессиональные навыки» Александра, но во-первых, цель оправдывает средства, а во-вторых средства эти Александр «изъял» у банды откровенных душегубов, на счету которых было уже немало сгинувших православных душ. Так что Петр не счел содеянное большим грехом, а заводик за полтораста тысяч продал вообще в течение недели. А теперь, приехав в Москву и обустроившись, он собрался «собирать соратников». Как встретиться людям, которые никогда раньше друг друга в лицо не видели, придумала Ха-Юн, и теперь Петр разглядывал номера «Московских ведомостей»: про его просьбе трактирщик ему принес все листки за последнюю неделю. Петр пытался разобраться, как и за какие деньги в этой газете люди дают объявления — и внезапно его глаза остановились на одном таком. Очень его смутившем:

«Коллекционер приобретет задорого серебряный денарий Гильгамеша. Господ фальшивомонетчиков прошу не беспокоиться, я знаю, как он выглядит. С предложениями обращаться: Москва, Центральный почтамт, до востребования. Предъявителю ассигнации с номером…»

Петра в этом смутило лишь одно: про денарий Гильгамеша объявление должен был давать он сам…

Отец очень сильно избил Зайзат: он на самом деле думал, что девчонка специально больной прикидывается чтобы ее не отдали замуж. Очень сильно избил, потому что ему за дочь предложили и денег много, и нескольких замечательных коней — а теперь все эти богатства уплыли. Но все же убивать он дочь не стал: ведь ей только двенадцать, глядишь, и через год кто-то пожелает за нее калым приличный отдать. Но он не учел одного: спустя десять дней, когда противная девчонка окончательно встала на ноги, она решила, что здесь жить ей уже не нравится. И ушла, никому не сказав куда. Впрочем, это никого уже не интересовало: родная мать умерла уже лет пять как, а отец… его вместе с мачехой соседи вообще нашли только когда из дома, стоящего на краю аула, вонь достигла дороги.

А переодевшаяся мальчишкой девочка, сидя в вагоне едущего в Москву поезда, с долей ехидства вспоминала случившийся с год назад разговор:

— Я бы не хотела попасть в какого-нибудь мужика, — заметила тогда Консуэла.

— Не попадешь, — уверенно ответила ей Ха-Юн, — мозги мужчин и женщин все же различаются, поэтому ты и выращиваешь оба вида клонов. Так что в мужчину ты точно не попадешь…

Правда тогда разговор-то шел только «в одну сторону», но все решили, что и «обратно» все будет происходить так же. Но «не получилось», и девочка с ехидством представляла себе, как миниатюрная Ха-Юн превратится в какого-нибудь мужика-молотобойца на металлургическом заводе. А вот насколько эти мечты могут превратиться в реальность — об этом, скорее всего, до приезда в Москву узнать не выйдет. Да и там… насчет разброса по времени до двух лет Линн был полностью согласен, и он как раз этот аспект по части нацеливание системы переноса информации знал наверняка.

Однако нужно надеяться на лучшее, а подождать… Зайзат забрала все деньги и ценности, имевшиеся в доме, и по ее прикидкам на это можно было в Москве прожить — хотя и довольно скромно — не меньше года. А там и заработать при необходимости что-то наверняка получится, ведь по паспорту (который она сама себе выписала, ненадолго «отключив» сторожа в полицейском участке) она была пятнадцатилетним парнем, носящим вполне христианское имя Георгий…

Господин Сапожников не стал, конечно, писать куда-то «до востребования»: адрес, по которому нужно было обращаться, был зашифрован в номере банкноты. Так что Петр просто несколько дней следил за указанной квартирой (даже комнатой в доходном доме) и выяснил, что там проживает всего один человек: не особо молодой мужчина, вроде бы ничем не занятый. Так что после недолгих размышлений он подошел к этому мужчине, когда тот решил отобедать в каком-то трактире, и задал простой вопрос:

— Извините, мне лицо ваше показалось знакомым… а вы не знаете, где можно найти алтын Лугальбанды?

— А вы… я надеюсь, что такой алтын принесет одна моя испанская знакомая.

— Спасибо. А я вот ищу… денарий Гильгамеша, но пока найти не могу.

— Линн?

— Александр.

— Но ведь это… все понятно.

— Что понятно?

— Мы сначала подумали, что команду система не поняла, и произнесли «поехали» по крайней мере три раза.

— И система успела перезарядиться?

— Вы себе тоже чего-нибудь закажите, а то половой косится. Вероятно да, успела. Возможно, что все три раза… но сколько еще придется ждать… а у меня средств, извините, еще только на пару месяцев…

— У меня есть деньги, я даже дом в Москве купить успел. Так что это вообще не проблема, проблема в том, где искать остальных… и сколько их будет. Я вас первым нашел, так ведь?

— Не совсем. Доедайте, или с собой заберите, тут вам все хорошо упакуют. И пойдем сначала ко мне: я вам хочу показать очень интересное письмо.

— Письмо?

— Да. Я подумал, что вы Линн потому что письмо было, судя по всему, от Нави, а он до Москвы сам добраться точно не может. Но и я ему на помощь уехать не могу: объявления-то, я вижу, работают, а если я уеду… Хотя… я пока и представить не могу, что разговариваю сам с собой, а уж сколько теперь остальных…

— Любезный, заверни-ка мне все это с собой и еще одну такую же порцию добавь! Ну что, Александр, пошли? Кстати, меня Петром зовут.

— А меня Василием. Очень приятно познакомиться… сейчас, я только расплачусь…

— Экономь деньги, Василий, они тебе еще пригодятся. Любезный, сколько с нас?

Глава 2

Андрей Владимирович Лавров сообразил, что он не одинок, когда узнал о том, что полк из армии генерала Иванова разгромил в середине августа германскую дивизию, наступавшую на Ригу, причем разгромил с использованием каких-то страшных «танкеток», а окончательно в этом убедился в конце сентября, когда получил внеочередное капитанское звание из рук самого Великого князя Николая Николаевича — Верховного Главнокомандующего. Историю намеченного периода Нави — как и все его товарищи по несчастью (или по счастью — счастью остаться в живых) — изучил неплохо и знал, что Великого Князя от командования отстранили вроде еще в середине августа по результатам «великого отступления», а раз его не отстранили, то значит, что история уже поменялась. И поменял ее, скорее всего, Александр: этот штурмовик основной упор в овладевании историей тогдашней техники делал на изучении боевых машин. И постоянно утверждал, что «правильные бронированные машины сами по себе историю повернуть могут».

А звание капитана Андрей Владимирович получил без малейшей помощи от своего «дополнительного Я»: он просто тщательно проанализировал личный опыт. Хотя, возможно, Нави и помог ему сделать правильные выводы: решив, что германцы отнюдь не от избытка снарядов положили несколько шестидюймовых изделий рядом с домиком, где от сентябрьской ночной прохлады укрылись офицеры роты, он — окончательно придя в себя и приступив к реальному управлению своим подразделением, просто вывел роту из поселка и разместил солдат в наскоро отрытых землянках в небольшом лесочке в четверти версты от деревни. И оказалось, что очень правильно сделал: спустя всего три дня немцы, в очередной раз прорвав фронт, пошли в атаку на населенный пункт, причем предварительно обстреляв его из всех орудий, которые у них оказались под рукой.

Подполковник Вершинин — командир батальона, как раз пришедший в расположение роты чтобы «изрядно взгреть» поручика за нарушение устава, увидел, во что превратилась деревня после артобстрела, перед поручиком «за грубые слова» извинился, а затем, когда развалины поселка были заняты германцами, он лично возглавил «внезапную атаку» первой роты, позволившую германца в данном месте практически уничтожить. Правда Андрей Владимирович (пользуясь уже знаниями, полученными от Нави), решил, что подполковник — либо полный дурак, либо специально под пули подставлялся чтобы «искупить вину кровью». Ну, искупил, а батальон остался без командира…

После недолгого совещания (и в нарушение устава, однако оправданного ситуацией) командовать батальоном стал командир уже второй роты капитан Суровин, а пришедший в составе пополнения штабс-капитан Фант заменил его на роте — так что первая рота осталась под командованием поручика. И он силами этой роты смог остановить наступление германского пехотного полка!

Хотя, откровенно говоря, великим подвигом это — с точки зрения самого Андрея Владимировича — не стало. Получив приказ «удерживать дорогу хотя бы в течение дня» он, осмотрев позицию, решил что задача невыполнима в принципе — ну, если к ее решению подходить, буквально исполняя написанное в уставах. А если воспользоваться опытом Нави… Навигатор, конечно, прошел всего лишь начальную военную подготовку, все же он работал на десантно-штурмовом катере и при необходимости должен был оказывать штурмовикам определенную помощь. Но даже то, что он усвоил в школе навигаторов, оказалось на голову выше того, чему сейчас учили в военных даже академиях. А разместить два десятка шрапнельных снарядов в деревянных колодах и в нужный момент просто «дернуть за веревочку» — особого ума не надо, если, конечно, знаешь, что это ужа давно отработанный метод уничтожения противника «на земле». А обстрелять германские войска, шедшие по дороге в батальонных колоннах, из четырех трофейных пулеметов было вообще «приятным дополнением к банкету».

А еще кроме солдат роты вообще никто не знал, что поручик приказал в этом бою пленных не брать (просто потому, что у него людей не оставалось пленных куда-то конвоировать) — а солдаты, среди которых Андрей Владимирович провел правильную воспитательную работу, приказ исполнили с удовольствем, но и они об этом никому рассказывать не собирались. Так что внешне это выглядело как «одна рота уничтожила целиком пехотный полк противника, потеряв при этом четырех человек ранеными». Красиво это выглядело, особенно красиво в рапорте капитана Суровина — и посмотреть на героическую роту (правда, все же отведенную в тыл) приехал лично Великий князь. А когда Андрей Владимирович, представляясь князю, закончил рапорт словами «исполняющий обязанности командира роты поручик Лавров», Николай Николаевич широко улыбнулся и ответил:

— Это ведь непорядок, когда поручик исполняет обязанности командира роты, это, можно сказать, нарушение всех уставов и вообще безобразие. Капитан Лавров, даю вам час на то, чтобы вы привели в порядок погоны. Жду от вас список отличившихся в том бою солдат и унтер-офицеров, а если вы имеете в виду какие-то иные меры их поощрения, то о них тоже напишите. Я бы вам еще и месяц отпуска дал, но, сами видите, обстановка не располагает. Это — от верховного главнокомандования, а как русский офицер я восхищаюсь вашим мужеством и сметкой, и хочу… Капитан, вы предпочитаете шампанское или коньяк?

— Мне бы пару пулеметов, лучше с танкетками.

— Значит коньяк. Звездочки вам сейчас адъютант даст, а коньяк… он же, но в течение получаса, сообщите ему, где он вас отыщет. Еще пожелания есть, господин капитан? Не стесняйтесь…

Пожеланий у Андрея Владимировича было много. Хорошо, конечно, знать, что ты тут не один, однако из армии подать весточку соратникам невозможно: он и сам не знает, где окажется даже завтра. На секунду он даже пожалел, что отказался от предложения дядьки, специально приехавшего тогда в Петербург из Тифлиса, и не пошел в жандармерию — но тогда знания и опыт этого бенгальца из будущего попали бы в голову кому-то другому, хотя бы капитану Зотову — и вместе с ним бы и сгинули… так что эта мысль у него так же быстро, как и появилась, исчезла. А возникла другая:

— Ваше высочество, прикажите в роты поставлять Московские и Петербургские ведомости: там много о войне пишут, героизм солдат превозносят. И солдаты будут лучше понимать, за что воюют — а когда солдат это понимает, то и случаются такие победы, как у меня.

— Хорошо, я распоряжусь…

Судя по всему, Николай Николаевич действительно «распорядился». И с октября газеты (хотя и далеко не каждый день) стали поступать на фронт. А уже в конце ноября Андрей Владимирович, увидев в газете одно интересное объявление, отправил в Москву письмецо — в котором даже цензура не сочла необходимым что-то вычеркивать:

«Дорогой кузен, пишу тебе с фронта. Надеюсь, что ты, как и раньше, на выдумки всякие горазд — а я тут вспомнил про придуманное тобой ружьецо, коим гранаты можно далеко кидать. Не изыщешь возможность мне его как-то переправить? А если ты еще что-то новое и полезное придумал, то и от такого не откажусь: знаю, плохого ты мне точно не пришлешь»…

Когда к Василию Васильевичу Аристархову пришла в гости «восточная девушка», он, откровенно говоря, удивился более чем изрядно. Во-первых, оттого, что переодетая мальчишкой девчонка (всего-то двенадцати лет от роду) «подцепила» матрицу того же самого штурмовика, что и сам он, и Петр. А во-вторых, что девочка рассказала столько ранее неизвестного, что по всему выходило, что намеченная там, на станции, программа «исправления действительности» требовала срочного исправления по очень многим пунктам. А вот все прочее — это было уже рутиной. Все же Петр действительно сумел обеспечить «минимально необходимую финансовую подушку», так что превратить «переодетого мальчика» в нормальную — и совершенно легальную — девочку получилось очень просто. Петр сам навестил полицейский участок, на территории которого находился купленный им дом, и там — поклявшись на Библии и взяв в свидетели Василия Васильевича (а еще и двух своих уже местных приятелей), оформил девочке паспорт. На имя Елены Конюховой (имя Петр взял в честь собственной бабки, а фамилию — двоюродного брата, помершего недавно от тифа). Собственно, девочка и была в полиции представлена как дочь «кузена», а на удивленный вопрос полицмейстера по поводу слишком уж «восточной» внешности девочки он ответил просто:

— Так мать-то ее черкешенкой была, а черный волос, он, знаете ли завсегда шибче белобрысого в дитях лезет.

Ну а на все прочие вопросы ответил император Александр III, точнее — его портрет на «розовой бумажке»…

Формально паспорт девочке был нужен так как Петр Иванович «собирался отослать девочку в Париж на учебу», но такой документ и внутри страны решал кучу проблем. А кучу доугих проблем получилось решить уже ближе к весне шестнадцатого года, когда в Москву из Тотьмы приехала учительница Тотьменской женской прогимназии Мария Федоровна Кузьмина. Строго формально она — как получившая образование «за казенный кошт» — была обязана в этой прогимназии еще больше года отработать, но «обязанность» было возможно и отменить, например, в случае выхода такой выпускницы замуж. Что, собственно, и было сделано на следующий после приезда молодой женщины в Москву день.

А еще через день новоявленный супруг молодую жену покинул и помчался аж в Воронеж: оттуда, точнее из какого-то села Воронежской губернии пришло письмецо:

«Милостивый господин, о помощи прошу и умоляю: жить мне почитай, не на что, одна надежда что хоть кто-то купит у меня левый сандалий Клеопатры. А в селе нашем ни яви, ни Нави нет, про сандалий тот все токмо смеются, а уж про пресвятого Гильгамеша и благочестивиго Лугальбанду никто и слыхом не слыхивал, отчего мне и вовсе тоскливо становится. Помощи прошу наискорейшей, ибо с прокормом у меня совсем плохо, и даже на марку три копейки в долг взяла под залог скотины последней».

Вернулся он в Москву через неделю — и всем пришлось очень сильно задуматься о том, что делать дальше: Ха-Юн «воссоединилась» с нищей крестьянкой Наталией девятнадцати лет от роду, и уже обремененную двумя младенцами. И тут радовало лишь одно, что зимой стала эта Наталия солдатской вдовой, хотя, откровенно говоря, поводом для радости это было более чем сомнительным. Но уже то, что не нужно было думать о том, куда деть ее мужа, жизнь сильно облегчило — а вот младенцы, напротив, все довольно сильно осложняли. Девочка полутора лет еще даже не ходила, а уж трехмесячный мальчишка, едва живой от голода, всем хлопот доставлял более чем изрядно. Впрочем, когда деньги есть, то и такие проблемы можно было решить: малышу нашли кормилицу (у самой Наталии молока в результате использования «традиционного крестьянского весеннего рациона» уже не было), а все прочее…

Так что единственное, о чем переживал сейчас Петр Иванович, было то, что дом он купил, похоже, маловат.

Наталию перевезли в Москву, а вот такого же «безграмотного крестьянина» Евдокима Кондратьевича Бубнова из Саратовской деревни вывозить все же не стали: Консуэла, быстренько «сориентировавшись по местности», предложила через парня скупить побольше земли, на которой до конца войны можно было попробовать различные способы «резкого увеличения урожайности»: все же единственный тезис в отношении «запланированного прошлого будущего», не вызвавших ни малейших споров на станции, был окончательно сформулирован в виде «необходимости быстрейшего обеспечения продовольственной самодостаточности государства». Но так как все «знания» попаданцев по поводу способов ведения сельского хозяйства были совершенно теоретическими, проверить их на практике было действительно необходимо — а так как можно было лишний год поупражняться, то упражняться решили всеми имеющимися силами. А вот место приложения этих сил Евдоким Кондратьевич и должен был очень быстро подготовить.

Так что в середине мая в Москве получилось собрать довольно приличную команду, и кроме разве что армейского капитана, геройствующего сейчас на фронте, со всеми Петр Иванович лично успел познакомиться. Почти со всеми: одну «реинкарнацию Нави», угодившую в осужденного на пять лет каторги мужика, не удалось ни увидеть, ни даже придумать хоть какого-то способа товарищу жизнь облегчить. То есть мысль «помочь деньгами» для всех казалась очевидной, но пока даже выяснить, куда страдальца отправили «срок мотать», не получилось. Так что этот вопрос отложили, вынужденно отложили «до лучших времен» и все приступили к настоящей работе. То есть начали делать ранее намеченные дела — но это ведь отнимало столько времени и нервов!

А еще требовало много денег — а легальным источником доходов были лишь деньги, которые Петр получал по договору от продажи своего «мотозаводика» в Мотовилихе: ему новые хозяева платили по пятьдесят рублей с каждого проданного «моторизованного чудища». Правда армия, с подачи ВК Николая Николаевича, «танкетки» покупала вообще все, которые заводик успевал производить, и даже выделила изрядные средства на расширение производства — но получаемых полутора-двух сотен рублей в день все равно остро на всё не хватало. Пока не хватало…

А еще никто не прекращал попытки связаться с другими «реинкарнациями» станционных сидельцев, однако пока никого нового обнаружить не удалось. Правда нижегородец Федька Тетеркин, обогащенный инженерными знаниями Линна, подсчитал, что пока что вероятность разброса в полтора года укладывается в доверительный интервал уже обнаруженных реинкарнаций, и нужно было еще где-то с годик подождать, так что из-за безрезультатности уже произведенного поиска никто особо не расстраивался. А сам Федька…

Вообще-то Линн был одним из крупнейших специалистов по обслуживанию систем жизнеобеспечения «фабрики клонов», используемых для фиксации «полученной из прошлого» информации, а еще он неплохо разбирался и в энергетических устройствах станции — а вот в каких-нибудь станках или ином промышленном оборудовании он не разбирался абсолютно. Кое-что он узнал за три недели, проведенные после «объединения» с Федькой на сормовском заводе, но по факту он просто выяснил, что какие-то станки существуют и на них можно изготавливать какие-то железяки, очень для чего-то нужные. Даже Петр в промышленном производстве лучше него ориентировался, так что было решено парню нанять учителей из числа «настоящих инженеров». Таких найти удалось, правда тоже «за очень большие деньги» — зато преподавателей нашли действительно отличных. Большей частью — преподавателей Императорского Высшего Технического Училища, и тем, кто на такое согласился, еще и приплачивалась изрядная денежка за то, что они никому не рассказывали, что дают тонкости современной инженерной науки пятнадцатилетнему мальчишке, едва окончившему двухклассную школу, и вообще двенадцатилетней девочке (эта инкарнация штурмовика сочла, что такому «знатоку бронетанковой промышленности» инженерная подготовка точно не помешает).

А вот Василий Васильевич, потратив довольно приличные деньги (в том числе, и взяв довольно немаленький кредит в банке) выстроил уже к началу июля у Бутырской заставы — неподалеку от дома Петра Ивановича — небольшой заводик, на котором начал воплощать то, о чем просил товарищ Лавров. Но это было очень и очень непросто…

Очень непросто это было по причинам совсем даже не техническим, просто найти требуемых специалистов было крайне непросто. Двух «обычных инженеров» Василий Васильевич попросту перехватил на выпуске из Высшего Технического училища, а вот с требуемыми химиками все оказалось сложнее. Хотя бы потому, что в Москве тех, кого попаданцы собирались привлечь к работе, попросту не оказалось. И Наталии пришлось срочно ехать в столицу (благо, младенца она не кормила и было с кем детей оставить). И вот уже в июле она привезла в Первопрестольную двух совсем молодых парней, которые «от великой чести» поработать в Москве просто не смогли отбояриться. А рассказ «крестьянки без образования» всех очень сильно позабавил — в том числе и потому, что в столице ни один человек даже не заподозрил, что еще несколько месяцев назад эта молодая и довольно симпатичная дама выглядела старухой и даже свое имя написать не могла в силу неграмотности. А в Петербурге она действительно много чего сумела проделать…

Генерал Ипатьев, узнав, что к нему на прием записалась какая-то «Наталья Ильинична Федорова», особо не радовался: у него работы и без просителей хватало. Но почему-то он решил, что к нему на прием просится кто-то из старых знакомых, и он все же решил даме несколько минут посвятить. Однако вошедшая в кабинет молодая женщина была ему совершенно незнакомой, и он уже начал думать, как бы выпроводить ее повежливее. Точнее даже, он раздумывал, стоит ли ей словами сказать, что здесь ей не рады или сразу денщика позвать, чтобы тот вышвырнул это внезапную гостью. Но он даже додумать эту мысль не успел — просто потому, что дама, едва поздоровавшись, задала ему простой вопрос:

— Владимир Николаевич, а вы знаете, что получится, если уротропин обработать азотной кислотой?

— Не знаю… но думаю, что что-то не самое приятное. Скорее всего, полученное вещество будет довольно взрывоопасным.

— Да, получится очень мощная взрывчатка, гораздо более эффективная, чем тринитротолуол. И — при некоторой дополнительной ее обработке — даже более стабильная. Я к вам, собственно, и пришла потому, что мы сейчас уже выстроили заводик, на котором собрались производить снаряды с этой взрывчаткой, но у нас остро не хватает химиков, которые помогут нам это производство наладить… Так наладить, чтобы рабочие там сами себя не взорвали. И я приехала попросить, чтобы вы направили к нам в Москву выпускников из университета. Думала сначала обратиться к Алексею Евграфовичу, но вы-то можете казеннокоштных к нам просто приказом отправить.

— Гм… а где вы собираетесь брать уротропин? Ведь его потребуется для подобного производства очень много.

— Сами же и делать будем, из формальдегида и аммиака. Сразу скажу: формальдегид мы тоже сами выделывать собираемся, из метанола, а метанол из угарного газа с водородом.

— И вы уверены, что выйдет что-то заслуживающее интереса?

— Более чем. Я тут с собой привезла… скажем, демонстрационный образец. И если вы сможете договориться о показе на артиллерийском полигоне, то и сами в этом убедитесь.

— То есть вам нужно и орудие где-то найти?

— Нет, у меня орудие, можно сказать, с собой взято. Не совсем уж и орудие, но вам наверняка понравится.

— Гм… Наталья… Ильинична, вы смогли меня заинтересовать. Так говорите, уротропин и азотная кислота?

— Еще кое-что, чтобы результат от чиха не взорвался, но в общем — да. Если уж вовсе упрощать, то мы все это будем делать из угля, каменного — если достанем, или вообще из древесного, что будет не хуже, но дороже и дольше.

— Ну что же… я, пожалуй, готов посмотреть на то, что вы показать хотите. Мне будет нужно несколько дней, чтобы договориться насчет полигона… где вас можно будет найти?

— Я остановилась в «Англии», и там меня можно будет застать когда угодно: экскурсий по городу я не планирую. А сколько примерно дней мне ждать вашего ответа? Или с господином Фаворским мне идти договариваться?

— Давайте так договоримся: я вас послезавтра вечером, часов после шести, обязательно навещу и о результатах моих переговоров извещу. Независимо от того, насколько они окажутся успешными — но у меня все же есть основания надеяться…

Демонстрация «достижений народного хозяйства» оказалась гораздо более эффективной, чем даже на это надеялись попаданцы. Причем эффективность объяснялась даже не тем, что взрывы двухдюймовых «бомб» получились даже более мощными, чем взрыв фугасного снаряда от трехдюймовки. Просто когда собравшиеся офицеры и генералы (Ипатьев двоих знакомых генералов из ГАУ привлек на «показуху») спросили у Наталии, что она собирается показывать, молодая дама подошла к пролетке, на которой приехала на полигон, взяла две больших сумки и со словами «тяжелая, зараза», вывалила из них несколько железяк и собрала железяки в известную каждому (кроме, разве что, всех присутствующих, да и отсутствующих тоже) конструкцию: миномет. А затем, еще раз сходив к пролетке, она принесла небольшой ящик, в котором лежали уже подготовленные в стрельбе мины и выпустила все двенадцать штук меньше чем за минуту:

— Вот, господа, именно эти машинки мы и собираемся делать для нашей армии. Для победы нашей армии над супостатом. Не пушка, конечно, но пехотинцу в помощь она точно лишней не будет.

— Хм… а за сколько вы такие… изделия желаете армии поставлять?

— Запрашивать много мы точно не станем, не ради богатства, а ради победы машинку сию господин Аристархов выдумал. А так как устройство тут простое, да и материалы недороги… по нашим подсчетам один такой миномет армии встанет рублей в пятьсот, а мина — каждая, но без дополнительных зарядов — примерно в четыре с полтиной. А если армия изыщет чугун не на рынке, да где-то без нас наладит изготовление опорных плит, то цену, думаю, еще на четверть сократить выйдет…

— Очень интересно… а мину эту вашу поближе посмотреть можно?

— Господа, а где вы раньше-то были? У меня их и была-то одна дюжина, я все их и потратила. А новые выделать… я, собственно, к господину генералу Ипатьеву за тем и приехала: нам для производства химики нужны. Можно даже не особо опытные, выпускники университета подойдет: их все равно переобучать придется. Но знания у них уже должны быть, чтобы хотя бы понять, чему их учить мы станем…

— И это все, что вам потребно? А сколько вы этих…

— Минометов или мин?

— Минометов для начала, сколько вы их выделывать в состоянии будете?

— Если без плит, то два десятка в сутки, с плитами — штук пять. А мин сколько — это как раз от химиков будущих и зависит…

Химики приехали, причем им даже жилье ГАУ нашло и оплачивало. Но вот сразу наладить выпуск нового оружия все же не получилось — да на это никто и не рассчитывал. Впрочем, полдюжины минометов капитану Лаврову отправить «на испытания в боевой обстановке» получилось. Уже в конце октября шестнадцатого года, когда капитан Лавров стал уже командиром батальона. Который — особым приказом Николая Николаевича — получил «специальный статус». И вот этот статус сильно помог реализовать «второй шаг» в намеченном пути. Но — позже, сильно позже. Когда было еще много чего проделано, да и количество «попаданцев» подросло…

Глава 3

Попаданцев стало больше: «проявилась» еще одна инкарнация инженера Линна и еще одна Ха-Юн, и последняя очень радовалась тому, что она оказалась «похожей на оригинал». Инженер слился довольно далеко от Москвы с простым крестьянским парнем Йоханом Линдом, только не с русским (в смысле, не с поданным Империи), а вообще со шведом, причем именно в Швеции это и случилось. Парень поступил просто: разругавшись с родителями он пошел и официально поменял имя на «Линн», а затем — какими-то не самыми благородными путями разжившись денежкой — приехал в Москву «по делам фирмы». Неблагородство заключалось в том, что он устроился в компанию ASEA как раз переводчиком с русского языка и там начальству навешал лапши о том, что какие-то его хорошие знакомые готовы сделать крупный заказ — и ему шведы поверили, отправив в командировку вместе со своим специалистом. А Линн (уже по всем, причем совершенно подлинным документам Линн Линд) опубликовал в «Ведомостях» подготовленное объявление — и спустя несколько дней просто «пропал». Не совсем пропал, его начальник все же встретился с «потенциальным заказчиком», в роли которого выступил Петр Иванович, выяснил, что «русские хотят платить за оборудование втрое дешевле рыночной стоимости и на большую сумму не согласны», обругал переводчика довольно витиевато — и попросту его «уволил», отказавшись оплачивать обратный проезд домой. Но Линн по этому поводу вообще не расстроился, да и вообще никто (в особенности из попаданцев) по этому поводу переживать не стал. А так как наем на работу иностранцев в России почти ничем не ограничивался, Линн немедленно приступил к работе на заводике по выпуску минометов. Правда он ничего полезного на этом заводе сделать не мог… пока не мог, но изучал он «современные инженерные науки» весьма усердно.

Что же до Библиотекаря, то третья инкарнация Ха-Юн попала в дочь бурятского купца, приехавшего в Екатеринбург по каким-то своим торговым делам, причем попала она еще в конце лета пятнадцатого года. Но до осени шестнадцатого она не смогла хоть как-то о себе весточку подать, да и в Москву выбраться у нее никак не получалось. Просто потому, что ее отец, когда дочка «внезапно заболела» в Екатеринбурге, немедленно отправил ее (с кучей провожатых) обратно в Верхнеудинск, а оттуда ее сразу забрали родственники и увезли вообще в какую-то бурятскую глушь — чтобы местные шаманы «изгнали из девочки демонов». Ей вообще повезло, что способы изгнания этих демонов шаманы применяли достаточно мирные и здоровью существенного вреда не наносящие. А потом, чтобы все же выбраться из-под опеки родственников, ей пришлось пойти на настоящую аферу, с вовлечением в нее русского офицера, ехавшего из Хабаровска на фронт и застрявшего в Верхнеудинске по болезни: она по бурятскому обычаю «вышла за него замуж» — объяснив, что в соответствии с действующими законами она все же его женой нигде, кроме Верхнеудинска с окрестностями, считаться не будет, и вместе с ним уже уехала в Иркутск. Откуда, честно поделив с офицером свое приданое (точнее, отдав ему оговоренную сумму) она уже «своим ходом» отправилась в Москву. С паспортом, выписанным верхнеудинской полицией (там все же бурятские обычаи признавали). И в октябре шестнадцатого в доме Петра Сапожникова появилась Юмсун Жаркова. И там стала «самой загадочной персоной»: даже сама она не знала, сколько же ей лет. По косвенным признакам можно было предположить, что ей где-то от четырнадцати до шестнадцати лет, но вот относительно места рождения даже предположений никаких не было. Если уж совсем строго к вопросу подходить, то было даже непонятно, является ли Юмсун русской подданной или же китайской — но раз паспорт получить удалось, то вопрос этот стал в общем-то риторическим.

После приезда Юмсун в Москву Линн, что-то долго прикидывавший на бумажке, сообщил, что с вероятностью свыше девяноста девяти процентов четвертый раз команду «поехали» на станции отдать все же не успели, а появления «недостающих» четырех человек можно ожидать с той же вероятностью в течение ближайших девяти месяцев. Но так как в целом «история идет примерно по тому же пути», сидеть спокойно до следующего лета у собравшихся вряд ли уже получится, так что нужно работу намеченную как можно сильнее ускорить. А так как «чем раньше вмешаемся, тем легче нам будет потом», пришлось Василию Васильевичу срочно отправляться в Тифлис. Туда ехать предложила все же Зайзат, то есть Елена Павловна, и ехать она сама намеревалась, но девочке очень быстро объяснили, что ее дело — сидеть и помалкивать пока серьезные дяди (внешне дяди, причем именно серьезные) не предложат ей продемонстрировать свои таланты…

Девочка по этому поводу пожаловалась Марии Федоровне:

— Я уже привыкла и думать о себе в женском роде, и даже писать сидя — но вот к тому, что о чем-то серьезном могу только с вами говорить, привыкнуть до сих пор не могу. Бесит это меня, понимаешь?

— Это еще не бесит, это всего лишь разминка перед настоящим бешенством, — усмехнулась давно уже известная своей склонностью к «состраданию» медик. — Вот подрастешь, гормоны у тебя бурлить начнут — вот тогда и приходи, я, надеюсь, к тому времени смогу какие-то препараты успокоительные подыскать.

— Это ты запугиваешь или предсказываешь?

— Ни то, ни другое. Просто информирую. На самом деле тебе хуже всех пришлось: все мы в значительной части остались теми же людьми, к которым наши матрица добавились, даже Федька — и тот остался нижегородским мальчишкой, просто получившим кучу новых знаний. А вот ты… эта девочка никаких знаний и раньше не имела, была с раннего детства на положении мелкой прислуги, ни опыта у нее никакого, ни понимания жизни. И ты — Александр то есть — сейчас большей частью именно штурмовик системы, и ломая себя пытаешься вжиться в эту новую для тебя оболочку — а вот тебе это сделать по-настоящему трудно, психологически трудно. Но деваться-то тебе некуда, так что терпи уж. А мы — все мы — постараемся тебе в этом помочь. Но ты и сам… сама все понимаешь, так что именно от тебя зависит, как ты в жизни устроишься. А если очень сильно повезет…

— В чем именно?

— Забудь пока. Если повезет, я тебе обязательно скажу. Потом. Может быть…

С налаживанием выпуска минометов просто повезло, причем больше всего повезло тем, что из Варшавы был эвакуирован заводик по производству патронов. Вот только заводик этот производил (в Варшаве) главным образом патроны охотничьи, с бумажными гильзами, а спрос на такие в военное время практически обнулился — и оснастка завода так и валялась на армейских складах невостребованной. Поэтому приобрести ее за очень умеренные деньги оказалось делом несложным, да и найти рабочих для производства этих гильз труда не составило. Так что чем мины снаряжать, стало очень быстро понятно.

Что же до самих мин, то чугунные корпуса для них заказывались поначалу на небольшом чугунолитейном заводике, в основном промышлявшим производством чугунков и сковородок: спрос на такие изделия тоже угас, так что заказы эти исполнялись с удовольствием и очень быстро. Хвостовики к минам делались уже «своими силами», а минометы…

В России для каких-то довольно специфических нужд делались (причем сразу на трех заводах, в Нижнем Новгороде, в Перми и в Харькове) цельнотянутые стальные двухдюймовые трубы, причем делали их из стали марки А20 — то есть из той же, из которой стволы винтовочные делались. Правда двухдюймовыми трубы эти были снаружи, да и стенки у труб были аж в две линии — но какое-то московское «инженерное бюро» очень быстро придумало и изготовило машинку для «растягивания» этих труб, а затем растянутую трубу (точнее, отрезок трубы в аршин длиной) аккуратно на заводе обтачивали изнутри и снаружи — и получался прекрасный (и довольно легкий) ствол калибром в пятьдесят миллиметров. Опорную плиту просто гнули из стального листа в две линии толщиной, ножки опор вообще из линейного листа на ручном гибочном станке делали — так что миномет получился и в изготовлении несложным, и по цене более чем приемлемым.

А вот со взрывателями и взрывчаткой поначалу было сильно сложнее: пришлось нанять нескольких студентов из Московского университета и попросту «умыкнуть» очень хорошего токаря с завода Брамлеев — но все это и в копеечку изрядную встало, и нервов была потрачена куча, а на выходе вышла всего дюжина мин. Но когда генералы из Главного артиллерийского управления увидели, как миномет работает, да еще в исполнении очень молодой и явно невоенной дамы, ситуация быстро изменилась. И специалисты буквально из ниоткуда возникли, и все нужные материалы и полуфабрикаты практически всегда в достатке оказывались. И даже на заводике появилась своя чугунолитейка — но и после всего этого армия стала получать по паре десятков минометов в сутки. И хорошо если по три сотни мин…

Поездка Василия Васильевича в Тифлис оказалась частично удачной. То есть он смог встретиться и поговорить с начальником Тифлисского отделения жандармерии, и полковник Лавров даже пообещал оказать «некоторую помощь» своему героическому племяннику. На самом деле героическому: Андрей Владимирович успел к осени шестнадцатого получить два «Георгия» и вырос в чине до подполковника. Опять явочным порядком вырос: после ранения командира батальона стал «исполняющим обязанности комбата» — не по старшинству в чине, а по уставу, как командир первой роты. И командуя уже батальоном, он действительно неплохо применил доставленные в его батальон минометы. Паршивенькие, откровенно говоря, но падающие градом на голову неприятеля мины почему-то у вражеских солдат вызывали плохо контролируемую панику, и силами одного батальона капитан Лавров смог выбить минимум пару полков германцев из Лиды — за что он, собственно, и получил второго «Георгия», а заодно и следующий чин. А его дядя, действуя уже по своему ведомству, смог как-то уговорить (не лично, конечно) Николая Николаевича этот батальон с фронта отвести и на его базе создать новый «ударный» полк. То есть Великий Князь с фронта все же столь успешно действующий батальон убирать не стал, а вот Андрея Владимировича вместе с первой ротой батальона перевел под Петербург, и там ему предложил такой полк организовать и провести первоначальное обучение как офицеров, так и нижних чинов. Так товарищ Лавров обосновался в Царском селе, а формируемый полк получал пополнение в основном из выздоравливающих пациентов царскосельских лазаретов. Которых в городе было, между прочим, больше шести десятков…

Столь славному племяннику полковник из Тифлиса помощь мог оказать разве что «информационную», но в нынешнее время информация, причем вовремя доставленная, тоже много значила. А то, что таким образом вышло и с жандармерией «подружиться», само по себе было весьма важным.

За формированием «ударного полка» Великий Князь следил лично, периодически в расположение приезжал (и подполковник Лавров радовался, что случалось это нечасто) — но главным в таком «покровительстве» стало то, что полк вооружался в полном соответствии с запросами Андрея Владимировича. Исходя из задач, которые перед будущим полком ставились: штурм и освобождение населенных пунктов. Поэтому в полку командирами отделений назначались практически одни Георгиевские кавалеры, то есть люди смелые и пороха понюхавшие. Да и рядовой состав был поголовно с наградами. А то, что в каждом отделении был пулемет, вообще считалось «новой нормой» Правда, подполковник Лавров слышал (ему родной дядька постарался сообщить через своих знакомых в Петербургском отделении жандармерии), что полк готовили для вполне определенной цели — к освобождению Варшавы, и вроде бы Император был готов к тому, что после выполнения этой задачи от полка вообще практически ничего не останется. Проще говоря, полк готовили «на убой», хотя и под очень важную (стратегически важную) задачу.

А попаданцам нужно было, чтобы полк оставался и сохранял боеспособность, поэтому в Петербург перебрался Петр Иванович, который приступил к обучению будущих штурмовиков «работе в населенных пунктах». Но, что все считали главным, среди личного состава постоянно и планомерно велась «воспитательная работа». Основными положениями которой были следующие: солдат не должен умирать за Родину, он должен сделать так, чтобы за свою Родину быстро умерли враги. А чтобы это обеспечить, командование полка и его подразделений постоянно думают, как сократить свои потери и увеличить потери врага, и думают они очень качественно — что очень хорошо доказал боевой путь батальона под командованием тогда еще капитана Лаврова. А поэтому задача каждого солдата — быстро и беспрекословно исполнять приказы вышестоящих командиров, однако при этом каждый солдат должен и своей головой думать о том, как эти приказы исполнить лучшим образом…

Перед Рождеством поступила информация, которую смог — по просьбе племянника — найти его дядька-жандарм. Точнее, по запросу Тифлисского отделения ее собрали совсем другие люди, и «простая крестьянка» Федорова, исполняющая в команде роль «информационного центра», тихо порадовалась тому, что жандармы никому не раскрывают ни методов сбора этой информации, ни цели. Ну, потребовалось кому-то в Тифлисе выяснить судьбу какого-то каторжанина — значит нужно ее выяснить: вдруг в Тифлисе какие-то его сообщники прорезались, посадить которых без допроса преступника трудно или наоборот его придется еще лет на десять к каторге приговорить. Так что Наталии отчет пришел исключительно детальный и строго по существу. А она, отчет «переработав», сообщила всем остальным самое главное:

— У нас на одну важную задачу стало меньше, мы теперь можем забыть о том, что нужно с каторги вытащить Нави.

— Это почему? — удивился Линн.

— Это потому, что Нави совершил подвиг.

— Сбежал с каторги?

— Нет. Как практически доказала Маша, мы по сути остались теми же людьми, в которые загрузились наши матрицы. Почти все остались, но нам повезло, что матрицы загрузились в людей, в общем-то, не самых плохих. А вот Нави не повезло: его матрица досталась злодею, разбойнику и убийце, который внезапно получил возможность свои злодеяние выполнять более качественно, что ли. Но Нави как-то сумел сделать так, чтобы эта сволочь самоубилась. Я считаю, что поступок этот — совершенно героический, и мы его не забудем. Но вот относительно того, в кого он попал, мы больше беспокоиться не будем.

— Жаль Нави… значит, нас осталось четырнадцать?

— Возможно, а возможно что и меньше. Вероятность попадания матриц в простого крестьянина составляет процентов восемьдесят, а вероятность для этого крестьянина помереть от голода или болезней очень высокая. Особенно, если считать крестьянских детей.

— Детей можно не считать, — тут же сообщила Мария Федоровна, — даже то, что матрица попала в Зайзат, уже можно считать чудом: у нас клоны гарантированно принимали матрицы из прошлого только при возрасте не менее десяти лет — а ведь клоны выращиваются почти вдвое быстрее живых людей. И более молодая структура мозга просто системой переноса обнаружена скорее всего не будет как подходящий для внедрения объект. Да, снова про возраст: Василий Васильевич тоже объект на грани чуда, обычно мозг старше двадцати семи тоже матрицу принять оказывается неспособен.

— Но я-то принял, — усмехнулся Василий Васильевич.

— И это доказывает вашу легкую степень дебильности, — рассмеялась Мария Федоровна, — но это строго в медицинском смысле. Да и в житейском: вы же жили в дешевой съемной комнатушке, семьи не имели — и были при этом полностью довольны жизнью. Вам было достаточно хорошего питания для счастья. Но с матрицей вы все же осознали свою убогость, да и с работы вы уволились чтобы сослуживцы не заподозрили чего из-за вашего резкого поумнения, так?

— Из тебя Консуэла так и прёт. Впрочем, по медицинским вопросам я тебе полностью доверяю. А вот по остальным… от Пети что слышно?

— Все то же самое: люблю, целую. Правда, вчерашняя телеграмма была поинтереснее: «нашел курсы племяннице днями уточню зачисление ожидаю начало февраля пусть готовится».

— А в переводе на русский?

— Дума окончательно оборзела, к перевороту чуть ли не в открытую готовятся. И эсэры с меньшевиками свой переворот готовят, но у Лаврова-старшего по ним все данные собраны.

— А младший справится?

— Лену ему в помощь, кроме нее никто в нужный момент туда не зайдет.

— А я…

— А ты Москву держать будешь. Рабочие дружины твои к работе готовы?

— А армия…

— Андрей этого Энгельгардта аккуратно уберет, а армии плевать, кто из подполковников ее возглавит.

— Генералы подчинятся подполковнику?

— Его поддерживает Иванов, Николай Иудович, а его почти все остальные генералы послушают. И, что важнее, солдаты: среди солдат Иванов котируется на уровне помощника господа бога. Не всех, конечно, но подавляющее большинство ему готово подчиняться беспрекословно.

— Но в Петербурге гарнизон ему скорее всего подчиняться не захочет, там, по словам Пети, солдат эсэры распропагандировали.

— И что этот гарнизон сможет противопоставить ударному полку? Ни-че-го! К тому же — это мы уже выяснили — Андрея поддержит и Генштаб, и ГАУ, и — что тоже важно — полиция с жандармами. Так что если Андрей Владимирович все сделает вовремя… а от тебя, Васенька, зависит, чтобы в Москве ничего, похожего на бузу в столице, не случилось.

— Но там хотя бы формально армия власть возьмет, а здесь?

— А здесь власть придется брать тебе, причем неформально, а строго фактически. Но тоже при поддержке полиции…

— Я одного понять не могу: какого хрена Дума на принцип-то пошла? Ведь на них и без того за военные поставки золотой дождь пролился, им что, этого мало?

— Причин три, и первая — да, им мало. Вторая — дождь пролился не на всех, а только на купечество и промышленников, а всякие интеллигенты только глядят со стороны, как денежки мимо них пролетают. Но им-то ведь тоже хочется в богатство окунуться! Ну а третья, это немцы. Тот же Митька Рубинштейн на тайных поставках продуктов в Германию наживается, причем за счет российской казны — и за это по приказам немцев помогает, главным образом финансово, всем этим эсэрам и социал-демократам. Ну а те за деньги готовы мать родную продать, что для них какая-то Россия? А немцы деньги готовы на это тратить практически любые, у них на фронтах обстановка совсем паршивая складывается — вот мы и имеем то, что имеем. Но ничего, разберемся… Лена, ты готова?

— Вполне. Федька и Линн мне игрушки изготовили. Я дополнительно потренировалась по полной программе…

— Но шанс, что ты живой оттуда выйдешь…

— Выйду. А нет, то все равно целиком я не помру, хотя немного обидно и будет. Но и Петр, и Василий… мы же в крайнем случае отомстим за себя?

— Лена, мы отомстим за тебя, но лучше сделай так, чтобы нам мстить не пришлось. И запомни: из всех нас только ты осталась той… таким, каким был на станции. И только ты на самом деле точно знаешь, что мы наметили сделать. А все остальные… для нас это — дополнительная информация, мы ее в преломлении прежнего опыта воспринимаем. А опыт этот — он сильно разный, и многое мы просто понимаем иначе. То есть знаем так же, как и ты, но знать и понимать — это вещи друг от друга сильно отличающиеся.

— Вась, ты меня-то за идиота все же не держи. Работу мы сделать обязаны, а если при этом выживем, то это будет для нас дополнительным бонусом. Я устав штурмовиков помню, и присягу не нарушу. Но и на рожон зазря не полезу…

Подобные разговоры в доме у Бутырской заставы случались довольно регулярно, однако всерьез именно к грядущему перевороту готовились только инкарнации Александра и в некоторой степени Линн. Ну и Андрей Лавров, а женщины, приехавший осенью в Москву «мужик» Евдоким Кондратьевич и Федька работали уже над тем, что нужно будет сделать после этого переворота. Очень усердно работали: список «неотложных дел» уже едва помещался в толстой обшей тетради, а еще две таких же тетрадки были заполнены именами и адресами различных товарищей и господ. Одна — именами «товарищей», другая — «господ», и между Наталией и Юмсун постоянно шел спор о том, у кого списки получаются больше. Пока что «побеждала» Юмсун — но это было потому, что Наталия еще и писала очень много совсем иных материалов. Например, у нее были заранее подготовлены сообщения, которые должна была разослать по стране и миру крупнейшая радиостанция, находящаяся в Царском Селе, передовицы основных газет, которые в них должны будут появиться в течении первой недели после переворота и черновики статей, которые там же должны напечатаны в течение месяца. И почти три десятка первоочередных указов нового правительства.

И это было лишь малой частью того, чем они все занимались — но занимались они, ежедневно ощущая нарастающее напряжение. И в стране, и в собственных душах. Просто все они очень сильно ждали того единственного момента, когда их работа может принести какой-то результат. А может и не принести — и это всех изрядно нервировало. Но когда напряжение в коллективе достигло, казалось, предела, из Петербурга пришла долгожданная телеграмма от Петра:

«Я договорился насчет пансиона срочно отправляй племянницу ко мне начало обучения через неделю».

Евдоким взял давно подготовленные чемоданы, аккуратно усадил Лену в вызванную пролетку и отправился на Николаевский вокзал. А оставшиеся проводили эту парочку лишь тревожными взглядами…

Глава 4

Еще сидя на станции будущие (тогда) попаданцы детально изучили революционные события в России семнадцатого года и теперь у них был четкий план, каким образом избежать гражданской войны и всех последующих неприятностей. Ну а то, что события несколько ускорились, ничего в их планах существенно не изменило. Что же до исполнения этих планов — то из-за «эффекта тройняшек» работа оказалась даже более простой, чем это виделось с высоты в шестьдесят тысяч километров.

Двенадцатого февраля Николай (император) отправил в отставку Верховного Главнокомандующего и одновременно распустил Государственную Думу. Которая (Дума то есть) указ решила проигнорировать и на следующий день почти в полном составе собралась и заявила, что Россия больше не монархия, и с места не сходя избрала Временное правительство. Генерал Алексеев — которого раньше всячески поддерживала императрица — прикинулся шлангом и уговорил (злые языки шептали по углам, что под дулом пистолета) Императора подписать отречение, а еще через сорок пять минут Великий Князь Михаил, в пользу которого отрекся Николай, отрекся от престола за всю династию Романовых «в пользу республики». Но пока на эту часть политических игрищ попаданцы внимания не обращали, внимательно следя за иной потенциальной силой, так же претендующей на власть в стране. Очень-очень внимательно — потому что в ходе предварительного планирования они пришли к выводу, что «окно возможностей» получается крайне узким, и если они хотят что-то всерьез в истории изменить, то нужно все же сначала дождаться отречения царя, а потом не допустить появления пресловутого «Приказа номер один» Петросовета. Что было сделать очень трудно, ведь в «прошлой истории» этот «приказ» был выдан еще до отречения Николая, но если очень сильно постараться, то можно будет последовательность событий и изменить…

Четырнадцатого февраля в Таврическом дворце состоялось совместное заседание Петроградского Совета рабочих депутатов и аналогичного Совета депутатов уже солдатских, и на утреннем заседании было принято решение эти Советы объединить. А так же решено принять — уже на вечернем заседании — основные документы, касающиеся «управления Петроградом и Россией». Депутатов там собралось очень много, правда в основном все же солдатских, и солдаты радостно решали, какая у них будет счастливая жизнь, когда никакие офицеры им указывать не будут что делать, а наоборот они будут решать, что делать с офицерами.

И в самый разгар обсуждений в небольшой зал, в котором засел исполком уже объединенного Совета, вошла девочка, держащая в руках большую корзину с пирожками, а спустя пару минут в большой зал Таврического дворца, где собралось несколько сотен «депутатов» вошли и несколько представителей «ударного полка»…

Никто никого ни в чем переубеждать не стал. Взвод «ударников», вооруженный автоматами Федорова, просто всех «солдатских депутатов» положил на месте, а Елена Павловна Конюхова то же самое проделала с членами Исполкома. Все же опыт штурмовика, подкрепленный постоянными тренировками в течение последних нескольких месяцев, сделал любые попытки сопротивления в принципе бесполезными. То есть в Таврическом дворце бесполезными, а в городе стали наводить порядок все оставшиеся солдаты и офицеры «ударного» полка. Очень, кстати, эффективно стали наводить: к любой затеянной демонстрации подходил офицер, вежливо сообщал, что по приказу военной комендатуры в городе любые демонстрации запрещены, а нарушители будут наказываться на месте. А когда демонстранты предупреждение игнорировали, то толпу просто расстреливали из пулеметов, установленных на «танкетках». Пару раз такие демонстрации расстреливали, после чего они в городе закончились.

Да и расстрелы были не особо серьезными: пролетарии разбегались после первой же короткой очереди, так что в городе особо никто и не пострадал — «ударники» убили и ранили от силы пару сотен человек. А вот солдаты пытались за винтовки хвататься, и с ними все получилось несколько хуже — но еще до ночи все «безобразия» в городе прекратились.

А утром в Петербургских и Московских ведомостях было напечатано извещение о том, что из-за попытки совершения государственного переворота членами распущенной (в соответствии с действующим законом) Думы все ее члены объявляются государственными преступниками и подлежат справедливому суду. И все указы так называемого «временного правительства» объявляются ничтожными, не подлежащими исполнению. А так как император отрекся, власть в стране берет армия, и до проведения всеобщих и равных выборов в стране устанавливается военная диктатура, а временным диктатором назначается полковник Лавров Андрей Владимирович.

Также газеты напечатали материалы расследований, проведенных комиссией генерал-квартирмейстера Ставки Александра Сергеевича Лукомского, которая выявила просто эпические масштабы воровства, совершаемого в том числе и под прямым покровительством бывшего императора и особенно его венценосной супруги. Включая и такую деталь, как перевод этой самой супругой значительных сумм денег (казенных, естественно) во вражескую Германию. Мелкую деталь, что деньги царица переводила своим родственникам, новые руководители сочли незначительной и ее упоминать не стали: все же сам факт изрядного финансирования врагов царской семьей был показателен и объяснял, почему армия вынуждена взять власть в свои руки. А в полдень две дюжины банкиров — во главе с Дмитрием Леоновичем Рубинштейном (во властных кругах известный как «Митька») — были повешены публично на Знаменской площади.

Фотографии этого события появились уже в экстренных вечерних выпусках газет, там же опубликовали данные о результатах «борьбы с безобразиями» — то есть указано, сколько в столице получилось убитых и раненых бунтовщиков, еще был напечатан «Приказ номер один» диктатора о том, что на период «военного положения» в стране запрещаются любые демонстрации, деятельность любых политических партий, а для борьбы с означенными нарушениями полиция и армия просто обязана применять оружие на поражение — и несколько мелких указов, так же опубликованных в этих газетах, прошли вообще почти незамеченными. Например, указ о национализации почти всех банков в стране, довольно большого количества промышленных предприятий, прочие «чисто технические» постановления. То же постановление о предоставлении министру путей сообщения Эдуарду Брониславовичу Кригер-Войновскому практически диктаторских полномочий на железных дорогах, еще ряд таких же, касающихся «отдельных персон». А о том, что «временного» министра этих самых путей господина Бубликова «ударники» просто пристрелили в тихом месте, и сообщать никому не стали…

Германская армия попыталась было воспользоваться «беспорядками в столице России» и перешла в наступление на Украине. То есть попыталась перейти, однако когда в стране военная диктатура, то дисциплина в армии находится на исключительно высоком уровне (всех «агитаторов» в соответствии с приказом нового Верховного Алексеева просто расстреливали на месте), и попытка наступления захлебнулась. А вот начавшееся спустя две недели наступление уже русской армии на Юге быстро дало весьма позитивные результаты. Все же его почти полгода готовили лучшие русские генералы, а промышленность позволила к этому наступлению запасти огромные количества боеприпасов…

Генерал Симеон Ванков, наладивший массовое производство трехдюймовых снарядов силами частников, получил «Владимира», причем сразу первой степени, а генерал Маниковский — начальник ГАУ — сразу «Андрея Первозванного». Потому что германцы с австрийцами в попытках остановить наступление русской армии на юге перебросили туда огромные резервы с севера — и через три месяца уже фронт под руководством генерала Иванова не только вышел обратно на довоенную границу России, но и занял всю Пруссию, то есть и Восточную, и Западную.

Но, понятное дело, победы всегда куются в тылу — и тыл в условиях военной диктатуры почему-то начал демонстрировать выдающиеся трудовые достижения. То есть понятно почему: на всех «казенных» предприятиях (а таковыми стали две трети и бывших частных, по которым комиссия Лукомского выявила «сверхприбыли из-за завышения цен в военных поставках) рабочим сразу зарплату повысили на двадцать процентов, да к тому же за сверхурочную работу платить стали в полуторном размере — а кто откажется-то от дополнительных денег? А за качеством очень внимательно следили поставленные на каждый такой завод 'военно-приемочные комиссии», тоже наделенные «особыми полномочиями». И эти комиссии, кроме повышения качества продукции, еще обеспечили и очень серьезную поддержку «диктаторского правительства» среди офицеров, ведь в них направляли как раз офицеров, по ранению не способных далее служить на фронте — а это им гарантировало повышенный достаток и после исключения из действующей армии. Да и прикрепленные к каждой такой комиссии «охранные отряды» из вылеченных в госпиталях солдат показывали солдатам на фронте, что «Родина и о них не забывает»…

Скорость выпуска новых приказов иногда вызывала оторопь среди министров и других государственных служащих высокого ранга, причем даже не тем, что каждый день до десятка указов и постановлений выходило за подписью «временного диктатора», а то, что все они были весьма продуманными — хотя иногда это становилось понятно не сразу. Например, указ об учреждении отдельного Министерства нефтяной промышленности под управлением генерала Ипатьева, или указ о преобразовании министерства императорского двора и уделов в министерство государственных угодий. Но на самом деле Андрей Владимирович эти указы не из головы выдумывал, все они были плодом «коллективного творчества» на протяжении почти четырех лет, потраченных «попаданцами» на подготовку к «изменению истории», и их — опять-таки не лично диктатор, а сплоченный коллектив единомышленников — просто «подгонял под существующие реалии и персоны».

На Западном фронте у немцев тоже дела обстояли не лучшим образом. Британцам и французам сильно не понравились успехи русской армии, ведь стало понятно, что если война и дальше продолжится теми же темпами, то Россия скорой займет и Австрию, и большую часть Германии — и военные поставки со стороны Антанты мгновенно прекратились, а вот снабжение войск Антанты на германском фронте резко улучшилось. Однако большой пользы это Антанте не дало: после недолгого совещания в правительстве Россия в конце мая просто подписала с Германией мирный договор, а Австро-Венгрия согласилась на «постоянное перемирие» и начала уже переговоры о настоящем мире, причем границы между Россией и Австро-Венгрией устанавливались по текущей линии фронта.

Этим воспользовались болгары, куда Германия тут же переправила почти полмиллиона солдат — и к июлю Южная Добруджа после подписания договора между Болгарией и Румынией вернулась в состав Болгарского царства. Болгарский царь Фердинанд тут же предложил заключить мир России, однако вместо переговоров с Фердинандом «русский диктатор» отправил письмо Вильгельму с исключительно простым предложением, краткая суть которого заключалось в том, что немцы должны свои войска из Болгарии полностью убрать. Просто потому, что с Болгарией Россия находится в состоянии войны, и воевать там будет невзирая на национальную принадлежность противостоящих армий. А если немцы все же в бои с русской армией ввяжутся, то Россия будет просто вынуждена снова начать боевые действия с Германией.

Вильгельм аргументы русского правителя Лаврова воспринял правильно — и полмиллиона германских солдат из Болгарии направились на Западный фронт. А Россия, слегка прирастив территории, воевать прекратила…

В середине июля в Москве — куда отдельным указом «диктатора» была переведена столица России — в небольшом доме у Бутырской заставы собрались попаданцы. Все одиннадцать человек: после подписания мира с Германией оттуда в Россию перебрался еще один человек. Инкарнация Нави, попавшая в немецкого бауэра Иоганна с очень говорящей фамилией Хубер. После недолгих споров Андрей Владимирович просто объявил (специально подготовленным людям), что этот самый Иоганн на самом деле — пропавший без вести разведчик его роты Иван Крестьянинов (имя было взято от реального солдата, действительно «пропавшего без вести», но Андрей точно знал, куда этот вольнопер делся: он в свое время «агитатора-анархиста» лично пристрелил без лишнего шума), так что парня «легализовали» быстро и без излишней мороки. А заодно и «избыток знаний» у молодого (всего лишь двадцатилетнего) парня объяснился: «пропавший» анархист вообще-то успел закончить «низшую техническую школу». А теперь его удалось записать сразу на третий курс Императорского Технологического училища, причем не «диктаторским указом», а после сдачи всех положенных в таком случае экзаменов. Ну а то, что преподаватели училища просто приняли во внимание «личную просьбу главы России», так это дело неподсудное…

И вот все они, собравшись, стали размышлять над тем, в каком направлении им двигаться теперь. Потому что все ранее намеченное вроде проделать удалось, а вот проработанных планов на предстоящую деятельность у них просто еще не было.

— Ну и что будем делать дальше? — с какой-то безнадегой в голосе спросил Федька. — Формально власть в России теперь наша, ну и что? Все, что мы знаем и умеем, здесь и сейчас никому нахрен не нужно. Потому что я прекрасно знаю, как обслуживать силовые энергоустановки по десятку гигаватт мощности, а тут даже генераторы в десяток мегаватт выглядят чудом техники. И даже для меня выглядят чудом, потому что я еще не изучил толком, как они в принципе работают. А без энергии, особенно без электрической энергии…

— Можешь по этому поводу особо не переживать, — хмыкнул Линн, — даже если мы придумаем, как понаставить энергостанций, нам эту энергию просто девать будет некуда. Потому что если речь о быте вести, то в стране даже лампочек накаливания нет, а если о промышленности, то там тоже все тихо, грустно и печально. И грусть-печаль эту нам никто не развеет…

— Вот поэтому, Линн — и я вас обоих ввиду имею — на станции тебя и не пускали никуда, кроме энергетических установок, — довольно сердито отозвалась Юмсун. — Ты у нас просто очень хорошо подготовленный специалист, но подготовленный в очень узкой области, а надо смотреть на вещи шире.

— Это как?

— Это именно шире. Да, мы не знаем, как сейчас делают энергоустановки, мы не знаем как почти все сейчас делается — но это не повод печалиться. Потому что в России очень много людей все нам необходимое знают, и наша задача — как диктаторов — таких людей заставить работать на пользу всей стране.

— И как их заставлять? Показать им, как действуют экспансивные пули, которыми наша Леночка превратила этих советчиков в кожаные мешки с фаршем?

— Ну ты и зануда, — очень спокойно отреагировала на выпад Лена, и это выглядело довольно смешно. То есть для непосвященного взгляда выглядело бы: тринадцатилетняя девочка тоном, полном презрения, поучает вполне взрослого мужчину. Но непосвященных в комнате не было, и Лена продолжила: — Если потребуется, я на твоей тушке могу это продемонстрировать, но нам это не потребуется. После зачистки откровенных воров у нас деньги появились, и деньги довольно приличные, если мы рабочих сумели финансово заинтересовать в хорошей работе, то уж специалистов…

— А где их искать, этих специалистов?

— Там же, где их искали и находили наши предки, — на этот раз ответила Наталия. — История нам говорит, что довольно неплохие планы по индустриализации страны были выработаны еще царским комитетом, и эти планы — уже после революции — те же самые люди воплотили в довольно известном плане уже советского правительства. То есть мы точно знаем, кто может и хочет страну развивать, и мы именно этих людей и привлечем.

— Да половина из них — отъявленные социалисты! А Андрюша, между прочим, социалистов запретил!

— Он не всех социалистов запретил — это раз, а два — нам все равно деваться будет некуда, нам всяко именно социалистическое государство строить и придется. В Германии водится один такой социалист, который очень детально расписал преимущества именно социализма в деле построения индустриального государства. Сам он, правда, пользы нам никакой не принесет, поскольку является откровенным нацистом — а вот аргументацию этого Атлантикуса тебе все же стоит поизучать. Но главное, эту аргументацию нужные нам люди уже изучили и творчески переработали — и они уже готовы Россия начать превращать в индустриальную державу. Причем, что бы там Лена не говорила, их и деньгами для этого обсыпать не потребуется. Конечно, нормальные условия для жизни мы им обеспечим…

— А кому именно?

— Есть кандидаты, я их уже вызвала. Завтра с одним поговорим, а на неделе я с примерно двумя десятками специалистов очень плотно пообщаюсь. И, надеюсь, плодотворно. Правда мозги у них в плане политики повернуты в неверном направлении, но мы их просто работой по специальности так загрузим, что им не до политики будет.

— Ну, посмотрим…

— Еще раз уточняю, — снова заговорила Юмсун, — у нас нет знаний и навыков, необходимых для превращения России в самодостаточную страну. Маша и Евдоким знают как сделать десяток-другой полезных медпрепаратов, Петя, Вася и Лена немного разбираются в том, как при нынешних технологиях изготовить небольшие транспортные машины — и по науке и технике это вообще всё. Ты и Линн еще неплохо понимают, как линии энергопередач строить, а Иван понимает, как оптимальным образом транспортную структуру создавать. Вот этим и займитесь, а для всех прочих задач мы изыщем местные человеческие ресурсы. И так как обработкой и подготовкой информации лучше всего мы с Наталией можем справиться, то именно нас вы слушаться и будете.

— То есть Андрей будет у нас диктатором формальным? А приказывать всем вы вдвоем станете?

— Нет, не станем. Есть люди, которые знают, как нужно Россию преобразовывать, и приказывать именно они и будут. А мы просто проследим, чтобы они в своей работе руководствовались достоверной информацией и чушь массам не предлагали. Это ведь наша работа, и вот ее мы хорошо знаем.

— Но без информационных машин…

— Мы знаем, как информацию вообще правильно обрабатывать, а отсутствие машин всего лишь немного замедлит процессы этой обработки.

— Только замедлит? Вы же просто не успеете всю ее даже мельком просмотреть!

— Конечно. Но Ха-Юн долго и очень хорошо учили, как отсеивать информацию ненужную, и она там стала лучшим специалистом в этом деле, не просто же так ее назначили Библиотекарем главного Информатория.

— Но… Маша говорила, что матрица переносится не целиком, ты уверена, что вы какие-то важные навыки не утратили?

— Я же уже сказала, что ты — очень узкий специалист. Матрица переносится целиком, но в силу личных особенностей получатель ее многое просто быстро забывает. Мы не забыли главное, и с Наталией это уже неоднократно проверили, а когда отыщем третью инкарнацию Ха-Юн, еще раз проверим. Но в любом случае работать с информацией так, как мы умеем, на всей Земле больше никто не может, так что смирись. И готовься к работе в команде настоящих современных инженеров: твоих прежних знаний уже хватит, чтобы там поработать контролером. А Линн… ты же шведский свой паспорт не выбросил? Вот и отлично, ждет тебя дальняя дорога…

— Надолго?

— До завершения постройки ГЭС на Волхове. Шведы все же должны нам поставить уже оплаченные генераторы, и за этим проследишь. Внимательно проследишь, имея за спиной «ударников» Андрея, если что-то пойдет не так…

Когда большинство уже разошлось, Андрей внезапно остановился в дверях и просил у Наталии:

— А что мне делать? Я имею в виду международные дела, я же в них почти ничего не понимаю.

— Работать по старым планам.

— То есть отправлять в Германию продукты и сырье? Честно скажу: эту часть плана я вообще никогда понять не мог.

— А чего там понимать-то? В Германии с продуктами совсем паршиво, но если глянуть на Германию с запада, то видно только практически непобедимую армию. И если эту армию голодом не морить, то британцам и французам сразу будет довольно кисло.

— Что не может не радовать, но опять за счет России…

— Нет, не за счет России. У немев нет жратвы, а вот промышленность в условиях войны даже избыточная. И за провиант они нам заплатят станками, оборудованием для наших новых заводов, теми же энергетическими установками. С удовольствием заплатят, а чем конкретно — об этом мы узнаем в ближайшие пару недель. Я пригласила на конец недели инженеров Винтера и Красина, насколько я успела узнать, у них есть довольно интересные мысли. У тебя же есть каналы связи с Вильгельмом? Договаривайся с ним о предметных переговорах, в том же Кракау, где сейчас с австрийцами о мире переговоры идут. Это не привлечет ненужного внимания со стороны Антанты, да и просто быстрее обо всем необходимом договориться получится.

— Но нам, мне кажется, потребуется гораздо больше денег, чем могут стоить отправляемые немцам продукты.

— Только после зачистки воров в казне прибавилось полтора миллиарда рублей, нам есть на что купить то, что нам необходимо. Остро необходимо, причем еще вчера.

— А узнаем мы о том, что нам было нужно еще вчера, только в течение недели…

— Как был навигатором, так и остался… в основном. Но ты и сам прекрасно знаешь: если стартовать с середины дороги, а не с ее начала, то до цели получится придти быстрее. Я права?

— Посмотрим. Во всяком случае, хуже точно не будет. Потому что хуже уже некуда.

— Да ты, я гляжу, пессимист! Есть куда хуже, есть! Просто нам туда точно не надо…

Очень низкий старт

Эдуард Брониславович после того, как его вернули на прежнюю должность в МПС, несколько дней просто приходил в себя, ведь эти революционеры его едва вообще не расстреляли! Но когда он все же в себя пришел, то немедленно из себя и вышел — узнав, сколько нелепого и откровенно вредного успел приказать его «временный» сменщик всего-навсего за сутки. Хорошо еще, что никто его распоряжений даже выполнять не собирался — однако на дорогах возникли изрядные пробки, на растаскивание которых ушло четыре дня очень напряженной работы. Но в конце концов относительную работоспособность железных дорог восстановить все же удалось, и столице по крайней мере перестал грозить голод: ежесуточно в город снова стало поступать достаточно продовольствия. Правда, пока еще оставались определенные проблемы с топливом, а на улице стояло далеко не лето — но с этим уже как-то армия справлялась. То есть очень просто справлялась: почти целиком столичный гарнизон был отправлен на рубку и перевозку дров…

И он — в качестве именно министра — начал составлять планы по ремонту и расширению сети дорог, но внезапно эта работа у него прервалась: его пригласил к себе диктатор и — даже не спрашивая его мнения или согласия — просто назначил сразу генерал-лейтенантом железнодорожных войск. А затем просто сообщил, что все железные дороги в России передаются в подчинение армии и все железнодорожники в эту армию немедленно мобилизуются. Вообще все, и мужчины, и женщины, включая кондукторов в поездах и официанток в станционных ресторанах. Правда, указом оставлена возможность свободно из железнодорожный войск выйти в отставку — но и сам Эдуард Брониславович мгновенно сообразил, что вала прошений об отставке («рапортов об отставке», уточнил диктатор) не последует: во-первых, потому что отставник после этого увольнялся не только из войска, но и с работы, а во-вторых, всем железнодорожным «воинам» сразу после ввода указа в действие в дополнение к обычной зарплате будет еще выплачиваться и какая-то сумма «за звание», да и формой всех за счет казны полностью обеспечат. А полностью — это вообще вся одежда, включая исподнее…

А на вопрос, зачем в тяжелую годину государству брать на себя такую дополнительную обузу (ведь и раньше на железные дороги уходила почти четверть бюджета Державы) Андрей Владимирович, немного подумав, ответил так:

— У нас в стране всего не хватает, но в отдельных местах того, что не хватает почти везде, все же имеется определенный избыток. В стране не хватает хлеба, а в Сибири его просто девать некуда, и некуда потому, что вывезти мы его оттуда не можем. Конечно, сибирского хлеба на всю страну тоже не хватит, но все же будет полегче, да и с прочими товарами часто подобная же картина наблюдается. Я уже не говорю о перевозках людей: страна-то у нас огромная, из конца в конец больше двух недель ехать приходится. Да и то, когда и паровозы в исправности имеются, и вагоны…

— А с паровозами у нас как раз неладно. По нашим подсчетам… я уточнял только когда на должность поставлен был — у нас до шести тысяч только больных паровозов, а мертвых даже чуть больше.

— Как это — больных?

— У нас так принято называть такие, которые требуют среднего ремонта, но в принципе могут вернуться в работу.

— А чинить…

— А чинить их почти и негде. Мелкие-то ремонты на станциях в депо выполняются, а что-то посложнее только на заводе можно провести. Но ведь и заводов…

— Понятно. Вам первое на сегодняшний день задание: в течение нескольких дней составьте план по постройке паровозоремонтных заводов, укажите места, где их строить, какие станки потребны…

— Это очень недешево…

— Пока деньги у нас есть, и есть где даже станки заказать. Но вы особо не увлекайтесь думами о паровозоремонтных гигантах, стране нужно, чтобы первые больные паровозы выздоровели уже к концу весны. И чтобы за пару лет выздоровели вообще все, а затем мы займемся и некромантией потихоньку.

— Чем, простите, займемся?

— Оживлением покойников. Ну, если окажется, что мертвые паровозы превратить в живых будет дешевле, чем новые строить.

— Я… я понял, а собственно с путями…

— Это будет уже второе задание, и оно будет после исполнения первого. А чтобы вам лучше думалось… Сейчас в России доход на душу населения меньше, чем даже в нищей Испании, хлеба и прочих продуктов мужику или рабочему достается меньше, чем в какой-нибудь Мексике, а чтобы это изменить, нам придется перевозить сотни миллионов и даже многие миллиарды пудов всяких грузов, тех же удобрений, машин для обработки полей и топлива для этих машин. И чем раньше мы сможем такие перевозки обеспечить, тем быстрее наш русский мужик позабудет о том, что такое голод. Конечно, сами по себе перевозки мужика не накормят, но без них его вообще никто не накормит, даже он сам.

— Но сделать это быстро…

— Вы спортом увлекаетесь? Тем же бегом на скорость например?

— Разве что когда в реальном учился наперегонки с товарищами бегал.

— Тогда расскажу про один трюк. Если вы просто с места бежать начинаете, что сколько-то времени уходит на то, чтобы просто скорость набрать.

— И локомотивы тоже подобным образом разгоняются, так что трюком назвать это сложно.

— А вот если ноги упереть в специальные опоры, сильно наклониться и как бы прыгнуть вперед, то скорость набирается почти мгновенно. Это называется «низкий старт» — и вот держава вам поручает такие опоры быстро создать в вашем деле. Потому что если будут опоры для низкого старта, то мы — даже потратив какое-то время на их приготовление — побежим куда как быстрее, и к цели придем раньше, чем без подобной опоры. А времени у нас все же немного. Немного, но пока есть, а потом, когда война в Европе закончится, мы уже должны будем бежать быстрее всех прочих. И не только по части путей сообщения, но они — пути эти — позволят и прочим бежать с надлежащей скоростью. У нас опор лишь две: дороги и энергия, но ваша — это опора для толчковой ноги.

— Какой?

— Той, которой при прыжке отталкиваются от земли сильнее всего. Самой важной ноги — а уж чтобы все тело к прыжку готово было, мы постараемся обеспечить. Не я, диктатор всея Руси, а мы — русские люди. И ученые, и инженеры, и рабочие, и мужики. Все — и вместе мы это обеспечим. Или не обеспечим, и тогда Россию сожрут уже в следующей войне…

Глава 1

Работать диктатором в России было делом очень не простым. Хотя бы потому, что в России буквально со всем необходимым была жопа. Не полная, но довольно глубокая, и в первую очередь стране не хватало продуктов питания. Потому что, как сообщали официальные документы, в стране не хватало земли. Но если правильно обработать имеющуюся информацию, то из нее, оказывается, можно получить совсем другие выводы: земли в стране было просто завались, а вот получить с этой земли что-то полезное было никак нельзя. То есть раньше нельзя было, а теперь вдруг стало можно, по крайней мере теоретически можно.

Потому что в собственности семьи Романовых земли было семь миллионов восемьсот с лишним тысяч десятин этой самой земли, из которых половина была землей пахотной. И из которой реально распахивали меньше миллиона десятин. Но это вовсе не значило, что можно было резко увеличить пахотные земли еще на три миллиона этих самых десятин, совсем не значило. Так как кроме «семейной собственности», которой управляло как раз Министерство уделов, была еще и личная земля царя Николая — и вот ее было уже сто двадцать два с половиной миллиона десятин! Правда, процент пахотной тут был поменьше, ее всего около сорока миллионов десятин было, а точнее, всего лишь сорок миллионов гектаров…

То есть если царские земли засеять, с нее в не самый урожайный год при самой паршивой агротехнике можно было собрать под тридцать миллионов тонн зерна. То есть в первый год столько, а затем нужно было бы не хлеб сеять, а какие-то другие культуры, потом под парами землю оставлять — но даже если принять самые примитивные севообороты, то десяток миллионов тонн зерна в год был бы гарантирован, и миллионов тридцать тонн всяких овощных культур в дополнение к зерну. Вот только чтобы это получить, все эти миллионы гектаров полей требовалось хотя бы вспахать для начала…

Но если проблемы с продовольствием хотя бы теоретически можно было как-то отложить на будущее, то проблемы политические требовали решения немедленного, и одной из таких проблем стало то, что спустя пару месяцев после отречения царя финны спохватились и начали заикаться на тему, что Финляндия теперь должна стать совсем уж независимой страной. Андрей Владимирович проблему быстренько купировал, отправив туда порядка ста пятидесяти тысяч солдат и разогнав финский парламент (точнее, приостановив его деятельность на период военного времени), но это лишь ненадолго отодвинуло момент, когда эта проблема превратится в бунт.

Еще начали возникать поляки, правда в основном проживающие где-то в эмиграции (главным образом во Франции), но попаданцы, ситуацию обдумав, пришли к выводу, что до окончания войны по поводу Польши опасаться нечего. Поэтому особым указом территорию бывшего Царства Польского просто поделили на четыре больших губернии и больше на зарубежных поляков внимание обращать перестали. Имея, однако, в виду и то, что позже с этим все равно придется как-то разбираться. Так что первым делом все внимание было направлено на ввод в сельскохозяйственный оборот «бывших царских земель». Бывших, поскольку после опубликования информации о том, что царская семья финансировала врага, все ее имущество было национализировано.

И не только царское имущество, национализации подлежали и земли многочисленных сахарозаводчиков — тех, по которым комиссия Лукомского доказала участие в поставках сахара в Германию, довольно многочисленных поставщиков германской армии прочего продовольствия и отдельных граждан, которые были осуждены просто «за воровство» при проведении военных поставок. Но с этими землями было все же проще, там по крайней мере поля не стояли заброшенными и для работы на них казна просто наняла тех же людей, которые и раньше их обрабатывали. Но после проведения предварительного аудита выяснилось, что пригодной для пахоты земли, которую просто некому было обрабатывать, в стране имелось (не считая разных целинных территорий) чуть больше шестидесяти миллионов гектаров. И — поскольку в стране лошадей имелось чуть меньше тридцати четырех миллионов голов, из которых семь миллионов «служили в армии», было понятно, что распахать эту землю без могучей техники не получится ни при каких условиях.

Поэтому первым делом назначенный ответственным за сельское хозяйство Евдоким (он хотя бы успел в новой инкарнации один сезон в поле поработать да и какое-то представление о крестьянской работе еще с детства имел) закупил за границей множество тракторов. Не только закупил, еще несколько германских трофейных тракторов он тоже для нужд сельского хозяйства у армии конфисковал. Но все же большую часть тракторов он приобрел у американцев. Целых сто штук приобрел!

И трактора он покупал самые разные. Два знаменитых «Фордзона» купил, сразу пять тракторов «10–20 Могул», произведенных компанией Интернешнл Харвестер, десяток совершенно удивительных «Эвери 25–50», а больше всего он закупил тракторов компании «Кейз», из которых половина была модели «12–25», а половина «20–40». Вообще-то все американские трактора (кроме «Фордзона») носили унифицированные индексы из двух чисел, и первая означала мощность трактора в лошадиных силах на тяговом крюке, а вторая — мощность двигателя, снимаемого с ременной передачи когда трактор используется в качестве двигателя для молотилок и прочей стационарной сельхозтехники. А самым мощным из приобретенных машин был трактор с индексом «40–80»…

Вообще-то сотней тракторов поднять многие миллионы гектаров полей было невозможно, но никто это и не собирался делать. Весной — особым приказом «диктатора» — в поля вместе с этими тракторами было отправлено с полсотни студентов-старшекурсников из институтов, готовящих инженеров, и задачей этих студентов было изучение того, как эти трактора ведут себя в поле, какие имеют достоинства и недостатки, а так же размышления о том, как что-то подобное можно у себя начать производить. И уже в середине июня первые результаты это работы были получены, а наиболее качественную информацию принесла команда студентов Императорского училища. Очень интересные результаты…

По единодушному мнению двенадцати студентов МВТУ (в названии слово «Императорское» было специальным указом заменено на «Московское» и к названию добавлено слово «Высшее») хуже всего показал себя в работе самый новый трактор, а именно «Фордзон». Самым спокойным нравом (и простотой управления) отличился германский «Бульдог», но его «нефтяной» двигатель сразу исключил машину из числа предлагаемых к массовому выпуску. Самый «смешной» трактор — «Эвери 25–50» — продемонстрировал наивысшую производительность, однако его рекомендовать к производству студенты не рискнули: в тракторе переключение скоростей производилось путем перемещения всего двигателя на специальной раме, и хотя он во время пахоты не сломался, студенты единодушно считали, что второй сезон трактор без серьезного ремонта уже не переживет, а если за штурвал посадить не инженера, а простого мужика, то жизнь трактора вообще ограничится парой недель. Хотя сам двигатель на тракторе был весьма хорош и довольно экономичен.

А высшую оценку (и рекомендацию к производству) получил «Case 12–25», правда рекомендовался он при целом наборе дополнительных условий. Прежде всего, предлагалось заменить мотор мощностью в двадцать пять сил на более мощный (и более надежный) от «Эвери», а колеса использовать аналогичные колесам никуда не годного трактора «Игл».

С мотором понятно было, все же исходный «Кейз» мог работать с двухкорпусным плугом, а с мотором от «Эвери» по расчетам и с шестикорпусным мог довольно легко по целине идти. А вот с колесами ясности не было: предлагаемые должны были стать в производстве несколько дороже, но студенты единодушно считали, что в условиях российских технологий их получится выпускать и больше, и с гораздо меньшими требованиями к подготовке рабочих. А в поле они тоже должны себя лучше вести, то есть им даже сильная грязь помехой не станет.

Но главным Евдоким счел то, что студенты из МВТУ принесли и довольно неплохо проработанный план по постройке нужного завода. Не очень большого, но ведь и самые крупные тракторные компании в США пока трактора производили тысячами в год…

А вот студенты из Харькова настаивали на производстве трактора «Эллис-Чалмерс 20–35». Это был единственный трактор, который принципиально не мог работать на керосине, а только на прямогонном бензине — но они не считали это недостатком, и в качестве довода «за» предложили «в дальнейшем» с этим мотором строить автомобили. Ведь Форд на свой трактор поставил просто мотор от «Форда-Т», так почему бы и наоборот не сделать?

А затесавшийся в команду студентов инженер с мотозаводика в Мотовилихе предложил вообще «революционный» вариант: начать производство трактора собственной оригинальной конструкции. С двигателем от «Эвери» (который прекрасно работал на никому не нужном лигроине) и со слегка доработанном шасси от «танкетки». В качестве единственного довода «за» он сообщил, что на уже действующем заводе такие трактора можно будет запустить в серию уже через полгода или даже раньше.

Евдоким — после того, как обсудил все эти предложения с Юмсун и Андреем, распорядился строить два новых тракторных завода (в Клину и в Белгороде) и приступить к подготовке производства в Мотовилихе — и для обеспечения этих строек было выделено из казны почти двадцать миллионов полновесных золотых рубликов. Но это было лишь «мелкой частью» программы механизации сельского хозяйства: чтобы все эти трактора поехали, требовался завод по производству свечей зажигания (полтора миллиона рублей), отдельный моторный завод (еще почти четыре миллиона), еще всяких мелочей набежало миллионов на двенадцать… Федька не удержался и спросил:

— А почему бы нам просто не накупить тракторов у буржуев? За эти деньги мы можем купить двадцать тысяч тракторов сразу, а получим производство пяти тысяч в год, и хорошо если в следующем году выпуск тракторов начать сможем.

— Хотя бы потому, что на двадцать тысяч тракторов мы просто трактористов не найдем, и за год хорошо если пару тысяч обучить сможем. А когда свои трактора на полях появятся, у нас будет кого за руль на них посадить, а что будет их пять тысяч в год делаться, то это временно: заводы потихоньку — и за довольно скромные деньги — будут расширяться, года через три мы их выпуск увеличим раза в три-четыре, но на такое расширение мы уже будем не золото тратить, а внутренними финансами обойдемся. Но главное — у нас будут подготовленные рабочие. Ну а чтобы так мощности заводиков этих поднять, лично ты, кстати, будешь их обеспечивать электричеством…

Вообще-то Линн, когда говорил, что он не понимает, как работают электрические генераторы, сильно лукавил: инженер энергоустановок принципы работы генераторов знал отлично. А вот что он действительно понять не мог, так это то, как «в современных условиях» построить «нормальный» с его точки зрения, энергоагрегат. Ладно, не десятигигаваттный, а хотя бы в один гигаватт мощности…

Однако вникание в «успехи современной науки» помогли ему в этом разобраться. То есть он так и не постиг способы создания гигаваттников, а вот как построить турбогенератор мощностью в несколько мегаватт, он уже понял. И понял достаточно хорошо, чтобы приступить к реализации такого производства. Правда его «учителя» из МВТУ от запросов шестнадцатилетнего парня слегка обалдели, но так как средства на работу им были предложены вообще фантастические, к выполнению заказа юноши приступили со всем старанием. Хотя, если честно говорить, ни Василий Игнатьевич Гриневецкий (директор МВТУ), ни Карл Васильевич Кирш и не думали, что такое получится сделать в обозримое время. Ведь запрос этого юноши, которому по какой-то причине покровительствовал лично господин Лавров, на первый взгляд вообще не укладывался в границы возможного: ему потребовался паровой котел, работающий при давлении в триста атмосфер и с температурой вырабатываемого пара выше шестисот градусов Цельсия. То есть чисто теоретически такой котел и можно было создать, но на практике…

Правда, этот весьма толковый юноша (за два года освоивший полную программу инженерных наук) пожелания свои высказал в очень конкретной форме, сообщив профессорам, из какой очень непростой стали нужно будет делать трубы пароперегревателя (причем с уверенностью добавил, что такие трубы выдержат и четыре с половиной сотни атмосфер при температуре до девятисот градусов), и даже сообщил, кто такие трубы выделывать будет…

Николай Александрович, когда его пригласил к себе Андрей Владимирович Лавров, почувствовал некоторое беспокойство. Все же он был одним из крупнейших поставщиков артиллерийских боеприпасов во время прошедшей войны, а многих (правда мелких) таких поставщиков после разбирательств вообще арестовали и отобрали у них практически все имущество по причине «необоснованного завышения цен на стратегические товары». Однако сам он вроде цен не завышал, а напротив, старался их максимально уменьшить, да и вряд ли диктатор России будет приглашать кого-то в гости, чтобы арестовать. К тому же и по всем прочим своим заводам он причин для недовольства со стороны властей не видел, разве что относительно банка… Но правительство уже национализировало почти три четверти банков в стране, а множество банкиров вообще публично повесило — но тут, скорее, иные резоны у господина Лаврова имелись: почти все повешенные были евреями, ну, по крайней мере половина из них. Так что к диктатору он поехал уже будучи совершенно спокойным. Хотя и это было бы неверным описанием его внутреннего состояния: приглашение в конце концов возбудило в нем жгучее любопытство: что же такого правительству потребовалось от простого промышленника?

Однако все его мысленные предположения оказались неверными, и Николай Александрович понял это уже после первого же заданного ему Андреем Владимировичем вопроса:

— Господин Второв, вас не затруднит сообщить мне, сколько вы тратите в месяц денег на жизнь? Я имею в виду на себя, семью… хотя бы примерный порядок сумм.

— Не так много, как говорят газетчики.

— Это-то я понимаю, а все же? Поверьте, это не пустое любопытсво.

— Откровенно говоря, я даже не считал точно. А примерно — могу сказать, что в любом случае тысяч в пять семья укладывается. Это в среднем, когда я, например, автомобиль приобрел, то расходы в том месяце заметно выросли. А когда я дом строил… однако к постоянным тратам это все же относить неправильно. А если подумать… за весь прошлый год я на свои и семейные нужны истратил тридцать пять-тридцать шесть тысяч.

— Отлично. А теперь прошу меня выслушать и выслушать, вопросов не задавая, до конца. Вы организовали множество различных предприятий, весьма успешных и пользу стране дающих огромную. Но мне кажется, что вы по сути дела мелочевкой занимаетесь. Я же просил дослушать: вы и заводы свои строите скромных размеров, и прочие предприятия… Тот же банк: с вашей деловой хваткой вы — в роли банкира — могли бы вывести его на второе-третье место в России, но вам пока и такого достаточно, поскольку используете его вы для финансирования ваших иных проектов. Которые тоже по размаху невелики, так как вы прекрасно понимаете, что на что-то грандиозное вам денег просто не найти.

— А вы хотите мне предложить деньги на что-то грандиозное?

— Нет. Я вообще хочу все, что вы уже сделали, в казну забрать. И банк ваш, и заводы ваши все — но только лишь в том случае, если вы и сами того же пожелаете.

— Господин Лавров, вы всерьез думаете, что я сам пожелаю отдать все, что я за свою жизнь заработал?

— И вы сейчас произнесли самое важное слово. Вы все это именно заработали, тяжким трудом заработали — хотя многие и не понимают, что вы все время действительно работаете очень много и весьма усердно. Но желаете-то вы наверняка большего — но и сами понимаете, что вам за всю жизнь не заработать на то, к чему стремитесь.

— Я и не стремлюсь особо…

— Стремитесь-стремитесь, просто сами себе в этом признаться опасаетесь. А опасаетесь, потому что боитесь до конца осознать, что мечты ваши неосуществимы и потерять интерес к работе вашей. Ну так вот: я предлагаю вам ваши мечты все же осуществить. В роли министра специального промышленного строительства.

— Боюсь, строитель из меня…

— А мы вам и не предлагаем руководить какими-то стройками. Точнее, мы предлагаем руководить людьми, которые все это будут строить и которые будут заводы обеспечивать нужным оборудованием, предлагаем выбирать людей, которые заводами далее руководить будут и направлять их так, чтобы заводы эти хорошо работали. Мы, мне кажется, вас изучили и поняли ваши стремления: вы же творец, вам интересно создавать что-то новое и людям, стране очень нужное — вот и займитесь этим, но имея в виду, что распоряжаться вы сможете ресурсами всей Державы. Вы сможете не один завод за год строить, а десятки — и каждый будет давать людям то, в чем они нуждаются. А насчет оплаты таких трудов… откровенно говоря, я думал, что вы больше тратите и хотел предложить оклад жалования в десять тысяч рублей. И в дополнение — любые внезапные потребности, вроде приобретения автомобилей и оплаты работы шофёра… да хоть самолетов за казенный счет. И не в пользование, а в собственность — а теперь думаю, что лучше будет проще поступить: вы сами будете определять свой оклад жалования. Без ограничений. Но с одним непременным условием: вы не станете приобретать предприятия для себя или членов вашей семьи, и даже друзьям, все выстроенные предприятия будут исключительно казенными. И предметы показной роскоши вроде картин дорогущих или статуй древнегреческих. И если вы захотите принять мое предложение, то и все нынешние ваши заводы нужно будет передать в казну.

— А если я не соглашусь?

— Лично я на вас обиды не затаю, и уж точно никаких притеснений вы от государства не получите. То есть особых притеснений, но заранее предупреждаю: по нашим планам все крупные промышленные предприятия в течение пяти лет в казну все же перейдут. Мы их даже национализировать не будем, а просто разорим: сами знаете, что имея миллиарды, разорить можно любого.

— Ну… это верно, но зачем?

— Просто потому, что Державе частные предприятия, я имею в виду именно большие частные предприятия, с многими десятками рабочих, просто невыгодны. Они вообще никому не выгодны, кроме, конечно, владельцев — но мы-то обязаны заботиться не о благе нескольких богатеев, а о благе страны и всех ее граждан. И если при этом пара сотен богатеев станет меньше жрать заморских деликатесов и кичиться драгоценностями, то мы считаем это невеликой платой за процветание всей страны.

— Но получит ли страна то, что вы желаете ей дать?

— Безусловно. Частные предприятия, производящие промышленную продукцию, просто экономически не могут конкурировать с такими же заводами, но казенными.

— Боюсь, вы в этом заблуждаетесь.

— Нет. Мы не заблуждаемся, мы это точно знаем. Как и много иное.

— Но почему вы считаете, что частный завод…

— Простой пример: ваш завод по изготовлению снарядов. Насколько я знаю, вы снаряды казне поставляли по минимальной цене, так?

— Да, снаряд для трехдюймовки у меня казне обходился в семь рублей с мелочью.

— И себе вы зачастую даже мелочь эту не брали.

— Ну, почти… я же и на излечение рабочих часть выручки использовал, и на…

— Это все необходимые затраты, их считать не будем. И возьмем за основу цену в семь рублей. Сколько за них казна переплачивала?

— Да нисколько!

— Ответ неверный. Смотрите сами: вы на один снаряд тратите больше четырех пудов угля, пусть будет четыре. Уголь вы покупали по двадцать две копейки, так?

— Так.

— А на выходе из шахты шахтовладельцу он обходится меньше полутора копеек за пуд, даже с учетом платы за добычу.

— Но его ведь и привезти денег стоит немалых…

— Да. Но и шахтовладелец, и владелец дороги железной еще и свою прибыль к цене добавляют. Процентов по пятнадцать обычно, а что выходит в сумме: пятнадцать процентов на уголь, пятнадцать на дорогу, пятнадцать процентов на сталь, которую вы тоже не сами выплавляете, еще пятнадцать торговцам, которые вам все поставляют — и в конце оказывается, что вы все, вам необходимое, получаете на три четверти дороже, чем это реально стоит. И это только в производстве снарядных корпусов, а ведь есть еще и заряд. Так в заряде переделов уже семь, и взрывчатка вам уже обходится более чем в два с половиной раза дороже настоящей цены. Вы, как истинный патриот, свои пятнадцать процентов решили с казны не отбирать, но все равно казна ваш снаряд получает вдвое дороже действительно возможной стоимости.

— Хм… действительно, — уж считать-то самый успешный банкир России умел неплохо.

— И так получается вообще по всем товарам. Поэтому открою вам тайну: когда мы какие-то заводы и шахты в казну забрали, мы сразу всем рабочим на этих заводах заработок подняли на четверть — а готовую продукцию стали получать где на треть, а где даже втрое дешевле прежнего! А вот высвободившиеся средства мы теперь можем и на постройку новых заводов направить, и на улучшение жизни вообще всем людям в стране. Конечно, бывшие владельцы этих заводов лучше точно теперь не живут, но не надо было из-за войны цены втрое задирать, ведь это же откровенный грабеж!

— Но узаконенный.

— Теперь уже нет. А вы… вы наверняка уже заметили, что количество предлагаемых к продаже заводов и фабрик сильно выросло?

— Заметил, даже приценялся к некоторым. Но уж больно цены запрашивают… невеликие, думаю, что что-то тут неладно.

— И это при том, что на сырье, на тот же уголь, металл, лес казна цены сильно опустила. Казалось бы: радоваться нужно, а хозяева страстно возжелали от собственности своей избавиться.

— И вы знаете почему?

— Конечно, мы все для этого и сделали. От хозяев таких рабочие опытные просто бегут, а мужики, им на замен приходящие, ничего толком выделать не умеют, от таких убытки одни. А уходят рабочие потому, что рядом другой завод есть, казенный, на котором и оплата в полтора раза больше, и иных благ, вроде помощи медицинской или жилья удобного и недорогого, достаточно. А с завода, неважно в прибыль он работает или убытки одни приносит, налоги-то платить надо — вот все и стараются обременение такое сбросить.

— Ну, это если завод рядом…

— Вот именно. Но казне теперь очень просто такой завод рядом новый выстроить, даже не особо и большой. А когда прежний владелец окончательно разорится, выкупить старый завод и объединить его с новым. Поэтому умные заводчики стараются свои заводы продать побыстрее, некоторые — пока еще немногие, но только пока — даже даром в казну их передают. Ну а те, кто сам в производстве ничего не смыслит и только прибыли проматывать горазд… лично мне их не жалко совсем. А так как вы не просто умный, а… я даже не знаю, как сказать, чтобы это не выглядело пошлым комплиментом…

— Я понял вас. И о предложении вашем подумаю. Обещаю, что думать буду недолго. Но позвольте полюбопытствовать: а какие заводы вы желаете сейчас выстроить… под моим руководством?

— Сейчас у нас строится… то есть мы приступаем к строительству трех тракторных заводов. Двух на пустом месте, и один — там предполагается в разы расширить заводик уже существующий.

— Дело, вероятно, полезное…

— Очень. Но вот лично меня беспокоит то, что все три завода где-то через год, не раньше, смогут выделывать тысяч пять столь нужных стране тракторов. А потребность уже составляет тысяч сто, и уменьшаться не будет.

— И куда вам столько?

— Куда? Я вам одно скажу: сейчас в России полей, которых плуг еще не касался, почти шестьдесят миллионов десятин. При том, что все мужики России с трудом обрабатывают на своих саврасках семьдесят два миллиона.

— Да уж, такие цифры внушают уважение. Андрей Владимирович, а давайте я просто попробую немножко таким вашим министром побыть? Не всерьез, а просто… ну чтобы понять, способен ли я к работе такой? И если пойму, что способен, тут же и вакансию вашу займу, а нет… вы мне должность хотя бы директора казенного завода общества «Электросталь» предоставить сможете?

— Адрес нового здания министерства вот. И ключ возьмите, там пока еще ни одного сотрудника нет, даже швейцара. Но вы, я надеюсь, штат быстро укомплектуете, а по заводам тракторным вам завтра к полудню все нужные бумаги принесут. Куда их доставить, домой к вам или?

— В министерство конечно. Надеюсь, я там не заблужусь… а швейцара нынче же там поставлю. Спасибо, Андрей Владимирович!

Глава 2

Страна довольно быстро переходила на мирные рельсы, а не самый плохой урожай восемнадцатого года гарантировал, что по крайней мере в текущем году народ в стране будет относительно сыт. Урожай на самом деле даже немного превысил ожидания министерства земледелия. Но совсем не из-за конфискации и национализации огромных земельных угодий. Просто в связи с окончанием войны примерно миллион солдат не демобилизовали, а отправили в деревни «на помощь мужикам», и отправили их вместе с полутора миллионами армейских лошадей. Да и «помогали» они не крестьянам-единоличникам, а батракам, ставшим «сельхозрабочими» в национализированных помещичьих угодьях, так что именно государство получило существенный прирост урожаев (и, соответственно, запасов того же зерна и фуража). Еще довольно заметный прирост таких запасов случился из-за национализации всех водочных заводов в стране, которые в большинстве своем просто были остановлены — и, следовательно, зерна уже не потребляли. Правда, по этому поводу случились мелкие народные волнения — но все же именно мелкие: народ в массе своей осознал, что «новая власть шутить не любит».

Власть и не шутила: за использование зерна в производстве спиртного теперь устанавливалась уголовная ответственность даже если мужики для собственных нужд самогон гнали, а если такое спиртное готовилось для продажи, то таких самогонщиков вообще на каторгу отправляли. Но это, конечно, не означало, что ту же водку делать перестали. Весной восемнадцатого довольно много «казенных» полей засадили картошкой и теперь спирт именно из картошки и производился. Причем не просто из картошки, а из добываемого на выстроенных (на скорую руку, лишь бы побыстрее) крахмальных заводах.

И вообще именно лето восемнадцатого года принесло много изменений на российских полях: все же из семидесяти миллионов десятин пашни «казенными» стало уже двадцать два миллиона — и на этих «казенных миллионах» выращивание всего стало выполняться под строгим контролем со стороны агрономической науки. А наука — она часто «не отвечает интересам крестьянства», но очень хорошо отвечает интересам государства. И в результате закрома родины обильно пополнились горохом (его собрали аж впятеро больше, чем в предыдущие годы), было собрано заметно больше «товарной» ржи и ячменя, овес тоже по валовому сбору побил все рекорды, хотя это и привело к снижению валового сбора пшеницы почти на четверть по сравнению с годом семнадцатым.

Но зато потери урожая тоже сильно сократились: во-первых, этот урожай стало проще вывозить с полей, а во-вторых, зерно стало хранить много «безопасней». С вывозом было понятно всем: в Филях в самом начале восемнадцатого года заработал, наконец, строящийся уже почти три года автомобильный завод, который по плану должен был выпускать по шестьдесят тысяч грузовиков в год. Изначально он строился под производство «итальянской» машины, но инженерам, занимающимся пуском завода, привезли «на посмотреть» полсотни грузовиков со всего света — и они, эти самые русские инженеры, сконструировали автомобиль уже «собственной конструкции». Проще говоря, скомпоновали лучшие части множества автомобилей в нечто целостное и получили неплохой грузовичок грузоподъемностью аж в тонну и три четверти.

Конечно, завод на полную мощность даже к осени не заработал, но порядка десятка тысяч авто он уже выдал — и на этих грузовиках была перевезена изрядная часть зерна с «казенных» полей. Ну а то, что для перехода на новую модель пришлось у тех же немцев (а еще у шведов) станков новых закупить на несколько миллионов рублей, Наталия сочла «вполне оправданной инвестицией».

А вот для того, чтобы собранное зерно в хранилищах не пожрали «враги человечества», у американцев было закуплено почти две тысячи тонн алюминия. Конечно, далеко не весь металл пошел в зернохранилища в виде фосфида алюминия — но всяки бяки в этих хранилищах портить зерно перестали.

А хранилищ понастроили много, солдатики в селах не только пахали и сеяли, но еще и строили. Те же хранилища строили, а еще дома для «сельхозрабочих», а также школы, фельдшерские пункты и прочие «учреждения культуры». И в городах строили: дома, опять же школы, больницы и — в обязательном порядке — «Дворцы культуры». Правда строительство все это шло по стране очень неравномерно: больше всего строек было на территории лесной зоны европейской части России, довольно много — на севере левобережной части Поднепровщины, и все это объяснялось не тем, что бревен было для строительства много, а тем, что здесь хватало топлива для изготовления кирпича и цемента. Понятно, что вдали от угольных шахт Придонья довольно много кирпича «жглось» вообще на древесном угле — но здесь кирпич все же делался, а вот в степной зоне с топливом было довольно грустно. Впрочем, и тут стройки потихоньку шли: везде, где имелся «природный камень», началась массовая его добыча, ранее почти невозможная из-за того, что перевозить камень из карьеров к местам строительства было не на чем. Конечно, пока избытка автотранспорта тоже еще не было, но он все же начал понемногу появляться и в глубинке, так что грузовики и тут старались использовать по максимуму…

Но больше всего росту государственных запасов зерна поспособствовало введение госмонополии на внешнюю торговлю и полный, абсолютный запрет на вывоз из страны зерна. Зерно даже немцам за станки не отправляли — правда, отравляли муку и в довольно больших количествах макароны, но это было заметно дороже, чем просто зерно и вдобавок обеспечивало работой русских рабочих, а не германских. По этому поводу стали очень сильно возражать французы и британцы, но новое руководство России просто сделало вид, что визга иностранцев просто не услышало…

Впрочем, к таким визгам в правительстве уже привыкли: первые начались, когда национализировали всю нефтянку, вышвырнув из России Ротшильдов и Нобелей. И когда национализировали металлургию, которая раньше наполовину была британской, а наполовину французской. И, хотя на первых порах это привело к определенному снижению объемов производства из-за того, что все «ценные иностранные специалисты» из России уехали, к серьезным проблемам это не привело: во-первых, довольно быстро удалось найти специалистов уже отечественных, а во-вторых экспорт керосина и стали сократился на большую величину, чем производство этих продуктов и внутренние рынки не пострадали.

И в целом народ действия правительства поддержал, хотя и по совершенно иной причине: в России внезапно тиф перестал быть страшной, практически смертельной болезнью. Потому что Мария Федоровна наладила в поселке Бобрики на выстроенной там небольшой фабрике производство левомицетина. А этот препарат с тифом справлялся исключительно эффективно, что же до «побочек», то простые мужики сочли их вообще внимания не заслуживающими: раньше-то каждый третий заболевший отправлялся на кладбище, а когда туда переезжает хорошо если один из тысячи — то ясно, что доктора тут точно не причем, это наверняка больной сам начудил где-то, и так ему и надо…

Еще почему-то стало очень хорошо в стране с преступностью. То есть преступности стало настолько плохо, что она предпочла рассеяться. Потому что по новому закону за простую кражу кошелька в трамвае можно было отправиться лет на пять в Сибирь на лесозаготовки, а за грабеж или разбой каторгу бандит получал только если ему очень повезет: если в процессе жертва такого разбоя хотя бы рану получала, не говоря уже о смерти, то преступление каралось уже «высшей мерой социальной защиты». К тому же специально организованные отряды полиции, усиленные солдатами, произвели зачистку всех известных полиции притонов (а полиции в городах они практически все были известны), и в процессе этой зачистки силы правопорядка вообще не церемонились, применяя при малейшей попытке сопротивления оружие на поражение.

А еще отдельным указом была запрещена деятельность всех «национальных» партий, и в указе особо оговаривалось, что даже простое членство в таких партиях является уголовным преступлением. Исключение было сделано для Финляндии, там закон давал людям год на выход из местных партий и участие в партиях до конца восемнадцатого года при условии прекращения членства в них не было составом преступления. А вот на всей остальной территории России преступлением считалось членство в подобных национальных партиях после двадцать шестого июля четырнадцатого года. А так как в жандармерии имелись списки практически всех членов этих партий, то их арест и предание суду много времени не занял. А последующие суды и публикация во всех газетах приговоров подействовала на «национально-ориентированные элементы» похлеще ледяного душа и подобный народ массово рванул за границу.

А эмиграция как раз заметно упростилась: в октябре война в Европе закончилась. И закончилась она совсем не так, как «раньше»: сытая германская армия показала кузькину мать британцам и французам (а так же присоединившимся к ним американцам), и новые европейские границы заметно Францию подсократили: пресловутые Эльзас и Лотарингия вернулись в Германию, еще немцы кусочек Шампани отъели… примерно треть Шампани. И заняли они эти территории «навсегда»: живущих там французов армия Вильгельма просто выгоняла в «оставшуюся» Францию, привозя взамен тех немцев, кто не пожелал оставаться в «русской Пруссии» — а таких все же было очень много.

На юге у французов тоже небольшие потери произошли: Ницца, Канны и Тулон внезапно стали «исконно итальянскими» — и как раз на «новые итальянские территории» основной поток русских эмигрантов и хлынул. То есть русских-то там было подавляющее меньшинство, в Италию рванули члены польских и прибалтийских национал-социалистических партий, вместе с семьями большей частью. А вот «обездоленные русские» в основном постарались «повидать Париж» — и довольно скоро об этом пожалели: при выезде эмигрантам разрешалось с собой брать денег (в любой предпочитаемой валюте) не более, чем по пятьдесят рублей на человека, и поначалу людей это не смущало. Но не смущало лишь до той поры, пока — уже в Париже — они не выясняли, что по иску Ротшильдов, у который в России национализировали очень много чего, включая банки, все «русские счета» во Франции тоже были арестованы.

Вообще все, однако вклады русского правительства Лаврову удалось благополучно репатриировать, как и хранящееся там в качестве «залогов по кредитам» русское золото: он французов еще в семнадцатом предупредил, что при любой попытке наложить на эти средства лапу Россия в Германию не только муку с макаронами поставлять будет, но и снаряды с пушками. Неофициально предупредил, но вывозу денег и золота Франция препятствовать все же не стала.

Тогда препятствовать стали британцы, но это правительству Лаврова вообще оказалось только на руку: отдельным указом была национализирована вся собственность британских подданных на территории России. А когда англичане завопили «давай все взад вертай» — поскольку по деньгам они потеряли раза в четыре больше, чем «приобрели», то им вежливо ответили, что «поезд уже ушел»…

Но кроме Франции и Англии никакие другие страны никаких ограничений на торговлю с Россией не вводили, так что благодаря этому получалось довольно быстро намеченные комиссией Винтера и Кржижановского планы индустриализации страны воплощать в жизнь. И Юмсун, которую Андрей Владимирович назначил «координатором всех программ», особо отметила пользу от торговли со шведами: Линн договорился в компанией ASEA о поставке сразу четырех (а всего восьми) генераторов для строящейся Волховской ГЭС. Вот только Генриху Осиповичу Графтио пришлось ГЭС еще раз почти полностью перепроектировать: Линн для этой станции во-первых заказал у шведов генераторы по шестнадцать мегаватт, а чтобы эти генераторы крутились, было предложено использовать «турбины нового образца», то есть поворотно-лопастные. Изготовить которые было поручено Ижорскому заводу.

А Линн на этой сделке со шведами еще и денег прилично сэкономил: генераторы ему обошлись на десять процентов дешевле себестоимости, поскольку он шведам предложил их изготовить получив взамен лицензию на такую (им же и разработанную) конструкцию генератора. Все же инженер, знающий, как изготовить генератор мощностью в десяток гигаватт, такой маленький может разработать на уровне, заметно превосходящем любые нынешние проекты, и шведы это поняли…

А вот с турбинами получилось похуже, они обошлись на четверть дороже ранее запланированного. Но во-первых, они были гораздо мощнее, а во-вторых — и Линн это легко доказал нынешним инженерам — у них и КПД на малом напоре был прилично выше, чем у традиционных нынче радиально-осевых. Не очень приятным было и то, что металл для турбин тоже пришлось у шведов покупать, но все попаданцы были уже практически уверены, что такое положение долго не продлится. Хотя бы потому, что она заранее изучили, где в России в земле лежит много всякого полезного и как это полезное можно быстро и недорого из-под земли достать…

А тем временем комиссия Винтера-Кржижановского представила на рассмотрение в правительство очень интересные планы по проведению индустриализации — которые «слегка подправил» Иван. То есть он просто добавил в план большой металлургический завод в Липецке и парочку комбинатов по производству минеральных удобрений. Три комбината: в Соликамске и Старобине по выпуску удобрений калийных и фосфорных у разъезда Белый Мурманской железной дороги. Против Липецкого завода у Глеба Максимилиановича возражений не было, да и против постройки калийных шахт у Соликамска у него возник лишь вопрос «а хватит ли у России денег» — а вот насчет оставшихся двух комбинатов у него были возражения весьма серьезные. Сводящиеся главным образом к тому, что «строить огромные заводы на основании каких-то непроверенных слухов или вообще безосновательных догадок недопустимо». Однако Андрей Владимирович, выслушав его аргументы, просто махнул рукой:

— Это у вас слухи и догадки, а мы тут пользуемся знаниями. Так что строительства эти в план обязательно включите и обратите особое внимание на обеспечение будущих заводов электроэнергией.

А присутствующий при этом разговоре Александр Васильевич Винтер лишь довольно потер руки: у него были свои планы относительно как раз электростанций. Правда, предложенную им торфяную электростанцию в Шатуре господин Лавров из общего плана вычеркнул, но взамен попросил его «создать» что-то более интересное, и как раз возле Соликамска (где неподалеку уже работали угольные шахты) это 'интересное можно было довольно быстро воплотить…

Но пока больше всего «воплощал» Генрих Осипович: путем невероятных усилий ему удалось возвести основные строения Волховской ГЭС к концу октября, а в ноябре там уже начался монтаж первого гидроагрегата. И за зиму предполагалось и второй поставить: до ледостава туда удалось притащить два шведских генератора, а турбины в разобранном состоянии можно было и по железной дороге доставить. А вот тянуть ЛЭП до Петрограда пока не стали: всю производимую энергию планировалось направить на возводимый рядом с ГЭС завод по производству алюминия. И не только всю эту энергию: уже в октябре Генрих Осипович приступил и к строительству сразу двух ГЭС на Свири.

А у Александра Васильевича в голове уже зрел проект постройки другой ГЭС, на Туломе — не такой, конечно, большой, как даже Волховская — но если на ней поставить четыре таких же «волховских» генератора, то это и Мурманску электричества даст достаточно, и на поселок возле разъезда Белый хватит. Правда, ответа на вопрос «а хватит ли у страны денег на все это», пока оставался открытым…

Насчет денег — в основном необходимых для закупок зарубежного оборудования — вопрос в Российском правительстве стоял достаточно остро. Из золотого запаса уже было потрачено около пятисот миллионов рублей (правда, пока результат этих огромных трат еще не проявился), по планам предстояло потратить еще раз в пять больше — а столько денег в России вообще не было. То есть было — если обобрать все население, но на такой шаг никто идти не желал. А на внешний рынок Россия исторически разве что зерно массово поставляла, но и с него было невозможно требуемые суммы выручить. Еще на зарубежных рынках спросом пользовался керосин, однако сейчас вся нефтянка работала только на внутренние нужды страны, так что и такой вариант наполнения бюджета отпадал. И оставалось лишь одно…

В Европе свирепствовал сыпной тиф. Во всей Европе, только в России он не свирепствовал — и закордонцы не смогли этого не заметить. Они так же заметили, что и в России люди иногда сыпняком заболевают — но тогда к ним немедленно выдвигаются бригады врачей и фельдшеров, которые пять дней кормят заболевших какими-то желтыми таблетками, и через пять дней уже выздоровевшие (совершенно выздоровевшие) люди возвращаются к обычным своим занятиям. Понятно, что иностранцы немедленно потребовали, чтобы и им таких таблеток отсыпали…

Очень сильно потребовали, и в Москве ради предъявления требований на прием к диктатору записалось сразу шестеро европейских послов. Среди которых послов Германии и Швеции не было (с ними все вопросы Андрей успел заранее решить). И когда иностранцы начали выдвигать свои претензии, Андрей Владимирович им ответил:

— А возмущаться-то зачем? Россия что, отказывается вам медикаменты поставлять? Мы вам помощь оказать всегда готовы…

— А когда мы можем получить от вас эти лекарства? — желчно поинтересовался англичанин. — У нас люди умирают, поэтому мы желали бы получить их немедленно.

— А вот немедленно ну никак не выйдет. Вы можете получить таблетки сразу после того, как вы за них заплатите. И в силу некоторых обстоятельств мы в оплату принимаем только и исключительно золото. Никакие другие формы оплаты — в свете явно недружественных шагов, которые предприняли ваши правительства в отношении России — мы не принимаем.

— Ну хорошо, и сколько вы за ваши таблетки хотите получить?

— Недорого. Один рубль золотом за каждую таблетку. Курс излечения состоит из двадцати таблеток, по четыре в сутки пять дней подряд. То есть вылечить одного человека вам обойдется всего в двадцать рублей. Еще раз хочу подчеркнуть: двадцать рублей золотом.

— Да вы с ума сошли! Это же просто невероятно дорого, лекарства не могут столько стоить!

— Вы просто не поверите: лекарства могут стоить и гораздо дороже. А вот данное лекарство стоит два рубля за грамм препарата, и пока нам, нашим ученым, не удается хоть как-то снизить эту цену. Но мы у себя все же пошли на такие расходы, ведь если человека не вылечить, то — как показывает практика — он еще двоих-троих может заразить.

— То есть вы хотите, чтобы мы вам заплатили…

— Безусловно хочу! Россия — не богадельня, и русское правительство заботится только о своих гражданах… бесплатно. А вот по поводу граждан и подданных иных стран лично я думаю, что Россия не обязана их лечить за свой счет. Но — снова повторю — мы готовы нарастить производство этого препарата в количествах, которые зарубежные покупатели готовы оплатить.

— И вы думаете, что кто-то на ваши условия согласится?

— А Россия никого соглашаться не заставляет, вы вправе сами выбирать, лечить своих сограждан или пусть они помирают. Вот шведский король решил, что ему здоровье подданных куда как дороже, чем какой-то, пусть даже и довольно дорогой, металл. Кайзер тоже думает аналогичным образом. Конечно, у Германии избытка золота в запасе не имеется, но они нам поставляют вместо золота иные товары, которые нам нужны, и часть платы от них мы именно оборудованием и станками и получаем. Но Германия-то исподтишка России не гадила, они просто с нами воевали — но война закончилась и у нас с немцами взаимных претензий не осталось. Так что… Если вы не хотите золото везти в Петербург, то у нас уже есть договоренность со Швецией, король Густав готов стать посредником в передаче нам металла. Правда я у него не интересовался, какую он за это будет брать комиссию, но вы и сами у него это можете узнать. На этом, когда позиции России и ваших стран окончательно прояснены, мы сегодняшнюю встречу можем закончить…

Вечером Андрей подошел к Марии Федоровне:

— Думаешь, они пойдут на это? Я про лекарство от тифа говорю.

— А куда они денутся? Денег мы, конечно, на этом много не заработаем, по подсчетам Наталии максимум миллионов сто, но лучше даже на шестьдесят-семьдесят ориентироваться.

— Действительно, не густо. И стоило ли ради мелкого такого барыша себе репутацию портить? Теперь будут везде орать, что Россия зарабатывает за смерти…

— Пусть орут. Сами они синтезировать хлорамфеникол еще лет десять не смогут, даже имея в руках образцы препарата, так что определенный объем сбыта нам надолго гарантирован. А когда зарубежцы поймут, что он еще и от гонореи прекрасно излечивает… в целом это у нас будет не особо мощный, но довольно постоянный источник валютных поступлений. Но главное даже не в этом: так довольно скоро привыкнут к тому, что в России производятся хотя и дорогие, но очень эффективные лекарства, и отечественная фармакопея через пару лет будет приносить уже многие сотни миллионов в год.

— А они у нас технологии не украдут?

— Пока они даже не догадываются, где мы препарат этот вообще производим. И очень долго догадаться не смогут — просто потому, что те, кто его делает, тоже не знают, что именно они делают. Завод-то в Бобриках что у нас выпускает?

— Если не путаю, то уротропин.

— Вот именно. Жалко, мало нас собралось, на все задуманное просто рук не хватает. Ну да ладно, просто потратим немного больше времени, оно у нас теперь есть, хотя и не особо его и много — но все же…

Перед Рождеством в кабинет Андрея Владимировича вошел начальник караула:

— Господин диктатор, вы уж извините, если напрасно побеспокоил…

— Уже побеспокоил, так что продолжай.

— Там какая-то оборванка пришла, говорит, что хочет вам рассказать что-то такое, что вы давно узнать хотите. Говорит, что она одна знает, где лежит перстень, который вы уже который год найти желаете. Перстень царицы Клеопатры…

Глава 3

Андрей Владимирович распорядился «оборванку» немедленно к нему привести конечно, и перед ним действительно предстала именно оборванка: женщина возраста неопределенного, укутанная во что-то, больше напоминающее балахон из мешковины и обмотанной в сшитый из каких-то клочков разных тряпок платок. И была посетительница явно разгневана:

— Александр, хоть ты и хитрый грек, но не ожидала я от тебя такой подлости. Я почти полгода все газеты, которые найти можно была, прочитывала — а ты тут таким важным стал, что сразу забыл, зачем мы сюда отправились.

— Я не Александр, меня зовут Андрей Владимирович, — растерянно ответил на это обвинение Лавров.

— Не Александр? А кто тогда, Линн что ли? — очень удивилась посетительница.

И до Андрея только сейчас дошло, что посетительница — одна из тех, кого они не дождались. Потому что как раз Линн, посчитав даты «прибытия» всех одиннадцати инкарнаций, высказался в том плане, что с вероятностью свыше девяноста девяти процентов все матрицы должны были внедриться до конца семнадцатого года — и по этой причине весной восемнадцатого объявления в газетах печататься перестали. И, как только что выяснилось, совершенно напрасно.

Третья (а по времени отправки вторая) матрица Консуэлы «загрузилась» в крестьянку Екатерину Старостину только в конце мая восемнадцатого года, и бедная крестьянка еще больше месяца приходила в себя. Не с точки зрения медицины, а от удивления, вызванного тем, что окружающая действительность вообще никак не походила на почерпнутые в процессе подготовки к переносу представления о жизни в России. Но затем она все же сообразила, что «кто-то уже успел много чего из ранее запланированного проделать», однако кто именно — разобраться она не могла. В деревнях Астраханской губернии с газетами вообще было неважно, а выбраться из этой деревни солдатской вдове возможности не было, там главной задачей было просто с голоду ноги не протянуть: оказалось, что зимой односельчане при очередном переделе земли просто одинокой бабе земли вообще не выделили. А земля, которую она раньше тоже сама обработать не могла, хоть какую-то возможность для выживания Екатерине давала: по предыдущему переделу ей (точнее, ее мужу, еще в армию не мобилизованному) было выделено только под пахоту шесть десятин, а она, сдавая ее в аренду местному кулаку, получала деньгами почти тридцать рублей. Опять же, с покосов и корову прокормить было чем, да и огород с едой сильно помогал, а когда не стало ни пашни, ни покоса, то корову пришлось просто продать за бесценок (так как денег, чтобы пастуху платить, у нее тоже не было) — и лето уже Консуэла с трудом продержалась на ловле рыбы и дарами своего огорода.

Но денег у нее не прибавилось, так что мысли о том, возможно ли нищей крестьянке живой добраться до Москвы и там уже неизвестно сколько времени ждать сигналов от коллег, ее не покидали. Однако внезапно ей «повезло»: в село кто-то из вернувшихся из армии солдат занес тиф, и эту заразу она тоже подцепила. Хорошо что не в первых рядах тифозников, так что уже через пару дней в селе появились и медики — а доктор, который ей давал таблетки левомицетина, сказал:

— Ты, дура, должна до конца дней своих молиться за здравие диктатора нашего Андрея Владимировича, ведь это его указом вам каждый божий день лекарства дорогущего на четыре рубля скармливают. Да не дергайся, для больных лекарство за казенный счет выдается, из доходов твоих вычетов за него не будет.

Ну да, при объявлении в стране военной диктатуры было сказано, что она такая только до окончаний войны будет, а потом на всеобщих выборах… И Андрей использовал все известные методы «привлечения избирателя на свою сторону», в том числе и через медиков. Правда на одном из совещаний попаданцев Наталия сказала, что она обеспечит любой нужный результат этих выборов, но было все же решено агитацией заняться — хотя бы для того, чтобы потом всем в честности выборов сомневающимся говорить, что вот народ сагитировали — а потому и победили. Причем такой вариант еще на станции детально рассматривался…

А Екатерина, поняв, что искать в Москве никого уже долго не придется, дом свой продала (на что еще месяц ушел) и отправилась в столицу. Зимой, сначала с попутным санным обозом, доставлявшим селедку в Царицын, а оттуда — в вагоне четвертого класса очень нескорого поезда. За время поездки деньги у нее закончились, и в столицу она прибыла уже два дня ничего не евши — что, понятно, радости ей не прибавило. Поэтому и к Андрею она добралась в настроении исключительно гнусном…

Но об этом «диктатор всея Руси» узнал позже, а пока он просто ответил на вопрос:

— Нави. А ты кто?

— Крестьянка Екатерина Старостина, Консуэла. Хоть чаю налей, у меня уже два дня крошки во рту не было.

— Сейчас прикажу что-то поесть принести.

— Чаю, сладкого, мне еды пока никакой нельзя. Потом надо будет бульоном каким-то заново желудок запускать… а насчет газет ты мне не ответил.

— Линн посчитал, что вероятность загрузки после конца семнадцатого года практически нулевая, вот мы и расслабились. Извини, я постараюсь все исправить как можно быстрее.

— Да чего уж исправлять-то…

— У нас еще где-то ненайденными болтаются одна матрица Ха-Юн и одна как раз Линна.

— Что значит «одна»?

— «Поехали» было минимум три раза произнесено, так что у нас уже трое Александров и трое Нави… двое, еще один погиб, скоро со всеми познакомишься. А у тебя другой одежды совсем нет? Надо бы распорядиться, чтобы купили.

— Потом, сначала распорядись, чтобы купили курицу на бульон. За чай спасибо, а когда меня с остальными познакомишь?

— Вот сейчас и познакомлю. То есть сейчас поедем и… думаю, тебе будет очень интересно познакомиться с еще двумя Консуэлами, особенно с одной из них…

Неделю Катя, которой оказалось всего девятнадцать лет, восстанавливала здоровье, попутно изучая то, что успели сделать остальные члены команды — а на совещании, состоявшемся после Нового года, она высказала свою точку зрения:

— Я уж не знаю, насколько вы в промышленности хорошо или плохо поработали, а вот в отношении крестьянства вы, мне кажется, делаете крупную ошибку.

— И в чем же мы, по-твоему, ошиблись? — решил прояснить для себя ситуацию Андрей, и ему на самом деле это было очень интересно, так как заметного улучшения ситуации с продовольствием в стране пока не произошло. Да, хуже не стало, но и лучше если и стало, то лишь самую малость. Причем исключительно за счет прекращения экспорта зерна.

— Вы мужика неверно позиционируете. Мы мужика неверно позиционировали, когда там, наверху, всё это обсуждали. Мы-то думали, что русский мужик готов трудиться хотя бы для улучшения своей жизни, а он на самом деле даже этого не хочет. Он трудится только для того, чтобы самому с голоду не сдохнуть, и искренне считает, что все, кто мужиком не является, ему по гроб жизни должен. У нас в стране сколько мужиков? Почти двадцать два миллиона хозяйств, но из них хоть какая-то польза стране обеспечивается менее чем с двух миллионов. А все прочие едва себя прокормить в состоянии, да и то не каждый год. Единственная от них польза — это поставки пушечного мяса во время войны, да и то польза эта весьма сомнительная.

— И почему ты так думаешь?

— Потому что я уже это знаю. Русский мужик в массе своей — туп, жаден и ленив, он по сути своей неумелая и безграмотная скотина, причем безграмотная принципиально. К тому же мужик этот крайне жесток, особенно в семье, поэтому решать проблему с сельским хозяйством в стране нужно, мужика вообще в расчет не беря.

— Как это? В стране сто десять, почти сто двадцать миллионов, то есть больше восьмидесяти процентов…

— Повторяю еще раз: решать проблемы с сельским хозяйством нужно без учета наличия мужиков, они в этом ни малейшей пользы стране не принесут. Другие проблемы — да, все же мужик русский — это главный источник населения России. Но снова нужно иметь в виду, что он не является частью интересующего нас населения, а лишь источник населения нового, которое для нас интерес уже будет представлять, да и то в случае, если мы его правильно воспитаем. И в деревне работать нужно исходя лишь из этого положения, а возлагать какие-то надежды на самого нынешнего мужика — откровенная глупость. Я это лучше знаю, я сама этого мужика в своем лице представляю. Евдоким типового мужика представлять не может, у него все же было довольно обеспеченное хозяйство — а таких, как я, в стране подавляющее большинство.

— А у тебя есть какие-то предложения в этом плане? Что ты нам предлагаешь делать?

— Конечно есть, я поэтому и разговор завела. А вот делать нам как раз ничего не надо — я имею в виду относительно мужиков. Совсем ничего — и только при таком условии у нас что-то получится.

— Пояснить можешь?

— Могу. Но лучше я все просто покажу — если вы все рискнете мне эту работу поручить.

— Ладно, валяй, впрягайся. Но учти…

— Уже учла. Ты когда собираешься массовую демобилизацию проводить?

— А что?

— А то, что нужно погодить. Я тебе через пару дней свой план подробно распишу — но в нем будет предусматриваться использование примерно трех миллионов солдат.

— Обязательно в строю? Демобилизованные тебе уже не годятся?

— Именно так, ты и сам поймешь почему. Скоро поймешь, я думаю, уже где-то в мае…

Стройки шли по всей стране, однако были и отдельные исключения. Например, ни в Москве, ни в Петербурге (городу вернули историческое название при переносе столицы обратно в Москву) новые жилые дома вообще не строились. А еще из этих городов (а так же из Харькова) некоторые заводы вообще вывозились или просто ликвидировались. Изрядно был ощипан Ижорский завод — и по части рабочих, и по части станков (последний «ощип» был все же не особо серьезным) — а в провинциальном Новгороде прямо напротив Кремля (через Волхов) уже почти поднялся уже довольно большой квартал с жильем, двумя школами, детским садом, поликлиникой и «дворцом культуры», а чуть ниже по течению Волхова невероятными темпами строился новых завод, на котором должны были производиться турбины для ГЭС. И рядом — еще один завод, поменьше, на котором для этих ГЭС предполагалось изготавливать генераторы. А между двумя заводами уже была выстроена новенькая электростанция. То есть были выстроены два больших корпуса, в которых должны были разместиться котлы и турбогенераторы, поднялись высоченные — почти в сотню метров высотой — дымовые трубы, но пока оборудования на этой электростанции еще не было.

Правда, его не было вовсе не потому, что его «купить забыли», а потому, что Андрей Владимирович согласился, причем буквально в последний момент, с предложением Линна о том, что оборудование на эту станцию нужно ставить уже отечественное. В частности, разработанный по просьбе Федьки в МВТУ новенький паровой котел, который вырабатывал пар с давлением в сто двадцать атмосфер (всего, но это был вообще первый такой котел в мире) и отечественными же паровыми турбинами, работающими при таких параметрах пара — но которую еще только «доделывали» другие преподаватели и студенты прославленного училища. Обоснование такой замены было исключительно веским: с таким котлом и с такой турбиной станция получится мощностью в тридцать шесть мегаватт, а угля будет тратить как одна нынешняя двадцатимегаваттная — а Новгород все же стоял в отдалении от основных железных дорог и доставка в город топлива была не самым простым делом. Так что результат от сжигания двух вагонов угля в час хотелось получить более значимым, а вот когда этот результат будет получен, было менее важно, ведь и заводы пока еще только строились.

Еще один завод — на этот раз по производству паровых турбин — начал строиться в Калуге, а в Алексине строился завод по изготовлению генераторов для паровых электростанций. Этот крошечный городок Глеб Максимилианович выбрал для размещения такого завода по той причине, что радом с городом была запланирована и новая гидростанция, мощностью в три с половиной мегаватта — и завод генераторов эта ГЭС и должна была электричеством обеспечивать. С точки зрения Федьки такой подход выглядел, мягко говоря, идиотским, но Линн — который постоянно участвовал в работе комиссии Винтера и Кржижановского, ему пояснил:

— Глеб Максимилианович убежден, что все предприятия должны обеспечиваться главным образом за счет местных электростанций. Мы и раньше про него многое поняли и знаем, что мнение свое он довольно скоро поменяет… в историческом масштабе скоро, а пока его понять можно: у нас просто денег на провода для ЛЭП нет.

— У нас ни на что денег нет. Половину золотого запаса страны уже промотали, а где видимые результаты?

— Скоро только кошки родятся, а заводы и всё прочее такое почему-то строится не очень-то и быстро. Но уже весной запустят два генератора на Волховской станции, алюминиевый завод заработает — и уже тот же Кржижановкий начнет потихоньку и про электричество немного иначе думать. Просто потому, что у нас уже будут провода алюминиевые для ЛЭП — и тогда завода в Алексине нам сразу станет уже недостаточно. И Новгородские заводы тут же придется увеличивать: нам нужна какая-то основа для индустриализации, и мы пока ее покупаем за границей. И сами, конечно, что можем делаем…

— Я вот одного не пойму: и ты, и я — это же один и тот же Линн. А мы по многим вопросам, причем по тем, в которых Линн неплохо разбирается, постоянно спорим. Это тебе шизофрению не напоминает? Ведь по сути мы спорим сами с собой.

— Ты тут ошибаешься, мы — это не Линн, то есть не инженер со станции. Ты — нижегородский мальчишка Федька, я — шведский крестьянин. Мы просто вдруг получили кучу знаний, но суть наша от этого поменялась очень немного. Катя это очень доходчиво объяснила: она ведь, сидя в своей деревне, понимала, как нужно делать правильно — но чаще всего поступала именно как забитая крестьянка. Знала, что что-то делает неверно, но продолжала делать, просто потому, что «все всегда так делают». И изжить мы этого никогда в себе не сможем, хотя со временем знания тех, со станции, и помогут нам выбирать правильные решения. Надо просто стараться…

— А я и стараюсь. На днях хотел с Веденеевым разругаться, хотя и понимал, что в целом прав он, а не я…

— Это ты про каскад ГЭС на Оке, который Борис Евгеньевич проталкивает?

— Ну да.

— Так это не Федька как раз в тебе возмутился, а Линн. Мы же — специалисты по энергетике, и не самые, оказывается, бестолковые — а Борис Евгеньевич на Оке как раз про электричество в последнюю очередь думал. Я тоже… и даже ругаться к нему ходил, и он мне объяснил: плотины этих ГЭС позволят всю навигацию судам ходить вплоть до Орла. А электричество тут будет просто приятным дополнением.

— Я это тоже уже понял, поэтому сейчас еще одно строительство затеял. В Касимове будет завод, на котором целиком гидроагрегаты для малых ГЭС делать будут. То есть мощностью где-то до мегаватта, зато уже в сборе: их просто нужно будет привезти на место и поставить рядом с плотиной. Я сам проект составил уже самой маленькой в планируемом ряду, на пятьдесят киловатт, такие в любой деревне, где рядом речка протекает, можно будет поставить.

— Лишнее подтверждение тому, что мы изначально разные, мне такое и в голову не пришло — хотя я и из деревни, а ты из города.

— А какая разница? Мы оба из такой древности…

— Для меня деревня — это в лучшем случае керосиновая лампа, а то и лучина — и моему «внутреннему я» с этим вполне комфортно. А ты — хотя в детстве электрического света и не видал небось никогда — думаешь, как по комфорту деревню с городом все же сблизить. А раз в городе ты теперь лампочки видишь и пользуешься постоянно…

— Ясно. Так когда, говоришь, у нас появится провод алюминиевый в ассортименте? А то я этот момент как-то упустил из виду…

Екатерина за налаживание сельского хозяйства и за решение «крестьянского вопроса» взялась весьма резво. В начале февраля было опубликовано постановление «О последнем переделе», в котором говорилось, что до начала посевной в общинах должен состояться именно последний земельный передел, в результате которого земля передавалась крестьянам в постоянное пользование, а за это отменялись все выкупные платежи в казну. А те же общины, которые этот передел не проведут и за которыми имеется хотя бы копейка задолженности, земли полностью лишаются. Естественно, такой передел был немедленно проведен, хотя и с очень многочисленными «народными возмущениями»: согласно постановлению землю нужно было делить пропорционально «ртам», то есть даже если в семье не оставалось ни одного мужика, то все равно бабский коллектив на свою долю земли претендовать право имел. И, как правило, ее получал. А вот что с полученной землей делать…

Делать можно было многое, но вот продавать ее допускалось только «казне», и стоимость земли была установлена весьма низкая, в среднем всего в двадцать пять рублей за десятину пахотной земли и десять — на любую другую. Но независимо от того, что за земле выращивалось (или не выращивалось), устанавливался единый налог в размере двух с полтиной за десятину в год. Это тоже вызвало среди крестьян недовольство, но пока до бунтов не дошло: Катя по этому поводы сказала, что «народ еще не понял, что с него требуют».

Одновременно в очень многих селах стали строиться школы — и вот с ними главной проблемой стало то, что здания-то выстроить несложно, а вот разместить в них учителей было делом почти невозможным в силу отсутствия этих самых учителей. И чтобы можно было хотя бы приступить к обучению мужицких детей грамоте, было организовано множество «ускоренных курсов», на которых очень быстро (хотя и довольно паршиво) обучались будущие учителя. Вот только курсы эти организовывались в армии, где у солдат имелся мощнейший стимул учиться хорошо: успешно сдавший выпускной экзамен солдат тут же демобилизовался и отправлялся в деревню, где его уже ждал новый дом. Должен был ждать…

А чтобы в процессе «поворота деревни в направлении роста урожаев» страна просто не сдохла от голода, на землях совершенно казенных севом занялись все те же солдаты. Изо всех сил занялись, потому что как раз они уже успели понять, что лично им может дать хорошая работа: во-первых, показавшие себя в работе наилучшим образом получали направление уже в «школы механизаторов», а механизатор на тракторе во время пахоты мог заработать уже рублей триста. Да и в другое время заработок получался не менее рублей пятидесяти, а часто и гораздо больше.

Пока солдат обучали работе на мотовилихинских тракторах: отдельный указ Лаврова отменил все заказы армии на танкетки, и ежедневный выпуск тракторов на заводике уже превысил десяток машин. Ну а так как этот выпуск ограничивался в основном нехваткой площадей для размещения дополнительных станков, то рядом строилось еще сразу несколько цехов и инженеры заводика были уверены, что осенью с завода будет выходить уже до двадцати пяти машин в сутки. Точнее, до двадцати пяти машин в день, все же ночью завод пока не работал. Был, конечно, соблазн завод на круглосуточную работу перевести, но не получалось: рабочих заводу не хватало. Пока не хватало, но в Мотовилихе уже действовало четыре фабрично-заводских училища, два из которых обучали не детей, а уже людей взрослых. То есть туда принимали крестьянских парней возрастом до восемнадцати лет, а «городских» — из числа уже успевших на заводах поработать хотя бы чернорабочими не менее двух лет, допускалось брать и двадцатилетних. Но и в «детские», и во «взрослые» ФЗУ учеников брали не просто грамотных, а лишь получивших где-то хотя бы четырехлетнее образование — поэтому никакого ажиотажа среди потенциальных «абитуриентов» не возникало, училища даже полные классы набрать пока не могли. Но опять-таки «пока»: при первом ФЗУ (относящемся к артиллерийскому заводу) была организована «ускоренная школа», куда принимали парней (и девчонок тоже) в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет, и эти детишки должны были за полтора года освоить программу первых четырех лет реального училища (правда, без курса литературы, без закона божьего, с сильно упрощенным курсом истории — то есть в основном лишь курсы русского языка и математики, а так же, тоже в немного урезанном виде, курс черчения). А при четвертом ФЗУ (как раз «тракторного завода») за год натаскивали уже парней (и только парней) в возрасте от шестнадцати до восемнадцати. И это были именно «школы при…»: преподавали там те же люди, что и в ФЗУ (за отдельную дополнительную оплату, конечно), и эти учебные заведения были уже переполнены: в них ученикам и форма выдавалась бесплатно, и кормили их (хотя всего дважды в день)…

Так что перспективы, хотя и не самые близкие, выглядели достаточно радужно. В Мотовилихе, да и в некоторых других местах (подобный «опыт» быстро начал по стране расходиться). Но это был «опыт индустриальный», а на селе все было куда как менее весело. То есть Екатерина действительно решила, что «мужиков в расчет брать вообще не стоит» и «работала» только с детьми. А на поля «выпускала» солдат с армейскими лошадками. И, конечно, с тракторами.

А с тракторами уже весной, в самый разгар пахоты, стало еще лучше: заработал новенький тракторный завод в Клину, «почти заработал» завод в Белгороде. То есть белгородский завод тоже успел произвести пару десятков тракторов. Но моторы туда пока поставлялись из Клина, а отдельный моторный завод еще лишь строился, так что его можно было и не считать. Зато можно было начинать считать завод, который раздосадованные отказом правительства харьковские студенты «своими силами» выстроили в Чугуеве. Не за свой счет, понятное дело — откуда у студентов деньги, они просто смогли как-то уговорить Второва и постройку этого завода включить в планы «министерства» и доверить им создание этого завода — но на месте они все полностью сделали сами и в начале апреля первый Чугуевский трактор выкатился из цеха.

А спустя неделю Екатерина зашла к Андрею:

— Так, ребята, вы тут без меня допустили крупную ошибку. Конечно, и со мной вы бы ее допустили — но сейчас ясно одно: господина Второва мы поставили совсем не на то место. Он очень неплохой организатор различных производств, скорее всего очень грамотный банкир, но. Он и организатор, и банкир до мозга костей капиталистический, и, хотя прекрасно разбирается в том, как выстроить эффективную работу компании, он вообще не понимает, как работает экономика государства. Расставаться с ним, конечно, жалко, но, боюсь, придется. И чем скорее, тем лучше — иначе все наши планы в отношении сельского хозяйства провалятся. А у нас, если кто забыл, осталось всего два года…

— Про два года я помню. А насчет Второва… ты поподробнее рассказать можешь?

Глава 4

«Земельный налог» сильно не порадовал и очень многих помещиков, в особенности крупных землевладельцев, однако и среди них серьезных волнений не произошло. Потому что в армии большая часть офицерского корпуса к землевладельцам не относилась — а потому относилась к ним весьма настороженно, и помещики это хорошо понимали. А самые сообразительные поняли и перспективы развития помещичьего земледелия, просто подсчитав выручку при продаже зерна в казну — и эта самая казна начала крупный раунд «срочных выплат» тем землевладельцам, кто решил с этим занятием срочно покончить. Все они понимали, что «предельные цены» на выкуп земли тоже сильно занижены, но это только если считать в «царских ценах», когда зерно зарубежным торговцам продавалось дороже полтинника за пуд — а вот если считать новые «госцены», по которым даже самое элитное зерно казной закупалось не дороже четвертака, то и земля продаваемая не выглядела уже «отдаваемой за бесценок». А кому-либо еще зерно это продать было уже невозможно, так как экспорт был запрещен и зерноторговцы с российского рынка просто исчезли. Большей частью «фигурально», но самые упертые индивидуи сумели и физически исчезнуть, причем не только с рынка.

Начиная уже с конца февраля возобновились «грандиозные стройки» на бывших удельных землях, и в основном там строились крупные зернохранилища. Иногда места этих строек выглядели довольно неразумно: вдали от нормальных дорог, иногда вообще в жуткой глуши, где и народу-то почти не было — однако был в России один человек, который выбор мест под строительства неразумными не считал. То есть он тоже считал, что «можно было бы и поудобнее землю под строительство изыскать», но определенные доводы госпожи Старостиной он тоже считал весьма вескими — а Катя, которая теперь занималась руководством всей этой «активностью», на недоуменный вопрос Эдуарда Брониславовича ответила кратко и совершенно исчерпывающе:

— мало народу вокруг — значит охрану можно ставить небольшую. А если места будут людные, то охрана даже с пулеметами может не отбиться от желающих хранилища пограбить. Мужик — он от природы дик и жесток, а в случае голода он еще становится и необузданным. Но мужик ленив, далеко он склады грабить не пойдет — а железные дороги, которые вы к этим складам выстроите, и одни войска железнодорожные сохранить в неприкосновенности сумеют.

Понятно, что дороги «в места не столь отдаленные» строились узкоколейные: на них и металла куда как меньше уходит, и пути прокладывать невпример легче — а возить по ним нужно было крайне немного и вообще недолго. Поэтому даже с паровозами для этих дорог возиться не стали, для них изготовили маленькие локомотивчики с «тракторными» моторами по восемьдесят всего лошадиных сил. Такой локомотивчик, конечно, с трудом и пять вагонов по дороге протащить может (а на большинстве этих дорог вообще не больше трех), но при верном управлении движением на такой дороге за сутки можно было перевезти от узловой станции (или в обратном направлении) более пятисот тонн зерна, а на отдельных, «показательных» дорогах и тысяча не покажется величиной возможной.

А строить эти дороги стало просто — с точки зрения доступности рельсов: в Царицыне на бывшем заводе ДЮМО поставили мартеновскую печь, в которой переплавляли старые рельсы — и весь металл сразу шел на рельсобалочный стан, катавший рельсы уже новые, как раз шестнадцатифунтовые для узкоколеек. А на дорогах широкой колеи вместо старых рельсов теперь клались новые, «тяжелые», тридцатишестифунтовые (которые по новым правилам назывались «Р-45»). И рельсы меняли не красоты ради, а для того, чтобы дороги выдерживали и новые товарные вагоны, строящиеся по «американскому образцу»: с двухосными тележками и способные груза брать свыше пятидесяти тонн. Под эти же рельсы были закуплены в Америке и могучие паровозы-«декаподы», пятьсот штук было закуплено — а теперь их производство налаживалось и на Харьковском заводе, а в планах было их выпуск наладить и в Луганске. Вполне осуществимых планах: после того, как паровозные заводы были переданы под управление МПС, все планы министерства выглядели осуществимыми. И вообще министр путей сообщения господин Кригер-Войновский считал, что планы он себе слишком уж скромные ставит — но пока многие свои мечты он считал преждевременным воплощать. Просто потому, что сначала требовалось привести в порядок то, что было порушено за время войны…

Алексей Евграфович с этой удивительной дамой уже встречался, и снова удивился, насколько начальница секретариата господина Лаврова разбирается в очень непростой науке. Хотя в первый раз он счел, что дама (очень молодая, но какая-то… элегантная) просто выучила кем-то ей написанные слова — а теперь мнение свое изменил. Сильно изменил, просто потому что она не просто изложила ему новую задачу, но весьма подробно рассказала, как ее решать нужно будет. Сама рассказала, когда Алексей Евграфович поинтересовался:

— А вы уверены, что сие вообще возможно? Насколько мне известно, подобную задачу уже пытались в Германии лучшие специалисты решить, но не сказать, что сыскали на этом поприще заметных успехов.

— Ну так это германские, русские-то их всяко на голову превосходят. Достаточно на вас посмотреть, или на генерала Ипатьева… а задачка-то с точки зрения химии вообще тривиальна, тут не химия уже работать должна, а технология. Химию я и сама, мне кажется, воплотить сумею — но стране не граммы каучука нужны, а сотни, тысячи тонн. Поэтому здесь потребуются именно химики-технологи, а реакции все потребные я им распишу.

— И что именно вы им распишите? Мне об этом сказать сейчас можете?

— Конечно. Тут все не просто просто, а до изумления просто, тем более что те же немцы как раз последовательность процессов подробно расписали. Значит так, скачала берем спирт…

Выслушав Наталию Федоровну, по виду которой Алексей Евграфович никогда бы не сказал, что она в химии разбираться может и хочет, уж больно модницей она представала, он задал ей еще один вопрос:

— Однако если вы говорите, что потребны будут многие тысячи тонн, то ведь и спирта нужны будут…

— Для начала мы бы хотели выстроить завод, выпускающий сотню тысяч тонн каучука в год. Стране этого, конечно, маловато будет, но, как говорится, лиха беда начало. А сто тысяч тонн продукта — это, как вы сами видите, примерно двести тысяч тонн сырья. То есть спирта.

— А в переводе на водку ведь выходит пятьсот миллионов бутылок… я не о водке сейчас беспокоюсь, но ведь в России и водки как бы не меньше выделывалось.

— Ну, крахмальных заводов мы уже понастроили довольно много, картошку мужики выращивать с урожаями приличными тоже научились, так что со спиртом поначалу проблем не будет. А потом мы дивинил попробуем вообще из угля добывать… уже добывали бы, да специалистов, готовых за задачу такую взяться, у нас нет. Кстати, а может вы кого посоветуете? Картошка ведь и на столе у людей лишней не покажется.

— А что же вы не желаете сразу из угля производство налаживать?

— Не не желаем, а не можем. Про специалистов я уже сказала, а спирт у нас в закромах уже есть, его уже хватит на год-другой работы такого завода… а для производства именно каучука спирт можно вообще гидролизный выделывать, из целлюлозы древесной. Ну что, беретесь задачку эту решить? В принципе, ее и ученики господина Зелинского могли бы подхватить, но для них у нас иных задачек запасено лет на десять…

Профессор Фаворский понимал, что его дамочка эта просто «на слабо» берет — но ей поддался: у петербургских и московских химических школ давно уже шло «тайное соперничество» и уступать Москве пальму первенства он не собирался. А так как именно химия процессов была кристально ясна, то кому поручить отработку промышленного производства, Алексей Евграфович уже знал…

В целом посевная кампания девятнадцатого года прошла довольно успешно. То есть с точки зрения правительства она была успешной: весной все же удалось засеять зерновыми три миллиона гектаров бывших удельных земель, да и большую часть национализированных и выкупленных полей в «помещичьих угодьях» успешно засеяли. Мужики тоже вроде особо не сачковали, так что перспективы выглядели довольно прилично. А Екатерина, закончив данное мероприятие, вернулась к изучению «ранее сделанного» — и ее крестьянская душа тут же вознегодовала:

— Андрей, вы, гляжу, тут планов насоставляли разных насчет заводского строительства — а кто всех этих рабочих кормить-то будет? То есть я понимаю, что кормить их будет казна — но даже если вы денег побольше напечатаете, то еды от этого точно не прибавится. А у меня, по моим планам, между прочим предусматривается создание зернового запаса еще в девять миллионов тонн. И ты уж поверь, я ни зернышка из этих тонн в этом году не дам потратить, пусть рабочие хоть с голодухи помирают.

— Какая ты жестокая, — усмехнулся Андрей.

— Родилась такой. Я же баба, крестьянка, что такое голод — знаю прекрасно, и не из книжек знаю. Так что я предупредила.

— Консуэла и там была изрядной стервой, а уж в комплекте с русской дикой крестьянкой получилось что-то вообще непереносимое.

— Дикая крестьянка прекрасно помнит, что через полтора года минимум тридцати миллионам человек у нас в стране просто жрать будет нечего. И делает все, чтобы голодным хоть что-то в рот сунуть можно было. Заметь: делает, невзирая на то, что даже в сельхозкомитете на меня смотрят как на сумасшедшую.

— Ну, что смотрят на тебя — это вообще не страшно, ты, между прочим, когда отъелась, уже довольно симпатично смотришься. Но вот то, что ты мужиков в казенных хозяйствах заставляешь работать по десять-двенадцать часов в сутки, симпатичности тебе точно не добавляет. Посевная-то закончилась, так что же ты мужиков-то теперь тиранишь?

— Это я тираню? Я их еще не тираню, к тому же не мужиков, а солдат. А солдат — он что? Он должен стойко переносить трудности службы и беспрекословно исполнять приказы командования.

— А мне на тебя жалобы как раз от командования и поступают. Ну-ка, расскажи мне, раз уж зашла, что там у тебя творится в Саратовской и Астраханской губерниях?

— Ничего особенного. Просто пока погода хорошая, солдатики, с пахотой закончив, сажают защитные лесополосы. Много, конечно, насадить не успеют, но хоть что-то — и окажется, что в Поволжье не все поля останутся без урожаев.

— Ну да, за год эти полосы такие вырастут!

— Хоть немного, но вырастут, у нас еще один год в запасе. К тому же там сейчас и много деревьев уже не самых маленьких сажается… а те же липы можно вообще до конца июня сажать, они приживаются большей частью. В Верхнем Поволжье липовых лесов-то немало, есть где рассаду брать.

— Ну, тебе виднее.

— И тебе виднее было бы, если бы ты книжки почитал. Я ведь не сама это придумала, здесь такие леса защитные еще с прошлого века с большим успехом сажали. И, если бы мы… вы вовремя книжки эти почитали, то могли бы уже минимум два года этим заниматься.

— У нас других дел хватало, между прочим. Кстати, тебя тут не было, так пойди, познакомься с еще одной ипостасью Ха-Юн: Еля Ладукей. Заслуженная, между прочим, оленеводка, причем сидит здесь аж с семнадцатого года. Но у ненцев жизнь в чем-то даже посложнее твоей в плане переезда в Москву: она ведь даже примерно не представляла почти все это время, куда ее, собственно, занесло. И не встреться она с экспедицией, которую мы к Воркуте послали… Но — встретилась, нам повезло.

— И ей повезло. А кому-то до сих пор…

— Всем уже повезло, ну я думаю, что повезло — хотя, кажется, второй испостаси Линна такое везение великим счастьем и не кажется. Письмо пришло нам с Урала, от словацкого пленного по имени Святозар Фиала. Сам он приехать не может, а раньше и написать не мог: у него осталась одна рука, причем левая… Полной уверенности в том, что это Линн, у нас нет, но все же скорее всего это так: Линн сказал, что предлагаемый этим словаком выпрямитель вроде бы только к концу двадцатого века был изобретен. Да и все остальное… Туда Федька поехал чтобы его сюда переправить.

— Я вообще удивляюсь, честно говоря, как мы с настолько бардачной организацией дел вообще власть в стране захватили? Каждый день удивляюсь, а вникая в дела удивляюсь все сильнее и сильнее. Вот как у тебя вышло-то с одним полком все это проделать?

— Ну да, тебя же тогда еще не было здесь, а программу готовила Ха-Юн и Консуэлу такими пустяками от медицины не отвлекала. В нашей истории февральский переворот мог остановить вообще батальон из дивизии Иванова, но генерал Алексеев, который, в общем-то, руководил отречением царя, это делать запретил — чтобы отречение все же состоялось. Но тогда Алексеев не смог предвидеть публикацию «Приказа номер один», после которого армия развалилась и все пропало — но мы-то про приказ знали!

— А петроградский гарнизон…

— А петроградский гарнизон вообще только через неделю всерьез возбудился, когда у них и с едой стало невыносимо, а агитаторы Петросовета работу серьезную провели. А мы просто сделали так, чтобы с продуктами у них все было нормально — а когда и в городе нехватка продуктов внезапно прекратилась…

— А ты откуда продукты-то на весь Петербург взял?

— Ниоткуда не брал. На складах они имелись, на месяц полноценного питания, а наш железнодорожник царю рапорты каждый день писал, что в столицу провианта в день должно приходить выше суточной потребности, но кто-то в правлении отдельных дорог сильно гадит. Кто именно гадит, мы уже заранее выяснили, и на железной дороге, и среди городских торговцев. Пару сотен таких сильнодействующими пилюлями излечили — и сразу провиант в Петербурге перестал быть дефицитом. Ну и приказ номер один мы… предотвратили, там вообще взвода пехоты с автоматами хватило. Солдатские-то депутаты были на собрании специфические, их вообще никому жалко не было: те же латыши из стрелковых полков всеми солдатами признавались садистами, грабителями и вообще мерзавцами. Матросов-кокаинистов с флотского экипажа другие моряки вообще отбросами считали. А уж о жидах ты и сама в курсе.

— Да. Но армия-то… как генералы согласились подчиняться подполковнику?

— Так генералы все это и затеяли — я имею в виду отречение царя и все прочее. У них идея состояла в том, что кто-то скажет, что он теперь страной правит и отдаст приказ, которого все они — и генералы, и большинство офицеров — только и ждали. Им все равно, кто это будет, даже если бы Лена наша заявила, что она страной отныне правит — они бы и этому обрадовались. Ведь с Николаем Николаевичем на фронтах у России уже неплохие успехи были, а царь своими идиотскими приказами все только портил и мешал генералам прославиться. И если бы в нашей истории временные приказ это отдать успели бы… но они еще неделю спорили, кто из них самым главным теперь будет. А тут я вылез, и приказ сразу же и отдал! Тут ведь все дело было в том, что никто не хотел брать не себя ответственность, все ждали, чтобы им «начальство приказало»…

— Приказало что?

— Расстрелять агитаторов в воинских частях. Ха-Юн где-то нашла информацию, что в Генштаб пришло свыше тысячи рапортов с просьбами такой приказ отдать — но идиот Николай думал, что со всякими социалистами, которые из Германии деньги получали за гадство свое, можно мирно о чем-то договориться. Но я-то знал, что договориться не выйдет, приказ отдал, на местах его с радостью исполнили… Ну а потом решили, что пусть я и дальше диктатором побуду: мало ли какой иной приказ подобного рода потребуется. А когда и с провиантом в городе все быстро наладилось, и преступность почти исчезла — тут уже и простой народ счел, что «правильный диктатор появился». Юмсун, кстати, на той неделе очередной опрос общественного мнения провела, и у нее получается, что если сейчас выборы правителя страны объявить, то за меня примерно две трети населения проголосуют.

— А треть…

— А треть еще не поняла, какое счастье им на головы свалилось. А когда поймут, то будет уже слишком поздно трепыхаться.

— Ясно… а когда ты выборы объявлять собираешься?

— Скорее всего летом, как война закончится…

— Так она давно уже закончилась!

— Нет, с Болгарией мы еще в состоянии войны. Но там, по непроверенным слухам, скоро случится переворот, Фердинанда с трона скинут — тут мы мир с ними и заключим. И тут же выборы объявим…

Автомобильный завод в Филях к началу мая резко сократил производство: просто шины для грузовиков стало делать не из чего. Англичане поставки каучука практически прекратили, американцы, хотя и поставляли, цены задрали непомерно — и на дворе завода уже почти две тысячи машин стояли без колес. А так как ставить автомобили стало просто уже некуда, то пришлось и конвейер останавливать.

Впрочем, это дало возможность инженерам завода заняться серьезной доработкой выпускаемой модели, и в первую очередь провести серьезную реорганизацию моторного производства. Чтобы после пуска конвейера собирать на нем уже новую машину, точнее, серьезно обновленную. В грузовик намечалось поставить новый мотор, «содранный» с шестицилиндрового американского двигателя компании «Хадсон» — для чего потребовалось раму грузовика изрядно так удлинить. Но ее решили удлинять не только вперед, но и назад, а заодно и рессоры поставить помощнее — так что новая версия должна была уже груза перевозить свыше двух с половиной тонн. То есть будет перевозить — если получится ее все же на колеса поставить, однако Наталия считала, что уж кто-кто, а Алексей Евграфович проблему с бутадиеновым каучуком решить сможет, причем достаточно быстро. Ну а пока можно и модернизацией завода заняться, ведь большая часть его оборудования была, мягко говоря, устаревшей: завод начал строиться в шестнадцатом году, а большинство станков для него было заказано еще раньше, и заказывались станки из числа тех, что подешевле — то есть уже «морально устаревшие». И к тому же приличная часть станков (не большинство, но все же довольно много) была поставлена уже «второй свежести», сколько-то времени уже поработавших на заграничных заводах. А теперь, когда появилась (хотя и вынужденная) возможность «без ущерба для производства» (и без того прекратившегося) оборудование поменять на более современное, то этим нужно было воспользоваться.

Правда, на это требовались деньги, и денег требовалось очень много. А золотой запас России, в момент переворота превышавший два миллиарда рублей, был уже наполовину истрачен. Даже больше было потрачено, но сколько-то золота за это время и добыть удалось… правильнее было бы сказать, что «от золотого запаса осталась едва половина». Но она все же осталась, так что пока еще «деньги были» и, как выразилась Юмсун, «их надо было тратить до того, как они совсем закончатся».

Следует заметить, что высказывание Юмсун было не настолько глупым, насколько оно выглядело на первый взгляд, все же у России были весьма серьезные шансы остаться вообще без денег. Потому что просто долг тем же французам составлял около трех миллиардов рублей, и с ним что-то нужно была делать. Правда, здесь были еще и определенные «встречные обязательства» — но их размеры пока даже никто толком подсчитать не мог.

Пока что французские займы потихоньку погашались за счет поставок французам левомицетина, причем очень неплохо выходило даже сумму выплат при этом подсократить: во многих французских аптеках, с которыми получилось договориться, драгоценные таблетки продавались исключительно за облигации русского займа, по зачетной цене в три франка за таблетку — то есть на десять процентов дороже «заявленной цены». Но продавались они только за облигации, а тиф во Франции пока не прекращался, так что народ ругался, но платил. Аптекари за продажу «дефицитного лекарства» получали три процента от продаж «по номиналу» — вроде немного, но торговля-то шла исключительно бойко, так что была для них весьма выгодной, но все равно «потерянных денег» было исключительно жалко.

И Екатерина — после обстоятельного разговора с Андреем и Петром Сапожниковым — навестила господина Второва:

— Николай Александрович, все мы весьма признательны вам за вашу работу с тракторными заводами, но в силу ряда причин, которые я сейчас объяснить вам не в состоянии, мы пришли к простому выводу: не ваше это дело. Не потому что вы работу плохо провели, нет — но вы способны на большее. Вы же талантливейший банкир!

— Но вы-то все банки… почти все, национализировали и нынешнюю банковскую систему я уже не понимаю. Не скажу, что она плохая или хорошая, я ее действительно понять не могу. Так что пользы от меня в банковском деле… в вашем банковском деле…

— Но у нас, у России, есть обязательства, которые, скажем так, появились в прежней системе. Речь идет о французских займах, но ведь и французы нам изрядно задолжать успели. Проблема лишь в том, что при Николае никто эти обязательства даже не учитывал! И мы просто не можем подыскать другого человека, который с таким учетом бы справился…

— То есть вы предлагаете мне выяснить, сколько Франция нам должна?

— Именно так. А после этого провести с французами переговоры о способах расчетов по нашим взаимным обязательствам.

— Интересное предложение… а с тракторными заводами…

— А вы собрали настолько профессиональные команды управленцев для этих заводов, что теперь они и сами справятся. Но сами понимаете: заводы — это всего лишь жалкие десятки миллионов рублей, а займы… три миллиарда — это ведь гораздо больше?

— И гораздо интереснее. Когда мне можно будет приступать к этой работе?

Глава 5

Вообще-то с долгами у правительства России все было не настолько грустно, как Екатерина рассказала господину Второву. Потому что да, долги по царским «частным займам» у французских граждан действительно были в районе трех миллиардов, а общие долги приближались уже к восьми миллиардам — и это только военные долги, не считая набранных еще в довоенное время. А с ними задолженность превысила уже двенадцать миллиардов. Вроде бы очень дофига, однако другие страны тоже немало России успели задолжать, только по большей части таких долгов полной ясности пока не было. Но уже кое-что стало проясняться, и Юмсун мимоходом заметила:

— Похоже, большевики в нашей истории не бесплатно объявили о том, что всем, кому они должны, долги прощают: чистое-то сальдо получается сильно в пользу России.

Правда, баланс требовалось еще раз (а возможно, и не один раз) тщательно проверить — но уже получилось у Норвегии забрать пять тонн золота, вывезенного лично царем, чуть больше была вынуждена вернуть русскому правительству Бельгия. Австрия еще по довоенным займам России задолжала довольно прилично, Болгария та же — и Сербия с Черногорией, хотя последние настаивали на том, что долги они будут отдавать «на прежних условиях», то есть еще лет пятнадцать. Но этими «должниками» ситуация не ограничилась, оказалось, что даже Персия задолжала России под сотню миллионов рублей золотом. Правда, с Персии должок быстро получить шансов практически не было, но вот с прочих денежка все же возвращалась. Хотя не так быстро, как хотелось…

Но — возвращалась, и здесь очень неплохо поработал министр иностранных дел Борис Владимирович Штюрмер. Его, правда, Николай с должности уволил еще в шестнадцатом — несмотря на то, что он меньше чем за год пребывания в должности смог добиться того, что Антанта признала все требования России — но «диктатор» его на должность почти сразу после переворота вернул, а Маша теперь сильно больного министра минимум дважды в неделю «подвергала пыткам», проводя старику «кишечный диализ». Процедура крайне неприятная, но уже через пару недель Борис Владимирович на «процедуры» шел с радостью: самочувствие его после этого резко улучшалось. И в таком улучшенном состоянии он довольно много крайне полезного сделать успел.

Однако это было проблемами «внешними» и не требующие особо срочного решения. А вот внутри страны все стало совсем грустно, хотя на первый взгляд ситуация выглядела не особо и плохо. Урожай собрали терпимый, в «закрома Родины» одного зерна засыпали свыше двенадцати миллионов тонн — и это только по части «запасов длительного хранения». Вот только большая часть этого запаса была создана силами все еще не демобилизованной армии, а с началом демобилизации оказалось, что почти девяносто процентов солдатиков оставаться в обустроенных сельских поселениях на «удельной» земле категорически не желают — так что перспективы следующего года выглядели совершенно не радужно. А семь миллионов тонн «товарного зерна» были закуплены казной у товариществ по совместной обработке земли (коих набралось еще во время войны почти двенадцать тысяч) — но и товарищества эти почему-то быстро сокращались и в числе, и в количестве «товарищей». Просто потому сокращались, что в войну на селе мужиков не хватало и люди старались хоть как-то выжить — а теперь с мужиками стало полегче, и большая часть возвращающихся в родные села солдат стремилась хозяйство вести уже «самостоятельно». Вот только «самостоятельные» на всю страну товарного зерна дали даже меньше одного миллиона тонн, то есть в среднем по четыре центнера на «хозяйство».

Причем — Наталия это отдельно посчитала — девяносто процентов этого зерна шла по продажам «разовым»: казенные заводы мужикам продавали мелкие сельхозорудия вроде лопат, плугов и прочего железа только при оплате «продуктом». А мужики рассчитывали «быстренько восстановить порушенное за войну хозяйство» и дальше уже «жить своим умом», явно рассчитывая в дальнейшем зарабатывать, продавая выращенное на рынках. Это, с одной стороны, доказывало «отсутствие ума» у «среднего мужика», но с другой стороны гарантировало, что в следующем году закупки зерна у них государством даже миллиона тонн не обеспечат.

— И какие будут предложения? — грустно поинтересовался Андрей, изложив картину на очередном собрании попаданцев. — Мы, конечно, закон о всеобщей воинской обязанности приняли и солдатиков в государственные хозяйства направить сумеем, но мне почему-то кажется, что такой подход популярности в народе не сыщет. Госхозы крестьянину-единоличнику рынок обрушат, и мужик уже в следующем году приготовится бунтовать, а поголовная служба в армии тоже нам популярности не добавит.

— Пока у нас есть популярность в армии, это не особенно и страшно, — усмехнулась Еля, — тем более что выборы прошли и ты победил, так что пять лет у нас на исправление ситуации есть.

— Ну, допустим, пять лет мы продержимся, а дальше что? Те же британцы нас с какашками сожрать готовы.

— Есть простое решение проблемы, — с тем же ехидством ответила ненка, — англичанам нужно отдавать на съедение только какашки: если поднатужиться, то дерьма мы им выдадим много.

— А я, между прочим, серьезно!

— А я — тоже. Пока мы им дерьма можем обеспечить достаточно — в качестве компенсации того, что они нам готовят, а мы тем временем займемся тем, что делать все же умеем.

— И что мы умеем? Ну, кроме талантов Леночки…

— Мы умеем людей приспосабливать к делу. Причем иногда даже на уровне чуда приспосабливаем: вон, Маша Штюрмера буквально с того света пару раз в неделю вытаскивает, но работать заставляет — а если это и не некромантия, то что-то к ней очень близкое.

— Я уже почти доделала аппарат для гемодиализа…

— Маша, это я только для примера сказала, причем не примера твоей героической работы, а наоборот, примера использования местных кадров. А мы ведь почти все потенциальные кадры буквально в лицо знаем.

— Это кого? Ну, министров можешь опустить…

— Вы, ребята, слишком долго просидели в тепле и уюте, расслабились, о народе думаете как об очередном ресурсе. А народ — он не ресурс, а цель нашей работы. Ну а раз мы с народом работать так и не научились, заставим этой работой заняться тех, кто один раз уже эту работу провел. Ведь даже среди большевиков было немало людей достойных…

— Винтер с Кржижановским электростанции строят, Графтио тоже…

— Это технари, а нам нужны те, кто с людьми работать умеет. То есть технари тоже нужны, но как показывает наш личный опыт, от технарей польза ограниченная. Мы можем решить проблемы технические, но вот как донести до людей, что проблемы мы эти решаем, чтобы им жилось лучше… при условии, что люди сами лучше жить не хотят…

— Они хотят, просто они для этого ничего делать не желают.

— Вот поэтому нам и нужны те, кто людей не принудит, а сагитирует усердно поработать для всеобщего и личного блага.

— Конкретные кандидатуры есть?

— Есть, но тебе они не понравятся.

— Надеюсь, мне на них жениться не придется, так что давай, привлекай граждан к работе. А не справятся, то выгнать их всегда успеем.

— Если успеем. В смысле, если их раньше не сожрут те, кому наша работа поперек горла стоит. Те же британцы активно наши нацменьшинства на бунты подбивают…

— Еля, ты у нас кто?

— Ненка, а что?

— Ты у нас работница секретариата правительства, и правительство тебе поручает вот этим всем и заняться. Ты же у нас сама — нацменьшинство, тебе и карты в руки.

— Юмсун тоже нацменьшинство… впрочем, ладно: Юмсун сильно другими делами занята. Но ты мне все это официально поручи, указ в газете опубликуй…

— Договорились, вот только знаешь что? А давай тебя назначим министром по делам национальностей.

— А русские пусть…

— А русские — это тоже национальность. Так что иди, трудись!

— Уже бегу. А с продовольствием-то что делать будем?

С продовольствием картина выглядела более чем понятно: один трактор обеспечивал примерно триста тонн товарного зерна. То есть один проработавший без поломок всю посевную и всю уборочную страду трактор обеспечивал. А с царских времен в стране осталось порядка четырех тысяч тракторов, новеньких заводы успели порядка двенадцати тысяч изготовить — и вот эти машины дали возможность заложить в «закрома Родины» почти пять миллионов тонн хлеба. А прочие запасы (ну и вся «расходная часть») обеспечивалась лошадками и волами — а с ними «арифметика» выглядела более чем странно. В среднем «условная лошадь» обеспечивала выращивание примерно трех тонн зерна, но товарная составляющая не превышала двух с половиной центнеров, все прочее мужики «сами съедали». Хотя и тут был довольно сильный разброс, и разброс был не по «климатическим зонам», а по «типу хозяйства»: у единоличника «товарная составляющая» стремилась к нулю, а в крупных хозяйствах условная лошадь обеспечивала до полутора тонн доступного казне хлеба. А местами — и свыше двух тонн, но в любом случае это было на два порядка меньше, чем поступления «от тракторов». Вдобавок тягловая скотина отнимала ценнейший кормовой ресурс у скотины мясомолочной — на что почему-то мало кто внимание обращал. То есть понятно почему: не привык еще народ к наличию «тягловой альтернативы», лошадь (или вол) со всеми кормовыми потребностями считалась «естественной платой за хлеб» — но как раз попаданцы понимали, что уже эта «дополнительная плата» становится лишь обузой всего хозяйства страны.

Однако — если ко всему подходить с подобных позиций — «обузой» можно было считать и простых мужиков, которые стране ничего, собственно, дать не могли. Катя Старостина, правда, мужиков все же обузой не считала, а считала их всего лишь «балластом», без которого хлипкое государственное судно может и перевернуться в случае любого сколь-нибудь серьезного волнения, а вот Еля…

Все же у медиков взгляд на жизнь и в особенности на окружающих людей выглядит «профессионально-циничным», и это правильно — но правильно лишь в области медицины. А у оленеводов, живущих в условиях весьма экстремальных, каждый человек (даже чужак) в мирное время является величайшей ценностью. Ведь там просто выжить — это уже совершить подвиг, а помочь выжить ближнему своему — это воистину благородный героизм. Который северные народы вынуждены совершать практически ежедневно — а потому взгляд на окружающих там совершенно иной. И Еля — которая успела немало морозного воздуха хлебнуть — на тех же мужиков смотрела иначе. Но знания Ха-Юн ей подсказывали, что суровые русские мужики скорее всего какую-то непонятную девчонку «китайского вида» просто слушать не будут, а потому подобрала несколько человек «кавказской расы» в качестве трансляторов своего (естественно, единственно верного) мнения. Но эти же знания очень прозрачно намекали на то, что трансляция будет правильной лишь в том случае, если «передатчик» сам будет искренне верить в то, что ему требуется говорить…

В конце сентября в России началась массовая демобилизация армии. Потому что наступил окончательный мир: был подписан, наконец, долгожданный договор с Болгарией. Потому что в Болгарии сменилась правительство: царь Фердинанд под давлением армии отрекся от престола. Потому что англичане стали усиленно готовить к войне с Болгарией Грецию (с целью отвоевать Македонию и Южную Фракию), причем не просто греков они собрались натравить на Болгарию, но и сами решили активно в этом деле поучаствовать: уж очень хотелось захватить хотя бы Дарданеллы. А болгарские генералы решили, что самим им с такой агрессией не справиться, и сунулись было в Германии за помощью (Австрия по результатам войны как сколь-нибудь заметная военная сила уже не котировалась), но немцы еще раз воевать не захотели. А тут очень удачно сильно приболел командующий болгарской армией Никола Жеков и пост занял другой генерал — Георги Тодоров, четыре года проучившийся, между прочим, в Санкт-Петербурге и весьма пророссийски настроенный. Которому (он был первым заместителем Главнокомандующего почти всю войну) уже год назад сообщили по неофициальным каналам, что Россия не только мир заключит, но и союзнический договор с Болгарией подпишет — но только после того, как немец царем быть перестанет. Были проведены еще одни неофициальные переговоры, на которых Василий Васильевич Аристархов, назначенный сразу после выборов первым заместителем премьер-министра, обговорил все детали — и Болгария тоже стала «военной диктатурой». Тоже «временной», а диктатором как раз стал Георги Тодоров. С которым Андрей Лавров быстренько провел «государственную встречу», подписал «договор о дружбе и взаимопомощи» — и на территорию Болгарии вошло примерно полмиллиона русских солдат. После чего даже самому последнему греку стало ясно, что Солун — это историческая болгарская земля, да и Фракия тоже целиком является болгарской территорией. Но главное — это то, что такая же мысль посетила и британцев.

Сразу после подписания Договора состоялись переговоры полковника Руси Христова Лудогорова (который был командующим болгарскими железнодорожными войсками) и генерал-лейтенанта Эдуарда Брониславовича Кригер-Войновского (который командовал аналогичными «войсками» России). Переговаривались они долго, часа три — и после этого две толпы (она русская и одна болгарская) инженеров приступили к проектированию моста через Дунай чуть ниже городка Рени. Изначально, впрочем, рассматривалось предложение болгарского полковника мост выстроить рядом в городком Тулица напротив Измаила — но это обошлось бы в разы дороже даже несмотря на то, что мост получился бы на сотню метров короче. Но там пришлось бы буквально через лиман километров на семь строить насыпь высотой больше восьми метров, причем насыпь укрепленную: Дунай во время разливов обычную земляную просто смыл бы. Так что сошлись на «дешевом варианте» — а Линн по этому поводу задал единственный вопрос Андрею:

— А у нас стали-то на мост хватит? Ведь у болгар ее точно нет…

Но прямое железнодорожное сообщение с Болгарией было лишь «стратегической перспективой», а важнейшей тактической задачей была подготовка к посевной (и уборочной) кампании двадцатого года. К последней посевной, способной дать запасец провианта в голодный двадцать первый год. И в успехе грядущей посевной могла сильно помочь деятельность Николая Второва в части строительства тракторных заводов — но именно осенью девятнадцатого года стало всем понятно, что имела в виду Катя, говоря, что Второву напрасно эту работу поручили. То есть он заводы выстроил, и даже больше, чем у него просили (если считать и Чугуевский завод) — но заводы были «не совсем такие, какие хотелось».

Николай Александрович был талантливым бизнесменом и к строительству заводов он подошел в лучших традициях русского купечества. Так как «американские конкуренты» продавали трактора по ценам в районе восьмисот долларов. Он счел необходимым делать отечественные машины «немного дешевле» и поставил перед инженерами задачу укладываться в полторы тысячи рублей. Причем в полторы тысячи, имея в виду и пятнадцатипроцентную прибыль при их продаже — а для того, чтобы себестоимость трактора укладывалась в тысячу триста рублей, он много чего «удешевил». Сильно удешевил — например, убрал рессоры с трактора, выпускаемого в Мотовилихе. Там и пружины-то имелись только на сиденье тракториста — но он и их «снял», удешевив этим производство на пару рублей — а из-за этого здоровый тракторист мог на тракторе проработать часа четыре, после чего просто вырубался от усталости. А если все подобные «мелочи» подсчитать, то трактор в производстве «подешевел» рублей на полтораста, но и в поле без поломок он мог проработать максимум пару недель. Без мелких поломок, которые легко исправлялись (путем замены простеньких деталей, которые, между прочим, тоже денег стоили прилично) — но быстро «устранить проблемы» именно в Мотовилихе никак не получалось, на заводе просто не было станков, на которых можно было наладить производство «недостающих частей». Ну и заказа на необходимые материалы заранее составлено не было, так что и их где-то требовалось найти — а это в условиях тотального дефицита было делом очень непростым.

В Клину и Белгороде (где «вольности» с конструкцией машины не допускались) трактора производились всего по десять штук в сутки — и совсем не потому, что заводы больше дать не могли. Технически они должны были выпускать минимум по двадцать пять тракторов каждый — но на заводах просто не хватало рабочих. И не хватало их не только потому, что квалифицированных работяг там отродясь не водилось, но и потому, что если бы они и завелись, то жить им было просто негде. А строительством жилья Николай Александрович не озаботился — поскольку это «в сметы не входило».

Примерно та же ситуация сложилась и в Чугуеве. То есть там все же некоторое количество рабочих набрать удалось, но в городе свободный пролетариат закончился. Впрочем, там его больше пока и не требовалось: харьковские конструктора изначально по каким-то соображениям нацеливались на полукустарное производство, а Николай Александрович «вникал» лишь в финансовую составляющую этого строительства и был вообще не в курсе того, что там создавалось. Вот получилось «сэкономить» на стройках в Клину и Белгороде — так почему бы и харьковчан не профинансировать? Запросы-то у них вообще копеечные…

Так что получилось то, что получилось. То есть все это — относительно тракторов — стало ясно еще весной, и кое-что даже удалось поправить. Но именно что «кое-что», и пока было совсем непонятно, в каком состоянии страна окажется весной двадцатого… в каком состоянии окажется «русская деревня». Однако и прочих проблем было выше крыши, и было просто непонятно, за что хвататься. То есть «за что» было как раз понятно, просто дел таких было слишком много, на каждого их десятки разных приходилось — и что делать первым каждый решал уже сам. Или поручал решать это кому-то еще…

Господин Гриневецкий был, мягко говоря, несказанно удивлен, когда к нему заявилась какая-то молодая дама сильно восточного вида в сопровождении уже вполне взрослого мужчины. То есть его все же не дама удивила и не мужчина, а то, что дама — оказавшаяся секретарем только что избранного премьер-министра, ему сказала:

— Василий Игнатьевич, вот этот парень у вас в институте когда-то поучиться успел, но всего меньше года науки постигал. А теперь нам нужно, чтобы вы — я имею в виду преподавателей института — где-то за полгода дали ему основы инженерных наук.

— Милая… извините, а как ваше полное имя?

— Еля — это как раз полное имя, но если вас это смущает, можете называть меня госпожа Ладукей. А можете вообще никак не называть, потому что это вообще никакого значения не имеет. Мне… нам нужно, чтобы вы научили…

— Госпожа Ладукей, я не знаю, кто у вас такое придумал, но выучить человека на инженера за полгода невозможно!

— Нам не нужно, чтобы он через полгода стал инженером. Нам нужно, чтобы он через эти полгода понимал, что ему будут говорить настоящие инженеры, которыми ему придется руководить. Не слова понимал, а суть.

— А как вы представляете руководство инженерами человеком без должного образования?

— Очень просто: он будет директором тракторного завода, и основная его работа будет заключаться в том, чтобы рабочие работали, завод вовремя продукцию отгружал, чтобы у рабочих было жилье нормальное, чтобы дети этих рабочих в школы ходили, чтобы врачи рабочих и членов их семей лечили — то есть работа совсем не инженерная. Но директор все равно обязан своих инженеров понимать — и понимать, когда они дело говорят, а когда лапшу на уши вешают и лепят тупые отмазки…

— Что, извините, лепят?

— Когда придумывают несуществующие причины, по которым они свою работу не исполняют.

— Забавное занятие вы для училища придумали, но раз господину Лаврову это очень нужно…

— Это только начало занятий. Мы вам предлагаем на этом, кстати довольно сообразительном, парне потренироваться — а после этого я вас попрошу подготовить, на основе полученного опыта, небольшой курс для подобных неспециалистов: мы к вам на такое же обучение собираемся отправить сотню-другую офицеров, которым тоже вскоре предстоит стать директорами новых заводов. И дополнительно разработать для них программу дальнейшего, но уже заочного образования.

— Еще раз извините, какого?

— Скажем так: программу самообразования. МВТУ будет им по почте рассылать подготовленные учебные материалы, они их самостоятельно изучат, а затем все они по расписанию будут сюда приезжать пару раз в год и сдавать экзамены по пройденным курсам. Нужно будет предусмотреть еще и какое-то взаимодействие в процессе обучения, типа контрольных работ, которые они вам тоже будут по почте отсылать, а ваши преподаватели будут эти работы проверять и указывать на недостатки для их опять же самостоятельного исправления.

— А вы уверены, что такие работы эти… учащиеся будут самостоятельно делать?

— Уверены. Потому что им это для основной работы будет нужно — а за провал работы страна с них будет очень строго спрашивать. Вплоть до высшей меры наказания.

— Вы… вы это всерьез?

— Нет, конечно. Никто их судить за невыполнение взятых на себя обязательств не станет, их просто с работы выгонят. Но они при этом потеряют столько…

— Я… я понял. Ну что ж, давайте попробуем. Когда этот господин…

— Федор Андреевич.

— Когда Федор Андреевич будет готов приступить к учебе?

— Да хоть завтра. Но мне кажется, что вам день понадобится, чтобы преподавателей подобрать… работа будет необычной, поэтому платить им будут удвоенную почасовую ставку, затем потребуется все же проверить, что товарищ из наук не забыл… вот мой номер телефона, как людей подберете — позвоните. Желательно до конца недели все это проделать, а учить вы будете уже в первой группе человек пять-семь, я господ офицеров к вам завтра… нет, послезавтра приведу.

— Нужно будет еще и с расписанием занятий все это как-то согласовать, ведь потребуются свободные аудитории…

— Изыщите, для семи человек, надеюсь, какое-то помещение найдете. А к следующему году… вы совершенно правы, но правительство для МВТУ к следующему году выстроит дополнительно пару учебных корпусов. И общежития для студентов, поначалу человек на пятьсот.

— А… а где?

— Я найду где. А вы пока подумайте… до конца недели подумайте, сколько вам потребуется новых преподавателей чтобы со следующего года принять на тысячу студентов больше. И что для этих преподавателей понадобится — я имею в виду жилье, учебное оборудование… вам виднее, я просто этого не знаю.

— Хорошо, я постараюсь…

— Очень постарайтесь. Да, мне Федька Тетеркин сказал, что вы с профессором Киршем принципиально новый котел паровой придумали и даже изготовили.

— Да, и должен заметить, что в этой работе особо отметился доцент Рамзин: он как бы не основную часть работы проделал.

— Это я к чему: на субботу ничего не планируйте, вас с профессором в полдень будет ждать Андрей Владимирович. Принято решение, что такая работа вполне достойна быть отмеченной правительственной наградой. Вам завтра приглашение в Кремль доставят, я просто заранее предупреждаю, чтобы вы по моей задаче на субботу ничего не откладывали… как вы сказали, Рамзин?

Глава 6

В России проблем было много, но их в принципе можно было решить — и хорошо, что в Европе все же наступил долгожданный мир: все же в мирное время проблемы решать проще. Правда, миром этим все равно почти ни одна страна довольна не осталась — но люди, по крайней мере, убивать друг друга прекратили. Все же временно прекратили, а в разных правительствах пытались разобраться, как теперь жить дальше и с кем вскоре придется снова воевать. А в том, что воевать придется — не сомневался практически никто, ведь победителей в этой войне вообще не было.

Да, Германия отъела кусок Франции (как и Италия), но изрядный кусок она и потеряла. Австро-Венгрия вообще развалилась на несколько стран, Османская империя оказалась практически вышвырнутой из Европы, да и половину Причерноморья у нее Россия забрала. Территориально только Болгария, забрав исторически болгарскую часть Македонии и почти всю Фракию, выросла чуть ли не вдвое, и у России землички изрядно так прибавилось — но и там, и там «новые земли» заметно прибавили и серьезных «внутренних» проблем. Впрочем, и на «старых землях» проблем во время войны стало куда как больше — а уж сколько новых проблем возникло у «континентальных держав»… И все (правительства, не простые люди) почти единодушно почему-то считали, что эти проблемы можно решить, начав новую войну. По счастью, сил на такую войну сейчас ни у кого уже не оставалось и Европа перешла к «мирному строительству». К ускоренной индустриализации всего, что можно и нельзя, чтобы в ближайшем будущем дать своим армиям столько, чтобы армия эта на голову превзошла потенциальных противников. Объявленных экзистенциальными врагами…

Густав Васильевич в первый раз за время работы на новом месте изрядно удивился, когда — на следующий день после того, как он отправил в Москву телеграмму о том, что задание он выполнил — в Клин вместо ожидаемой им комиссии военного ведомства приехала какая-то девочка. Но приехала она с бумагой из Канцелярии тогда еще диктатора, так что пришлось ему именно этой девочке показывать свою работу. Но еще больше он удивился тому, что девочка эта вопросы стала задавать вполне по делу:

— Так, что у нас тут? Двухтактный мотор… понятно. Нагнетатель… лопаточный, а воздух как подается? Густав Васильевич, а теперь давайте на секунду представим, что мотор слегка так хапнет маслица из картера… а он ведь легко маслица хапнет, сколько тут масла-то?

— Это что вы имеете в виду?

— Имею в виду то, что говорю. Я вам сейчас покажу, — и с этими словами девочка подошла к стоящему на стенде мотору, слегка — совсем слегка — увеличила обороты, затем просто перекрыла кран от топливного бака и заорала:

— А теперь бежим!

А когда Густав Васильевич на ее крик отозвался лишь снисходительной улыбкой, она — девочка еще, причем довольно субтильного сложения — как-то ловко его скрутила и вытащила из комнаты со стендом на собственной спине. Вовремя вытащила: спустя несколько секунд мотор просто разнесло и чугунные обломки разлетелись по помещению, круша очень недешевую аппаратуру.

— Ну вот, в следующий раз вы, надеюсь, команду «бежим» будете исполнять самостоятельно. Не расстраивайтесь, эту особенность двухтактников вообще почти никто не знает… а вы теперь знаете. Я вам сейчас на всякий случай все на бумажке распишу… а вы все же займитесь тем, что было указано в предписании: разработкой четырехтактного двигателя. Я понимаю, там не все так просто… в смысле требуемую мощность обеспечить — но нам-то нужен двигатель не только мощный, но и в работе безопасный. И если вы задание по мощности исполнить не сможете, но хотя бы две трети от планового задания обеспечите, то все будут довольны.

— Но… как…

— Я сейчас все вам на бумажке нарисую и объясню. То есть объясню, в чем была ваша ошибка — но главное тут то, что на четырехтактнике вы ее, конечно, повторить и сумели бы, но вам бы пришлось специально постараться, а я с трудом могу себе представить инженера, специально старающегося сделать все плохо. Кстати, с четырехтактником вам даже конструкцию получится прилично так упростить: окна в цилиндрах делать не придется. Ну а мощность… наверное, ее нужно будет за счет повышения оборотов вытягивать. Итак, смотрите сюда…

Спустя долгих семь месяцев Густав Васильевич уже специально пригласил на испытания нового мотора эту девочку, и оба результатом остались довольны. То есть сам он был очень доволен, а пятнадцатилетняя (как успел выяснить Густав Васильевич) Елена Павловна довольна оказалась лишь частично: сам мотор ей очень понравился, а вот ответом на вопрос «сколько вы можете этих моторов выпускать» она точно не удовлетворилась:

— Вы что, смеетесь? Пять-шесть моторов в сутки? Значит так, за разработку орден вы, конечно же, получите… я вам его послезавтра привезу. А вы мне послезавтра передадите список всего, что нужно будет на завод еще поставить, чтобы месячное производство моторов уже весной составило пять тысяч. Лучше, конечно, десять, но я и сама знаю, что выше головы не прыгнуть. Да, список нужных рабочих тоже составьте, я их вам тоже привезу.

— Елена Павловна, вы же сами сказали: выше головы не прыгнуть. По литью — если поставить еще одну вагранку и рабочих-литейщиков грамотных… с формовщиками человек пятьдесят потребуется, то большую часть деталей мы уже к следующему году в нужных вам количествах делать сможем. А вот коленвалы и форсунки…

— Кто у нас коленвалы нужные сможет производить?

— Я могу только за Сормово поручиться: в механическом цехе там тысячи три в месяц изготовить, думаю, смогут. Что же до форсунок… я просто не знаю, там же такая точность требуется…

— Ладно, форсунки я беру на себя, и Сормово тоже — а если вы вспомните еще какие-то годные заводы, то сразу мне телеграфируйте. И здесь все равно эти производства готовьте: через год мне потребуется таким моторов уже по десять тысяч в месяц.

— Елена Павловна, я же не волшебник!

— А я вам волшебную палочку дам: если ей правильно махать, причем непосредственно по спинам и головам рабочих и инженеров, то она вам такие чудеса продемонстрирует! Но это потом, а послезавтра вы мне все списки подготовьте…

На станции Нави был по возрасту почти самым старшим, старше его была только Ха-Юн. Точнее, все считали, что Ха-Юн старше, но сколько лет Библиотекарю было на самом деле, никто и не знал. А вот из мужчин он точно был самым старшим, да и, пожалуй, самым образованным — он и в школу навигаторов пошел после окончания университета, причем пошел из-за того, что на семейном совете было решено к должности следующего губернатора провинции готовить не его, сына нынешнего, а его двоюродного брата — старшего сына старшего брата отца. Сам дядя губернатором не стал из-за проблем со здоровьем, а вот его старший сын… Вообще-то «семья» Нави была из раджбанси, и провинцией их семья (или каста, но так было говорить некультурно) правили уже лет двести — поэтому и сам Нави учился на факультете управления и менеджмента, готовясь к занятию высокой должности. Но то, что на губернаторство его решили не ставить, было очень обидно — и он решил идти по стопам младшего дяди, то есть стать военным. Никто же не ожидал, что война окажется такой короткой…

Тем не менее его знания сильно помогли поручику Лаврову в работе сначала диктатора, а затем и премьер-министра — вот только отсутствие глобальной информационной сети и компьютеров не позволяло ему свои (хотя и чисто теоретические) знания использовать с максимальным эффектом. Да и ситуация совершенно не походила на ту, к которой он готовился. Но и в нынешней ситуации даже «минимальный эффект» дал стране довольно много, по крайней мере Андрей сумел существенно оптимизировать как структуру армии, так и государственный аппарат. Точнее, хоть сколь-нибудь оптимизировать, ведь главной проблемой России было почти полное отсутствие грамотных кадров. Да и не особо грамотных — тоже…

Еще Андрей догадывался, каким образом инкарнация Нави в убийце сумела заставить того самоубиться — но этот вопрос его вообще не интересовал. То есть он просто порадовался, что у них не возник злобный и исключительно грамотный враг — потому что очень неплохо представлял, на что мог быть способен преступник, вооруженный «специальными знаниями». А Консуэла, хотя и была изрядной стервой, в профессии тоже была одной из лучших, так что ее вывод о том, что «человек после загрузки матрицы не меняется, просто получает много дополнительных знаний», он принимал как непреложный факт. Да и сами собравшиеся в Москве попаданцы это постоянно подтверждали своими действиями.

Та же Наталия — одна из инкарнаций самой пожилой Ха-Юн, детей «там» люто ненавидящая — стала не просто «самой заботливой матерью», но и по сути возглавила работу по «защите детства и материнства». И ее именно министром по защите этого самого детства с материнством Андрей и назначил. Юмсун тоже совершенно серьезно обсуждала, хватит ли ей пять-шесть детей или все же стоит завести их с десяток, а вот Еля — поскольку у ненцев проблемы деторождения выглядели иначе — имела свой — и весьма необычный для русского менталитета — взгляд на этот вопрос. Впрочем, и Юмсун, и Еля решали совсем другую проблему: проблему межнационального общения. Только Еля занималась ей «на внутреннем контуре», а Юмсун — на «внешнем». Совсем на внешнем, и решать ее «бурятка» отправилась «на родину»…

Но перед тем, как она отправилась в Иркутск, Андрей довольно долго с ней обсуждал возможность появления каких-то «внезапных проблем», и больше всего премьер-министра России беспокоил один вопрос:

— Юмсун, а ты уверена, что тебя там послушают? Ну, хоть кто-нибудь? Ты же женщина, а играть собираешься с очень серьезными мужчинами.

— Вот если бы я воплотилась в мужчину, это могло бы быть серьезной проблемой, а раз уж мне повезло… Ты про Чингисхана слышал?

— Интересно, а кто о нем мог не слышать?

— Так вот, для некоторых малограмотных сообщаю шокирующую правду: пока Чингисхан где-то там воевал, всей Монголией управляла его жена Бёртэ, и именно она сделала Монголию могучей державой. И ей подчинялись в Монголии все: и женщины, и мужчины, и даже все военачальники. Молча подчинялись, и никто до сих пор не знает, сам Чингисхан свои завоевания совершал по собственному почину или его Бёртэ воевать посылала. По сути, там был настоящий матриархат, и он в значительной степени и сейчас действует. Так что меня — именно как женщину — там будут по крайней мере слушать, а если ты мне еще и бумажку соответствующую напишешь, то я обо всем договорюсь вообще за неделю.

— А едешь на полгода. Зачем?

— Потому что женщина должна не просто отдать указания, но и лично проследить, чтобы они были исполнены. Специфика менталитета… я знаю, у вас все иначе было, но вот в Бурятии и Монголии именно так все делается.

— Ну хорошо, что в бумажке-то писать?

— Пиши: гражданин Лавров Андрей Владимирович, родившийся… свой день рождения впиши, и гражданка Жаркова Юмсун, дату рождения от балды поставь подходящую, заключили брак…

— Ты с ума сошла!

— Это ты плохо соображаешь: для монголов и бурятов жена правителя в мирное время — главный человек в государстве. Так что давай, пиши… да и вообще стыдно премьер-министру холостым ходить. Опять же всякие охотницы на знатных мужей разом отметутся, а то ведь оглянуться не успеешь — и уже окажешься в сетях какой-нибудь… Ты не переживай, я тебя ревновать не стану если что, а просто тихо и незаметно любую соперницу где-нибудь удавлю. Ну что сидишь, варежку раззявив, сказано тебе жениться — значит женись и со старшими не спорь!

— А мы…

— Все остальное потом, когда я вернусь.

— А это точно не опасно?

— Я Леночку с собой возьму.

— У Лены и здесь работы хватает. Ладно, пошли жениться. Не я первый…

— Это точно. Но учти: то, что Маша сейчас на сносях — это не повод…

Николай Егорович был готов для нового правительства вообще что угодно сделать. Просто потому, что спустя всего пару недель после того, как полковник Лавров объявил себя диктатором его навестила молодая женщина и объявила:

— Добрый день, давайте знакомиться. Я — Мария Федоровна Сапожникова, начальник правительственной медицинской службы. И моей обязанностью, в числе прочих, является забота о здоровье русских ученых, чья работа помогает России стать великой державой. То есть и забота о вашем здоровье.

— Спасибо, но у меня со здоровьем все в порядке.

— Надеюсь, хотя мне все равно придется это уточнить. Но вот ваша дочь — у нее туберкулез, а ее болезнь заставляет вас волноваться и мешает плодотворной работе. Поэтому я ее постараюсь быстренько вылечить…

— Вы умеете лечить туберкулез⁈

— Я — умею. То есть я знаю, как его лечить. К сожалению, быстро Елену вылечить не получится, некоторых препаратов у меня пока еще нет. Но я смогу по крайней мере сильно затормозить развитие болезни, а, думаю, года через два я ее окончательно вылечу. Андрей Владимирович сказал, что вам будет полезно с внуками понянчиться, так что…

— А Андрей Владимирович — это кто?

— Это полковник Лавров, диктатор России.

— Я… передайте ему мою благодарность… но я хотел бы уточнить: каковы будут расходы? Мне ведь придется как-то подготовить необходимую сумму…

— Руководство медслужбы приняло решение о том, что медицинское обслуживание граждан России будет совершенно бесплатным, так что об этом вам точно беспокоиться не потребуется. А всякие заразы лечить — чем раньше лечение начнется, тем проще его будет проводить. Итак, где сейчас ваша дочь?

За прошедшие два с лишним года Лена действительно не разболелась, а в сентябре ей в госпитале (в правительственном госпитале, в котором при необходимости лечились вообще все преподаватели МВТУ, да и не только они) сказали, что «нужный для окончательного излечения препарат уже получен» и к следующей весне она окончательно поправится. Поэтому когда к нему с очередным «правительственным предложением» пришел Федор Тетеркин, получивший этой весной диплом прославленного училища, то он согласился без раздумий. Правда, один вопрос он Федору все же задал:

— А почему вы… почему правительство решило так странно ограничить состав рабочей группы?

— Маша сказала, что нам нужны люди, которые мечтают не о личной славе, а о славе своей страны. Поэтому вот этих господ мы в число товарищей включать не будем, причем независимо от того, насколько хорошими инженерами они себя считают… и насколько хорошими считаете их вы. А вот тех, кто в список включен, вы пригласите в следующий понедельник в лабораторию Рябушинского в Кучино, вам подадут сюда автомобили для поездки.

— А почему там нужно встречаться?

— Дмитрий Павлович предпочитает всех у себя встретить, чтобы сразу и группы сформировать по проектам, и прикинуть потребности в новом строительстве и новом оборудовании для лаборатории… Я с вами поеду, вы там сами разберетесь…

Перед самым Новым годом попаданцы собрались на совещание, на котором обсудили планы на год предстоящий. Лена радостно доложила, что в Клину на заводе Тринклера выпуск новых дизельных моторов для тракторов уже превзошел десяток в сутки, а до весны производство скорее всего вырастет до двадцати пяти двигателей — и теперь Чугуевский завод, на котором изготовление моторов было прекращено, сможет и тракторов выпускать сколько же. В Мотовилихе с новым мотором и трактор новый сделать сумели, но серийное его производство — из-за нехватки этих моторов — хорошо, если к осени наладить получится, но зато выпуск старых уже превзошел суточный рубеж в тридцать машин. Чему сильно поспособствовал пуск Луганского металлического завода, обеспечивающий Мотовилиху столь нужным металлом. А постройка нового металлического завода в Старом Осколе тоже идет «по плану», так что уже в двадцать первом году…

Но в двадцать первом стране требовалось просто «выжить», и для этого строящийся в Царицыне тракторный завод был «временно перепрофилирован». Впрочем, при правильном руководстве (и верном распределении имеющихся финансов на развитие промышленности) вероятность «выживания» была достаточно велика. Поэтому обсуждение продовольственных вопросов на этом совещании много времени не заняло. А вот вопросы «не продовольственные»…

Еля — которая всю осень занималась «воспитательной работой» в группе выбранных ей товарищей — свое мнение высказала весьма кратко:

— Я думаю, что генералу Юденичу во-первых нужно дать орден, лучше всего Андрея Первозванного. А во-вторых, с дашнаками необходимо поступить быстро и окончательно. Василий Васильевич, у вас рабочая группа уже готова?

— Предлагаешь мне этим заняться?

— Нет, я предлагаю этим заняться Леночке. Точнее, уничтожением банд я сама займусь, а Леночка у меня будет начальником штаба: все же она лучше всех сохранила опыт и знания штурмовика и операции сумеет спланировать на высшем уровне. А вы — вы продолжайте обеспечивать вашу рабочую группу оборудованием.

— А Генштаб на это…

— При чем тут Генштаб? Это же не армейская операция, а, скорее, полицейская.

— Тогда уже скорее контртеррористическая, ведь дашнаки кормятся с рук британцев.

— И французов, но это неважно. Мы должны показать, причем громко и демонстративно, что все, кто кормится у иностранцев, долго не проживут. Потому что британцы уже и с курдами начали активно работать… вот мне интересно стало: армян резали как раз в основном курды, причем резали за дело — а дашнаки с этими курдами чуть ли не целуются.

— Ну, как им кураторы велели…

— Я неверно выразилась: меня удивляет, почему курды сами еще дашнаков не вырезали. Но раз так, то мы заодно и курдам покажем, что бывает с теми, кто британцев в задницу целовать любит.

— Еля, откуда ты слов-то таких набраться успела?

— Ну я же у народа язык русский перенимаю, а народ — он умеет метко мысли свои выражать. Но вы мою мысль поняли, и этого достаточно. От Юмсун новости есть? Ей-то как раз армия в помощь очень нужна будет, а войска туда быстро не перевезти.

— Новости от нее пришли, еще вчера, — ответил девушке Андрей. — Богдо-Гэгэн ей, слава богу, поверил и обращение к нам уже написал. Официально мы его уже где-то через неделю получим, но Николай Иудович уже с двумя дивизиями в Верхнеудинск выдвигаться начал.

— А он-то не бурят и не монгол, ты ему про Юмсун все доходчиво объяснил?

— Объяснил… повеселил старика изрядно. Он сказал, что раньше думал будто только царям приходится жениться из-за политики, а вот что премьер-министрам в этом плане еще хуже… Но договорились с ним просто: он будет Юмсун заранее говорить, какие она ему приказы отдавать должна будет — и монголы окончательно убедятся, кто в России главный.

— Будет изображать там русскую Бёртэ?

— Нет, русскую Тёрегенэ: у вдовы Убедея власть была практически абсолютной.

— И Николай Иудович согласился изображать из себя…

— Он согласился изображать фельдмаршала, ему сегодня утром звание было присвоено.

— Но я все равно думаю, что начинать войну с Китаем… — начал было Иван.

— Никто с Китаем воевать не станет, — с грустной ухмылкой ответил ему Евдоким, — Юмсун все хитро придумала. Никто же не знает, где она родилась, а в свидетельстве о браке написано, что в окрестностях Урги. То есть формально она как бы монголка, и воевать будет за освобождение своей земли — ну а то, что она для этого позовет Иванова, так это теперь ее право. Ну, с точки зрения монголов… и китайцев тоже. Обычная гражданская война, такое случается. Тем более, что присоединять Монголию к России никто не будет, так что и европейцы с американцами утрутся.

— Утрутся ли?

— Да, сейчас в Европе воевать никто не готов. Мы войска на греческую границу в Болгарии выдвинули — и британские войска из Греции за две недели убрались. Пока в Европе зарубежцам воевать просто нечем.

— Пока…

— Но ведь и мы не валяться на печи, плюя в потолок, будем. А так как мы знаем, что нам нужно сделать…

— Еля, а как у тебя с воспитательной работой дела? — прервала обсуждение «иностранных дел» Катя. — Мне хотелось бы понять, когда у тебя новые кадры будут готовы… то есть можно ли будет людей к работе приспособить уже этой весной?

— Хреново у меня с этим дела, пока из всех мне удалось на работу определить только Красина и Сергеева. Но ничего, потихоньку и остальных перевоспитаю.

— А воспитуемые у тебя до окончания перевоспитания не сдохнут?

— Не должны. Кормлю я их хорошо, книжки нужные вовремя подсовываю…

— А они книжки-то хоть читают?

— А куда они денутся-то? Я же им и экзамены по прочитанному устраиваю. Знаешь, меня очень удивило то, что мы про этих воспитуемых даже в наше время знали очень мало, а они, оказывается, в большинстве своем и языки знают неплохо. Большинство, правда, со словарем, конечно, но прочитанное понимают. Заодно и язык подтянут…

Пожалуй, самые серьезные проблемы «в межнациональном общении» накопились на территории Царства Польского — которое было преобразовано в три обычных губернии. Губерний было всего три, а для того, чтобы в них разнообразные бунты на возникали, там пришлось только солдат держать на постоянной основе чуть больше трехсот тысяч человек. А на бунты население там усиленно подбивали французы и в меньшей степени британцы — но все же англичане старались в основном гадить на юге, через мусульман. Так что пришлось «отдельной бригаде жандармерии» под руководством Петра Сапожникова провести среди польского населения разъяснительную работу по поводу того, что закон о запрете «националистических партий» не стоит рассматривать как шутку. В ходе разъяснения пострадало довольно много поляков (а так же прочих литовцев), причем большинство из них пострадало с летальным исходом. А после «разъяснения» очень много поляков (главным образом, местной «шляхты») быстренько перебралось во Францию — но все равно постоянно возникали «попытки нащупать слабые места русского государства».

Возникали — однако армия их пресекала в полном соответствии с законами Российской Республики (действующими, впрочем, одинаково по всей территории страны). И один человек во всей России этому откровенно радовался: по закону бунтовщики отправлялись (большей частью ненадолго) на постройку «стратегических коммуникаций» — и у министра Кригер-Войновского полностью исчезли проблемы с комплектованием строительных бригад, необходимых для прокладки новых железных дорог. Ну а то, что большая часть этих дорог строилась в местах, от столицы весьма удаленных — так это география у России была такая. Большая она — Россия. Но пока еще довольно бедная. Бедная и безграмотная. А вот средств на борьбу с бедностью и безграмотностью было очень мало. Мало было средств, зато долгов много — впрочем, с долгами стало кое-что проясняться.

И не только с долгами…

Неторопливый форсаж

После Нового года Андрей смог вздохнуть спокойно, вот только вздыхать ему пришлось уже четырнадцатого января. Потому что первого января в двадцатом году в России не было: страна перешла на общеевропейский календарь. Впрочем, по-настоящему спокойно он вздохнул еще спустя неделю, сразу после того, как Николай Второв прислал ему результаты проверки внешних долгов и обязательств. Очень интересные результаты, даже по одной Франции интересные: во Франции Россия действительно разместила облигаций на три миллиарда — и все вырученные деньги заплатила за поставку разных (большей частью военных) товаров разным французским же компаниям, однако получила Россия этих товаров заметно меньше, чем на два миллиарда. То есть недопоставка по стоимости оказалась около миллиарда двухсот миллионов (Николай Александрович сумму указал даже с копейками), а еще Франция просто «взяла поносить» у России золото на сумму в сто пятьдесят восемь миллионов золотых рублей. Это все Второв еще в ноябре выяснил, а Штюрмер после этого заставил французов золото России вернуть: еще в конце семнадцатого было принято решение долг французам отдавать их же франками, полученными от продажи всяких русских товаров (и в первую очередь — лекарств). Но все равно у лягушатников нужно было выкупить облигаций почти на полтора миллиарда рублей — и это было грустно.

То есть было бы совсем грустно, однако расчеты, допустим, с Британией оказались более интересными: Россия в виде займов (выплаченных уже британцам) взяла почти пять миллиардов рублей, а заплатила за военные товары несколько больше: русское золото тоже обильно в британские банки перевозилось. И переплата (за товары, которые в Россию не попали) оказалась в районе чуть меньше шестисот миллионов. В Лондон на переговоры был послан назначенный заместителем Штюрмера товарищ Красин — и после не самых простых переговоров Леонид Борисович смог договориться, что «разницу англичане вернут» именно золотом. Правда, вернут не сразу (похоже, что у англичан просто столько золота не было), но вернут. Пока они отправили (через Швецию) только двести миллионов, а вместе с золотом в Россию поехала очень большая команда британских политиков и промышленников (как заметила ехидная Катя, «чтобы уговорить русских дикарей вместо золота взять стеклянные бусы по цене бриллиантов»), однако уж что-что, а цену бус и зеркалец в русском правительстве знали неплохо. Так что пока эти делегаты оплачивали номера в «Метрополе» (по сотне-две рублей в сутки) и пытались найти в заснеженной стране хотя бы несколько идиотов — но специально назначенные (и очень профессиональные) люди идиотов к ним не подпускали.

Самый же приятный «казус» случился с американцами, и здесь всю документацию предоставил генерал Маниковский: янки оказались должны России миллиард двести восемьдесят семь миллионов долларов, то есть два с половиной миллиарда рублей. Правда янки начали было предлагать эту сумму «вернуть товарами», и тоже не сразу, а в течение лет так пяти — десяти, но внезапно выяснилось, что никому нахрен не нужные русские дредноуты — кораблики очень даже нужные: после предложения премьера Лаврова просто «потопить американские корабли с товарами на указанную сумму» переговоры о возвращении долгов как-то резко стали куда как более рациональными. Ну да, семь дредноутов — это не особо и много, но если учесть, что янки успели «задолжать» Германии, а еще просочились слухи, что в качестве компенсации долгов Россия готова взять в аренду британский флот…

Хуже всех себя повели японцы: их должок составлял чуть больше шестисот миллионов золотом, и они этот долг даже официально признали — но японское правительство заявило, что отвечать по долгам частных компаний оно не намерено. А компании эти как-то очень быстро обанкротились… Андрей Владимирович выслушал ответ японского посла, сообщил японцу, что в таком случае Россия «получает право самостоятельно взыскать с должников», а на следующий день отозвал из Токио русскую дипломатическую миссию в полном составе. А рассказывать японцам, как он собирается долги взыскивать, он не стал.

Да и предпринимать какие-то активные действия он пока не собирался: средств для активных действий у России не было. Но планы уже были, и страна начала активно к их выполнению готовиться. С долгами «почти рассчитались» — то есть после урегулирования взаимных претензий Россия все еще оставалась должна иностранцам чуть меньше четырех миллиардов, но было уже понятно, как и эти долги погасить, тем более что по ним и спешки особой не было. А продажи медпрепаратов шли весьма успешно: тот же синтомицин (после того, как зарубежные врачи «выяснили», что он и гонорею прекрасно лечит) продавался и по всей Европе, и в США, и в других странах — и, по расчетам известного статистика Струмилло-Петрашкевича, только на этих таблетках Россия в двадцатом году могла заработать до полумиллиарда рублей. А уж сколько можно было получить за противотуберкулезные лекарства…

Вообще-то изониазид был синтезирован еще в двенадцатом году, просто никто в мире пока не знал, что это очень нужное лекарство. Еще на подходе был стрептомицин, а после того, как Маша смогла синтезировать халицин (который, по ее убеждению, еще лет тридцать никто воспроизвести не сможет), финансовое будущее российской фармакопеи выглядело просто восхитительно. Ну, после того, как производство этого непростого препарата будет налажено в промышленных масштабах, конечно: пока что его производили «в лабораторных количествах». А уж ветеринарные препараты…

В целом перспективы радовали, но пока перспективы эти были «отдаленными», но и текущая ситуация стала уже не беспросветной. Всего-то три года прошло, даже меньше — а промышленность заметно шагнула вперед. И, хотя она пока еще до «развитых стран» и не дотягивала, большую часть внутренних потребностей она уже удовлетворяла. В технике удовлетворяла, а с людьми было похуже — но и тут уже некоторые подвижки стали заметны. То есть некоторые стали всем заметны, некоторые — только «избранным»: например, трактора отечественные на полях любой при желании мог увидеть, а вот посмотреть внутрь котла высокого давления на Новгородской электростанции даже работники этой электростанции могли далеко не все. А уж о тех электростанциях, которые вообще где-то вдали от крупных городов строились, большинство людей вообще ничего не знало.

Например о запущенной в конце девятнадцатого года Кондопожской ГЭС: ее по проекту Графтио достроил Михаил Антонович Токарский. То есть осенью был запущен только первый гидроагрегат, а еще два планировалось запустить уже весной двадцать первого года (и агрегаты там по плану должны были поставить отечественные, новгородские) — но пуск этой станции заметили пока лишь в одной Кондопоге. Летом должны были заметить и в Петрозаводске (куда не спеша строилась ЛЭП), но и это все же было не особо и скоро…

А все эти стройки, все новые заводы, все сельхозпредприятия «попаданцы» создавали для единственной цели. Точнее, для «двух целей» — и ни одна из них, как заметила ненадолго вернувшаяся в Москву Юмсун, не предполагала «построение социализма в одной стране». Она это заметила в разговоре с «воспитуемыми Ели», а уже позже, в беседе с самой Елей наедине, свою позицию уточнила:

— Ты, мне кажется, слишком уж к России привязалась. Странно, сама с собой спорю — но, вероятно, Маша права: мы — не последние люди со станции центрального информатория, а те, в кого загрузились наши матрицы. Тем не менее: наша задача состоит вовсе не в том, чтобы устроить в России локальный рай.

— Ну да, наша задача — развалить Британскую империю, а в идеале и саму Британию уничтожить.

— Ну да, Маша верно сказала: вы забываем разные вещи. Наша основная задача — это не допустить создание Фининтерна, то есть не дать тому же доллару или любой другой валюте стать мерилом всех благ на Земле. Британию-то мы лет через пятнадцать-двадцать сможем с лица Земли стереть, а с американцами будет посложнее…

— Мы и с ними справимся!

— Вот за что я себя так люблю, так это за оптимизм, сохранившийся во всех моих ипостасях. Но сначала посмотрим, к чему мы придем у двадцать первому году… у тебя на Кавказе как дела-то идут?

— Пока терпимо. Николай Николаевич уже полностью готов к наведению порядка.

— Да, неплохой из него генерал-губернатор Южного Причерноморья получился. Но ты уж постарайся так все проделать, чтобы у туземцев фамилия «Юденич» не превратилась в пугало.

— Не превратится, я кое-что другое придумала. Собрала девчонок с ненецких стойбищ, организовала из них музыкальный коллективчик… В феврале, в начале февраля, поедем на Кавказ с гастролями: будем бить в бубны и петь страшные песни на неизвестном языке. А в газетах уже готовятся статейки о том, что для пресечения безобразий господин Лавров попросил помощи у самой Снежной королевы — и вот королева эта безобразия и пресечет. Я уже сшила себе ягушку из белого песца и соболя, у девчонок ягушки из белки и горностаев, красота получилась неописуемая. А Федька сделал для нас две электрогитары из оленьих черепов, электровиолончель из коровьего черепа и прочие страшные инструменты, так что ужаса Снежная королева там нагонит такого, что на работу парней Васи там вообще никто внимания не обратит. Зато в двадцать первом там все уже будет тихо и спокойно. А у тебя как дела?

— Тоже терпимо. Николай Иудович уже собрал четыре дивизии, точнее, четыре будет целиком к середине марта, сейчас там квартирьеры работают. А места для него в принципе знакомые, план его мне понравился… все закончим еще до конца апреля. Правда потом придется тамошних вождей авторитетом давить, но и для этого все планы уже подготовлены. Так что осталось их лишь выполнить.

— Наталия сказала, что у нас все обязательно получится. То есть если не получится, то она уже сама помогать куда надо приедет.

— Ага, с детьми своими под пули полезет.

— Она не такая дура… хотя она такая же, как и мы обе. Но у нас — получится, и после этого…

— И после этого мы, собственно, работать и начнем. И работы будет много…

Глава 1

Как потом сказала Еля, «большинство людей — просто идиоты и склеротики». Она дала несколько «концертов» на Кавказе — и уже к началу марта местные крестьяне бегом бросились рассказывать в отделения полиции о том, где прячется очередная банда тех же дашнаков. В некоторых селах эти банды сначала вырезали и только потом в полицию с докладами шли. Потому что «приезжала Снежная королева. И говорила, что 'если в селе будут банду поддерживать, то это село сгинет под снегом». Ну да, а сообразить, что зимой снег и безо всякой страшной девы в мехах и с бубном периодически идет и что метели сами по себе случаются…

Впрочем, Еля же не просто так этот цирк придумала: на станции в свое время изучили карты погоды на десять лет вперед, и как раз февраль двадцатого года оказался очень холодным, морозы до минус десяти почти всю первую половину месяца — но в принципе такая же погода в Ереване, например, минимум раз в десятилетие оказывается. Но местные — подавляющее большинство «местных» — об этом просто не знали. Поскольку и в России они оказались лет пять назад. И морозы с вьюгами для них оказались сильно в новинку. А раз уж даже в газетах предупреждали, что «Снежная королева» специально приглашена для наказания бандитов и всех, кто им помогает…

Впрочем, и Николай Николаевич активно с «национализмом» боролся. Хотя ему было плевать на национальности, он исходил из принципа «хороший бандит — мертвый бандит», а раз уж в его подчинение передали группу профессиональных «чистильщиков», то не воспользоваться этим он счел просто неразумным. И к весне двадцатого года дашнаки закончились в Нахичеване и Занзегуре — совсем закончились. Просто потому, что с бандитами никто вообще церемониться не собирался, поскольку руководство страны приказало «бандитов в плен не брать». Впрочем, бандитов не брали в плен не только на Кавказе, проведенная зачистка в Москве, Петербурге и Одессе тоже показала местному населению, что власть бандитов вообще людьми не считает. И людям это понравилось — ну, большинству людей. Ну а те, кому это не понравилось, затаились и постарались вообще не высовываться, хотя бы потому, что правительством понятие «бандит» трактовалось довольно широко.

После зачистки больших городов специальные отряды, отнесенные к новым «внутренним войскам», поехали «чистить» города поменьше — но эта работа была вообще второстепенной для попаданцев, а вот к основной работе они лишь приступать начали. Очень неторопливо начали — потому что четырнадцать человек все проблемы решить не в состоянии. И даже полторы сотни не в состоянии, а больше людей пока им найти не удалось. Выход был один: людей нужно было специально готовить — но ведь и тех, из кого можно было подготовить требуемых специалистов, нужно было сначала найти, а затем тщательно и планомерно внушить им верные мысли. То есть не внушить, а объяснить, почему конкретные мысли являются «единственно верными» — но ведь у каждого человека уже имелись вполне сформированные убеждения, и изменить их было ну очень непростой задачей. Непростой, но довольно часто все же решаемой. А иногда были и исключения, причем очень приятные — и довольно полезные. Для России полезные — но, что было важнее, полезные для всего человечества. Не сразу полезные, но в перспективе…

В самом начале года группа петербургских студентов под руководством профессора Фаворского запустила первую установку по производству искусственного каучука из спирта Вообще-то это нельзя было назвать «научным подвигом», тут подвиг был, скорее, технологическим — ведь вся химия процесса была отлажена еще задолго до войны, но вот придумать промышленную установку, которая готовый продукт выдавала не граммами, а центнерами, было очень непросто. А добиться того, чтобы эта установка еще и работала относительно долго без поломок, было еще труднее. Опять же, из-за отсутствия сколь-нибудь квалифицированных рабочих, поэтому больше половины персонала новенького каучукового завода' состояла как раз из студентов старших курсов и уже готовых инженеров — хотя, сколь ни странно, с инженерами все оказалось проще, чем думала Наталия, курировавшая эту работу. Проще хотя бы потому, что внезапно образовался некоторый «избыток» инженеров.

Условный «избыток»: с окончанием войны довольно много русских инженеров начало возвращаться домой из-за рубежа — в том числе привлекаемые и разошедшейся довольно широко информацией, что «дома стали инженерам платить очень много». Но уже по приезде домой такие «возвращенцы» выясняли, что государство платило денег все же отнюдь не миллионы, просто ресурсов для работы тем же инженерам и ученым давало практически «по потребности» — при условии, что проекты этих ученых правительству были интересны. Так что изрядная часть возвращающихся инженеров просто принимали почти любые предложения о работе, за которую они могли денег получить достаточно для комфортного существования — и поэтому пока все (почти все) инженерные вакансии на новых предприятиях получалось заполнить специалистами. Но это — именно «пока», то есть пока таких предприятий было немного.

А много новых заводов и фабрик строить ну никак не получалось: и в казне для этого денег не хватало, да и людей, способных быстро выстроить требуемое, все же не было. Потому что девяносто процентов имеющихся инженеров все же звезд с неба не хватали: они просто «хорошо выполняли порученную работу», но остальные «проценты» потихоньку двигали страну к процветанию. И двигали… тоже не спеша.

Густав Васильевич Тринклер после пуска моторного завода в Клину вернулся в Нижний Новгород и с огромным энтузиазмом занялся проектированием нового, уже тысячесильного двигателя «для судов и локомотивов». Одновременно возглавив кафедру тепловых моторов в Нижегородском политехническом институте. Временно возглавил, но вовсе не потому, что сам так захотел: выбравшийся, наконец, в Москву Святозар Фиала предложил в Нижнем на базе механического факультета создать отдельный институт, а конкретно для двигателестроения в новом институте организовать и специализированный факультет. Ну а так как пока у Святозара возможности (физиологические) были сильно ограничены, то его Андрей как раз в Нижний и отправил, назначив «исполняющим обязанности ректора» создаваемого института. Пока в эти «обязанности» входило лишь строительство нужных институту зданий, однако Святозар был уверен, что следующей осенью новый институт будет готов к приему студентов. Ну а то, что он имел в виду к сентябрю принять на обучение сразу тысячу человек… Наталия сказала, что если он хотя бы к сотне подготовить институт сумеет, то и это будет неплохо.

А сама она «готовила» совсем других специалистов…

Эдуард Брониславович последними решениями правительства был очень сильно недоволен: уже практически подготовленное производство декаподов в Луганске был приостановлено, а в Харькове — где завершалась подготовка к производству паровоза Лопушинского — вообще выпуск паровозов был «временно прекращен», и вместо них началось производство машин уже сельскохозяйственных. Да и в Сормово выпуск паровозов был сильно сокращен, правда у Болдвина и АЛКО был размещен заказ на тысячу «декаподов», но ведь стране и другие паровозы были нужны. Очень нужны, а три паровозных завода прекратили производство. Премьер Лавров говорил, конечно, что это «временное решение», но уж больно много средств было вложено в перепрофилирование этих заводов…

Однако у Кати по поводу «остановки паровозных заводов» было совершенно иное мнение: эти три завода быстро наладили действительно массовое производство совершенно неэкономичных, но вполне работающих тракторов с калильными «нефтяными моторами по типу Болиндера». В Сормово трактора производились с «ведерным» (то есть двенадцатилитровым) двигателем мощностью в двадцать пять сил, в Луганске — с почти таким же, но уже мощностью за тридцать сил, а в Харькове — в «двухведерным» мотором на пятьдесят лошадок. И всего эти заводы только за зиму смогли произвести почти тридцать тысяч тракторов — а для сельского хозяйства страны это было очень заметно. Всего же к посевной было готово уже чуть меньше восьмидесяти тысяч тракторов — и по Катиным планам тракторами планировалось распахать около двадцати миллионов гектаров полей. Ну, если повезет, около двадцати миллионов — из которых под зерновые культуры намечалось распахать три четверти.

А насчет везенья — на везенье пришлось надеяться главным образом из-за того, что качество производимых тракторов оставляло желать лучшего. Просто «основными производителями» на заводах были выпускники фабрично-заводских училищ, опыта еще не набравшиеся. Однако — по большому счету — и это был серьезный такой «индустриальный прорыв», ведь училища успели подготовить больше пятидесяти тысяч парней, у станка стоять не боявшихся. Несколько сложнее было с трактористами — но с ними было «проще» по другой причине: управлять тракторами усиленно учили солдат в армии перед демобилизацией, и людей, все же способных тракторами управлять, было подготовлено даже чуть больше двухсот тысяч человек. Ну а то, что в случае поломки эти трактористы починить машину были не в состоянии — с этой неприятностью оставалось только смириться.

Смириться — и спокойно наблюдать, как по мере таяния снегов в поля выходило все больше «могучих машин». А заодно по мере возможности не беситься, глядя на «посевную кампанию», хотя поводов для бешенства мужики предоставляли более чем достаточно: например, лишь то, что «единоличники» почему-то на посев оставляли самое плохое зерно, вызывало у Екатерины скрежет зубовный. И ведь из казны им (мужикам то есть) во многих местах выдавали зерно сортовое — но они предпочитали «хорошее зерно оставлять на прокорм», а сеяли остатки собственных запасов, главным образом то зерно, которое им «не пригодилось», так как мельники такое зерно просто не принимали, понимая, что оно им не даст возможности заработать на гарнцевом сборе. Но хуже всего было то, что качественное семенное зерно воровали даже в госхозах, непосредственно во время сева…

Вернувшаяся с Кавказа после зачистки бандитов Леночка застала Катю в состоянии крайнего озверения и, выяснив причину, предложила «простое решение проблемы»:

— А давай я по деревням проедусь и воров постреляю к чертям собачьим. Много стрелять не придется, народ все же у нас в стране в целом сообразительный.

— Во-первых, ты заблуждаешься, народ у нас в целом из идиотов состоит… пока. А во-вторых, у тебя патронов не хватит, так каждого десятого стрелять придутся. Ну а в третьих…

— Я все же думаю, что идиотов в стране все же меньше, чем тебе кажется. Просто идиоты — они из общей массы выделяются и кажется, что их много…

— Это у тебя превратное мнение о народе. Мы же на сев зерно поставляем протравленное, и об этом мужиков предупреждаем — но они все равно его воруют и пытаются сожрать! Маша сказала, что по самым предварительным подсчетам у нас травунцов будет тысяч сто, не меньше… и большей частью они у нас будут в холодном виде. Наташа наизнанку выворачивается чтобы дети в стране не мерли, а эти… Слов нет!

— Не надо слов, пусть идиоты спокойно вымирают, в любом случае мы не можем каждому сопельки утирать. А погулять с пистолетами мне все же стоит: зерно-то мужики не целиком жрут, они из него сначала муку делают. И муку они мелют не сами, а на мельницах — и вот то, что у нас развелось подпольных мельниц многовато, явный непорядок. А должен быть порядок — и я этим займусь.

— Займется она… ты у Андрея-то уже побывала?

— Нет, я только что вернулась, а что?

— Мне кажется, что он хотел тебя отправить на помощь Юмсун, там уже почти все готово. Но твоя помощь точно нашей бурятке не помешает, ведь ее сразу столько народу пожелает терминировать!

— А телеграммой в Тифлис мне об этом сообщить? Я же минимум неделю просто на дорогу напрасно потратила!

— Иванов телеграмму с опасениями за Юмсун только позавчера прислал, так что ничего ты не потратила напрасно. Да и ехать тебе Андрей предлагает не в одиночку, а с группой товарищей: Петя подготовил новую группу штурмовиков… роту подготовил, вот с ними и поедешь. По дороге сама выберешь, кто тебе для работы больше подойдет — хотя там все солдатики… если не путаю, то с одним всего «Егорием» в роте человек десять было, не больше. В общем, профи, они при зачистке Москвы очень неплохо поработали и теперь в роте вообще с одним Георгиевским крестом людей на осталось. Но… ты все равно с Петей поговори, он тебе подскажет лучше, на кого смотреть — у тебя-то там работа будет другая, бандитов по малинам ловить точно не придется…

А в это время сам Андрей находился от Москвы довольно далеко. Он с любопытством разглядывал сияние разрядов ртутных выпрямителей на уже третьей линии по производству алюминия на Волховском заводе и одновременно разговаривал с приехавшим на завод (как раз для встречи с премьер-министром) Генрихом Осиповичем. Который новые планы «рожал» со скоростью какого-нибудь таракана:

— Андрей Владимирович, я все же снова предлагаю приступить к постройке новых электростанций на Вуоксе. Там, если выстроить пять станций, можно получать свыше пятисот тысяч киловатт мощности — а это даст возможность… я с Глебом Максимилиановичем об этом говорил, он считает, что при такой энергетической мощности можно на Вуоксе и новый алюминиевый завод выстроить! Или даже отсюда завод туда перенести!

— А он, случаем, не сказал, на какие деньги строить эти новые гидростанции и новый алюминиевый завод?

— Нет… но машины и турбины можно будет ставить новгородские, там сейчас инженеры практически закончили проект генератора на тридцать почти тысяч киловатт. То есть закупать за границей их будет уже не нужно.

— Ну да, отечественные-то машины — они и вовсе бесплатные. Генрих Осипович, у вас по плану какая следующая электростанция значится? На Туломе, если я не путаю?

— Ну… да, но она всего на пятьдесят тысяч киловатт…

— Ай-яй-яй, позорище какое! Жалких пятьдесят мегаватт, про такое в приличном обществе и заикнуться стыдно! Но вы сначала хоть такую электростанцию постройте… и главное тут будет не собственно электростанция, вы особо позаботьтесь о постройке правильного рыбохода. Господин Токарский, если мне память не изменяет, считает, что гидропотенциал одной лишь Карелии превышает три тысячи мегаватт — но если от этого исчезнет семга, то вреда, мне кажется, от гидростанций получится больше чем пользы. Потому что людям в любом случае еда нужна будет — а если с рыбой вы проблему решите, то польза от электростанции получится двойная. Даже тройная: мы еще и научимся рыбоходы для прочих электростанций создавать. Что же до станций на Вуоксе — мы и их построим, просто немного позже…

Неспешность в деле строительства ГЭС имела и другую причину — кроме отсутствия финансовых средств на строительство: в конце концов можно было деньги и найти, сократив какие-то другие расходы или просто новые кредиты набрав. Однако сейчас получаемую энергию было просто некуда девать. Вообще некуда, потому что выстроить ЛЭП даже в пару десятков километров было не из чего. Не было проводов — и этим вопросом отдельно озаботился Фиала. То есть не столько лично озаботился, он — после обстоятельного разговора с Николаем Второвым — начал «заботиться» о налаживании в поселке Затишье производства стальных тросов. Да не простых, а в полиэтиленовой изоляции: на эти тросы предполагалось навивать уже провода из чистого алюминия (который сам по себе был не особо прочным) и как раз такие кабели использовать в новых ЛЭП. Но пока процесс шел не особо быстро, оборудование для выпуска кабелей, заказанное в Бельгии, было еще не готово — а попытки что-то подходящее изготовить в России были безуспешными. То есть получилось в Бобриках наладить выпуск полиэтилена в небольших количествах, но вот изготовить второй реактор высокого давления пока не получалось. Да и для первого ректора насосы, обеспечивающие давление свыше тысячи атмосфер, каким-то чудом заказали в Германии…

То есть «чудо» было простое: в прошлом году у немцев началась очередная (ежегодная) эпидемия тифа, а договаривающаяся о поставках туда синтомицина Мария Федоровна немцам выкатила ультиматум: без насосов лекарства просто не будет — и у Вильгельма не оставалось другого выхода, кроме как серьезно надавить на своих промышленников. Но «давка» получилась одноразовой — а повторить такие насосы отечественная промышленность оказалась не в состоянии. Пока оказалась не в состоянии, и Святозар уже успел у бельгийцев разместить заказы на оборудование, с помощью которого… С помощью которого можно было изготовить станки, необходимые для производства таких насосов — но, понятное дело, успех данного начинания, хотя и был практически гарантированным, в ближайшем будущем даже не ожидался.

Зато кое-какие «иные успехи» попаданцы ожидали увидеть воочию уже к лету. И самым ожидаемым «успехом» был пуск новенького завода по производству моторов. Самых современных моторов, авиационных — двенадцатицилиндровых «американских» бензиновых моторов класса «Либерти». На эти моторы у американского правительства была даже лицензия получена, и изрядная часть необходимых станков «в счет долга» была приобретена. Больше того, и сам завод (то есть цеха и все коммуникации) выстроить успели — а теперь почти тысяча человек училась на этих станках работать. Причем три сотни рабочих обучались этому на заводе компании «Мармон» в американском Индианаполисе. А первые готовые моторы (правда там же, в Индианаполисе русскими рабочими и изготовленные) уже поступили «на испытания». В лабораторию Рябушинского…

Николай Александрович уже несколько раз наблюдал, как эти странные женщины подменяют друг друга на лекциях. То есть как Наталия Алексеевна подменяет госпожу Ладукей или наоборот (последнее, правда, случалось довольно редко). Но чтобы вот так…

С утра очередную лекцию читать начала как раз госпожа Ладукей, но буквально через пятнадцать минут после начала лекции в аудиторию зашла госпожа Федорова, что-то первой сказала — и уже сама продолжила эту лекцию читать с прерванного места. Дело, в общем-то уже почти рутинное, но вдруг…

— Теперь про дополнительные преимущества двухконтурной системы, о которых, мне кажется, вы и сами уже догадались. Прежде всего полностью исключается…

В этот момент в аудиторию заглянула госпожа Лаврова:

— Наташа, Андрею ты зачем-то срочно понадобилась, я пока тебя подменю. Так вот, полностью исключается для владельца или управляющего возможность совершить серьезное хищение, поскольку деньги второго контура в принципе невозможно потратить на что-то вроде личного обогащения…

И ведь Николай Александрович был абсолютно уверен, что госпожа Лаврова не слышала ничего из произнесенного ранее госпожой Федоровой, кроме, разве что, последней фразы — ведь он даже слышал шум шагов в коридоре, когда она подходила к аудитории. Но она просто взяла — и продолжила лекцию, причем буквально с середины прерванной фразы. А чуть позже, уже во время перерыва, он случайно услышал, как супруга премьер-министра пожаловалась вернувшейся госпоже Ладукей на то, что с поезда она даже не успела домой зайти — но все равно лекция получилась очень понятной… и цельной. Но действительно очень понятной: после обеда его госпожа Ладукей вызвала и поинтересовалась:

— Николай Александрович, мне теперь очень интересно было бы узнать, как лично вы относитесь к идее двухконтурной финансовой системы.

— Пока, мне кажется, я к ней вообще никак не отношусь. Конечно, мне формально вернули управление моими предприятиями, но что-то реальное я в состоянии сделать лишь на заводе «Электросталь»… да и то, скорее… точнее, могу что-то реальное сделать как раз из-за этой вашей системы. Двухконтурной: с ней действительно можно весьма сильно ускорить расширение почти любого производства. Но если бы мне господин Лавров не платил такой оклад жалования, то…

— А из каких денег вам этот оклад выплачивается, вы разобрались?

— Ну да, как раз с этим вы объяснили все очень понятно. Однако должен заметить: не имея в настоящее время возможности как-то управлять предприятиями… первого контура…

— Меня очень радует ваш оптимистичный взгляд на проблему. И я вам хочу предложить… мы вам хотим предложить поуправлять обеими контурами. В роли министра финансов России: мы, откровенно говоря, не одну вашу кандидатуру рассматривали, но у вас, мне кажется, кроме изрядного опыта — в том числе и по части промышленного строительства — имеется и горячее желание работать так, чтобы даже далекие потомки русских людей вспоминали вас словами горячей благодарности.

— Но есть и множество других…

— Профессиональных банкиров в мире хватает, их даже изрядный избыток наблюдается. Но вы-то не банкир! То есть банковское дело знаете крайне неплохо — но, что гораздо важнее для такой должности — вы еще и очень хорошо понимаете то, что державе сейчас действительно срочно нужно, а что может и подождать.

— Хм… Это официальное предложение? Извините, я не совсем понимаю ваш статус в нынешнем правительстве, и не могу определить, вы это от своего имени предлагаете или…

— Если вас моё предложение устраивает, — Еля голосов выделила слово «моё», — то мы сейчас просто заедем к Андрею Владимировичу и вы распишетесь в том, что с указом о вашем назначении на должность ознакомлены.

— Ну что же, я тогда с вашим предложением, пожалуй, и соглашусь.

— Но условия будут те же: госчиновник не должен иметь в собственности никаких промышленных или сельскохозяйственных предприятий…

— Как и прежде, их нужно передать в казну… с возвратом?

— Ну да. Но и возврат будет по прежней схеме: вы при оставлении должности получите примерно то же, что и передали в казну — но, скорее всего, совсем другую собственность.

— Ну да, дабы находясь при власти свою бывшую собственность за казенный счет не… У Андрея Владимировича документы уже все подготовлены? Сегодня мы все проделать успеем? А то у меня уже появилась одна идея…

— Вы эту идею ему и расскажете, я совершенно другими вопросами занимаюсь. А по поводу документов… с честными людьми мы просто договариваемся, а документы уже потом оформляем. Если они кому-то потребуются… Ну что, едем в Кремль?

Александр Александрович зашел в кабинет Николая Егоровича, который его почему-то «срочно вызвал» — и остановился в некотором удивлении: посреди кабинета на деревянных козлах стояли два здоровенных мотора.

— Вот, Александр Александрович, принимайте обещанное.

— Либерти?

— Не совсем, с этими моторами еще и господин Шухов поколдовал немножко, так что теперь они выдают почти по пять сотен сил. Правда, им какой-то бензин особый нужен, но как раз Владимир Григорьевич и сказал, что такого бензина будет у вас достаточно. То есть у всей России его будет достаточно, а вот Мария Федоровна снова спрашивала, когда вы проект машины закончите.

— Теперь уже скоро, очень скоро. Есть, правда, у меня пара вопросов непроясненных, но я просто не знаю кому их задать. Все же Мария Федоровна, насколько мне известно, к инженерным наукам…

— Вы правы, но завтра к нам обещался заехать господин Линд — и вот он, мне кажется, на любые ваши вопросы ответ сможет дать. А Мария Федоровна сказала, что ей было бы крайне желательно получить от вас проект до того, как на «Дуксе» свою машину сделает Николай Николаевич.

— Но у него машина уже в постройке, а у меня даже проект…

— Речь и идет лишь о проекте. Насколько я слышал, как раз господин Линд должен заняться постройкой нового завода под вашу машину… будущую машину. А так как дело это более чем серьезное…

— Ну, с такими-то моторами я в заданные параметры точно укладываюсь. И к разговору с господином Линдом я готов… но если вы меня при разговоре поддержите…

— Конечно поддержу, учитель всегда должен учеников своих поддерживать. Почти всегда… но вас я поддержу безусловно.

Глава 2

Монгольская цивилизация была, пожалуй, единственной, в которой роль женщин была — если отбросить некоторые чисто внешние атрибуты — главенствующей. И, вероятно, это и позволило монголам сохраниться как нации, особенно после того, как к монголам пришел буддизм. Ведь когда от четверти до половины взрослых мужчин уходят в монахи, больше-то некому содержать семью. То есть все же какое-то число мужчин в монахи не подавались — но они были заняты в разных войнах и семьей тоже были заниматься не способны. Так что к Юмсун было кому прислушаться, а поскольку китайцев в Монголии (и в Бурятии) ненавидели вообще все, то предложенная ею помощь (именно помощь в осуществлении давно лелеемых планов) оказалась очень кстати. Богдо-хаан на всякий случай провозгласил Юмсун «матерью всех монголов» (чем очень молодую женщину, детей еще не имевшую, повеселил) — а в начале апреля монгольские все же мужчины провозгласили Монголию независимым от Китая государством и вышвырнули китайских чиновников и китайских солдат со своей территории.

Сами вышвырнули, разве что при небольшой помощи со стороны «армии Матери нации» — то есть при помощи четырех дивизий фельдмаршала Иванова. Но особо серьезной помощи от русской армии и не понадобилось, русские войска всего лишь создали гарнизоны в десятке небольших городков, а после того, как китайская армия территорию покинула, организовали пограничную службу. Причем служба эта главным образом состояла в наблюдении за границей (с самолетов: Иванову для этой цели были переданы два авиаотряда с тремя десятками машин), а иногда — если замечались крупные отряды китайцев — русские солдаты выезжали в поле и помогали отбить попытки захвата земель артиллерией и пулеметами. Но и попыток такого захвата было очень мало, все же у Китая армия пока большей частью вооружена была копьями и саблями и после парочки инцидентов китайское руководство сообразило, что дешевле будет самостоятельно свою армию перерезать.

В целом картина не очень отличалась от той, коротая была известна попаданцам из исторических книг, с той лишь разницей, что сейчас Монголия была освобождена вся. То есть вообще вся…

Официально Россия признала независимость новой Монголии уже в конце апреля, причем сначала Юмсун выпустила «Декларацию о признании Республики Монголия», а спустя три недели (то есть уже в середине мая) Премьер-министр России А. В. Лавров посетил Ургу с государственным визитом и подписал с Богдо-ханом договор «О дружбе и взаимной помощи». Подписал — и уехал обратно, а Юмсун осталась (как она предположила, «до осени») чтобы эту самую «взаимную помощь» оказать — вот только она никому (даже мужу!) не рассказала в чем эта помощь будет заключаться, правда она все же его успокоила относительно «дополнительных расходов»:

— Андрей, ты, главное, не волнуйся, лишних денет мне не потребуется. Так что рассчитывай только на прокорм армии Иванова, а все остальное… впрочем, монголы и с прокормом наших солдат помогут.

Андрей в Угру все же не в одиночку поехал: как ни крути, а визит-то «государственный», так что с ним была и довольно приличная делегация разнообразных специалистов. Нескольких он на обратном пути оставил в Верхнеудинске и на Петровском Заводе, часть «делегатов» отправилась дальше — в Хабаровск и во Владивосток. А сам он, сидя в вагоне литерного поезда, несущегося на всех парах в Москву, обдумывал, что делать дальше. Вполне предметно обдумывал, изучая подготовленный комиссией Винтера-Кржижановского «План индустриального развития России». Хороший был план, однако даже с первого взгляда Андрею было ясно, что осуществить его невозможно — и он как раз занимался тем, что «вычеркивал» из плана те пункты, на которые денег гарантированно не хватит, но без реализации которых страна все же не развалится. И в этой работе ему активно помогала Еля:

— Андрей, а вот этот пункт ты напрасно решил вычеркнуть. Я бы наоборот сюда денежек подкинула… раза в три против плана. В свете грядущего голода нам сюда перевезти сотню тысяч человек было бы крайне полезно.

— А где денежки эти брать? Что-то я не вижу у нас мощного источника дополнительных денежек.

— Нужно Николаю Александровичу задачу поставить, он найдет откуда.

— Ну да, конечно, он найдет… Я вот думаю: а не напрасно ли ты Второва министром финансов назначила? Конечно, тратить деньги с пользой он умеет, но меня смущает то, как он эту пользу понимает.

— Не напрасно. Тут я прочитала в газетенке какой-то, что, мол, Второв — это «русский Морган». Что лишний раз доказывает: отечественные журналисты в массе своей — абсолютные болваны.

— А что не так? Он же один из богатейших промышленников…

— Разница заметна любому, кто головой думать способен. Морган — он все греб под себя, но на самом деле он был всего лишь одним из американских нуворишей, не понимавшим, как именно делаются деньги. И как их правильно тратить: он скупал драгоценности, учреждал всякие пафосные организации имени себя — но управлял-то всем этим не он. Как и Рокфеллер: денег нагреб вагон, а управлял всем этим вовсе не он. Там, в Америке, был другой товарищ, и вот как раз ему наш Николай Александрович больше всего и соответствует. Но только по духу, а теперь мы ему дали и столь нужные ему средства.

— Это кому он соответствует по духу?

— Был там такой, Генри Роджерс. Сам он был человеком не особо богатым, когда помер, у него денег было всего восемьдесят миллионов.

— Практически голодранец!

— Да. Но он лично управлял и всеми капиталами Рокфеллера, и капиталами Моргана, и вообще… под его прямым управлением было около сорока процентов всех капиталов США. И он мог стать богаче любых Морганов и Рокфеллеров — но ему это было неинтересно. Потому что глотка у человека всего одна, много все равно сожрать не получится. Но он строил американскую экономику, и строил ее исключительно успешно: я деталей сейчас особо не помню, конечно, но до войны — я имею в виду до Второй Мировой — ни одна из компаний, к становлению которых приложил руку и свой могучий интеллект Генри Роджерс, не обанкротилась, а к началу этой войны бывшие его предприятия обеспечивали почти шестьдесят процентов валового дохода США. И это произошло просто потому, что Роджерс очень умело подбирал людей для управления всеми компаниями — а убедившись, что компания заработала так, как ему хочется, он на прибыль с нее создавал новые. Не скупал драгоценности и прочий дорогостоящий хлам, а создавал новые предприятия, причем гарантирующие получение новых прибылей. Но не потому, что он планировал с покупателя семь шкур содрать, а потому, что он новыми своими заводами успевал первым закрывать едва проявившиеся потребности собственного населения и своей страны. И Второв ведет себя так же: он строит то, что стране и людям нужно здесь и сейчас, и ему интересно именно все это строить.

— Да понял я, понял! Но, думаешь, его заинтересует проект постройки нового, по сути, завода в этой дыре?

— Я тут вижу минимум три завода… и пять или шесть новых рудников. Да, заинтересует. Потому что эти новые заводы в дальнейшем позволят куда как больше получать и с Дальнего Востока, и из Монголии.

— То есть ты все же рассчитываешь Монголию подоить? Юмсун тебя сожрет…

— Я сама в чем-то Юмсун, и доить никого не собираюсь. Речь идет лишь о взаимовыгодной торговле, причем именно взаимной и очень, очень — в свете наших знаний — выгодной. А я с Николаем Александровичем знанием, конечно, поделюсь…

— Ладно, уговорила. Тогда давай еще раз подумаем, где мы еще миллионов на десять сможем подсократить расходы этим летом? У меня есть следующие предложения…

Инженер Михаил Кораблев распределением был очень недоволен, но ведь казеннокоштному студенту по закону нужно было отработать минимум три года там, куда его комиссия направит, так что выбора у него особо и не было. Так что он, попрощавшись с невестой, сел на поезд и отправился в далекую Сибирь. И даже еще дальше — однако приехав на место, он о своем недовольстве быстро забыл. Во-первых, ему от завода предоставили жилье, превосходящее любые ожидания, а во-вторых, и сама работа оказалась действительно интересной. На старом, чуть ли не петровских времен заводике одновременно строились две большие (по триста двадцать кубических метров) домны, сразу четыре мартеновские печи и одна печь поменьше — на которой предполагалось выплавлять ферромерганец. Рядом — буквально «через дорогу» — поднимался еще один завод (по слухам, там должны были трактора производиться), чуть дальше строился завод уже стекольный. И в связи с этим и сам Петровский Завод быстро застраивался, причем не только жильем (весьма комфортабельным кстати), но и другими зданиями. Школа была построена довольно неплохая, поднялась уже городская больница, строился даже театр!

Сосед по лестничной площадке (а квартира была в трехэтажном доме о двух подъездах) говорил, что он уже этим летом и семью сюда собирается перевезти (у него и жена уже была, и даже двое детей), потому что в городе жизнь уже обустроена не хуже, чем в столице — так что Михаил подумал и о том, что осенью все же стоит ненадолго вернуться и уговорить невесту выйти за него. Конечно, зимы здесь все же далеко не столичные, но то, что об отоплении в доме заботиться даже не придется, этот недостаток существенно нивелировало. А уж заработная плата…

И не только она: директор завода — подполковник-отставник — выдавая Михаилу задание отдельно сообщил, что за пуск печей в срок будет выплачиваться очень приличная премия, а уж если срок выйдет сократить, то можно будет вообще в роскоши купаться. Причем в легкодоступной роскоши: если чего-то в городских лавках и не было, все это было возможно приобрести в Верхнеудинске — куда дважды в день ходили пассажирские поезда. А там действительно можно было купить что угодно, а за многими товарами даже ехать никуда не требовалось: на станции был поставлен киоск, в котором можно было необходимое выбрать по каталогу — и все это буквально через день туда же, на станцию, и привозилось. Причем после этого нужно было лишь туда зайти и убедиться, что доставлено именно желаемое, а затем покупку оплатить. И если покупка была тяжеловата для переноски, то ее и домой работники киоска доставляли! Так Михаил приобрел весьма неплохую мебель, затем — по совету соседа — зимнюю одежду, для местного климата подходящую, и даже китайскую фарфоровую посуду, на которую в столице ушло бы целое состояние. Впрочем, все это его вообще не занимало, он почти все время на работе проводил — и был почти уверен, что первую печь получится запустить еще до зимы. Правда, он пока не совсем понимал, зачем все это строится именно здесь, ведь рудник даже существующую домну рудой с трудом обеспечивал, а возить руду почти за семьсот пятьдесят верст с нового строящегося рудника он считал делом не самым умным — однако «начальству виднее». А сосед из другого подъезда, железнодорожник, говорил, что для этого даже на дороге к Борзе — станции поблизости от строящегося рудника — срочно кладут вторые пути. Причем «тяжелым рельсом», то есть возить собираются много, и теперь ему стало понятно, зачем еще и рудник для добычи марганца рядом строится. Ну, почти рядом: рельс из марганцевистой стали получается прочнее, а прокатный стан нынешнего завода точно готовят чтобы на нем рельсы катать…

Посевная двадцатого года прошла, по общему мнению, более чем успешно. В том числе и потому, что еще осенью было распахано чуть больше десяти миллионов гектаров «казенных полей», а на пяти миллионах Катя — с подачи профессора Зайкевича Анастасия Егоровича — успела посеять озимую пшеницу — которую раньше разве что на Кавказе сеяли, да и то в очень небольших объемах, и чуть больше двух миллионов гектаров озимой ржи. Так что к лету двадцатого года хлебом было засеяно только «казенных земель» больше тридцати миллионов гектаров, причем большую часть сева провели с помощью тракторов. И тракторных сеялок — которые еще с лета девятнадцатого стали выпускаться сразу на пяти заводах. Ну а после завершения посевной на этих же заводах приступили в производству косилок, молотилок и прочего очень нужного стране инвентаря.

И все это было замечательно — однако почти двадцать миллионов крестьянских хозяйств оставались «бесполезными»: по завершению посевной кампании Струмилло-Петрашкевич, работающий теперь в комиссии Винтера-Кржижановского, в отчетном докладе прямо написал, что «даже при благоприятных погодных условиях до десяти миллионов крестьянских хозяйств не смогут обеспечить себя достаточным прокормом на зиму». И, что было хуже всего, эти «хозяйственные крестьяне» даже не желали что-либо с этим делать…

Однако, как заметила Наталия, «они не желали проявлять инициативу», а вот если им «прозрачно намекнуть…» Народ-то в целом был и не особо ленив, в особенности в «лесных» губерниях европейской части России — но вот работы для них просто не было. То есть работы было невпроворот — не было средств для оплаты этой работы. Потому что, как ни крути, заводы строились именно за деньги, и денег на них уходило очень много.

Где-то в середине июня, когда перспективы урожая стали в целом понятны, к Андрею пришел Николай Второв:

— Андрей Владимирович, я тут еще раз подумал о прелестях использования предложенной вами двухконтурной денежной системы, и родилась у меня одна мысль. Но так как я, похоже, определенных тонкостей ее не понял, то попросил бы вас мысль мою оценить.

— С удовольствием вас выслушаю, у столь хорошего предпринимателя мысли наверняка будут отнюдь не дурацкие… А когда министр финансов ушел, Андрей срочно позвал к себе Наталию и Елю:

— Итак, дорогие информационные накопители, я вас попрошу быстренько обсудить со мной предложение нашего гениального минфина, причем не просто выслушать и ее отбросить, а прикинуть доводы «за» и «против». Веские доводы.

— Излагай, — с легкой улыбкой ответила на предложение Наталия, — мне как раз дети принесли парочку новых выражений, которые раньше мне что-то не встречались.

— Излагаю. У нас катастрофически не хватает денег для того, чтобы платить рабочим, причем больше всего не хватает денег для строителей. И Николай Александрович предложил деньги недостающие просто напечатать…

— А я думала, что он все же человек разумный, — удивленно произнесла Еля.

— А я и теперь так думаю. Он предложил напечатать не просто деньги, а специальные расчетные билеты, на которые можно будет купить только продукты. Зерно, овощи, мясо с рыбой… неважно, но суть в том что раз: покупать продукты на эти билеты можно будет только начиная с октября месяца, и действовать они будут до октября следующего года. То есть мы объявим, что до следующего октября, потом срок их действия на полгода продлим — правда, я Второву о грядущем голоде рассказывать не стал, но он это не ради голодающих вообще предложил. То есть ради них, конечно, но имея в виду тех мужиков, кто без урожая в этом году останется. Но главное, что цены продажи продуктов по этим фактически облигациям будут фиксированными, и наличие продуктов для погашения этих облигаций будет гарантировано государством. В любом месте страны гарантировано, даже там, где наших магазинов нет и не намечается. То есть по запросу мы эти продукты в любую деревню просто привезем: грузовиков-то у нас уже под двести тысяч, есть на чем возить.

— Мысль интересная… особенно для Маши и Кати, Консуэла все же и психологом была профессиональным. Не думаю, что мужик на это клюнет, он даже обычные бумажные деньги старается не брать, им главным образом серебро подавай, ну и золото конечно.

— А чтобы клюнул, цены на продажу по этим билетам Николай Александрович предлагает, против нынешних магазинных, процентов на десять-пятнадцать уменьшить. Ну а по истечению срока их действия мы их на обычные деньги обменяем… если их хоть сколько-то останется. Таким манером он по сути дела берет у мужиков… можно сказать, товарный кредит под весьма выгодный процент — и если получится привлечь на стройки пару миллионов человек до зимних холодов…

— А я, пожалуй, это предложение поддержу, — высказала свое мнение Наталия. — Насчет пары миллионов мужиков я не думаю, но тысяч двести-триста и летом привлечь получится, а вот после уборочной… у нас на зиму какие-то крупные стройки не намечаются?

— Теоретически зимой строить можно, а вот практически… разве что где-то отделочные работы на зиму отложить. Мужики там, конечно, только на подсобных работах помочь смогут, но хоть что-то. Но вот на пару миллионов мужиков зимой у нас работы точно не будет.

— Вот удивительно: строек у нас намечено больше, чем строители выстроить в состоянии, — хмыкнула Еля, — а мужикам работать негде будет. Это как?

— Это так: зимой людям какое-то жилье возле строки предоставить нужно, а у нас жилья нет, мы его как раз строить и собираемся.

— О чем спор? — поинтересовалась зашедшая по каким-то своим делам Лена. — А, понятно, — продолжила, выслушав краткие тезисы по обсуждаемой проблеме. — Я могу предложить немного другой подход: денежки, которые Второв предлагает выпустить, в оборот ввести как раз после уборочной, а летом пусть солдаты, которые осенью демобилизоваться будут, выстроят бараки какие-нибудь. Или… есть тут один забавный, извините за выражение, архитектор, Кретов его фамилия. Он вообще-то военный квартирмейстер, и разработал проект дощатой казармы, которая строится за пару недель и через год-другой развалится. С земляной засыпкой стен: не хоромы, конечно, но для мужиков на заработках сойдет. А зимой — когда мужик поймет, что сытая жизнь ему уже не светит — как раз в них поденщиков на стройках и расселим. Тут главное, насколько я понимаю, до конца где-то ноября фундаменты заложить желательно.

— Ладно, а кто за всю эту программу отвечать будет? Второв? — решил закончить дискуссию Андрей.

— Ну почему Второв? Ты, Андрюша, за все и ответишь. Ты же у нас в стране главный?

Избытка денег в России не было, но все же какая-то копеечка из-за границы поступала. И копеечка довольно немалая — однако в силу ряда причин большая часть этой валютной выручки никуда не тратилась. Так, французам и американцам лекарства продавались исключительно за золото — и все поступающее в страну золото немедленно складировалось. Потому что составленные еще «наверху» планы предусматривали создание «золотого запаса» в размере не менее пяти тысяч тонн. Под эту программу и внутри страны по возможности золото у населения изымалось — не все, конечно, а золотые червонцы в основном. Для чего некоторые товары (импортные, например шелк китайский) населению продавали исключительно за золото. И не только шелк, почти все «предметы роскоши» можно было купить исключительно за червонцы. В золоте это составляло, конечно, немного — если выудить у населения все золотые монеты, то вышло бы собрать порядка двухсот тонн золота. Но и это все же кучка не особо маленькая, так что «госмонополия» тут выполнению программы по «консолидации золотого запаса» прилично помогала. Еще росту этого запаса существенно помогала собственная золотодобыча, так что казна «из внутренних источников» пополнялась каждый год тонн на шестьдесят чистого золота. Но для «выполнения планов» этого было явно маловато — вот все импортное золотишко и «пряталась в чулок». В очень большой чулок, только в девятнадцатом году из-за границы было получено свыше двухсот тонн «желтого металла». А на двадцатый планы были и того больше — хотя бы потому, что к списку серьезных поставщиков золота добавилась и Испания. Правда, сама по себе Испания избытками золота богата не была, но через нее (и в меньшей степени через Грецию) в Россию поступало золото уже английское.

Сами британцы торговать с Россией, да еще и платить ей за что-то золотом, даже не собирались — но люди и в Англии болеют, а еще сильнее люди болеют в британских колониях. То есть не туземцы — на туземцев англичанам всегда было плевать, а вот то, что в колониях болеют и белые люди, считалось отвратительным явлением. Поэтому англичане с удовольствием приобретали в Испании «ценнейшее лекарство от малярии» — и сами британцы, и даже испанцы думали, что это «совершенно испанский товар». А в Греции они же покупали «контрабандный» синтомицин и не менее «контрабандный» тетрациклин (его синтез тоже был уже налажен, хотя и в довольно скромных объемах). Понятное дело, что контрабанда эта вся шла под покровительством болгарской пограничной стражи (и лично Премьер-министра Тодорова), давая и дружественной стране неплохой заработок, а уж откуда в Болгарии появлялись эти лекарства, на туманном острове предпочитали не спрашивать. Потому что опасались, что источник может иссякнуть…

Но пока источник не иссякал, наоборот он подпитывался и прямыми британскими вливаниями: почему-то британцы все еще считали, что «купить можно всё» и тратили весьма солидные средства на подкуп русских чиновников в попытках выяснить происхождение медикаментов. По подсчетам генерал-лейтенанта Татищева — командира Отдельного корпуса жандармов, англичанами на эти цели уже было потрачено больше полумиллиона фунтов (правда, в бумажном виде). Только внутри России было потрачено — и Дмитрий Николаевич почти все эти фунты смог забрать для нужд жандармерии. А уж сколько фунтов было потрачено британцами на финансирование «русских эмигрантов», этого вообще никто сказать не мог. Но очевидно, что денежки эти «эмигранты» получали в достатке, и Лена именно для решения этих вопросов к Андрею и зашла.

Зашла, выдала «полезный совет», а когда «библиотекарши» ушли, задала свой вопрос:

— Андрей, Дмитрий Николаевич дал мне списочек некоторых товарищей, остро желающих занять твое место в России. И у меня возникла мысль с этими господами побеседовать.

— Знаю я, как ты беседовать любишь.

— Я именно это и имею в виду. И хочу скататься в далекую заграницу, осмотреть разные достопримечательности Европы…

— Тебя там быстро за жабры возьмут.

— Не возьмут. Ну кто может что-то плохое подумать про бедную… не очень, конечно, бедную греческую девочку?

— Из тебя гречанка как из меня…

— Между прочим, мой родной язык как раз греческий. То есть родной язык Александра.

— А он от современного греческого отличается, наверное, сильнее чем немецкий от французского.

— Не так уж сильно он и отличается, к тому же я язык серьезно так подучила. Конечно, юная афинская гречка из меня не получится, но вот беженка из Смирны — вполне. Я к чему: мне нужно будет как-то передать — желательно уже в Италии или даже во Франции — местных денег, рубликов так на сотню тысяч.

— Аппетиты у тебя… деньги будут. А счет в швейцарском банке тебя устроит?

— Вполне. Но все должно быть абсолютно легально.

— Сделаем, по нынешним временам это вообще не проблема. А паспорт тебе какой делать?

— У меня уже есть, как раз греческий. Запиши: Елена Форадис. Записал? Я вернусь, надеюсь, к концу августа, в крайнем случае в сентябре. А если что… ты узнаешь. Все, счастливо оставаться!

Глава 3

В конце июня заработал шинный завод в Ярославле. То есть он вообще-то уже второй год как работал, но в июне началось производство шин уже из отечественной (и синтетической) резины, так что достижение это было очень заметным. Особенно заметным с внешнеторговой точки зрения, ведь теперь можно было не тратить огромные деньги на закупку каучука. А шины получались даже лучше «натуральных» — потому что команда Фаворского все же «приняла слова госпожи Федоровой» близко к сердцу и отладила синтез резины бутадиен-стирольной. Да и сами шинники упоминания о «новых технологических подходах» мимо ушей не пропустили, а так как Святозар очень неплохо наладил в Затишье выпуск тонкой стальной проволоки в количествах, явно превышающих потребности (точнее, возможности потребления) ее завода, выпускающего высоковольтные провода для ЛЭП, то шины из Ярославля пошли сразу с металлическим кордом и «радиальные». Хотя Иван и заметил, что такие шины для тяжелых грузовиков не очень-то и годятся, но пока его замечания были проигнорированы: нынешним грузовикам, во все больших количествах сходящих с конвейера завода в Филях, их вполне хватало.

А еще их хватало автомобилям легковым: новенький завод по выпуску легковушек появился во Владимире. Сам появился, без малейшего участия правительства: большой любитель автомобилей Феликс Юсупов собрал «команду единомышленников» из таких же богатеньких шалопаев, каким был сам, и эта группа профинансировала постройку нового автозавода. А выбор места под завод определился очень просто: возле Владимира у одного их «компанейцев» было небольшое поместье, а город совершенно внезапно стал «энергетически избыточным»: усилиями городского самоуправления в городе была выстроена мощная электростанция на семьсот киловатт — но одновременно еще более мощную электростанцию построило управление железной дороги, и «городская» осталась без потребителей. Правда уже в процессе постройки автозаводика выяснилось, что такого «избытка» электричества будет недостаточно — но тут уже Зинаида Николаевна — мать незадачливого автопромышленника — подсуетилась и через свои связи приобрела сыну новенькую электростанцию в Бельгии. То есть не целиком электростанцию, а только генераторы и турбины, но для могучей ТЭЦ мощностью в пару мегаватт хватило котла вообще со списанного паровоза серии «О». Два котла, с двух паровозов, так как один котел обычно стоял «в холодном резерве»…

И новый завод заработал в самом конце еще девятнадцатого года. Но мощностью он поразить мог разве что самого дремучего мужика: с завода выходило по пять автомобилей в неделю. Зато автомобили по роскоши отделки превосходили британские «Роллс-Ройсы» и на них даже приличная очередь из покупателей выстроилась. Причем не только из-за роскоши: в послевоенные годы как-то быстренько среди богатых слоев русского населения стал жутко популярен патриотизм, а автомобиль был первой целиком отечественной машиной.

Относительно этого автозавода Николай Александрович Второв сделал Андрею Владимировичу Лаврову интересное предложение:

— Я думаю, что когда этот безумный юноша окончательно разорится, то заводик сей стоит выкупить в казну и наладить на нем производство уже нормальных автомобилей.

— Хм, а почему вы думаете, что господин Юсупов разорится? Автомобили-то у него сбыт имеют неплохой, да и продаются они с определенной прибылью.

— Чтобы так считать, и к гадалкам ходить не нужно: заводик с двумя сотнями рабочих при существующих прибылях средств на улучшение производства собрать не сможет. Да и, насколько я вызнать успел, господин Юсупов в цену своих авто затраты на ремонт станков не закладывает. Так что прибыли у него имеются ровно до той поры, пока станки ломаться не начнут. А ломаться они начнут скоро, общество-то изначально деньгами богато не было, изрядную часть станков они старых покупали, изрядно изношенных. Перед установкой их, конечно, отремонтировали — но надолго ли их хватит? Года два заводик продержится, много — три.

— Тогда непонятно, почему вы предлагаете столь негодный завод в казну выкупить?

— Вот вы верно заметили: завод негодный. Но у него и цена будет крайне невеликой, возможно Феликс Феликсович его и забесплатно отдать рад будет. А вот рабочие у него опыта имеют немало, и если им станки уже годные предоставить… собственно, я поэтому к вам посоветоваться и пришел: если России автомобили легковые потребны будут, то завод там… или где угодно нужно будет новый строить. Но во Владимире мы новый завод куда как быстрее запустить в работу сможем — именно потому, что рабочий там уже обучен.

— Две сотни рабочих? А в Филях рабочих уже больше трех тысяч…

— Так рабочие тут другие. В силу малости завода рабочие там разные вещи выделывают, половина хорошо три, а то и пять станков знают. А в Филях, если разобрать, действительно опытных рабочих не более пяти сотен, да и то многие только свой станок и знают. Так что владимирские на новом заводе сразу в мастера пойдут, новых рабочих быстро обучат.

— Через два года или через три, да еще сколько времени уйдет на новое строительство — не рановато ли вы с планом своим зашли ко мне?

— Не рановато. Потому как мужика от сохи даже опытные рабочие быстро обучить не сумеют, им в обучение нужно будет давать молодых, но уже со станками знакомых парней. А где их взять-то? Вот я и думаю, что если мы план такой примем, то неплохо бы во Владимире выстроить заранее ФЗУ, чтобы к сроку молодых рабочих подготовить. Опять же, если закладываться на пару тысяч работающих, то им и жилье потребно будет: это как-никак, а тысяч десять нового народу в городе станет. Да и прочее все строить придется — а для постройки и кирпич потребуется, и цемент. Можно цементный заводик в губернии организовать, стекольное производство расширить… да и цеха будет неплохо заранее строить начать. Тут, если с умом подойти и цену тройную в горячке строительства не платить, года три и уйдет.

— Мне ваш подход нравится, так что давайте так поступим: вы все эти мысли изложите господину Струмилло-Петрашкевичу, он по финансовой части и по срокам все расчеты проведет — и если из бюджета страны получится не выйти, то… вы же уже, наверное, нашли тех, кто всем этим заняться способен?

Вообще-то ни Андрей, ни кто-либо еще в руководстве страны этот «автозавод» всерьез не воспринимали: когда у американцев заводы производят десятки тысяч автомобилей в год, выпуск пары сотен пусть даже «люксовых» авто смотрелся просто смешно. Да и завод в Филях за день автомобилей выпускал почти столько же, сколько Владимирский за год — но и его продукции стране уже сильно не хватало. Так сильно, что волевым решением (Феди Тетеркина) началось строительство нового автозавода в Сызрани. Федька решил просто «повторить» московский завод, однако привлеченные к работе инженеры имели совершенно другое мнение и завод они строили уже под новый автомобиль, да и мощность завода они заложили в сотню тысяч машин в год. Замечательно все спроектировали — правда, не учли того, что потребуется еще и мощная электростанция, которой в городе не было и даже планов по ее строительству не предвиделось. Так что у Федора (который строительство начал без согласования с кем-либо) появился неиллюзорный шанс серьезно получить по шапке, но его буквально в последний момент спас товарищ Кржижановский, предложивший ему для начала построить ГЭС на Сызранке.

Хорошее было предложение. Вот только не имеющее ни малейшей «материально-технической базы», так что здесь Федору пришлось выкручиваться самому. И к строительству Федор Николаевич (да, Николаевич — все же он не рвань подзаборная, а инженер, выпускник МВТУ) подошел очень ответственно. Первым делом выяснив, что денег на строительство всего необходимого нет и не будет, он собрал местных промышленников-мукомолов и предложил им «скинуться на постройку электростанции». Предложение его особого энтузиазма не вызвало, но какие-то деньги мукомолы все же выделили: пять мукомолов (а в городе их столько и был) вместе собрали около двухсот тысяч рублей.

Впрочем, на них Федя и не рассчитывал особо: отправленный в Сызрань московский инженер Гаврилов предварительно прикинул, что станция обойдется минимум в миллион, а столько денег у местных богатеев просто не было. Да и мукомолы денег не дали бы, поэтому Федя собрал не «пожертвования», а выдал промышленникам облигации, которыми те могли в будущем оплачивать счета за электричество. А что такое электричество и сколько оно стоит, в городе уже знали неплохо: там имелась электростанция на сто сорок киловатт, и каждый киловатт продавался по двенадцать копеек — так что облигации, по которым через год, максимум через два это электричество можно будет покупать всего за пятак, покупателя нашли.

И не только среди мукомолов, определенный спрос эти облигации получили и среди простых горожан. То есть среди не самых простых — но люди образованные, которым Федя специально привез показать электрические лампочки, тоже решили «вложиться в светлое будущее» — и на месте ему удалось собрать чуть больше даже трехсот пятидесяти тысяч рублей. То есть примерно треть от потребности — но это были лишь началом: по Фединым расчетам собранного должно было хватить на строительство плотины, а все прочие проблемы он предпочел решать «по мере поступления». Вот только проблемы начали возникать с такой скоростью, что Федька начал жалеть о том, что он в эту авантюру ввязался — а ведь до строительства автозавода еще и не дошло…

Андрей тоже ближе к концу июля начал задумываться, а не слишком ли большую ношу возложили на свои плечи попаданцы: серьезные успехи пока были достигнуты лишь по части черной металлургии, еще кое-чего в электроэнергетике хорошего сделать получилось, а вот с остальным все было как-то не особо и весело. То есть виды на урожай все же радовали, но радовали они как-то «локально»: например, в Ловичском уезде (где вся земля была «удельной») товарного зерна и прочих съедобных вещей собрали больше, чем во всем остальном бывшем Царстве Польском — и при этом для «защиты урожая от разворовывания» в уезд пришлось отправить целых два полка солдат. Впрочем, и в других местах картина выглядела не сильно лучше: собрать урожаи больше, чем требовалось для собственного прокорма, получилось лишь у крупных помещиков. То есть у помещиков получилось собрать зерна достаточно и для прокорма нанятых на работу мужиков — а вот сами мужики почему-то энтузиазма во время сельзозработ не проявили.

Практически нигде не проявили, за исключением разве что Сибири и Дальнего Востока страны — но там, хотя на человека зерна собрали и немало, однако из-за малости населения много хлеба оттуда выручить не вышло. Но хоть что-то…

Впрочем «хоть что-то» и с единоличников собрать вышло, ведь плату за землю никто не отменял — так что довольно много единоличников были просто вынуждены зерно в казну продавать. Но и тут все получилось не слава богу: по расчетам Андрея при среднем размере участка в четыре с небольшим десятины и закупочной цене зерна в тридцать пять копеек мужики должны были продать казне около одиннадцати миллионов тонн зерна, но таким манером удалось приобрести всего лишь порядка четырех миллионов тонн, даже меньше: хитроумные пейзане деньги зарабатывали множеством иных способов и зерно продавать не спешили: все же в южных районах страны случилась засуха (хотя пока и не страшная), урожаи были весьма скудными — а ведь еще и на следующую посевную надо было семян запасти. Но у «частника» (включая помещиков) все же вышло закупить около семи миллионов тонн, так что на ближайшую зиму этого почти везде должно было хватить. Однако в самом «неизобильном» варианте, и считая, что «хитроумные» все же сколько-то продовольствия сами на городские рынки привезут…

Вот только Катя насчет последнего сильно сомневалась:

— Ты не понимаешь психологию нашего мужика, а он до последнего будет запас продуктов у себя держать в надежде, что «скоро все подорожает». Да он половину вообще быстрее сгноит у себя, чем на рынок продавать повезет!

— Мне кажется, что в последнем ты сильно преувеличиваешь.

— Это тебе кажется что мне кажется. Я ведь сама такой мужичкой была, и прекрасно знаю: на рынок продукт нужно везти только тогда, когда цена на него вдвое против нынешней будет. Погоди, сейчас поясню: есть текущая цена, по которой торговцы готовы купить товар у мужика в деревне — и мужик сам на рынок этот товар повезет лишь тогда, когда на рынке цена станет вдвое большей, чем перекупщик предлагает. Но если учесть, что перекупщик все же старается тенденции отслеживать… в общем, в лучшем случае мужик на рынок отправится перед самой посевной, а до того мы будем вынуждены через нашу госторговлю города продовольствием снабжать. А если еще учесть… ты не помнишь, какой следующая весна будет?

— Что значит «какой»?

— Если весна будет ранней, то три четверти мужиков до рынка вообще доехать не смогут.

— Очень ранней… и сразу засушливой. Но ведь помещики-то далеко не все зерно в казну продали, они для себя на будущее какое-то, причем не самые маленькие, запасы оставили — и если на рынке цены вырастут, неужели они не захотят там быстренько поживиться?

— Помещики у нас тоже себя дураками не считают. В прошлые годы они со своими запасами на рынок вылезали уже в марте-апреле, и где-то до июня торговали, пока цены высокие — а когда они увидят, что год-то вообще урожая не обещает, то хрен мы их весной на рынке дождемся. Я думаю… то есть по моему прежнему опыту они раньше, чем цена не вырастет до пары рубликов за пуд, даже не почешутся.

— А она так вырастет?

— В том-то и дело, что нет. Так что помещичьи запасы можешь из активов вычеркивать. А у нас какие перспективы? Хранилищами-то ты у нас заведуешь.

— Перспективы так себе: сейчас у нас запасец порядка десяти миллионов тонн есть, с нынешнего урожая, думаю, еще миллионов двенадцать заложить получится. Это только по зерну, а еще, думаю, овощехранилища мы заполним очень даже неплохо. Правда, возникает простой вопрос: а не стоит ли нам резко сократить производство резины? Ведь тот же крахмал и в пищу очень даже годится.

— Не стоит, сейчас запускается заводик по производству гидролизного спирта, да еще профессор Зелинский вроде придумал как бутадиен не из спирта делать — но в любом случае те же шины нам нужны будут не меньше, чем хлеб: без автомобилей мы даже запасы продуктов до голодающих не довезем. Получится — сэкономим крахмал, нет — так нет. Но ты вообще не о том думаешь.

— О том я думаю. Профессор Михельсон из сельхозакадемии уже письмо мне прислал с предупреждением, что в следующем году засуха будет.

— А это кто? Не с четвертого ли «поехала» товарищ попался?

— Как там правильно нынче говорить-то? Отнюдь. Он метеоролог и геофизик, давно занимается такими вопросами. И написал, что «согласно статистике» — и полной уверенности у него нет, только опасения.

— Ну тогда ладно. А что профессор предлагает?

— Предлагает бояться. Еще раз: он всего лишь геофизик, с сельским хозяйством только рядом постоять успел. Так что будем выкарабкиваться из этой задницы своими силами…

— Будем. Кстати, насчет производства резины. Я думаю, что стоит ее выпуск наоборот максимально нарастить, ты вот о чем подумай…

В середине августа, когда уборочная страда была уже в самом разгаре (и когда «виды на урожай» приобрели уже вполне конкретную форму) состоялось очередное заседание комиссии по индустриализации. Распределение ролей в этой комиссии уже окончательно сложилось: Александр Васильевич Винтер работал над строительством тепловых электростанций, Генрих Осипович Графтио и Борис Евгеньевич Веденеев занимались строительством ГЭС, общее руководство проектами предприятий, которые будут электричество потреблять, взял на себя Глеб Максимилианович Кржижановский (и он же — по поручения Лаврова — занимался проектированием электрических сетей). А господин Струмилло-Петрашевский все их высокие мечты опускал на грешную землю и — по возможности, конечно — макал остальных членов комиссии мордой в грязь. И на этой сессии он макнул в эту самую грязь Бориса Евгеньевича, объяснив ему в красках и лицах, что Днепровская ГЭС — это, безусловно, замечательно, но в ближайшее время снова эти слова произносить в приличном обществе не стоит, поскольку денег даже на обследование геологических условий потенциального места строительства нет.

Но когда господин Веденеев всерьез загрустил, он предложил ему заняться делами «менее затратными», а конкретно — поучаствовать в постройке ГЭС на крошечной речке Сызранке:

— Там у господина Тетеркина очень интересный проект плотины появился, и интересен он тем, что Федор Николаевич — если он не просчитался — на этом строительстве сэкономит более половины в деньгах и минимум год времени.

— Год из скольких?

— Год из двух, потребных согласно проекта инженера Герасимова. Правда время он сэкономит, если у него получится договориться с Новгородским заводом электрических машин, но, мне кажется, наша комиссия должна ему в этом начинании помочь. Потому что если его идеи и на прочих стройках применить, то будет очень интересно. Да, вас, Александр Васильевич, сие не касается, там новые способы постройки именно плотин предлагаются…

Когда совещание закончилось, к Струмилло-Петрашкевичу подошел Линн Линд:

— Станислав Густавович, давайте пока отвлечемся от энергетики и индустриализации. Профессор Михельсон Владимир Александрович предсказывает, что в следующем году засуха наступит уже в начале весны и будет… страшной будет. А мужик наш почему-то в предсказания не верит, запасы на голодный год создавать не желает. Мы, конечно, понимаем, что ему и не из чего особые запасы создавать — но в России определенные хлебные запасы уже имеются и голода мы, скорее всего, избежим. Но вот как заставить мужика в год благополучный трудиться лучше и подобные запасы пополнять… Нам все запасы и создать получилось лишь потому, что на казенных полях солдаты, с войны еще не демобилизованные, трудились — а по осени-то большей частью они из армии уволены будут, и на казенных полях просто некому работать станет.

— Рад бы вам советом помочь, но у меня-то работа иная, я с сельским хозяйством знаком крайне мало.

— А тут вопрос не про хозяйство, а, скорее, по мужикам нашим. Вот вы наших инженеров весьма умело убеждаете в том, чтобы они занимались работой, смысл имеющей и пользу стране приносящей. Может, подскажете, как мужика в чем-то подобном можно убедить?

— Хм… убедить мужика я, конечно, сумею. Одного мужика, а возможно и десяток. Но вам-то нужно миллионы мужиков убедить в том, что хозяйство они неверно ведут! А для этого совсем другие люди нужны.

— Ну, извините.

— Не извиняйтесь, не за что. Я просто хочу сказать, что человека, который на подобное способен, порекомендовать могу. Уж не знаю, примите ли вы мою рекомендацию — но то, что вам он помочь реально может, я не сомневаюсь.

— А в чем тогда проблема?

— проблема? Мне две вещи тут непонятны: согласится ли он на такую работу и согласитесь ли вы его на работу эту поставить. Заранее скажу: человек из социал-демократов, коих вы изрядно прищемили…

— Так и вы из них же.

— Я, к вашему сведению, из социал-демократов, как и Глеб Максимилианович, еще в шестом году вышел, и возвращаться ни малейшего желания не испытываю. А тот товарищ по поводу идей весьма упорный, и, мне кажется, пока вы ему не объясните, в чем он не прав, помогать вам он не станет.

— То есть порекомендовать вы человека как бы и можете, но пользы от него стране не будет.

— Еще раз повторю: если он согласится с тем, что ошибался — а я думаю, что ошибался он весьма серьезно, то помощь он вам окажет огромную.

— Стране окажет.

— И это ему тоже потребуется объяснить. Но он все же человек… как бы это сказать… он способен воспринимать правильную аргументацию и, что действительно важно, готов принимать свои ошибки… и исправлять их. И если мы с вами, то есть вы и я… я тоже готов заняться его переубеждением, так вот, если мы ему покажем, что мы правы, а он ошибался, то он, мне кажется, горы свернет для победы правильных идей. Тут же вопрос, как я понимаю, заключается в том, чтобы идеи верные мужику так подать, чтобы он их не просто воспринял, а посчитал своими собственными? Чтобы мужик сам стал мечтать эти ваши идеи в жизнь претворить?

— Вот умеете вы, Станислав Густавович, любую мысль в правильные и доходчивые слова облачить! Вы ведь очень четко и кратко выразили именно суть того, чего нам достичь хочется. И понятно, почему вас наши энергетики с одной стороны опасаются, а с другой уважают столь сильно. В общем, я готов заняться переубеждением предлагаемой вами кандидатуры. Где его искать и как его зовут-то?

— Где искать, говорите? Его еще до переворота сослали куда-то в Туруханский край, а где он сейчас, мне неведомо. Но, думаю, если он за границу не убежал, то найти его особого труда не составит, у вас же жандармерия куда как лучше, чем при царе, работает. А зовут его Иосиф Джугашвили, так же известен он и под партийным псевдонимом Сталин. Вы как скоро его разыскать сможете? Разыскать и в Москву привезти?

— Джугашвили? Тогда я, пожалуй, вас удивлю: в Москве он может оказаться уже завтра. Мы с вами сможем встретиться часика в три пополудни?

Глава 4

Окончательные итоги двадцатого сельскохозяйственного года были подбиты уже в октябре, но, откровенно говоря, и они были не совсем уж окончательные: почему-то в ряде районов ту же гречку собирали уже вообще «по снегу». Впрочем, всерьез дополнения по гречке картину исказить уже не могли — а картина в целом даже радовала: в хранилища было засыпано одиннадцать миллионов тонн зерна «для людей», то есть пшеницы, ржи, ячменя и овса, а так же немало сугубо «кашного» зерна, то есть проса и риса. Еще было довольно прилично запасено гороха, фасоли и чечевицы, так что на прокорм населения до следующей уборочной в «закрома Родины» заложили чуть больше двадцати двух миллионов тонн «продуктов длительного хранения», а кроме этого — немало разных овощей. В первую очередь, конечно, картошки, затем шли капуста, морковь и свекла. И — вероятно впервые в русской истории — в хранилища уложили огромные запасы тыквы. Конечно, продукт весьма специфический, но все же вполне съедобный, а когда жрать буквально нечего, то и тыква вполне себе деликатес.

И правительство с определенным оптимизмом смотрело в будущее — то есть в грядущую засуху. То есть вглядывалось во все более явные признаки этой самой засухи: в высохшие поля, земля на которых быстро превращалась в пыль — потому что осенние дожди как-то обошли эти поля стороной, быстро мелеющие реки. Но не просто вглядывалось, а старалось хоть что-то для предотвращения засухи сделать. На речках солдаты, мобилизованные в соответствии с новым законом «О всеобщей воинской повинности», строили плотины (точнее, простенькие запруды, чтобы в получившихся прудах за зиму хоть сколько-то воды накопить), укладывали в траншеи трубы водопроводов, по которым вода должна была поступать в засушливые районы из больших рек. И всем было понятно, что эти усилия серьезно проблему не решат — но хоть немного, да помогут собрать побольше продовольствия. По крайней мере, в огородах сел и деревень, куда вода по трубам дойдет, помогут. Если, конечно, селяне не поленятся свои огороды все же поливать…

Но больше всего над решением грядущей проблемы работал министр путей сообщения Кригер-Войновский, хотя он вообще не догадывался, по каким соображениям ему были даны такие поручения. Однако он считал эти поручения «в целом очень целесообразными» и несколько заводов вообще перешли на круглосуточную работу. В Твери на вагоностроительном заводе уже отладили изготовление литых стальных вагонных колес, и двухосные тележки для пассажирских вагонов типа «пульман» там выпускались во все возрастающих количествах — а несколько новых заводов собирали все больше пассажирских вагонов (и все вагоны эти обеспечивались тормозами по типу Вестингауза). Правда, сам он не очень хорошо понимал, почему в требованиях особо указывалось, что вагоны нужно строить «в упрощенном варианте», без отопления и освещения, но с «трехэтажными» спальными местами — однако, раз деньги выделялись именно для такого варианта, он и эти требования выполнял. Несколько странные (для железнодорожника) требования: изготовить к концу марта двадцать первого года до пяти тысяч пассажирских вагонов, причем вагонов «технически» пульмановских, но по удобству даже похуже, чем у вагонов четвертого класса — причем этот «специальный заказ» должен был выполняться сверх плановой поставки железным дорогам обычных пассажирских вагонов…

А еще нужно было за год проложить несколько новых железных дорог. Несколько тысяч километров дорог узкоколейных и около двух тысяч — уже нормальной колеи. Но главным требованием господина Лаврова (причем требованием, полностью обеспеченным финансированием) было строительство на Сибирской дороге до станции Завитая и КВЖД до границы с Монголией вторых путей. Причем деньги были выделены и на постройку вторых путей до Хабаровска — но все понимали, что сделать это просто физически невозможно. Невозможно хотя бы потому, что рельсы для этих дорог было негде взять.

Рельсы было взять негде, паровозы три самых мощных завода страны делать прекратили — а дороги и вагоны строились. Впрочем, с паровозами было не так уж и печально: по специальному заказу американские ALCO и Boldwin должны были поставить в Россию к следующей весне около тысячи паровозов. Товарных паровозов, все тех же «Декаподов», а еще и в Германии было заказано шесть сотен паровозов уже для пассажирских перевозок. Опять же, на Путиловском заводе был налажен капитальный ремонт всех «больных» и даже изрядной части «мертвых» паровозов, выпушенных аж с девяностого года, а на Коломенском заводе производство было )за счет серьезного расширения завода) увеличено вдвое — так что парк локомотивов выглядел неплохо. Да и с вагонами (именно пассажирскими) все было не особенно грустно — хотя Эдуард Брониславович не очень понимал, зачем было нужно тратить много денег на ремонт старых, уже подлежащих списанию вагонов вместо того, чтобы просто больше новых закупить. Но опять же, раз казна деньги считает нужным так тратить, то вероятно там знают, зачем…

Однако больше всего министра радовал новенький завод, выстроенный в Кургане. Завод был небольшим и строил локомотивы и вагоны для узкой колеи — но локомотивы имели принципиально новую конструкцию: мощный бензиновый мотор крутил электрический генератор, а колеса в движение приводились электрическими моторами! Правда моторы туда возились вообще из Москвы, а генераторы и моторы электрические поставлялись с выстроенного там же, в Кургане, специального завода электрических машин — но сам принцип! И это было тем более интересно, что в Нижнем Новгороде господин Тринклер разрабатывал (и даже уже на испытания поставил) дизельный мотор мощностью свыше тысячи лошадиных сил, так что открывались перспективы замены локомотивов паровых на дизельные, причем перспективы эти выглядели весьма и весьма недалекими.

Впрочем, всякое полезное в России теперь творило множество людей. Невероятно быстрыми темпами поднимался завод по производству искусственного каучука в Пскове, и в качестве сырья для него предполагалось использовать спирт гидролизный, который должен был производиться на строящихся заводах в Порхове и Острове, а в Петропавловске, Кяхте и Борзе уже заработали консервные заводы, на которых производилась тушенка. Все оборудование для этих заводов было поставлено из США, оттуда же возили (пока возили) и белую жесть — но уже строился и собственный завод по выпуску этого ценного материала, а с Голландией был подписан контракт на поставки (весьма приличные по объему) олова из Индонезии. Чтобы заводам этим было, что консервировать, в Мексике закупалось много серебра, из которого чеканились серебряные рубли, охотно принимаемые как кайсакими кочевниками, так и монгольскими аратами, а денег для всех этих «импортных закупок» было достаточно.

В том числе и потому, что Борис Владимирович Штюрмер в качестве «дембельского аккорда» заключил с американским правительством финальное соглашение, по которому янки возвращали в Россию один миллиард долларов золотом (то есть чуть больше полутора тысяч тонн чистого золота), а оставшийся долг возвращался поставками товаров, оплаченных правительством США любым способом — причем товары эти были не обязательно американскими и контракты на закупку (с определением цены) заключались русскими чиновниками. А они — чиновники эти — отбирались правительственной комиссией очень тщательно, и цены за закупаемые товары практически всегда оказывались минимальными. Поэтому и товаров было довольно много…

А еще было много товаров, закупаемых за счет «национализации» уворованного ранее царскими чиновниками — конкретно, средств, которые эти чиновники успели вывести за границу. Борис Владимирович смог договориться с правительствами почти всех европейских стран о том, что эти страны будут признавать решения русских судов в отношении казнокрадов, но вот в силу ряда причин (главным образом из-за того, что в этих странах просто «золотого запаса не было»), вывезти награбленное в виде «твердой валюты желтого цвета» возможности просто не было — и в договорах (почти во всех, включая договор с Британией) просто указывалось, что на эти деньги в соответствующей стране просто будут закупаться «местные товары». Правда, как раз товары именно британские в России практически никому нужны не были, но никто не запрещал поставлять товары колониальные — и уж точно никто не собирался выяснять, из какой «колонии» тот или иной товар изначально вывозился. Поэтому, допустим, король Леопольд сильно радовался, что ему удалось впарить «диким русским» вообще отходы производства, а британцы со спокойной душой продавали некоторые «товары» даже не собираясь их к себе в Британию перевозить: ведь та же Австралия — это совершенно британский доминион!

На февральском совещании в правительстве Иван подвел некоторые итоги проведенной работы в части «предотвращения голода», причем о продовольствии в своем докладе он даже не заикнулся:

— Я считаю, что мы к началу работы практически готовы. Паровозов у нас более чем достаточно, вагонов… всего у нас на сегодняшний день вагонов почти двадцать две тысячи, я говорю о вагонах пассажирских, в которые мы можем одновременно впихнуть почти девятьсот тысяч человек. Причем по Сибирской дороге за Байкалом чисто технически мы в состоянии ежесуточно перевозить по пятьдесят тысяч человек — ну, если, конечно, грузовое сообщение полностью прекратить. А если грузовое сообщение оставить на прежнем уровне, то порядка тридцати тысяч, что более чем достаточно.

— Все это прекрасно, но куда мы этих людей поселим?

— Этот вопрос вообще не ко мне.

— Я знаю! — тут же в разговор влезла Юмсун. — То есть я знаю про Забайкалье и Амурскую область, и насчет курганских степей тоже. Вокруг Кургана можно будет разместить народу тысяч двести-двести пятьдесят, причем если их туда вывезти до июня, т они вполне успеют отстроиться. В Забайкалье уже подготовлено место для примерно трехсот тысяч человек и до двухсот тысяч можно вывозить на земли вокруг КВЖД, а в Амурской области технически можно и миллион разместить, правда там будут некоторые проблемы с топливом на следующую зиму.

— Не будет там проблем с топливом, — покачал головой Святозар, — там уже подготовили карьеры для добычи угля, и даже поселки углекопов выстроены. То есть бараки, конечно — но одну зиму и в них народ переживет, а если им сразу и строить себе дома разрешить…

— Никто дома там строить не будет, — сердито возразила Наталия, — они все будут считать, что их просто на зиму туда отправили откормиться, а потом все они рванут обратно.

— Не рванут, — возразил Андрей, но Наталия его смерила презрительным взглядом и продолжила:

— Во всяком случае обустраиваться они там не станут, просто потому, что все, что вы тут придумали, для них выглядит как благотворительность. То есть вроде как обязанность казны их, бедных и несчастных таких, содержать — а если мы их один раз накормим, то они будут убеждены, что страна их и дальше кормить будет. Потому что должна страна их кормить!

— А конструктивные предложения у тебя есть? А то ты что-то только критиковать горазда.

— Есть, и очень конструктивные, но они всем вам не понравятся.

— Мне уже они понравились, — улыбнулась Еля, — а туповатых мужчин наших мы, надеюсь, переубедим.

— Ага, Библиотекари, оказывается, уже сговорились!

— Ничего мы не сговаривались! — довольно сердито возразила ненка, — просто мы-то как раз с людьми работали, то есть с простыми людьми, а не инженерами и профессорами. И поэтому хотя бы представляем, что от простого мужика ждать.

— Юмсун, а ты их тоже поддерживаешь?

— Не знаю, я же даже не слышала, что они вообще хотят предложить.

— Наташ, мы все тебя внимательно слушаем, начинай.

— Хорошо, только вы уж не орите, пока я не закончу. Пункт первый: переселять нужно будет только тех, кто сам этого захочет. Пункт второй: помогать с продовольствием нужно только тем, кто захочет себе на продовольствие заработать, и работы для них будет много, причем работы тяжелой — так что придется очень усердно на прокорм себе зарабатывать. Пункт третий: тем, кто не захочет переселяться и не пожелает себе на хлеб зарабатывать, не давать вообще ничего, пусть с голоду дохнут.

— Ну… мне кажется, что предложения твои — они так себе. То есть очень хреновые предложения.

— Уж какие есть, — Наталия замолчала и сердито посмотрела на собравшихся за столом коллег.

— Я думаю, — продолжил Андрей, — что мы твои предложения проигнорируем, а чтобы тебя народ не сожрал с какашками, мы о них и рассказывать никому не будет.

— Погоди, Андрюш, — в разговор вмешалась Мария, — судя по хитрой мордочке Ели они что-то не договаривают. Итак, мы слушаем дальше.

— Ладно, я теперь договорю, — хмыкнула Еля. — Прокормить всю эту толпу мужиков мы теперь в состоянии — но от нас требуется сделать всё так, чтобы они поняли и осознали до глубины души, что благотворительностью государство заниматься не намерено. Для этого прежде всего нужно будет разослать по деревням подготовленных агитаторов, которые мужикам объяснять три вещи. Первая — что на прокорм заработать можно, вторая — что за смерть от голода жены или детей мужика будут судить как за предумышленное убийство, а третья — что вариантов заработать за относительно сытую жизнь всего два. И вариант с переселением в места более плодородные хотя и потруднее, но не на много уж и более трудный, зато проблему решит на многие годы. А вариант заняться тяжелой работой на месте… он только поначалу выглядит попроще, зато в последующие годы трудиться придется гораздо больше, а в целом оба варианта примерно одинаковы.

— Ну, а где ты собираешься этих агитаторов брать? Как в свое время большевики, рабочих с заводов в деревни отправлять?

— В свое время большевики отправляли в деревни не рабочих, а люмпенов, поэтому у них с колхозами и вышла полная задница, а мы направим именно агитаторов. У меня в школах около четырех тысяч человек уже относительно неплохо подготовлены, причем мозги я им на место поставила неплохо.

— И ты будешь теперь управлять этой толпой?

— Нет, конечно. Я вообще замуж выходить собралась, мне просто некогда будет этим заниматься.

— Так… а за кого это ты замуж выходить собралась?

— Я пока не решила, просто, думаю, пора уже. Время-то бежит, мы не молодеем…

— Ладно, а кто тогда будет агитаторами управлять?

— Есть один товарищ, и, надеюсь, никто против этой кандидатуры выступать не станет. Лично я считаю, что агитацией и пропагандой среди мужиков у нас займется товарищ Сталин.

— Сталин? А я думала, ты Сергеева на эту должность поставить предложишь, — удивился Евдоким.

— Я и хотела его предложить, но так как среди всех хоть немного подходящих он один хоть что-то понимает в Австралийских реалиях, его придется на пятый континент управляющим от России отправить. Я уже с ним на эту тему поговорила, он в принципе согласен.

— Ну… ладно. А кто за всю программу предотвращения голода отвечать будет?

— Ну давайте я, — подал голос Евдоким, — там в любом случае встретится много проблем по медицинской части, а у меня уже и фельдшеры подготовлены, и по программе переселения, и для обслуживания тех, кто переселяться все же не пожелает. Поэтому мне всяко придется каждой деревней отдельно заниматься, так что, надеюсь, у меня и информация по всем проблемам будет быстрее всего появляться. А уж если что-то экстраординарное случится, то я уж точно найду, кого из вас за хобот взять.

— То есть мы начинать готовы, и остался один вопрос: когда?

— А вот прямо сейчас разойдемся, пообедаем и приступим, — усмехнулся Евдоким. — Еля, у тебя на послеобеда какие планы? Я насчет агитаторов кое-что уточнить хотел…

Вообще-то народ голодать местами начал уже осенью двадцатого — но эти (довольно немногочисленные) проявления — в основном в Причерноморских губерниях — купировались быстро и без затей. Силами как раз подготовленных Елей «агитационных групп»: парни (в основном именно молодые парни лет по шестнадцать) приезжали в голодающие села и предлагали мужикам очень простой способ «голод пережить без потерь». То есть предлагалось два способа: «жесткий» и «мягкий», а в случае, если у мужика в семье намечался риск для здоровья и жизни детей, то с таким мужиком вообще не церемонились: его вместе с семьей просто специально выделенные отряды солдат забирали и увозили «на казенные земли», в основном в Алтайскую губернию. Правда, таким образом было перевезено порядка пяти тысяч семей, а большая часть «досрочно голодающих» соглашались на предлагаемые варианты (так как об уголовной ответственности за смерть домочадцев всех мужиков предупреждали), и примерно двадцать процентов выбирали вариант именно «жесткий» — то есть добровольное переселение со всеми чадами и домочадцами (и со всем движимым имуществом) «на плодородные земли» (то есть уже за Байкал), а большинство принимало вариант «мягкий», нанимаясь на земляные работы «по месту жительства» за прокорм. Елю такие пропорции сильно удивляли, ведь «переселенцам» по части того же прокорма давалось куда как больше, чем «землекопам», но Наталия ей объясняла некоторые особенности «мужицкого менталитета» более чем доступно:

— Мужик, по дремучести своей, всегда считает, что, во-первых, все такие недороды — явление сугубо временное, и уж в следующем году он заживет как в раю. Во-вторых, мужика сильно разбаловали разные земства в царское время, и он искренне считает, что уж с голоду ему «обчество» умереть не даст. Ну а в третьих, в силу неграмотности своей, он просто не в состоянии понять, что при существующей системе он никогда на сытую и счастливую жизнь не наработает, у него на каждую неприятность находится кто-то виноватый со стороны. И поэтому он уж лучше на земле своей как-то перебьется, но жизнь свою бесполезную менять не станет — потому что убежден, что любые перемены — к худшему. Но самое главное заключается в том, что мужик — и особенно мужик с Черноземья — работать начинает только по принуждению, А мы же ему предлагаем на новом месте и дом себе самостоятельно выстроить, и прочее все — а зачем ему лишний раз-то утруждаться, у него дом, хоть и халупа паршивая, уже есть, ему в в хлеву этом хорошо.

— Ты, мне кажется, все же слегка так врешь. Ну не может человек не хотеть жить лучше!

— Может. Причем исключительно из-за лени: чтобы жить лучше, нужно же работать, и работать тяжело. Я тебе простой пример приведу: в Нечерноземье мужики зимой на заработки в города отправляются, и там вкалывают от зари до зари, спин не разгибая. А в Черноземье мужики в города побираться едут. И сейчас уже поехали потихоньку, а если бы закон о запрете нищенства мы не приняли и не заставили бы полицию за его соблюдением строго следить, то на Юге к нас бы уже все города были переполнены ленивыми голодранцами. Ты хоть в курсе, сколько по городам уже детишек, которых эти, извини за нецензурщину, отцы семейств отправили побираться, полиция отловила и в центры переселения отправила?

— Даже примерно не представляю.

— По Новороссии, согласно рапортам полиции, отловлено уже чуть меньше двухсот тысяч детей, по Нижнему Поволжью — чуть меньше, но все равно почти столько же.

— Так… а что ты с этими детьми делаешь?

— Что-что… кормлю и пою, одеваю-обуваю, в школы-интернаты отправляю. А потом по процедуре: выясняем, из какой семьи ребенка побираться послали, в соответствии с законом семью эту в ссылку на пять лет отправляем…

— Так ведь взбунтуются мужики-то!

— Кто? Соседи? Они только рады, когда в селе кого-то забирают, ведь освободившуюся земличку они промеж себя поделить уже готовы.

— Так ведь земля-то ссыльных, если я не путаю, в казну отходит?

— Нам пока смысла нет эту землю реально забирать: участки мелкие, работать на них просто некому… вот как накопится в селе достаточная площадь, тогда передел и устроим, но это в любом случае будет нескоро. А так оно и для государства спокойнее, и мужики, возможно, немного посытнее жить будут.

— Ну-ну…

— Лично меня лишь одно волнует: нужно, чтобы дети не умирали и, по возможности, хоть какое-то образование получали. Но насчет образования — это уже, скорее, твоя забота.

— Ну да… только как заставить мужика детей в школу-то отправлять?

— Ты — точно их заставить не сможешь. А вот агитаторы твои…

Агитаторов Еля учила в специально выстроенном поселке неподалеку от станции Ростокино Окружной дороги. То есть поселок исключительно для подготовки «нужных кадров» и строился: в нем было шесть специализированных школ, два десятка домов-общежитий, в которых будущие агитаторы и жили, а так же несколько зданий иного назначения. Ну а так как Ха-Юн историю в последние пару лет перед переносом матриц учила весьма усердно и информацию тщательно обдумывала, то и программу обучения Еля составила весьма качественную. В первую очередь позаботившись о том, чтобы «не повторить главную ошибку большевиков».

Большевики, озаботившись коллективизацией, послали в деревню, как гласили официальные документы, двадцать пять тысяч рабочих для того, чтобы «революционный класс» пролетариев объяснил «дремучему крестьянству», как правильно хозяйствовать на селе. Вот только настоящие рабочие (то есть умеющие что-то делать руками) в деревню не поехали, «руководить колхозами» отправились большей частью городские люмпены, на заводах периодически подрабатывающие на поденных работах и знающих основную заповедь товарища Ленина «отнять и поделить». Но гораздо хуже было то, что о работе в деревне они вообще ничего не знали, так что в основном их деятельность свелась к «раскулачивания» — а в кулаки они записывали всех, кто как-то умудрялся не погрязнуть в беспросветной нищете. А вот настоящие кулаки как-то в большинстве своем проскользнули у этих «гегемонов» между пальцами и впоследствии сумели много гадостей в стране натворить. Впрочем, и сами «гегемоны» гадостей натворили не меньше, оставив страну буквально без хлеба благодаря своей неуемной (и абсолютно неумелой) деятельности.

Поэтому в школах Еля обучала детей из деревень, взяв парней в возрасте лет так от четырнадцати и старше — и им в первую очередь давали знания именно по части сельского хозяйства (для чего привлекались преподаватели и студенты сельхозакадемии). А во вторую очередь Еля им рассказывала о «прелестях механизации сельского хозяйства» и очень подробно объясняла, почему крестьянин-единоличник никогда таких прелестей вкусить не сможет. На примерах объясняла, каждое лето учеников вывоза в государственные хозяйства, где они постигали в том числе и великое искусство управления передовой сельхозтехникой и способам ее быстрого ремонта при поломках. А вот вопросы идеологии в школах как-то опускались — и Еля обсуждала эти самые идеологические вопросы как раз «в зданиях иного назначения» С совершенно другими людьми.

Которых она специально собрала буквально со всей страны, а кое-кто вообще из-за границы приехал. И с ними идеологические вопросы именно обсуждались, правда периодически эти обсуждения прерывались охранниками, которых сюда направил генерал Татищев. Но несмотря на некоторые разногласия, чаще всего у нее удавалось найти общий язык с оппонентами и даже приходить ко взаимоприемлемым решениям.

А когда вопрос о запуске программы борьбы с голодом был решен, Еля приехала в поселок, собрала слушателей и задала один-единственный вопрос:

— Итак, господа товарищи, у нас начинается вероятно сильнейшая засуха на последнюю сотню лет, грядет жуткий неурожай. По предварительным подсчетам, если не предпринять экстраординарных мер, то под угрозой голода окажется порядка пятидесяти миллионов человек, ну, плюс-минус миллионов десять, и лично я опасаюсь, что получится именно плюс. Способы предотвращения голода мы разработали, и даже создали необходимые запасы продовольствия — но у нас есть серьезные опасения того, что изрядная часть дремучего невежественного крестьянства по дурости своей нашу работу постарается сорвать. Как я уже говорила, у нас нет понимания того, как объяснить этим идиотам, что руководство страны все же старается им помочь — а вот вы… по крайней мере некоторые из вас, это понимают и могут нужную России работу исполнить. И вопрос лишь в том, готов ли кто-то из вас, несмотря на определенные идеологические разногласия, все же отбросить личные амбиции и потрудиться для спасения миллионов простых людей? Да, невежественных и глупых, но если получится сохранить им жизнь, то их хотя бы чисто теоретически можно будет потом обучить и ума хоть немного вложить…

— То есть вы хотите, чтобы мы выполняли за вас какую-то грязную работу?

— Я уже неоднократно объясняла вам, почему ваша идеология неверна. Но насчет идеологии мы и позже поспорить можем, а сейчас просто нужно спасать людей. Кто готов за это взяться? Я заранее предупреждаю, что даже если вы работу сделаете на отлично, все равно ни малейших послаблений вам это не принесет, но по крайней мере у вас останется моральное удовлетворение от того, что вы людям, очень многим людям жизнь спасли. И идеологические споры мы продолжим… в том же режиме и в том же составе. После того, как люди будут спасены. Ну, кто готов? Отлично, тогда ответственным за агитационную работу я вас, Иосиф Виссарионович, и назначаю. Если помощь какая-то от меня потребуется… но помните: обмануть людей Дмитрия Николаевича вам не удастся.

— Я и не собираюсь его обманывать… пока работа эта на будет сделана.

— Ну, тогда пошли работать. Я сейчас вас познакомлю с некоторыми вашими будущими сотрудниками… примерно с четырьмя тысячами сотрудников, а уж остальное — с этим теперь вам разбираться придется. И разбираться очень быстро…

Глава 5

К началу двадцать первого года в России было почти восемнадцать тысяч «Товариществ по обработке земли». Вообще-то такие товарищества стали появляться еще в начале десятых годов, а к семнадцатом их насчитывалось уже почти шестнадцать тысяч — но с окончанием войны, когда много солдат вернулось с фронта, количество товариществ стало довольно быстро сокращаться и в девятнадцатом их стало уже меньше двенадцати тысяч. Зато когда весной двадцатого таким товариществам казенные МТС за долю малую в урожае стали выделять трактора… то есть когда казенные трактора с казенными трактористами стали пахать поля таких товариществ, их число снова стало расти. А так как быстро росло и количество тракторов, то техники получалось выделять мужикам заметно больше, качество вспашки выросло, к тому же тракторами теперь и личные огороды распахивались — и народ сообразил, что это в общем-то выгодно. Причем выгодно не только из-за того, что можно было сугубо личных лошадок не тиранить в поле, но и потому, что урожаи на вспаханных тракторами полях оказались заметно побольше. И именно ТОЗы дали казне примерно полтора миллиона тонн зерна, аккуратно сложенного в зернохранилица.

Наталии эти ТОЗы нравились еще и потому, что почти все они организовывались в Нечерноземье, то есть в областях, где засухи в двадцать первом вообще не ожидалось — а потому они могли и всей стране существенно помочь в «голодную годину». Ну а за прошедший год тракторов стало еще больше — и почти все они были как раз в Нечерноземье и отправлены, все же смысла пахать там, где урожая гарантированно не ожидается, никто не видел. В отдельных, и очень «специальных» государственных хозяйствах все же сколько-то земли в Поволжье и Оренбуржье распахали, однако всерьез никто на урожаи с них и не рассчитывал, там ученые из сельхозакадемии просто «опыты ставили».

Еще ТОЗы очень понравились новому начальнику отдела агитации, созданному при МВД (а по факту — вообще находящемуся в ведомстве графа Татищева), но ему сильно не нравилось то, что во всех этих ТОЗах числилось в сумме около двухсот пятдесяти тысяч крестьянских хозяйств — и это на четыре миллиона семьсот тысяч, насчитывающихся в стране. Маленькие были ТОЗы, обычно семей по десять в них объединялись, часто меньше и лишь довольно редко больше — и первой идеей товарища Сталина было резкое увеличение численности этих объединений. И их количества, и численного состава каждого ТОЗа — но когда он только заикнулся об этом, Наталия довольно резко возразила, и ему пришлось заняться тем, что ему поручила делать Еля.

А возражение Натальи было довольно простым и понятным:

— Я категорически против увеличения числа ТОЗов в ущерб качеству, а то, что вы предлагаете сделать, приведет к тому, что ТОЗы просто перестанут производить товарное зерно.

— Ну почему? Ведь если сейчас товарищество, в котором участвует десять семей, дало стране шестьдесят тонн зерна, то товарищество с сотней семей даст уже шестьсот!

— Величайшее заблуждение, вы, большевики, почему-то думаете, что все знаете и понимаете — но на самом деле даже не стараетесь понять, в чем вы ошибаетесь. Собственно, поэтому вас в школу и направили, поскольку вы — в числе очень немногих большевиков и прочих социалистов — все же способны думать и ошибки свои признавать и исправлять. Вы не обратили внимания на такую простую деталь: все, абсолютно все нынешние ТОЗы организовались в больших селах, но мало где в ТОЗ приняли больше десятка семей. А если копнуть поглубже, то окажется, что в такие товарищества объединились крестьяне, именуемые середняками, то есть те, кто сам с утра и до ночи в полях и на огородах трудится, причем всем семейством. И в товарищества они принципиально не принимают бедняков, причем не потому что бедняки бедные, а потому что они работать, как эти середняки, не желают. Ну а кормить дармоедов за свой счет никто, конечно, не хочет, так что если вы какими-то силовыми методами заставите в ТОЗы принять голодранцев, то этих голодранцев придется кормить, и кормить той частью урожая, которую продать в казну уже не получится.

— Вы, мне кажется, ошибаетесь: бедняки бедные не потому, что работать не хотят, а потому, что у них нет возможности работать. Нет скота, нет семян… ничего нет.

— Упертость — тоже одна из отличительных черт социалистов, и вы мне ничего нового не продемонстрировали. Для вас если факты противоречат вашим идеям, что такие факты вы просто игнорируете — а зря. Итак, рассмотрим сферического мужика в вакууме…

— Какого?

— Среднего, обобщенного мужика. Итак, девяносто процентов крестьянских хозяйств в России владеет ходя бы одной лошадью — то есть такими сирыми и убогими, какими вы желаете мужика видеть, является всего процентов десять пейзан. А у остальных тягловая скотина имеется, однако они, несмотря на это, хлеба выращивают столько, что им самим на прокорм не хватает.

— У них лошади едва живые, на них много не напашешь…

— А почему едва живые? Потому что им кормов не хватает, хотя бы сена того же. Но тут ведь вот какая заковыка: в деревнях покосы у всех примерно одинаковые, но середняку сена с этого покоса хватает, причем часто не на одну, а уже на пару лошадей, а у бедняка сена острая нехватка. Спрашивается вопрос: почему? И ответ получается для вас очень неприятным: середняк на покосе отдыха не знает, умудряется с выделенного луге три покоса за сезон снять, и все скошенное сено домой к себе привозит. А бедняк хорошо если один покос проведет, сено оставляет в стогах на лугу — мол, зимой при нужде привезу, вот его лошадке жрать получается и нечего. И коровке тоже жрать нечего, поэтому у коровки молока надоить достаточно не выходит.

— Но вы… вы просто не знаете, как люди в деревне живут!

— Ну да. Я, между прочим, в деревне родилась, до девятнадцати лет в деревне прожила, с пяти лет спины не разгибая, троих детей буквально в поле рожала… один там и помер, царствие ему небесное. И пока мужа на войну не забрали, мы во всей деревне чуть ли не лучше всех жили. Потому что работали именно как я сказала: с рассвета и до заката. Но деревня небольшая была, там таких работящих более и не было, а вот в соседнем селе пятеро таких семейств в товарищество объединились — и что вы думаете, чуть не каждый второй к ним побираться приходил. А вот в работе помочь за прокорм или денежку невеликую сделать — так нет, это ведь супротив божьих заповедей за милостыню что-то взамен требовать!

— Хм… а как же кулаки батраков себе нанимали?

— господи, как же вы страной управля… ть собирались, если вообще не понимаете, чем народ живет! Кулак батраков за долги нанимал, а как он эти долги при неотдаче мог выбить, я вам потом как-нибудь расскажу, сейчас прост времени нет. Сейчас нужно работать, и сделать вам нужно максимально быстро следующее: ТОЗам как можно быстрее просто земли добавить, дармоедов и мироедов из деревни убирая как можно дальше… и как можно быстрее. Ну, с мироедами мы и без вашей помощи справимся. А вашей основной задачей будет выселенным дармоедам очень доступно объяснить, что с ними нянчиться никто больше не будет, и если они все же хотят не умереть с голоду, то должны очень усердно трудиться. И объяснить, что тем, кто трудиться будет, Держава помощь всякую окажет — а вот кто и дальше будет ваньку валять, того выселят еще дальше и там уже вкалывать придется изо всех сил чтобы просто не сдохнуть. Ну, или сдохнуть, Держава по этому поводу плакать не станет.

— Это… это бесчеловечно!

— И вы опять ошибаетесь. Мы огромными усилиями создали условия, позволяющие всем этим голодранцам и дармоедам в нынешнюю… в грядущую засуху не помереть. Но выжившие должны будут понять: их страна спасает в последний раз. Потому что спасти их сейчас удается лишь потому, что была война и армия, по окончании войны, под руководством офицеров и генералов сделала то, что мужики сами были обязаны сделать. Но теперь армия эта большей частью демобилизована и за мужиков уже трудиться некому. Мы этим людям даем еще один шанс начать жить хорошо, но шанс этот — последний. Скажу уже совсем просто: чтобы эта рвань не сдохла в нынешнем году с голода, вся страна почти три года жила впроголодь. Но больше мы тех, кто работает на благо России, голодом морить не станем. По одной простой причине не станем: врагов у России много, британцы с французами уже зубы точат на наши земли — и чтобы эти зубы им обломать, нам нужны рабочие — сытые, умелые и довольные жизнью рабочие, могучая армия — тоже сытая и умелая. А те, кто объедает рабочих и солдат, нам не нужны, нам нужны те, кто солдат и рабочих кормит. Это-то, надеюсь, понятно?

— Да.

— Вот и отлично, идите работать. А если у вас еще какие-то новые прогрессивные идеи возникнут, вы скачала с ними к Еле подойдите, а лучше ко мне: Еля тоже про мужиков не очень понимает…

Из разговора с Наталией Сталин сделал совсем не те выводы, которые ожидала его собеседница, но все же то, что поручено, он принялся выполнять со всем усердием: все же до него дошло, что сейчас руководство страны на самом деле именно людей от смерти спасает. Потому что уже в начале апреля стало ясно абсолютно всем: урожая сколь-нибудь приличного ожидать не приходится. Даже в Москве температура ночью не опускалась ниже шестнадцати градусов, а в том же Саратове, например, ночью температура была в районе двадцати, а днем и до двадцати шести поднималась. И при этом на небе даже маленьких облачков видно не было…

На юге России погода точно ничего хорошего не обещала, а севернее все же картина была не настолько грустной. Уже в Тульской и Нижегородской губерниях все же народ, скорее всего, мог бы до следующего года как-то прокормиться, а еще севернее погода была для сельского хозяйства и вовсе замечательная. Скорее все же терпимая, однако поднятые на уши агрономы из сельхозинститутов рассчитывали и кое-что на стол «пострадавшим губерниям» подкинуть. Особено много рассчитывали подкинуть из губерний Смоленской, Тверской, Псковской и Могилевской: там огромные площади были просто засажены картошкой. То есть картошки много где насажать успели, но в этих четырех губерниях ее было особенно много — и, что было не менее важно — крестьяне там (под руководством этих самых агрономов) за картофельными полями усиленно ухаживали. За очень неплохо удобренными полями: хотя с минеральными удобрениями в стране и было крайне неважно, тем не менее удалось закупить в Германии довольно приличные объемы калийной соли, а так же завезти в поля и торфа вышло очень прилично. Торф, конечно, удобрение довольно сомнительное, но именно под картошку он очень неплох (особенно, если в него еще и извести добавить или доломита): земля становится более рыхлой и картошке проще расти становится. Но как оно будет на самом деле, никто пока не знал.

Еще несколько (правда очень «локальных») центров по выращиванию картошки на карте России «нарисовались» в других местах: триста тысяч гектаров было картошкой засажено вокруг Переславля-Залесского, почти четыреста тысяч — вокруг Ростова Великого и почти столько же в районе Новгорода и Старой Руссы. Там из озер ила вытащили много, им поля удобрили — и по всему выходило, что урожаев в этих местах можно было ожидать рекордных. По крайней мере в Переславских полях, по прикидкам профессоров Сельхозакадемии, урожаи меньше двухсот пятидесяти центнеров с гектара были «крайне маловероятны».

— Я одного понять не могу, — выразил свое удивление на состоявшемся в начале июня совещании Андрей, — если у нас, даже не считая сделанных ранее запасов, провианта на следующую зиму ожидается вполне достаточно, то почему тогда у большевиков голод-то случился?

— Удивляться тут вообще нечему, — ответил ему Иван, — во-первых, потому что тогда страной правили откровенные сволочи, а во-вторых у крестьян не было наших ста семидесяти тысяч тракторов. А еще не было новых железных дорог, по которым еду можно быстро перевозить в пострадавшие от засухи районы. Но это вообще, скажем, вторичные факторы, а главным там была война. Гражданская война и, по большому счету, полный развал как промышленности, так и сельского хозяйства.

— Насчет войны — это понятно. А почему ты тогда на первое место поставил сволочей?

— Потому что большевики тогда ограбили церкви и вообще всех, до кого дотянулись — и набрали ценностей на два с лишним миллиарда рублей. На эти деньги можно было купить миллиард бушелей пшеницы, то есть двадцать пять миллионов тонн — но большевики на закупку продовольствия истратили из собранных денег только около семидесяти миллионов, к тому же закупали они продовольствие по очень сильно завышенным ценам. И вместо того, чтобы на каждый голодный рот завезти по пять центнеров зерна, они в этот рот положили около шести килограммов. А куда делись остальные деньги — история умалчивает. То есть не совсем умалчивает, Сталин вроде бы со счетов верных ленинцев в американских банках деньги до тридцать седьмого года потихоньку выковыривал. Ты у кого-нибудь из Библиотекарей спроси, они историю очень подробно изучали.

— Понятно… Но тогда получается, что мы всех этих голодных накормить вообще без проблем можем. Так какого же хрена…

— Можем. Более того, мы их накормим и с голоду у нас точно никто не умрет. Но если под шумок мы вывезем в Сибирь и на дальний Восток миллионов пять нахрен здесь не нужных людей, то положительные эмоции нам будут обеспечены еще лет на десять. Очень положительные: на Дальнем Востоке мы уже начинаем строить два новых металлургических завода, тракторный, автомобильный — и вот весь этот человеческий балласт там нам обеспечит основу уже рабочего класса. Я уже не говорю о железных дорогах…

— По-моему, ты только о них и говоришь.

— Ну конечно, транспорт — это наше все. А когда есть транспорт… мужик-то — он по природе своей жаден и завистлив, и благодаря этому новые прииски дальневосточные очень быстро стране золотишко выдают, поскольку с трудовыми ресурсами, которые уже осознали, что пахать и сеять там уже поздновато, на приисках проблем нет. Лично я ожидаю, что в этом году мы оттуда золота привезем уже больше ста тонн, но если… когда мы сможем на эти прииски без особых проблем заводить современную технику, поток ценного металла прилично увеличится.

— Это да, до пяти тысяч тонн нам все же осталось многовато.

— А сколько сейчас нам накопить получилось?

— Янки золото, как Штюрмеру и обещали, нам доставили полностью, и золота у нас сейчас в загашнике почти три с половиной тысячи тонн. Но если мыть всего по сотне тонн в год, то еще нам тут пахать придется пятнадцать лет.

— А если сидеть на попе ровно и ничего не делать, то и за двадцать пять можно постараться. Пока у нас есть невостребованный трудовой ресурс, я предлагаю потихоньку начинать освоение Мурунтау.

— А харя у нас не треснет?

— Отнюдь. И как раз ситуация политически подходящая: засуха, Россия тратит миллионы на системы орошения всего, что только можно и нельзя оросить — так что если мы начнем строить оросительную системы в Кызылкумах, никто и ухом не поведет. А водопровод там придется строить, боюсь, минимум года три…

— Что тебе для водопровода надо?

— Лично мне вообще ничего не надо. А водопровод будет строить… я тут нашел одного поручика отставного, который еще до войны как раз занимался постройкой всяких систем водоснабжения, так вот он хочет протянуть там две трубы, железобетонных трубы диаметром по три метра. Так что ему будет нужен бетон, железо опять же арматурное, могучая электростанция… скорее всего угольная, поэтому там и железная дорога, чтобы этот уголь возить, понадобится.

— А у нас…

— А у нас ничего этого нет, поэтому начинать строительство рудника в Мурунтау нужно с металлургического комбината в Караганде. Андрюш, Кригер-Войновскому ты поручишь постройку железки в Караганду?

— А ты на легкие работы свалить хочешь?

— Именно так. Мы тут подумали, и я займусь постройкой металлургических заводов в районе Борзи и неподалеку от Урги. Есть мнение, что в тех краях можно через пару лет снимать по миллиону тонн стального проката в год. И я постараюсь это мнение оправдать.

— Из тебя же металлург…

— Ну я же сказал: наше всё — это железные дороги. И чтобы их выстроить, чтобы трассы проложить… я с народом пообщался и понял: лучше меня или тебя сейчас никто трассу нужных дорог не проложит. Но ты занят, так что у меня и выбора-то нет. Только ты мне все же помочь немного должен будешь.

— Трассы прокладывать? Это я, конечно могу, но…

— Нет. Ты мне жену ненадолго одолжи: там придется с монголами очень серьезно договариваться, а сам я с этим точно не справлюсь. Ну а «мать всех монголов»…

— Тогда сам с ней договаривайся. Только очень осторожно, у нее, конечно, токсикоз вроде не особо и сильный, но всякими подручными предметами она кидается исключительно метко.

— Поздравляю, и тебя, и особенно Юмсун. Но я теперь не знаю: тащить ее в поезде…

— Поговори с ней. Из Библиотекарей она, мне кажется, самая вменяемая получилась. А когда ты туда ехать собираешься?

— Теперь уже, как я понимаю, чем раньше, тем лучше. Где сейчас Юмсун, ты не в курсе?

Четырнадцатого июня Александр Александрович на аэродроме, расположенном возле лаборатории Рябушинского, с сильным волнением ждал начала испытаний его новой машины. Совершенно новой, ни на что ранее известное вообще непохожей. Изготовленной целиком из алюминия (точнее, из каких-то алюминиевых сплавов), с двумя моторами, каждый из которых мощностью превышал семьсот «лошадок», формой более схожий с какой-то рыбой, нежели с самолетами…

Когда ему такой самолет предложил разработать Федор Николаевич Тетеркин, инженер Архангельский разве что не рассмеялся тому в лицо, ведь параметры машины, запрошенные этим очень молодым товарищем, находились далеко за пределами разумного. А когда он вдобавок еще и маленькую модельку будущего самолета ему показал, т Александр Александрович решил, что товарищ явно переучился. Однако Николай Егорович с огромным удовольствием эту модельку обсчитал и сообщил одному из своих лучших учеников, что молодой, но все же инженер Тетеркин вовсе не бредит. А после того как Боря Юрьев рассчитал для новой машины конструкцию исключительно эффективных пропеллеров, работа над новым самолетом пошла очень быстро. То есть для такой машины просто невероятно быстро — и менее чем через два года самолет был уже построен и подготовлен для опытных полетов.

Александр Александрович с волнением смотрел на стоящую возле ангара машину, возле которой копошились инженеры из группы обслуживания, и — именно из-за волнения, мешающего ему спокойно дожидаться важнейшего момента — он не удержался и задал спокойно сидящему рядом Федору Тетеркину вопрос, который не давал ему покоя уже почти два года:

— Федор Николаевич, а почему для разработки этого самолета вы выбрали именно меня? Ведь в нашей группе, по мнению Николая Егоровича, лучшим был Андрей Николаевич…

— Тут на самом деле две причины. Во-первых, вы создаете самолеты чтобы они летали, а Туполев его бы делал для того, чтобы все говорили, что самолет выстроил именно он. Вам важно было сделать именно хороший самолет, а ему — чтобы прославиться, а насколько хорошим получится самолет, его особо и не волнует. Вторая причина важнее: он думает — и по сию пору думает — что он все, касающееся самолетов, знает лучше всех. А вы — вы понимаете, что всё знать невозможно и передаете часть работ тем, кто лучше знает как делать определенные вещи. У вас же шасси разрабатывали две группы инженеров, одна — задние стойки, одна — переднюю, крыло у вас тоже рассчитывалось не вами, как и винтомоторная группа. Но вы все это смогли, скажем так, заранее скомпоновать — еще до того, как отдельные узлы и детали даже начали проектироваться, и все эти группы инженеров делали именно то, что нужно было для создания такой машины. В результате мы имеем лучшею в мире машину…

— Но, мне кажется, и Андрей Николаевич смог бы такую построить.

— Нет. Он бы на дерьмо изошел сразу после того, как мы выбрали компоновку с носовым колесом: так же никто в мире не делает, а он понять не в состоянии, что если что-то делают все, то вовсе не обязательно это будет лучшим решением. И, открою вам секрет, мы совершенно не уверены, что Андрей Николаевич не раззвонил бы на весь мир о том, как и из чего изготавливаются некоторые важные узлы…

— А я… спасибо, я понял. А теперь вы мне хотите предложить какую-то новую разработку?

— Не хочу. Я вообще хочу вас сослать… в Воронеж, думаю, где-то на год сослать.

— Хм… а почему в Воронеж? Это в наказание, потому что там ожидается жуткий неурожай? — неумело пошутил авиаконструктор.

— Это потому, что в Воронеже заканчивается строительство нового авиазавода, и вам нужно будет наладить там серийный выпуск таких самолетов.

— Но он еще не прошел испытания, он ведь даже еще в воздух не поднялся!

— Поднимется, не сейчас, так в следующий раз. Самолет выглядит очень красиво, а красивые машины обязательно летать будут. А нам, стране, нужно, чтобы начиная со следующего лета новый авиазавод мог выпускать таких самолетов по сотне в год. У нас, видите ли, страна очень большая, а тратить впустую дни и даже недели для того, чтобы из пункта А переместиться в пункт Б, просто глупо. Куда как приятнее переместиться на полторы тысячи километров за пять часов, а не за двое суток. И в Нижний из Москвы лучше лететь полтора часа, чем восемь часов трястись в вагоне, так что вам нужно будет производство таких самолетов обязательно наладить. Не обязательно точно таких, я все же думаю, что и во время испытаний что-то придется подправить, да и моторы скоро, надеюсь, более мощные появятся. И новые авиационные приборы, так что до завершения всей программы испытаний еще подумайте о том, какие еще инженеры в ваше конструкторское бюро потребуются… и где таких инженеров можно будет взять.

В это время могучие моторы заработали, самолет развернулся на взлетной полосе, немного постоял как бы думая о том, стоит ему взлетать или нет, затем быстро разогнался и поднялся в небо. Невысоко поднялся, но ведь поднялся! Поднялся, сделал, не убирая шасси, круг над соседним полем и плавно приземлился. А Александр Александрович, сам не понимая, как он оказался на ногах, с сияющим лицом повернулся к Федору:

— Он взлетел!

— Главное, что он после этого сел нормально. Я вас поздравляю, а через неделю, после того как машина пройдет первый цикл испытаний, жду вас у себя. Потому что это, как я уже вам сказал, лишь начало работы, а вот что вам нужно будет делать дальше… вот через неделю и поговорим. Мне почему-то кажется, что вам мои предложения понравятся.

Глава 6

Чтобы на одной сотке вырастить двести пятьдесят килограммов картошки, на эту сотку требуется вылить всего-навсего семьдесят пять тонн воды. Любым способом вылить: ведрами, дождем, снегом или как угодно еще. На квадратный метр получается — как раз с учетом того, что и снег, растаяв, воды в землю неплохо так добавлял, и что дожди все же периодически с неба капают — что нужно вылить минимум пятьдесят ведер уже усилиями человеков, хотя и лить эту воду нужно все же не сразу, а постепенно, в течение месяцев так четырех. Уже проще — по ведру через день, но у мужика-то в огороде не один метр картошкой засажен. И вот чтобы мужик мог все же картошку ту же собрать не с грядки в десяток метров, а все же с большого огорода, вытроенный уже полтора года назал Царинынский тракторный завод трактора так выпускать и не начал — а выпускал он исключительно водяные насосы. Разные насосы, то есть с разными приводами — и половину насосов он делал с ручным приводом: мужик качает рукоятку, и из насоса течет вода. Это для добывания воды из колодца очень даже неплохо процесс ускоряет, но только если колодец не особо и глубокий, да и воду таким насосом можно в ведро накачать или даже в бочку на тележке. Или, на самый худой конец, к насосу можно подцепить шланг и уже из шланга огород поливать. Заодно и мышцы рук подкачаются — однако силовая гимнастика среди мужиков особым уважением не пользовалась.

Поэтому к таким насосам делался на заводе еще и «внешний привод», который ручку этого насоса качал и помощью простого ветряка. Правда, ветряк (точнее, его башню) мужик в этом случае должен был сам поставить и лопасти для ветряка самостоятельно сделать — и чтобы ему это было сделать не особо трудно, к «механизме» прилагалась брошюрка, в которой все детали конструкции были подробно описаны. Мужики, конечно, не бросились в едином порыве себе на огородах ветряки ставить, но ведь в стране есть и армия, а армия — это могучая сила. Относительно могучая, к началу сезона силами армии (и все же примкнувших к ней мужиков из числа самых ленивых или самых сообразительных) порядка двадцати пяти тысяч ветряков все же в деревнях поставила. Больше частью, конечно, в деревнях «казенных» — но именно в госхозах и предполагалось получить максимальные урожаи. Точнее, собрать в госхозах максимальное количество именно товарных продуктов.

Однако ветер — он дует, когда хочет, а когда жарко и душно, он чаще всего берет отпуск за свой счет, и вот чтобы в такую жару вода на огороды (и в поля) все же поступала, на заводе насосы делались и с «машинным» приводом. Двух типов: подключаемые к локомобилю и с собственным (уже бензиновым) мотором. Локомобили тоже на заводе делались, но немного — однако другие заводы их выпускали не то, чтобы достаточно, однако довольно немало, и вот такие «локомобильные» насосы воду уже качали не из колодцев, а чаще всего из ближайших водоемов. Конечно, локомобилям топливо еще требуется, причем много топлива, однако в топку можно было пихать и хворост, и солому, и торф — так что локомобили с насосами практически без остановки работали.

Но вся эта машинерия в основном ставилась в «зоне слаборискованного земледелия», то есть от Тульской губернии и дальше на север, где все же с дождями было довольно неплохо, и из потребных семисот пятидесяти миллиметров пятьсот сама матушка-природа обеспечивала. Поэтому там поливали поля и огороды без надрыва (хотя все же поработать и приходилось, спин не разгибая). А вот в южной части, где дождей вообще не ожидалось до середины июля, никто особо и стараться не стал. То есть в радиусе километров до двадцати от больших рек к деревням водопроводы все же протянули и насосы в деревни воду качали — но там крестьянам была поставлена задача «поливать только свои огороды», потому что воды на большее в любом случае не хватило бы. И примерно три четверти крестьян так и поступали, а вот с оставшейся четвертью поступали уже «специально подготовленные люди». Армия и полиция тех мужиков, кто надеялся прокормиться за счет милостыни от соседей, просто забирала со всем скарбом и увозила в места исключительно удаленные. Что, к удивлению даже Наталии (не говоря уже об Андрее), неплохо так пополнило «пищевые резервы».

Вообще-то русский мужик привык жрать в голодную годину все, что можно хоть как-то протолкнуть в живот, не испытывая при этом тяжелых приступов рвоты. И, скажем, мясом он не брезговал ни в каком виде — а Иосиф Виссарионович, поставленный «руководить переселением дармоедов в Сибирь», подошел к задаче «творчески»: переселенцам разрешили забирать с собой скарб, а вот скотину не переводили, вместо нее мужикам выдавался «сертификат» на приобретение скотины на новом месте. Вот только получить по сертификату овцу или лошадь можно было лишь спустя год (год этих голодранцев кормили все же из казенных запасов), а оставленную на месте скотину просто забивали на мясо. И волов, и лошадей, и овец — вообще всю животину. И поэтому с каждой переселяемой семьи на местах оставалось разнообразного мяса в среднем триста-четыреста килограммов. А только за апрель и май с Поволжья, Оренбуржья, с Кубани и Малороссии было вывезено почти триста тысяч семей потенциальных голодающих…

Вроде бы очень неплохая добавка к рационам, но если ее поделить на полста миллионов потенциально голодающих людей, получается не особенно и роскошно. Хотя в такой ситуации любая подкормка явно лишней не оказывалась — однако даже по самым скромным подсчетам забить «агитаторы товарища Сталина» собирались свыше миллиона лошадей и около миллиона голов «крупного рогатого». И по этому поводу Наталия у Сталина поинтересовалась:

— Иосиф Виссарионович, а как вы собираетесь через год эти ваши скотские сертификаты скотиной обеспечить?

— Откровенно говоря, почти никак. Точнее, по лошадям, мне кажется, придется обеспечить поставку примерно сотни тысяч голов, а по коровам… по коровам нам придется после уборочной очень плотно поработать. И прежде всего по племенной части.

— Погодите вы с племенной, а почему вы считаете, что лошадей людям поставлять не потребуется?

— Я разговаривал с учеными из сельхозакадемии, да и сам кое-что о Сибири знаю. В общем, лошадь там крестьянину особой пользы не даст. Земли там много, но уж больно она тяжелая, лошадьми ее пахать крайне трудно. Поэтому туда мы направим трактора, машинно-тракторные станции создадим, вот тракторами землю там пахать уже можно и нужно — а во время пахоты лошадей просто так кормить невыгодно. Но если есть трактора, то с ними на уборке урожая лошадь становится не нужна, и остается коню работа только на косьбе сена. Но тогда получается, что кормов уже коровам меньше достанется…

— Но на коровах-то не покосишь!

— Это верно, но в Царицыне на тракторном заводе для насосов делались копии мотора от американского Форда, которые прекрасно и на керосине работают — и вот инженеры тамошние предложили с половинкой такого мотора делать самоходные косилки. Даже одну сделали, я ездил, смотрел…

— Тракторный завод выпуском тракторов будет полностью загружен.

— И это верно, но я предполагаю, что выстроить в Благовещенске завод, который такие косилки выделывать будет, можно весьма быстро.

— А работать на заводе кто будет? Мужики от сохи? Да и инженеры на заводе тоже потребуются…

— Инженер Толмачёв, машину эту придумавший и предложивший завод там выстроить, сам родом из Благовещенска, и он говорит, что рабочих он там найдет. Все же на верфях там рабочие довольно неплохие, с машинами знакомы…

— Ну, допустим… все это даже интересно, но сколько времени займет постройка завода?

— Начать выделку косилок, если поначалу моторы к ним из Царицына возить, можно, по его словам, уже осенью: там верфь одна старая стоит без дела. А за следующий год можно и новый завод будет выстроить, где косилки целиком выделываться станут. А с металлом… в Петровске-то завод сейчас чугуна и стали много выдает, а заводу не особо много и потребуется.

— Про лошадей тогда понятно, а с коровами что?

— А с коровами нужно будет, как я уже сказал, туда племенную скотину завозить. С кормами там природа мужиков не обидит, те же голштинцы будут молока давать втрое против того, что здесь мужики эти получали. А так как им столько просто не выпить, то, думаю, можно будет там и сырных заводов понаставить.

— Что-то я избытка голштинцев у нас не вижу.

— В этом году и не увидите, а в следующем их у нас будет уже много. Не избыток, конечно, но… За океаном всерьез озаботились вспышкой туберкулеза, после испанки довольно много и весьма богатых американцев его подхватили. Насколько я знаю, Мария Федоровна где-то в Болгарии устроила санаторий, где за большие деньги иностранцев от туберкулеза лечат…

— А причем тут это?

— С американцев она плату берет коровами. Один пациент — десять коров или один племенной бык, причем не по желанию пациента, а по тяжести болезни цена определяется. То есть Мария Федоровна так сказала, а на самом деле… Она говорит, что на этот год только там записано на лечение больше пяти тысяч человек из Америки. Но главное, что уже больше тысячи быков уже работают в костромской губернии с местными коровами, и у нас такой скотины через год почти достаточно будет. Да и весь приплод этого года будет оставлен на развод, а на первое время… госпожа Юмсун вроде с монголами уже договорилась о поставке миллиона коров и даже большего числа овец. Так что по коровам и овцам сертификаты закроем, и даже досрочно закоем.

— Я что-то не пойму, — заявила Наталия на заседании правительства, состоявшемся в начале августа, — у нас кто чем занимается? Маша почему-то коровок разводит, а товарищ Сталин, вместо того, чтобы переселенцами заниматься, заводы разные строит…

— Маша коровок от безысходности запасает, — ответила ей Еля, — от безысходности. Халицина у нас уже много делается, даже на буржуев хватает — но американцы золотом за него платить не желают.

— Это почему? У них же доллар-то пока золотой, если я не путаю, какие проблемы-то?

— Проблемы простые: они нам полторы тысячи тонн золота отдали и у них теперь золотые монеты в дефиците, ответила на вопрос Маша. — Не то, чтобы совсем уж в дефиците, но везти с собой столько, сколько я за халицин прошу, они просто опасаются. А основное золото к нам от англичан всяко приходит, можно с янки и скотиной брать, тем более у нас породистой скотины острая нехватка.

— А у англичан-то откуда горы золотые?

— Пока к ним золото из Южной Африки поступает, ну а я стараюсь, чтобы оно у них не залеживалось. И вроде успешно стараюсь: народ там болеть не устает, лекарств жрут много.

— А Сталин…

— А Сталин как раз с переселенцами проблемы и решает, — снова в разговор вступила Еля, — просто там проблем получилось куда как больше, чем мы изначально предполагали. Мы-то думали, что если лоботрясов переселить, то сразу все и образуется, но просчитались: засуха не только на полях дармоедов наступила, но и у вполне себе трудолюбивых середняков. А ты ему про этих середняков ведь лично и персонально наговорила много, и он придумал, как все это на пользу стране повернуть.

— И как? Я же сама крестьянка, мне это очень интересно узнать: а вдруг и не захочется в деревню вернуться.

— Он с середняками, которые морально уже готовы были в ТОЗы записаться, очень интересно договаривается: их семьями перевозит на новые места, дома им приличные дает бесплатно, рядом МТС организует. То есть не всех, конечно, перевозит, он и на местах им поляну старается расчистить — но уже понятно, что на всех поляны все равно не хватит, и он самых, что ли, инициативных собирает в новых поселках. И в тех же новых селах он и рвань подзаборную селит, правда без особого фанатизма, только чтобы этим середнякам было кому поручать несложные и не особо трудные работы. С оплатой буквально прокормом — но за прокорм и последние лентяи работать будут, поскольку еды никак иначе им получить не выйдет. И будут эти лентяи лесополосы защитные сажать, навоз в коровниках и птичниках убирать…

— А нам-то с этого что?

— А то: дети-то у сачкодавов будут учиться в одних школах с детьми середняков, в госхозах фактически работающих, у них соседи трудолюбивые наглядным примером будут: и живут они хорошо и сыто, и начальство их уважает… в общем, следующее поколение уже в нормальных людей превратится. А чтобы оно, поколение это, быстрее превращалось… Старшие дети всех этих середняков направлены Сталиным в специальные школы, я бы их назвала курсами политпросвета. На самом деле это все же скорее школы молодых механизаторов, нам же без техники уже вообще никак — но детишкам там заодно и в голову нужные идеи вкладывают.

— Социалистические? Нам только этих идей и не хватает: Лена уже утомилась по Европам ездить и поступать в разные университеты. Ее вообще скоро во всех университетах Европы запомнят и в двери пускать не будут!

— Но согласись: провалиться на экзаменах в семь университетов подряд — это же какое мастерство и артистизм нужен!

— Ничего сложного, — рассмеялась Лена, — нужно просто запомнить, что пятью пять — двадцать пять, шестью шесть — тридцать шесть, а семью семь — сорок семь. И, для закрепления эффекта, что восемью восемь — пятьдесят восемь, после такого даже если бы я какому-нибудь профессору теорему о четырех красках доказала, он все равно меня бы в университет не принял. А насчет социалистических идей я тогда со Сталиным отдельно поговорю, а то он пока в Маркса верует, действительно карму людям подпортить может изрядно.

— Лен, ты же гречанка, а не бенгалка, какую карму?

— Русскую православную. Или там азербайджанскую мусульманскую: какая разница? Но поговорить всяко нужно… чуть погодя, когда он с голодранцами работу закончит. Потому что из нас почему-то никто эту работенку на себя брать не захотел, так что мы ему по крайней мере пока мешать не станем. А вот в сентябре-октябре, когда детишки эти несчастные в школу пойдут…

— Тогда пусть лучше Андрей с ним поговорит, у тебя уж больно рожа несолидная.

— Как раз моя рожа будет наиболее эффективна: для него не понять то, что молодая девица считает вещью очевидной, будет просто стыдно.

— А он в курсе, чем эта девица занимается в свободное время?

— Ему это и знать не надо, достаточно и того, что я родственница самого… кто у нас Петя-то по должности? Вот его.

— Ну поговори, потом о результатах нам расскажешь. Мне уже интересно, кто кого перевоспитать сможет.

— Это же очевидно: твердые знания всегда побеждают слепую веру. Ну, если человек попадается разумный, а у Сталина, судя по отзывам современников, с разумом проблем не наблюдалось.

Вообще-то у неурожая есть и хорошая сторона: появилось очень много народа, согласного на любую работу за минимальную оплату. Да, большей частью народа неумелого, но копать и таскать вполне способного — и изрядную часть этого народа удалось направить на разные стройки. И самыми большими «индустриальными стройками стали в двадцать первом году ГЭС на Вуоксе, куда получилось привлечь в общей сложности почти сотню тысяч человек. На работу именно 'копать и таскать» — но все равно электростанции строились очень быстро. Однако в любом случае всех «желающих поработать за еду» туда было не отправить, да и вообще большую часть людей никуда особо далеко отправлять никто не хотел, так что почти полтора миллиона мужиков занялись копанием и тасканием в родных местах. То есть полтора миллиона этим занялись в русском Черноземье, где под руководством Эдуарда Брониславовича строились дороги. То есть в основном министр путей сообщения работал над дорогами железными, но «попутно» его озадачили и прокладкой простых шоссейных дорог — и вот с ними на Юге было все не очень просто. То есть и с железными дорогами там было непросто, а тут еще и комиссия по индустриализации постаралась все усложнить — однако Эдуард Брониславович решил, что идея получилась не такая уж и глупая. Простая идея: дороги строить такие, чтобы они не превращались в сезон в реки грязи.

И чтобы этого избежать, дороги на черноземах стали строиться не совсем так, как это делалось раньше. То есть совсем не так, хотя получались дороги почти что втрое дороже. То есть получались бы в обычное время, а когда миллионы мужиков просто за еду работать готовы… все равно получалось дороже, но даже по самым прикидочным расчетам выходило, что за несколько (и очень немного) лет это строительство окупится на последующих ремонтах.

Смысл «нового подхода» был прост: на трассе будущей дороги весь чернозем (а местами слой его был более двух аршин) снимался и вывозился, а вместо чернозема туда насыпался грунт иной: песок и глина. Понятно, что для вывоза земли исходной и подвоза новой тоже какие-то дороги (и транспорт) требовались — и для этого рядом с будущей дорогой пробрасывалась дорога железная, узкоколейная. А по готовой насыпи клались уже обычные рельсы (или просто дорога покрывалась тщательно укатанной щебенкой) — и при всей внешней трудоемкости и очевидной неспешности такой работы из-за почти бесконечного числа землекопов получалось ту же железную дорогу строить по версте в день! В смысле, по километру в день, если считать от узловой станции. Однако в Малороссии и на Дону узловых станций хватало, многие железные дороги получилось вообще за одно лето выстроить, а дороги шоссейные, большей частью вдоль железных и проложенные, тоже не особо отставали. Правда дороги уже существующие, по которым просто горы земли перевозились в разные стороны, были сильно перегружены — но и с такой перегрузкой все же справиться получилось.

И в Оренбуржье тоже все получилось, хотя там даже чернозем и вывозить особо никуда не требовалось, его просто на будущие поля… чтобы эти «поля» обустроить, там одних узкоколеек пришлось прокинуть прочти четыре тысячи верст, причем их еще и перекладывали в стороны чуть ли не по два раза в месяц. А уже от железных дорог землю плодородную по полям растаскивали другие мужики, и делали они это уже вовсе не «за еду», а для собственного счастливого будущего: кто-то Эдуарду Брониславовичу сказал, что мужики эти сюда, в степь переселились «на вечные времена» и они тут собираются хлеба выращивать чуть ли не больше, чем в Малороссии. Ну, если они так же усердно и дальше работать будут, то, пожалуй, у них задуманное и получится…

Первого октября Федор Тетеркин прошел по цехам новенького Сызранского автозавода. Автогиганта, если уж на то пошло: по проекту (составленному самим Федькой) завод должен был выпускать ежегодно по сто восемьдесят тысяч автомобилей. По шестьдесят тысяч таких же, какие делались в Филях, по восемьдесят тысяч грузовиков, которые будут перевозить уже по три с половиной тонны груза с помощью новенького мотора товарища Тринклера мощностью уже за шестьдесят лошадок (этот автомобиль спроектировала «инициативная группа» выпускников МВТУ). И сорок тысяч автомобилей, которые были спроектированы уже самим Федором: могучих самосвалов грузоподъемностью по семь с половиной тонн, столь необходимых стране.

Должен будет завод эти грузовики выпускать. Когда в цехах появятся нужные станки, когда электричества для этих станков в городе будет достаточно, когда рабочие работать научатся — а пока, пользуясь наличием огромного количества «бесплатной рабочей силы», Федя только корпуса завода и выстроил. И выстроил жилье для пяти тысяч будущих рабочих. Почти выстроил: пока в домах стекол в окнах не было и окна были закрыты дощатыми щитами (как, собственно, и почти во всех заводских цехах), отопления в этих домах тоже «предусматривалось»…

Впрочем, чтобы дома за зиму все же не развалились, минимальное отопление (водяное, центральное) а домах все же запустили, от обычной угольной котельной запустили. Да и один цех на заводе уже заработал — на нем всякую оснастку изготавливали… восемьдесят человек, так как больше рабочих даже найти не удалось. Но это были именно «временные трудности»: рядом с автозаводом уже поднимались корпуса новой, и очень немаленькой, электростанции, а один генератор (правда небольшой, на полтора всего мегаватта и с угольным котлом) уже заработал. Германский генератор с германской же турбиной и с сормовским котлом, вообще снятым с разбитого паровоза.

А вот новые котлы, новые турбины и новые генераторы там должны были ставиться уже отечественные. И не потому, что денег на иностранные не было, а потому, что таких котлов и турбин вообще еще никто в мире не делал. Котлы для этой электростанции разработал профессор Кирш, и работали они как раз на местном сланце. Причем не просто его сжигали, а сначала «выжимали» из сланца сланцевую смолу — и смола эта, по словам Евдокима, была настолько ценной, что электричество, получаемое на станции, можно было считать вообще «отходом производства». Евдоким рядом с электростанцией тоже уже выстроил цеха для своей фабрики, и даже начал там что-то производить — по медицинской части. Еще у него в «отходах» получался бензин для тракторов, асфальт — которым он намеревался уже в следующем году в городе все улицы заасфальтировать, а еще — правда уже в лучшем случае в конце следующего года — там и резину для изготовления шин ко всем грузовикам и шлангов всяких делать будут…

Но все это было планами на будущее, правда планами вполне осуществимыми, ведь шахты для добычи сланца уже выстроили и даже потихоньку начали и будущих шахтеров там обучать. Так что через год… ну, через полтора, когда и электричество будет, и рабочие работать научатся, и вообще все заработает, страна тогда фамилию «Тетеркин» будет произносить с почтением и благодарностью.

При этой мысли Федька даже рассмеялся и проговорил (правда негромко, чтобы никто не услышал:

— Все же Консуэла была права, все мы как были, так и остались теми же самыми русскими (или не совсем русскими) людьми, которым просто случайно в голову влетело много ценных знаний. Но раз уж знания нам достались, то нужно их использовать. А если Ха-Юн не ошиблась и нам удалось спасти от смерти шесть миллионов человек, то эти миллионы тоже будут нам должны — и должны будут усердно поработать. А вот обеспечить им наличие рабочего места… Интересно, а если бы этот Сталин узнал, как мы подвинули историю, что бы он сделал? Ведь теперь его идея о постройке… как там Ха-Юн говорила, «социализма в отдельно взятой стране» стала неактуальной? Или все же я что-то не понимаю. Надо будет у Лены этот вопрос уточнить — после того, как она сама с ним все точки над чем надо расставит…

Глава 7

Комиссия по индустриализации работала так, как будто в стране никакого неурожая не случилось, и планы в ней составлялись… грандиозные, но что-то не особо с финансовой точки зрения обоснованные. Точнее, сидящие в комиссии инженеры — по мнению Юмсун — почему-то считали, что «деньги можно напечатать», а по мнению Святозара они (хотя и далеко не все) считали деньги вообще «пережитком прошлого». И он по этому поводу постоянно ругался (не спорил, а именно ругался) с Глебом Кржижановским, который отвечал в Комиссии за разработку «энергетической части». И собственно по «энергетике» все планы у него были идеально сбалансированы, четко увязаны с техническими возможностями России нужную энергетику построить и даже вопросы закупки части необходимого оборудования за границей у него были заранее согласованы и с финансистами, и даже с иностранными контрагентами — но вот по части потребителей…

Глеб Максимилианович этих самых «потребителей» тоже учитывал исключительно верно, чуть ли не до киловатта он определял необходимые им мощности, буквально до копеек подготавливал сметы на строительство линий электропередач, исключительно качественно расписывал пропорции требуемой базовой генерации и указывал, какие маневренные мощности будут нужны при различных режимах работы предприятий, даже заранее рассчитывал распределение времени работы этих предприятий по сменам. Но вот откуда эти самые «предприятия-потребители» возьмутся, он почему-то в своих планах вообще не упоминал.

— Глеб Максимилианович, — едва не срываясь на крик, спросил его Святозар, — вот вы тут нарисовали прекрасные линии передачи электричества в Выборг. Но позвольте поинтересоваться, откуда там возьмутся потребители на восемьдесят мегаватт?

— Ну тут же у меня написано: восемь с лишним мегаватт уйдет механическому заводу, два или три — заводу трансформаторов. Для верфи нужно будет выстроить завод литейный и листопрокатный, который будет и трансформаторную сталь выделывать, а большая часть пойдет на бумажные заводы.

— Сейчас механический потребляет полтора мегаватта и электричество он получает с собственной электростанции, трансформаторный завод… ладно, он строится по плану. А откуда возьмутся литейный и листопрокатный заводы? И бумажные? Святым духом сами зародятся?

— Если есть спрос, то будет и предложение. Я считаю, что если объявить конкурс на постройку металлических заводов, то наши промышленники их буквально за год построят.

— Ну, допустим, такие промышленники найдутся и даже денег на эти заводы не пожалеют. Но для заводов нужны разные станки, оборудование — откуда они все это возьмут⁈

— Но вы же сами сказали: деньги они найдут. И на эти деньги они все необходимое и купят, в той же Германии, в Бельгии, Франции и в Америке. Заказать это оборудование крайне несложно…

— Так, с вами все ясно…

— И что вам ясно? Ведь военное положение в России отменено, с неурожаем слава, слава богу, справилась. И монополия внешней торговли просто должна быть отменена, ведь она мешает развитию страны! Я уверен, что господин Лавров это прекрасно понимает.

— Господин Лавров прекрасно понимает одно: если бы он не ввел эту самую монополию, то в этом году в стране от голода умерло бы миллионов пять человек. Поэтому монополия эта останется… навсегда останется, а вы… Я повторю: в целом все ваши планы выглядят не просто красиво, но и исключительно продуманно, мне — да и всем руководителям страны — они очень нравятся. За исключением мелкой мелочи: указанные в ваших планах заводы и фабрики нужно выстроить, причем строить их будет казна: ну не будет частный промышленник экономику развивать, не будет! А вот казне нужно заранее знать три вещи: сколько все эти заводы и фабрики будут стоить, где взять для них оборудование и, что не менее важно, кто будет на этих заводах работать. В последний вопрос входит и часть, относящаяся к обеспечению работников жильем и всеми прочими благами жизни — и первые два вопроса должны и эту часть учитывать. Сколько вам потребуется времени, чтобы планы все пересчитать и подготовить уже обоснованные предложения?

Введенный в действие осенью двадцатого года «Закон о всеобщей воинской обязанности» позволил набрать в армию вместо демобилизовавшихся солдат одномоментно почти два миллиона человек, но вот качество пополнения никого не порадовало. Впрочем, оно — это качество — и раньше было крайне низким, так что теперь, имея определенные дополнительные ресурсы, армия всерьез занялась обучением новобранцев. Очень всерьез, ведь почти треть из этих новобранцев даже читать и писать не умела. Поэтому неграмотных солдат сначала обучали этому нехитрому искусству — на что отводилось три месяца подготовки, затем всех, кому этих трех месяцев не хватило на то, чтобы освоить букварь, переводили в специальные «хозяйственные части», где они обучение продолжали, но лишь в свободное от работы время. А работа для них имелась в изобилии, причем работа самая простая, но отнюдь не самая легкая: солдатики занимались строительством всякого разного. Конечно, неграмотный мужик даже на стройке большой пользы принести не мог, но в отсутствии даже самой примитивной механизации и от них определенная польза была: чтобы копать и таскать, особое образование не требуется.

Если солдатик и после трех месяцев на стройках грамотой не овладевал, то весь оставшийся срок службы он должен был провести все так же копая и таская — однако подобная стимуляция почему-то сильно помогала людям возбудить острый интерес к наукам, так что к зиме двадцать первого года численность «хозяйственных подразделений» начала быстро сокращаться: любой солдат имел право раз в месяц в течение срока «вторичной подготовки» сдать экзамен на грамотность, и солдаты этим правом активно пользовались. Однако такой подход к решению проблемы народной неграмотности Андрей счел не особо эффективным, а так как Наталия в своей заботе о подрастающем поколении определенную «подготовительную работу» уже провела, то он выпустил указ об обязательном всеобщем четырехлетнем образовании. Простой такой указ, но Катя не могла понять, почему в крестьянской среде он был воспринят буквально в штыки.

То есть почему указ был воспринят негативно на Кавказе и в Средней Азии, всем было понятно: с одной стороны рушилась «монополия на знание» местной «элиты», а с другой — очень быстро сокращался авторитет образования уже религиозного. А больше всего «южанам» не нравилось то, что и девочки тоже должны были учиться. Но вот почему простые русские мужики указ приняли в штыки, было совершенно непонятно.

— Ну, какие будут предложения по поводу того, как нам вылезать из этой задницы с образованием? — спросил Андрей, когда попаданцы собрались за обеденным столом в доме Петра Сподникова. Собрались для празднования для рождения Александра, который единственный там, на станции, этот день как-то особо отмечал.

— Я, наверное, глупость скажу, — накладывая себе полную тарелку жареной картошки ответила Еля, — но удержаться точно не смогу. Я думаю, что на решение этой проблемы нам нужно просто направить товарища Сталина.

— С чего бы тебе в голову такая идея пришла? — решила уточнить Катя. — Он, конечно, некоторые проблемы с голодранцами решил, но уж больно своеобразно. А если он так же своеобразно и со школами для народа поступит…

— Он поступил не своеобразно, как ты говоришь, а очень разумно в сложившейся ситуации. Просто мы сами до такого не додумались, а он сообразил. Но главное — он вытащил из деревень больше полумиллиона подростков, которых распихал по интернатам, и через пару лет эти подростки станут вполне грамотными рабочими на заводах и фабриках. Причем — на что стоит особое внимание обратить — все эти подростки совершенно добровольно учиться пошли: его агитаторы на собственном примере показали селянам, что они в результате получат. Я уже не говорю о том, что он за лето смог таких агитаторов подготовить почти двадцать тысяч человек.

— Другие идеи у кого-то есть?

— Других идей нет, — недовольным голосом ответила Лена, — но я, пожалуй, Елю поддержу. Потому что если у этого Иосифа что-то пойдет не так, то я знаю, как его перевоспитать.

— Ну ты-то конечно у нас главный перевоспитатель! — рассмеялся Евдоким. — Сколько ты в Европе всяких социалистов перевоспитать успела? Я где-то после третьей сотни подсчет закончил.

— А я вообще их не считала. Мне достаточно того, что больше они нам гадить уже не смогут.

— Думаешь, что другие не подтянутся? Ведь только среди наших погоревших промышленников сотни, если не тысячи, готовы нас вообще живьем сожрать.

— Это вряд ли, Дмитрий Николаевич этих сжирателей очень качественно нейтрализует.

— Он их в России нейтрализует.

— Угадай с трех раз: сколько он мне помощников в дальнем зарубежье предоставил? И там уже многие сообразили, что если гадить внутри России, то отделаешься каторгой, а то и просто принудительными работами на относительно непродолжительный срок, а если гадить из-за границы, то шансов на долгую жизнь практически не остается. Причем это не только эмигранты наши поняли, зарубежцы практически полностью прекратили финансирование всех этих как бы русских как бы социалистов.

— И как там наши социалисты поживают?

— Ты не поверишь: некоторые даже работать пошли! Но так как работать они не умеют, то… в общем, плевать на них. Пока плевать: евреи из БУНДа и еврейская часть эсэров — ну, те, кто выжил — свалили в США и там под крылышком банкиров очередную пакость России готовят. Но денег им банкиры все же мало дают, так что делается все у них очень неспешно… а у Дмитрия Николаевича уже готова команда, которая вскорости с ними поступит так, как они заслуживают. Кстати, Федь, ребятам нужно будет оружие правильное изготовить.

— Ты их хочешь «Кобрами» снабдить?

— Ну я же не дура, «Кобры» американцам точно дарить не хочу. Но вот «Браунинги» безотказные и без номеров было бы сделать неплохо.

— Сделаю, когда нужно?

— Не раньше следующего лета: я же говорю, там все очень неспешно делается.

— Эй, мы здесь собрались чтобы работу по социалистам обсуждать или…

— Или. Кто за то, чтобы поручить Сталину решить все вопросы со школами и начать, наконец, отмечать наш славный день рождения Александра? Я, между прочим, из Испании привезла замечательный портвейн…

— Настоящий портвейн только в Португалии делается!

— А я привезла из Испании! Вась, ты что, вообще не слышал про международную торговлю? Так вот, она есть! И мы должны это дело тоже отметить…

Сталин из бесед с Наталией сделал очень интересные выводы — и в частности, он решил, что основной причиной «малого числа ТОЗов» являются деревенские бедняки. В целом это истине соответствовало (хотя наличие именно бедняков главной причиной и не было): объединяющиеся в товарищества середняки старались дармоедов к себе не брать. Но была еще одна серьезная причина — и ее Сталин уже сам для себя прояснил, когда провел обследование нескольких десятков деревень, в которых — по его мнению — серьезных препятствий для создания ТОЗов вроде и не наблюдалось: этому очень сильно противились кулаки. Потому что такие товарищества быстро «подрывали экономическую мощь» кулаков, как бы убирая наиболее работоспособную часть деревенского населения из-под влияния сельских богатеев и не давая им на этой части дополнительно наживаться. И вроде бы никаких «силовых» способов противодействия они не оказывали — но уже усилиями подвластной кулакам бедноты они противодействовали консолидации земельных участков и — что очень серьезно мешало организации ТОЗов — не давали им получить приличные покосы. А если скотину хорошо не кормить…

Поэтому Иосиф Виссарионович — в рамках предоставленных ему полномочий — начал ситуацию серьезно так менять. Прежде всего, из деревень «изымались» батраки вместе с семьями: Сталин искренне считал, что эта группа самых бедных крестьян все же работать умеет и работать готова, но так сложились обстоятельства (главными образом, в связи с отсутствием тягла), что иного способа заработать себе на хлеб они не имели. А если им такой способ предоставить…

Батраки перевозились в новые, специально создаваемые села (главным образом на Алтае и в Южной Сибири), и там им для начала предоставлялся прокорм на год и возможность выстроить для себя относительно приличное жилье. Еще Иосиф Виссарионович принимал во внимание такой фактор, как привычку исполнять указания «хозяина» — поэтому села эти рассматривались как поселения госхозов, а в качестве «хозяина» он туда же отправлял наиболее успешных (в незасушливые годы, конечно) середняков. И если мужики на новом месте успевали сделать запасы сена, то им и скотину тут же предоставляли. Не каждому экс-батраку, а «на общество», причем исходя из созданных запасов кормов.

С голодающими (то есть потенциальными голодающими) бедняками, все же тяглом владеющими (то есть с теми, кого Наталия именовала «дармоедами») он поступал проще: их расселяли (обязательно расселяли, из родных деревень полностью убирая) в места, где милостыню просить было уже не у кого. А вот с кулаками подчиняющиеся Сталину «полицейские подразделения» поступали «строго по закону»: в подавляющем большинстве самих кулаков просто арестовывали, быстренько судили и посылали на каторгу, а их семьи отправляли в ссылку, большей частью уже на Дальний Восток. И закон применялся простой, еще от семнадцатого года, по которому право выдачи займов и ссуд «под проценты» было монопольно зарезервировано исключительно за государственными банками. Вообще-то всеми это воспринималось, как «выдача денежных займов» — однако в законе слово «деньги» не фигурировало, а в качестве наказания за нарушение закона кроме разных форм заключения предусматривались и штрафы в пользу государства в размере всей величины полученных (или лишь начисленных) после вступления закона в действие процентов. А так как кулаки в основном займы своим односельчанам обычно выдавали «исполу», то есть под сто процентов годовых, то большей частью их имущество полностью в казну и отходило…

В результате всех этих мероприятий в деревнях оставались практически одни «середняки», а появление поблизости МТС, которые предоставляли услуги исключительно товариществам, число этих товариществ к концу года слегка перевалило за сорок четыре тысячи, а народу в них теперь числилось уже больше двух миллионов. То есть больше двух миллионов крестьянских хозяйств — то есть за один «голодный год» околхозилось уже почти сорок процентов сельского населения. А еще около миллиона таких хозяйств переместилось за Урал, где они почти целиком стали уже частью хозяйств государственных.

И в процессе такой «реорганизации деревни» Иосиф Виссарионович проделал еще две вещи, первая из которых и натолкнула Елю на мысль поручить ему заняться и народным образованием: из семей переселяемых на новые места крестьян он методами чисто агитационными изъял почти четыреста тысяч подростков, которых направил в создаваемые (поблизости от мест, куда сами семьи переселялись) школы-интернаты, где предполагалось эту молодежь обучить нужным (причем большей частью все же не в деревне) профессиям. То есть профессиональное обучение предполагалось на следующем этапе, а поначалу там парней (и в не особо большом количестве девчат) учили «грамоте», то есть давали им в очень сжатом виде программу четырех классов существующих реальных училищ. А с учителями для выполнения этой части общей программы было весьма неплохо, под патронажем Наталии в специально организованных «двухлетних школах учителей» было подготовлено уже сто двадцать тысяч человек, вполне годных для работы в начальной школе. И в организованных интернатах работать начали уже сорок тысяч из них — но с работой для остальных получилось как-то некузяво. Пока так получилось, но Еля была убеждена, что Сталин и с этой проблемой справится.

Потому что он справился еще с одной проблемой, то есть не полностью справился, но в отношении «перемещенных лиц» он эту очень серьезную проблему решил практически полностью. Очень-очень серьезную проблему, и даже, можно сказать, две проблемы одновременно…

То есть, если не вдаваться в детали, проблема была одна: в России (как, впрочем, почти во всей Европе и в Америке, да вообще по всей Земле) свирепствовали сифилис и гонорея. Но в «прочие страны» всем было вообще плевать, однако в России… в Нижнем Поволжье в некоторых деревнях сифилисом были поражены поголовно все жители, а в Малороссии таких деревень было уже много, и вообще в каждом селе хоть одна семья «носителей», да имелась, а чаще и не одна… И Мария одним из первых своих дел «в новом мире» занялась изготовлением нужных для диагностики этих зараз тестов. Простых: медицина уже несколько столетий назад (или «вперед», это с какой стороны посмотреть) эту проблему уже решила, и Маша лишь повторила давно известные ей вещи. А затем и занялась искоренением самой проблемы — уже в условиях «нынешней современности». То есть чем лечить заразу, у Маши уже было, и лекарств производилось достаточно — а Иосиф Виссарионович просто воспользовался уже имеющимися возможностями и всех селян (как перемещаемых в новые места, так и остающихся в «освобождаемых от балласта» деревнях проверил и всех выявленных больных подверг лечению. Маша при этом собрала дополнительную статистику и выяснила, что среди русских мужиков синтомицин отправляет в сторону страны вечной охоты примерно одного пациента на двадцать тысяч (пришлось его применять, так как тетрациклина на всех просто пока еще не хватало), и она сочла, что «это приемлемо, но все же стоит и другими антибиотиками всерьез уже заняться». Но и уже полученный результат оказался исключительно позитивным…

Если не считать того, что как раз «заняться другими антибиотиками» у Марии Федоровны (и у Кати, и у Евдокима) возможностей пока не было. Потому что не было средств на строительство фармацевтических заводов, не было людей, которые могли бы на таких заводах работать. Не было заводов, на которых можно было изготовить требуемое оборудование… вообще ничего не было. Было лишь желание все это хоть как-то осуществить, и небольшая группа людей, готовых Марии Федоровне в работе помогать — но для решения стоящих перед страной задач этого было крайне недостаточно. И прежде всего было недостаточно просто грамотных людей, способных (и желающих) все это выстроить и запустить в работу…

Ставить перед Сталиным новую задачу отправили Лену, то есть она сама вызвалась. И разговор у нее получился… немного странным:

— Я не совсем понимаю, почему мужики отказываются от обучения своих детей…

— Я уже выяснила: почему-то большая часть мужиков искренне убеждена в том, что школы в деревнях будут использованы как дополнительные органы наблюдения за ними, и учреждаются они именно для того, чтобы через несмышленых детишек выяснять, кто сколько продуктов на зиму запас. Ну, чтобы потом эти продукты у них отобрать.

— Глупость какая!

— Да, глупость, и мы даже выяснили, кто и даже зачем среди мужиков эти слухи распространяет. Но факт имеет место быть, и вашей задачей будет прежде всего опровержение таких глупостей. Вы людей убеждать умеете, так убедите их в том, что правительство старается сделать их жизнь лучше, а не хуже!

— Я постараюсь… я постараюсь убедить мужиков в том, что их детям учиться будет полезно, а вот насчет правительства… четно говоря, я вообще не понимаю, чем правительство занимается. То есть я вижу, что людей от голода спасает, с болезнями борется… но кроме этого я не замечаю, чтобы вы старались сделать народу лучше. Даже эсэры — и те декларировали право рабочих на восьмичасовой рабочий день, во многих странах это уже законом закреплено, а в России все еще на многих заводах рабочие трудятся по десять часов. И вы это называете заботой о рабочем классе? Вы вообще все партии, особенно социалистические, запретили, отняли у рабочих возможность организованно и легально бороться за свои права!

— Так, понятно… лозунги Маркса-Энгельса не дают вам возможности собственной головой подумать. А между прочим, правительство занимается построением социализма в России.

— Социализма? Вы издеваетесь? В том, что вы делаете, вообще социализмом и не пахнет!

— Ну да, тяжкое наследие марксизма-энгельсизма, промытые мозги, приколоченные к полу деревянные игрушки… Я виду, что вы вообще не понимаете, что такое социализм.

— Нет уж, что такое социализм, я понимаю прекрасно, а вот вы, похоже, этого понять не в состоянии.

— Ну что же, давайте обсудим. И начнем с лозунгов. Насколько я помню, коммунизм для вас — это когда «от каждого по способностям, каждому по потребностям», так?

— Ну… да, так.

— Бредовость этого тезиса я сейчас даже обсуждать не хочу, если будет желание, разберем его позже, когда все дела сделаем. А теперь перейдем к социализму. Какой у социализма основной лозунг?

— От каждого по способностям, каждому по труду.

— Вот именно. Но как этот труд оценивать? Берем двух землекопов, один роет яму лопатой и в день выкапывает, возьмем расценки на такие работы в Поволжье, две сажени земли. И получает он за это рубль.

— Этого мало за столь тяжелую работу…

— Вы не правы, но пока эту сторону вопроса отложим. Второй землекоп яму копает экскаватором и за час выкапывает уже пятьдесят саженей. Ему что, нужно платить уже двадцать пять рублей?

— Нет конечно, ведь…

— «Нет» — этого достаточно. Достаточно для того, чтобы понять: труд измеряется не в саженях выкопанной земли, а все же в деньгах. То есть деньги — это единица измерения труда, не точная единица, но единственно приемлемая. Ну так вот, получив деньги за труд, человек именно по труду должен иметь возможность и какие-то блага, за этот его труд положенные, приобрести. То есть что-то купить. Но чтобы получить ровно столько благ, сколько стоит его труд, он все блага должен получать по себестоимости. То есть по стоимости труда прочих челнов общества, для изготовления этих благ потраченного. Это, между прочим, еще товарищ Рикардо провозгласил. Ну так вот, предоставление всех, любых благ членам общества по себестоимости и является основным… вообще единственным признаком социализма.

— Еще общественная собственность на средства…

— Не стоит повторять бредни немецкого еврея, написанные им по заказу британских банкиров. В определении социализма как именно социального строя про собственность на средства производства вообще нет ни слова. Поэтому нынешнее правительство России и занимается тем, что устанавливает на определенные блага единые государственные цены. Пока не на все, просто потому что до всего еще руки не дошли, а еще потому что рук, которые должны до этого дойти, просто не хватает. Ведь к таким рукам нужна еще и голова, в которой имеются определенные знания — и вот мы вам поручаем у молодым рукам такие головы и приставить. Список знаний подготовлен людьми, в народном образовании не одну собаку съевшими, так что прежде чем начинать дальнейшие дискуссии нужно почву для этих дискуссий подготовить. Вот вы этим сейчас и займитесь.

— Вы насчет Маркса и Энгельса ошибаетесь… сильно ошибаетесь.

— Я — точнее нет. А вот вы… быстро я вам все предоставить не обещаю, но к лету принесу все документы, заметьте — оригинальные документы, касающиеся того, как, а чей счет и для какой цели Маркс создавал свои писульки. А летом — потому что кое-что мне придется еще вытащить оттуда, где они хранятся, а еще потому, что сейчас у вас времени не будет их читать. Ну что, мы договорились, беретесь школьное образование в деревнях внедрять?

— А если я откажусь?

— Тогда этим займется другой человек. Но, скорее всего, человек менее для такой работы годный, и страна результат нужный получит сильно позже, да и качество результата будет не особо удовлетворительным.

— Тогда… тогда я согласен. Берусь.

— Вот и отлично. Значит, встретимся летом… скорее, ближе к августу: у меня тоже работы невпроворот. Всякие буржуи зарубежные все мечтают Россия поработить, так что я займусь подготовкой к разбиванию их радужных мечт.

— И как вы собираетесь их мечты разбивать?

— Вдребезги. И если пожелаете, летом я вам и это показать смогу… на сегодня, думаю, мы все вопросы решили. Если у вас проблемы какие-то возникнут или вопросы, обращайтесь к госпоже Ладукей, она вам помощь окажет. А меня не ищите, это будет просто бесполезной потерей времени. Счастливо поработать!

Вечером, рассказывая Андрею о встрече со Сталиным, Лена пожаловалась:

— Ну никак я не думала, что ему будет так трудно объяснять его же собственные идеи!

— Ну, во первых, сам он до этих идей тридцать лет доходил. А во-вторых, ты эти идеи ему излагала в Елином пересказе того, что усвоила там, на станции еще, Ха-Юн. Для него это — все равно что слушать Шаляпина в твоем перепеве, даже, точнее, как читать мой рассказ об этом. Да и не дозрел он еще до восприятия своих будущих идей. Но мы ему в этом поможем… Еля поможет. Или Юмсун, ей все равно скоро придется переходить на легкую работенку.

— Почему? А… ну, поздравляю. Ладно, побегу: завтра начинаю готовить новую группу штурмовиков. А ты заодно проследи, чтобы Федька по матчасти нас всем вовремя обеспечил…

Союз нерушимый

Двадцать первый год закончился неплохо: в «закромах Родины» осталось около одиннадцати миллионов тонн зерна, а Царицынский тракторный начал, наконец, выпускать трактора. Очень хорошо начал: оказалось, что пока рабочие делали всякие насосы, они очень неплохо научились работать с металлом. К тому же и наличие большого количества «бесплатной рабочей силы» позволило прилично так расширить сам завод. Правда, пока еще несколько цехов стояли совершенно пустыми, станки в них уже начали потихоньку заводить — а работать на этих станках где-то через год будут уже выпускники заводского ФЗУ, причем учеников в это ФЗУ набрали как раз из молодых парней, «голодавших» в окрестных деревнях.

Оттуда же, из окрестных деревень (а по сути — со всей губернии) набирали и людей на стройки, а строили в городе не только заводские цеха, но и жилье, да и всю прочую инфраструктуру, превращающую «место жительства» из большой деревни именно в город. Собственно, поэтому завод почти сразу начал выдавать по полсотни тракторов в сутки — а это открывало очень заманчивые перспективы на следующий год. На следующий сельскохозяйственный год — однако и «индустриальный» год обещал стать не особо печальным: промышленность развивалась довольно быстро. Не так быстро, как «напланировали» в Комиссии по индустриализации, но — Юмсун это особо отметила — «в условиях полного отсутствия квалифицированных управляющих кадров все же неплохо». Именно Юмсун заметила, так как Андрей именно ей поручил координацию работ в промышленном строительстве. И она не управляла, конечно, этим строительством, а пользуясь «не до конца забытой информацией» подбирала людей, которые собственно эту работу и выполняли.

И иногда получались довольно забавные коллизии: руководить расширением знаменитого Донецко-Юрьевского завода она поставила человека, чуть этот завод не угробившего в конце прошлого века. Однако, похоже, Клим Ворошилов на прошедшие двадцать лет ума все же набрался и под его руководством на заводе было поставлено и запущено (как раз поздней осенью двадцать первого года) пять новых доменных печей, три печи мартеновских, новый конвертерный цех и тоже совершенно новый цех по выпуску фасонного проката. Ну и несколько мощных коксовых батарей поставил, а чтобы все это работало, он же выстроил две новых шахты в станице Гундоровской, где под землей валялся без дела очень неплохой коксующийся уголь. И проложил, по собственной инициативе, оттуда к заводу новую железную дорогу — за что, правда, был бит (причем не только морально, но и физически) Эдуардом Брониславовичем. Правда, пощечину ему господин Кригер-Войновский влепил за то, что Климент Ефремович обложил министра путей сообщения матом на заседании правительства, посвященном этому событию, а не за то, что дорогу он выстроил такую же, какая использовалась на самом заводе для перевозки расплавленного чугуна от домен к мартенам, то есть «британскую колониальную» с колеей в шесть футов. И с «промышленными» рельсами британской размерности в пятьдесят два фунта на фут, то есть чуть больше семидесяти семи килограммов на метр. Ну с рельсами-то было понятно: для внутризаводских нужд на заводе именно такие рельсы и катали понемногу, а вот с колеей товарищ явно просчитался: на заводе (да и, пожалуй, во всей России) паровозов такой колеи было всего пять штук, да и вагоны пришлось в заводских мастерских делать — так что «пропускная способность» этой дороги с огромным трудом покрывала где-то треть потребностей обновленного завода. Андрей, на заседании по должности присутствующий, поддержал, естественно, министра и распорядился дорогу «в месячный срок перешить на нормальную колею», правда рельс распорядился оставить прежним. Исключительно «из практических соображений»: так можно было просто «добавить» — как промежуточное решение — еще один рельс внутри колеи и работу дороги все же не останавливать…

А Ворошилова «забрала» Еля, в свою «школу строгого режима» забрала: в ней она уже довольно много «специалистов управляющего звена» подготовила. Которые — после такой подготовки — в большинстве своем и думать правильно научились. А сама Еля считала, что главным результатом обучения в ее «школе» было то, что «выпускники» переставали считать себя «самыми умными и непогрешимыми» и при необходимости задавали правильным людям правильные вопросы. И чаще всего получали правильные на них ответы. Например, товарищ Сталин…

Товарищ Сталин к внедрению народного образования на селе подошел весьма прагматично. В ранее охваченных его «заботой» селах и деревнях он приступило к постройке школ, на мнение «местных» вообще внимания не обращая. И все школы он строил практически одинаковые — то есть по трем «типовым» проектам. В селах больших — по проекту царицынского техника-строителя (даже не архитектора) Федора Ивановича Чернова, придумавшему, как очень быстро (и очень недорого) построить школу с шестью просторными классами и всеми нужными «вспомогательными» помещениями. Конечно, этот землебитный домик был, скорее всего, очень недолговечным (хотя замок Приорат под Петербургом вроде бы и говорил об обратном), зато выстроить его можно было буквально за месяц. И рядом построить (практически «по тому же проекту») и дом для учителей на шесть квартир. В селах средних школьные здания строились «почти такие же», разве что классов там было меньше, а квартиры учителям размещались в том же здании. Ну а в совсем небольших деревушках ставились обычные избы-пятистенки, в которых и учителям можно было жить, и детишек в двух уже классных комнатах учить. И все эти здания отличались от обычных деревенских изб или мазанок лишь тем, что в них отопление делалось водяное — вероятно, чтобы печи места лишнего не занимали. И собственно строительствами там занимались как раз «агитаторы», которым впоследствии предстояло и учителями в этих школах стать.

Вот только взгляды на учебную программу у товарища Сталина были несколько отличными от взглядов Наталии Алексеевны — и он, чтобы все же «правильно настроить» своих «агитаторов», подошел с вопросом к Еле:

— Госпожа Ладукей, я бы хотел у вас кое-что уточнить. Ведь я считаю, что дети, в школе учась, должны понимать, что им грамотность сулит в будущем, и в какой стране им предстоит жить. А мне Елена Павловна сказала, что правительство желает в России социализм выстроить — но пока я совсем не уверен, что вы… я имею в виде правительство, вообще понимаете, что такое социализм. Едена Павловна сказала, в частности, что единственное отличие социализма от прочих экономических систем заключается в том, что все товары продаются по себестоимости. Но ведь это не так: я прочитал даже работу господина Леру и там об этом нет ни слова! А у Энгельса…

— При обсуждении экономических систем ссылаться на человека, в экономике вообще ничего не понимающего — дурной тон. Вам нужно Рикардо почитать — ну, если просто нечем будет заниматься, а в целом Лена абсолютно права.

— Но тогда как страна развиваться будет? Ведь при отсутствии прибыли просто не на что будет строить новые заводы и даже ремонтировать существующие…

— Я поняла ваше недоумение, и поэтому раскрою вам некоторые детали. Пусть какой-то товар продается в магазине. Вопрос: затраты на перевозку товара от завода в магазин включаются в себестоимость?

— Я не уверен…

— Они включаются, ведь если товар в магазин не привезти, то его там покупатель не сможет купить.

— Ну, если так рассуждать… согласен.

— Товар делают на заводе. Вопрос: затраты на строительство и обслуживание завода в себестоимость включаются?

— Да.

— Идем дальше. Чтобы завод работал, его нужно снабжать сырьем…

— Я понял, и это безусловно тоже входит в себестоимость.

— Завод обязал предоставлять рабочим в том числе и медицинскую помощь. Зарплата врача…

— Тоже включается.

— Уже лучше. Чтобы воры не разокрали сырье и готовую продукцию, завод нужно охранять…

— Я понял.

— Но не до конца. Чтобы враги не завоевали нашу страну, страна содержит армию — и затраты на эту армию тоже входят в себестоимость.

— Ну, наверное и здесь вы правы.

— А если рассмотреть все детали, то окажется, что и все прочие затраты государства — на обучение детишек, на медобслуживание населения, на печать книжек… все затраты государства, необходимые для того, чтобы товар на заводе производился, в себестоимость входят. И затраты на развитие производства, на постройку жилья для населения, новых фабрик и заводов — вообще все затраты страны входят в конечную себестоимость товара. Обычный капиталист для обеспечения подобных трат государства платит налоги — но при этом страна не знает, сколько он реально тратит средств на производство. Но сам капиталист это знает, и отдельно считает, сколько ему потребуется средств и на поддержание производства, и на его развитие. Но он не знает, потребуется ли его продукция в будущем. Но чем больше заводов у такого промышленника, тем он лучше может ими управлять — просто потому, что знает больше и о потребностях разных своих заводов, и о потребностях нынешних и будущих покупателей его товаров. А если мы такого идеально промышленника поставим во главе вообще всех предприятий в стране…

— То он ограбит всю страну.

— Ну, это зависит от целеполагания. Если целью будет увеличения собственного богатства, то вы правы, а если целью поставить улучшение жизни народа… Собственно, именно поэтому в государстве социалистическом роль правительства становится существенно большей: это правительство должно следить, чтобы все товары народу продавались именно по себестоимости, и заботиться о том, чтобы в эту себестоимость входили и все социальные блага: жилье, образование, медицина и так далее. Отсюда вывод простой: бредни Маркса-Энгельса об отмирании государства — это именно бредни и есть, поскольку всегда найдутся мерзавцы, желающие свое личное богатство за казенный счет увеличить, и лишь государство, причем государство могучее и сильное, способно такие поползновения пресечь. И, должна заметить, социалистическое государство — оно получается более сложное, чем государство капиталистическое, но гораздо более эффективное, это вообще следующая ступень развития цивилизации. А лично я думаю, что высшая ступень…

— Интересно вы рассуждаете…

— Я рассуждаю правильно. Ну так вот, продолжим: чтобы людям жилось лучше, нужно, чтобы товары производились дешевле и было их больше. А для этого нужны работники образованные: по подсчетам известного вам господина Струмилло-Петрашевского мужик с четырьмя классами образования работает в двенадцать раз лучше мужика неграмотного. Потому что он сможет не на савраске худосочной своей землю пахать, а на тракторе, и трактор этот при нужде починить сумеет при мелкой поломке. Сейчас мужик — я обычного середняка имею в виду — может прокормить только свою семью, и иногда и одного человека в городе. Мужик же образованный прокормит и себя, и двенадцать семей уже рабочих!

— Но у нас нет столько рабочих…

— Это верно, но нам вообще столько мужиков не нужно будет, а рабочих потребуется гораздо больше. Сейчас мужик пашет четыре-шесть десятин полей, а сможет обработать уже сотню десятин — но у нас просто столько земли свободной нет. Поэтому количество мужиков придется изрядно так подсократить — но убивать их все же не стоит, а постепенно, одновременно с ростом образования и производительности крестьянской работы, часть мужиков перевозить в города и давать им работу на новых заводах. Они сделают больше тех же тракторов, еще очень много всякого, для страны и для живущих в стране людей, сделают. У нас — по подсчетам того же господина Струмилло-Петрашкевича — сейчас сложилась уникальная демографическая ситуация…

— Какая ситуация?

— Ситуация с народом: в стране сто двадцать с лишним миллионов потенциальных работников, которые — если давать им верное образование — могут в течение лет двадцати, а то и больше, увеличивать индустриальную мощь страны вдвое каждые четыре года. То есть за двадцать лет промышленность может вырасти в пятьдесят раз!

— Мне кажется, что у этого господина с головой что-то не в порядке. Я его мельком знаю, и у него всегда было…

— Нет, он просто просчитал идеальный вариант, а на практике вряд ли мы мощь страны увеличим больше, чем раз в тридцать. Но если мы ее увеличим меньше, то всех нас нужно будет с работы выгнать за профнепригодность.

— Но все же я думаю, что…

— Думать вам лучше начинать уже после нашего разговора, а верность его тезисов доказывает хотя бы то, что два… даже полтора миллиона простых солдат, все же грамоте обученных и с техникой кое-как работать умеющих, за два года создали в стране запасы продовольствия, которых хватило на прокорм шестидесяти миллионов человек в прошедшую засуху. При том, что и образование у них было не ахти, и техника была откровенно паршивая. Так что я могу сказать одно: школьникам в деревнях все это тоже нужно будет в какой-то доступной форме донести. У вас же там агитаторы работают и в учителя почти все потом пойдут — вот пусть они этим и займутся. А вы, все что я сказала, переварив, для ваших агитаторов составьте брошюрку, в которой все эти мысли будут изложены словами, понятными каждому мужику дремучему. И главное, что в этой брошюрке должно быть сказано прямым текстом — это то, что страна им не позволит то же зерно продавать по произвольным ценам. Потому что только твердые — и единые на всю страну — цены вот этот тридцатикратный рост богатства и обеспечат. Всенародного богатства, и каждого представителя народы в частности…

— Не скажу, что я уже с вами во всем согласился, но… если у нас будет больше рабочих, то мы просто больше известных товаров сделаем, а с новыми… хватит ли в стране инженеров на все эти новые заводы?

— На дюжину детей, получивших четырехлетнее образование, двое захотят получить уже восьмилетнее — и вы им это будете должны обеспечить. На десять восьмиклассников один пойдет уже в старшую школу, а затем и в институт. Инженеров хватит. Кроме того, останется и много работы ручной, точнее, уникальной: далеко не всегда повышение производительности труда рабочего оправдано. Если в стране нужно иметь всего два, скажем, топора, которые кузнец по рублю выкует, то строить станок, который десять тысяч топоров в сутки изготовит, смысла нет. Правда, тут может оказаться, что эти топоры будут очень нужны в соседних странах… там много разных факторов учитывать нужно, я в детали сейчас углубляться не хочу, да и не могу. Были уже люди, которые все это детально разобрали — но мне их работы читать просто некогда, я всего лишь излагаю общие принципы.

— А что бы вы мне посоветовали почитать обо всем этом чтобы как раз в деталях разобраться?

— Рикардо. И его последователей, которых так и называли: социалисты-рикардисты. Там, конечно, про трактора и электростанции не упоминается, но суть изложена верно. Еще со Станиславом Густавовичем поговорить стоит: он, конечно, человек… несколько увлекающийся, но с экономическими подсчетами он сейчас лучше всех в стране справляется. И, мне кажется, многие неочевидные вещи он вам на простых примерах и растолкует. А вы вместе с ним эти примеры попробуете применить на практике и или подтвердить их, или дать повод ему еще раз об этом подумать.

— Но в целом, как я понял, такая система будет работать только когда покупателей… людей в стране много. Да, и чем больше, тем система устойчивее. Поэтому-то и социализм можно выстроить только в большой стране. И вот как раз в России — можно.

— А в мелких странах…

— С ними еще проще: они либо станут экономическими колониями крупных капиталистических стран, или — но это как раз полностью зависит от успеха в нашей работе — стать партнерами большого социалистического государства. Если таковое появится — но мы будет очень стараться, чтобы оно возникло. А первейшей нашей задачей будет сделать так, чтобы нынешние капиталистические страны нас — Россию — не уничтожили до того момента, когда мы станем в принципе непобедимыми. И если каждый постарается это сделать…

— Я постараюсь. И, наверное, сделаю… что могу, сделаю. Спасибо, теперь я знаю, что будущим школьникам говорить. Что им объяснять…

Глава 1

В начале февраля все попаданцы собрались на совещании, посвященном подведению итогов прошедшего двадцать первого года. И Андрей первым делом задал простой вопрос:

— Ну да, мы молодцы, голода мы избежали. Но меня очень интересует, как мы получили все остальные результаты?

— Ну мы же готовились, еще там, наверху готовились, — с легкой усмешкой ответила ему супруга.

— И что? Из-за того, что мы там извлекли какую-то информацию из прошлого, история поменялась? Что, сам процесс способен историю изменить?

— Андрюш, все гораздо проще, — с точно такой уже усмешкой ответила ему Еля. — Мы просто изучили, какие ошибки совершили тогда большевики и просто не стали их повторять.

— И у нас из-за этого столько всего само выстроилось?

— И этот человек у нас глава государства! — патетически, демонстративно закатив глаза, продолжила объяснения Наталия. — Ну как мы только такого премьером выбрали?

— Вы никак не выбирали, меня народ выбрал… потому что вы тоже очень старались, а народ не знал, что это не я. Но мне все-таки интересно, ведь мне, как ни крути, еще три с лишним года премьерить, и я хочу понять, что мы сделали правильно, а что нет.

— Ну хорошо, слушай. Мы просто не стали воровать деньги.

— И что?

— И… нет, мы же деньги просто в кубышку прятали, но баланс — если про кубышку не вспоминать, у нас получился примерно такой же, как и у ленинских последышей. Большевики тогда обобрали церкви и богатеев на два с лишним миллиарда рублей, а мы просто примерно на столько же запасли продовольствия. Если бы большевики на эти два миллиарда накупили того же зерна, то никакого голода не было бы: мы ведь для того, чтобы голода в стране вообще не было, зерна истратили на четверть меньше, чем можно было бы купить на миллиард с лишним долларов.

— И, думаешь, буржуи бы столько продали? Да они…

— Янки как раз отменили программу поддержки высоких цен на зерно, пшеница разом подешевела впятеро и десятки, сотни тысяч фермеров разорились. А если бы зерно скупали большевики, то цены бы так не падали — да американцы бы большевиков вообще вылизывать стали бы! Но у них — не случилось, нам своего зерна хватило, а на их фермеров нам точно плевать.

— Но заводы-то у нас откуда взялись?

— А мы ведь зерно не раздавали, мы заставляли людей за прокорм работать. Из-за неурожая, как и всегда, стоимость труда резко упала — и мы этим просто воспользовались, за провиант стоимостью примерно в пару миллиардов рублей мы выполнили работ — строительных работ, недорогих, примерно уже на четыре миллиарда в ценах, бывших до этой засухи. То есть, можно сказать, на два миллиарда долларов — а это, между прочим, примерно половина всех затрат большевиков, понесенных уже за всю первую пятилетку. На самом деле чуть меньше трети, если просто в деньгах считать, но у нас же не произошла безумная инфляция — и в реально выстроенных объектах мы за год сделали почти столько же, сколько большевики смогли сделать за три года пятилетки. Да, оборудования мы еще не накупили, цеха и прочие строения стоят большей частью пустые — но если посчитать в штуках, то у нас за год выстроено всего уже больше, чем тогда было выстроено за всю пятилетку. Много больше, одних мощных ГЭС мы успели построить более десятка, угольных электростанций больше, чем было расписано в плане ГОЭЛРО. А сколько небольших электростанций у нас появилось? Только в Финляндии их почти полсотни уже запущено, на Урале десятка два, а про Дальний Восток я и говорить не хочу.

— Хм… но ведь всех этих мужиков нужно было и большевикам как-то на стройки доставить. Мы-то вагонов понастроили для этого…

— У большевиков было только пассажирских вагонов столько, что в них одновременно можно было посадить полмиллиона человек, а мы всего лишь слегка эту емкость увеличили. То есть в полтора раза — но мы-то больше миллиона за Байкал увезли, а основные стройки у нас вообще до Урала включительно. При желании на работу можно было вывозить по три миллиона человек в месяц, даже больше — но большевикам это точно было не нужно, они — исходя из того, как деньги тратили… разворовывали — людей вообще спасать никак не собирались. Но это — неслучившаяся реальность, о ней волноваться не станем. Теперь у нас новые проблемы встают: цеха заводов мы все же довольно скоро станками заполним, а вот кто на этих станках работать будет? С электростанциями, угольными, я имею в виду, господин Винтер как-то проблему закроет…

— И как?

— Привлечет поначалу иностранных специалистов, которые очень быстро снова станут русскими.

— Не понял, попробуй пояснее выразиться.

— Выражаюсь: за десять лет перед войной из России в США убыло чуть больше двух миллионов человек, их которых, если евреев не считать, миллиона полтора имели в виду после того, как они там денег заработают, вернуться обратно. Но за это время они там… многие там получили нужные нам профессии, а раз уж вышло, что в результате войны только у нас и в США золотой курс валюты не рухнул, то имея специальность эти эмигранты вернувшись будут получать гораздо больше, чем в США — при том, что цены почти на все у нас заметно меньше. А про наше здравоохранение уже во всем мире знают. Александр Васильевич уже программу по возвращению соотечественников подготовил и даже ее запустил. Инженеров к нам все же не особо много вернуться пожелает, а вот простых рабочих, причем рабочих квалифицированных поедет много. Уже едут, и, допустим, на Новгородской ТЭС сейчас три четверти работающих — именно такие репатрианты. Металлурги — те вообще в очередь уже выстроились: у нас же на казенных заводах условия работы куда как лучше, плюс жилье, медобслуживание, образования для детей…

— Климат райский буквально…

— Нормальный у нас климат, если в доме есть центральное отопление — а наши «индустриалы» за наличием оного в новых городах и жилых районах особо следят — то оказывается, что и зима у нас не такая уж холодная. Да, с бананами и мандаринами всякими у нас не так хорошо, как за океаном, однако отнюдь не бананами сыт человек.

— А мужиков нам придется самим воспитывать…

— И мужики, между прочим, тоже едут. Пока полегоньку так, но на Вологодчине уже с десяток новых сел именно для репатриантов из Америки мы уже строим. И, что мне особенно нравится, в Червоной Руси: русины, причем даже те, кто успел в США родиться, вернуться на родину предков мечтают, а после того, как господин Татищев там территорию основательно от последышей Австрии зачистил, и там вообще благодать. То есть они уже знают, как себе эту благодать там устроить: к нам делегация Американского общества русинов приезжала. Правда, они с почему-то с Леной разговаривали…

— Потому что Лена с ними еще в Америке поговорить успела, — хмыкнула девушка, — просто окончательно договориться там у меня времени не хватило. Только я сразу скажу: наплыва репатриантов-русинов ждать все же не стоит, оттуда хорошо если тысяч пятьдесят приедет, максимум сто.

— Интересно, а сколько же их тогда всего из России уехало?

— Из России почти нисколько, они как раз из Австрии эмигрировали. А из Австрии выехало тысяч полтораста, да они еще и размножиться там нехило успели. Кстати, приехавших нам надо не разочаровать, так что нашим Консуэлам работенки серьезно так добавится.

— А Консуэлы-то тут причем? — недовольно поинтересовался Евдоким.

— Консуэлы всегда причем, но ваша… наша репутация весьма высокой оказалась по причинам, от вас не зависящим. То есть возможно вы и знаете почему — хотя этого никто знать вообще-то не может… В общем, по каким-то причинам испанка Россию почти не задела. В Америке народ миллионами помирал, в Европе — а у нас… да, были случаи, но не особо и частые. По сравнению даже с Европой редкие — и там, за границей, в результате считают, что в России вообще все лечат. Тиф мы победили, всякие гонореи и сифилисы лечим успешно, туберкулез, пневмония у нас теперь болезнь не страшнее легкого насморка…

— Ну не скажи…

— Я просто утрирую. Но не сильно: тут довелось со статистиком нашим пообщаться. Как раз по результатам прошлого года — так у нас, оказывается, детская смертность сократилась почти что в двадцать раз! И младенческая больше чем в десять — по ней мы уже вообще на последнее место в Европе вышли.

— Да до статуправления половина информации не доходит.

— С Юга не доходит, и из Закавказья, а по России Струмилло-Петрашкевич ее собирает очень тщательно, и данные у него точные. Но это неважно, важно то, что репутация у нас уже определенная есть, и нужно, чтобы репатрианты в письмах оставшимся друзьям и знакомым ее подтверждали.

— Дамы, мы сейчас о другом говорим…

— А о другом мы уже все сказали: так как мы вообще не верные ленинцы, то пять миллиардов мы у страны не украли…

— Ты же пять минут назад говорила о двух.

— Два — это только церковные ценности, еще столько же было украдено из золотого запаса, а уж на сколько они украли драгоценностей, картин и прочего всякого у русских богатеев во время своей революции, никто и подсчитать не может. Но там нижняя оценка — миллиард, один Хаммер только на официальных аукционах русских драгоценностей и предметов роскоши почти на двести миллионов продал — при том, что он большевикам выплатил за это чуть больше трехсот тысяч. А сколько тот же Петерс своему тестю переправить успел…

— Тогда возникает вопрос: а где у нас эти миллиарды?

— Где и были, мы же людей в стране не грабили… и церкви тоже. Хотя лично я считаю, что это неправильно.

— Считаешь, что мы должны церкви ограбить?

— Нет, грабить их мы не будем, да и если в золоте считать, то там миллионов хорошо если на пятьдесят. Но перевести все это богатство из собственности церкви в собственность государства необходимо, иначе церковники все это распродадут. Уже пограничная стража отмечает массовые попытки вывезти церковные ценности за границу. Пресекают, конечно, но, боюсь, далеко не все — а мы даже не знаем, сколько по церквям всякого лежит. Надо перевести все в госсобственность, инвентаризацию провести — и разрешить церкви этим добром пользоваться, но и ответственность на церковь возложить за сохранность. Вплоть до высшей меры ответственность.

— Мысль… мне нравится, продолжай.

— Да я все уже сказала.

— Тогда переходим ко второй части: что год грядущий нам готовит.

— Это, скорее всего, уже по моей части, — начал отвечать Линн. — Федька скорее всего автозавод в Сызрани запустит, два металлургических комбината работать начнут — на горе Магнитная и возле Старого Оскола. Возможно — но это пока не точно — возле Борзи тоже металл плавить начнут. Два станкостроительных завода запустим, еще один котельный завод — это по крупным проектам. А по мелочи — тут до завтра только перечислять их придется.

— А я добавлю тогда, — продолжил Петр, — мне кажется, что пришла уже пора с японцев должок востребовать.

— А конкретно?

— Мы с Василием штурмовиков достаточно подготовили, с Сахалина их меньше чем за неделю выставим.

— Что-то ты наше золотишко недооцениваешь, да и проценты наросли уже немалые. Я думаю, что…

— В этом году на большее мы способны еще не будем. Но можно отложить мероприятие до следующего, тогда все, что планировали, заберем.

— Значит откладываем. Я все же попрошу наших Библиотекарей мне по… по причинам нашего экономического успеха справочку несколько подетальнее подготовить, но так, чтобы страниц на десять текста, не больше.

— Я тебе дома словами все расскажу, — рассмеялась Юмсун. — Не стоит лишнюю бумагу марать, тем более что написанное кто-то и прочитать сможет. Ну что, расходимся работать?

— Хорошо тебе: сиди дома и ребенка корми, — пожаловалась было Еля.

— А тебе кто запрещает? Ты уже девочка у нас большая, сама давно уже можешь ребенка кормить.

— Причем не одного, — подытожила «женскую тему» Наталия. — все, хватит языками чесать, дел полно…

Эта встреча была, скорее всего, последней «в полном составе»: через несколько дней после нее Святозар уехал к себе на родину, в Словакию. Уехал, имея в кармане приличную сумму — а в голове обширные планы на развитие страны. Раз уж по результатам войны Словакия стана независимой страной, то имело смысл и ее сделать союзником России, поэтому план «преобразования Словакии» был подготовлен довольно неплохо. Правда, план этот был довольно дорогим, но Святозар говорил, что большей частью он будет реализован за счет собственных ресурсов. Правда, полка все эти ресурсы были почти полностью сугубо потенциальными, но инженер Фиала точно знал, как и за какой срок их можно будет превратить в реальные активы. А так как подготовленный план подразумевал, что всерьез начинать там что-то делать можно будет лет так через пять, никто Святозара подгонять не собирался. Разве что Лена, проводая Святозара на вокзале, сказала:

— Если там тебе туго придется, ты мне свистни. Именно мне: я тихо приеду и тихо тебе помогу справиться с проблемами.

— Я знаю… как ты проблемы решаешь, и если потребуется… Но все же постараюсь все намеченное проделать мирным путем.

Но не он один старался «все проделать мирным путем», вот только иногда «мир» получался даже покруче чем какая-нибудь война. То есть властям приходилось даже войска задействовать для того, чтобы мир в войну не превратился, но с наступлением «голода» вроде все стало поспокойнее. Так, бунты рабочих в Никольском и Орехове весной двадцатого года удалось успокоить только после того, как полиция и солдаты арестовали почти полторы тысячи бунтующих рабочих, а вот в двадцать первом там случилась всего лишь одна, причем довольно локальная однодневная забастовка. По тому же поводу, что и в двадцатом году — но в двадцать первом к «забастовщикам» вышел начальник местной полиции и объявил, что власти заставить хозяев фабрики поднять зарплату рабочих на треть конечно могут — но тогда правительство отменит все дотации на поставляемое в поселки продовольствие и хлеб подорожает уже в три раза, просто потому что все средства, выделяемые сейчас на продовольственные дотации, уйдут на покупку казной подорожавшей продукции ткачей. После чего рабочие просто разошлись по местам…

А все вопросы по зарплатам в стране решались в министерстве финансов, причем большей частью лично министром Второвым. И Николай Александрович — сам «в прошлом» текстильный магнат — постоянно интересовался, почему правительство не прибрало к рукам всю текстильную промышленность. Его фабрики, «переданные в управление казне», за прошедшие три года выпуск продукции утроили — но других именно казенных предприятий в отрасли не появилось, и его этот факт несколько смущал.

Правда, его смущал и тот факт, что кроме него вопросами «национальной промышленности» заведовала в основном супруга премьер-министра, и смущал не потому, что она была «дикой буряткой» — в ее знаниях и известном опыте он уже давно убедился, а потому что она была женщиной. А женщины, как всем известно, чем-то серьезным управлять…

— Николай Александрович, ну вы же понимаете, что русские и буряты — люди совершенно разные.

— Это вы так говорите, а на самом деле все люди — люди, и люди одинаковые.

— Это верно, но вот традиции у разных людей разные. У бурятов и монголов еще со времен Чингисхана и даже с еще более древних жена вождя — это та, кто управляет государством когда вождь уехал на войну. А так как тот же Чингисхан в году не на войне хорошо если месяц проводил, то в наших краях все давно уже привыкли: на войне главный — это вождь, а не на войне его жена главная. Потому что он или воюет, или дома от войны отдыхает — а жена его заботится о доме, о детях, о стадах, о торговле, обо всех подданных… вообще обо всем. И я тоже — в строгом соответствии со своими традициями — обо все этом и забочусь. А что касается текстильной промышленности, то у нас пока до нее руки не дошли. У нас еще до многого руки не дошли, потому не дошли, что рук просто не хватает. Людей нужных нет, их еще воспитывать и учить предстоит — но одеваться-то людям всяко нужно, и раз фабрики работают, то пусть работают и дальше. Мы, если вы внимание не обратили, в пользу казны обратили лишь предприятия, владельцы которых на войне наживались, цены завышая и товар поставляя негодный, а та же Морозовская мануфактура казну не обворовывала — так за что ее у хозяев забирать-то?

— Так рабочие там работают много, получают за работу мало, обстановка на фабриках нездоровая…

— Я это знаю. И такое творится не только на Морозовской мануфактуре, много у нас еще заводов и фабрик, где подобное творится. Но, опять же внимание ваше обращу, их с каждым днем становится все меньше. За прошлый год почти пять сотен промышленников обратились в правительство с просьбами их предприятия в казну забрать, и более трех с половиной сотен из них заводы свои казне передавали бесплатно. Просто потому, что прибылей грядущих они с них не видели, а налоги-то в казну платить всяко приходится, есть эта прибыль или нет ее вовсе. Предприятия металлургические уже почти все в казну перешли — потому что те, что мы ранее забрали или новые выстроили, продукцию дают гораздо лучшую и заметно более дешевую. Лично я думаю, что в этом году вся металлургия окажется в государственной собственности. Но вот с промышленностью текстильной все хуже: в казне таких предприятий можно сказать и вовсе нет, рыночными методами мы нынешних текстильных королей с трона не подвинем…

— А если не рыночными?

— А зачем? В нынешнем и большей частью в следующем году у нас заработает три завода металлообрабатывающих завода, замечу, которые начнут выделывать прядильные и ткацкие станки. И станки эти будут самых современнейших конструкций — а вот с ними в следующем году и даже казна выстроит уже несколько новых прядильных и ткацких предприятий. Рабочие с нынешних на новые фабрики уйдут, нынешние фабриканты на такие убытки влетят, что тоже побегут свои фабрики казне забесплатно предлагать… но, конечно, не все. Правда как раз в текстильной промышленности я пока тех, кто сам работу продолжить пожелает, не вижу — но в других отраслях…

— Вы имеете в виду бумажную, лесопильную и подобную?

— Нет, эти как раз уже на ладан дышат, им с казенными предприятиями уже тягаться не получается. Но ведь среди промышленников есть люди, и их немало, кто в деле своем разбирается и хочет, а главное может работу завода своего сильно улучшить и тем самым в конкуренции с казенными заводами не проиграть даже при установленных вами ценах. Тот же господин Токарский, который Кондопожскую ГЭС выстроил, сейчас владеет заводом, на котором оборудование для древопереработки изготавливается. И все это оборудование он сам же и придумывает, ни у кого иного вообще ничего похожего нет — а то, что он делает, спросом пользуется, в том числе и для казенных предприятий оно закупается, так что он в убытке точно не останется. Но, опять замечу, пока сам работает, не останется…

— Понятно, с текстильными магнатами мы потом поконкурируем, а пока просто будем ждать… нет, я понял, понял: мы будем к этому усердно готовиться. А я вот еще о чем спросить хотел… супруга вашего, но раз жена вождя… в Монголии… о ней как раз речь. У меня были предварительные переговоры с Богдо-ханом, у них ведь в ходу деньги разные, но все не свои, а китайские теперь почти вообще из оборота исчезли и там сейчас в ходу либо наши рубли, либо мексиканские песо. И положение там с деньгами получается странное: песо по серебру равно рублю и тридцати семи копейкам, ланы — рублю шестнадцати копейкам, но в торговле рубль чаще принимают вообще за половину лана, а песо считают равными полутора рублям. И пересчет этот сильно торговле мешает, как внутренней, так и особенно внешней, ведь мы-то лан за два рубля принимать всяко не собираемся. И он предложил… он попросил нам помочь с учреждением уже монгольских денег, то есть и банкноты отпечатать, и монет разных начеканить… серебро на это у него есть, довольно много, он просил для начала отчеканить серебряных монет двадцать тонн, а впоследствии предполагает и сто тонн получить. Я ему предложил монеты такие же, как в России, изготовить, да и курс золотой такой же принять…

— И что от меня требуется?

— Я узнать хотел, вы с таким согласны? Выгода для нас в упрощении торговли, а возможные недостатки пока я вижу лишь в том, что у Монголии золотой запас практически отсутствует… Даже если мы с Монголией только товарами обмениваться будем… боюсь, что наших товаров к ним пойдет больше чем их к нам, и мы золотом недостачу взять не сможем…

— Мы у них будем покупать куда как больше, чем им своих товаров продавать. Не сразу, но довольно скоро, так что опасаться вам точно не стоит. А вот насчет золотого обеспечения монгольского тугрика…

— Монгольского чего?

— Тугрика, думаю, что Богдо-хан против такого названия возражать не станет. По-монгольски это значит «кругляш», там и у китайцев, и у японцев деньги тем же манером именуются, просто у каждой страны на своем языке. Так вот, я думаю, что в договоре с Богдо-ханом нужно будет особо указать, что золотое покрытие монгольской валюты мы тоже на себя берем — ну, пока мы эмиссию денег проводим. Мне кажется, что пользы от такого статуса будет очень много.

— Интересно, в чем тут польза-то?

— Пока деньги для Монголии будет печатать и чеканить Россия, вреда от этого уж точно не будет: ведь получается, что мы просто увеличиваем, хотя и не совсем напрямую, область, где рубль будет являться законным платежным средством. А если кто-то еще от этого пользу увидит… вы не помните, какой у нас уже золотой запас имеется? Мне примерно, в тоннах.

— Примерно три тысячи двести тонн, столько на первое января было.

— Маловато конечно, но уже потихоньку работать можно. Значит, давайте так решим: с монголами мы этот вопрос закрываем на уже, как я понимаю, согласованных условиях и с добавлением положения о золотом покрытии. А когда с этим вопросом покончите, поговорите о чем-то похожем с господином Тодоровым. У него с деньгами сейчас как-то очень грустно, в Болгарии бумага дороже получается, чем напечатанные на ней деньги. А если мы болгарам поможем стабилизировать финансы…

— Можно подумать, что нам деньги девать некуда. Хотя… Вы не могли бы мне поподробнее рассказать о чем, по вашему мнению, мне нужно будет с господином Тодоровым переговорить? Что именно ему предложить и о чем в переговорах сих даже не думать, чтобы случайно не ляпнуть пришедшую мне на ум глупость?

— Давайте после обеда… не моего, а мы потом спокойно сядем и все обсудим. Договорились?

— Да, госпожа Лаврова, безусловно. Я вас, с вашего позволения, в гостиной подожду…

Глава 2

Когда Линн говорил, что в наступившем году заработают два станкостроительных завода, он имел в виду заводы во-первых новые, а во-вторых, крупные, по сути дела «индустриальные гиганты». А небольшие станкостроительные заводы уже работали. Например, выведенный из Москвы в Бронницы завод братьев Бромлей — то есть не весь завод, конечно, а только станочное производство. Причем «вывел» это производство именно Линн: около десяти процентов акций «Товарищества» было обращено в собственность государства во время раскулачивания «военных спекулянтов», а так как прибыльность заводов сильно упала, а производство станков (довольно паршивых, к слову) вообще стало убыточным, то Бромлеи, бывшие крупнейшими совладельцами предприятия, согласились передать новому (и уде совершенно «казенному») заводу часть используемых там станков. Не все станки, все же именно это производство и нужды самого завода обеспечивало — но с десяток довольно редких станков из Москвы было вывезено, а к ним и новую паровую машину на заводе изготовили — и в Бронницах началось уже «независимое» станочное производство. Вот только станки (токарные) там начали делать совершенно иные, за образец взяли универсальный токарный станок бельгийского производства — производства бельгийской компании, разорившейся и ликвидированной во время войны, так что споров «по лицензиям» вообще не возникло. Да и если бы возникло: от «оригинала» взяли только «ходовую часть», а станок делался уже с электрическим приводом, так что «бельгийского» в станке оставалось не более трети.

И завод в Бронницах заработал уже в конце ноября двадцать первого года, но был он действительно небольшим: из Москвы в городок сманили полсотни «старых» рабочих, еще около сотни набрали новых, и все эти люди могли за год изготовить хорошо если пару сотен станков — хотя и довольно «современных». Однако и пара сотен станков — это немало, и теперь все эти новенькие станки отправлялись в Сызрань. Почти все, несколько станков уехало в Можайск, где строился действительно большой станкостроительных завод.

Вообще-то политика обустройства новых предприятий в небольших городках и даже в поселках объяснялась просто: там было удобнее и дешевле создавать нужную людям инфраструктуру. Проще строить водопровод и канализацию, не было проблем с выбором места для строительства жилья и прочих необходимых городам заведений. И существенно проще (и дешевле) обеспечивать в них новые заводы энергией. Причем речь даже не столько об электричестве шла, сколько о тепле, ведь зимой в России иногда случаются холода и даже морозы — а люди в холод почему-то замерзают.

Впрочем, «забота о тепле» — причем о тепле «централизованном» — одновременно и проблемы с электричеством неплохо так решала. То есть не сама по себе «забота», а то, как к вопросу подходили озадаченные решением этой проблемы инженеры и техники — а они «подходили» так, как рекомендовал Линн Линд. Очень просто подходили: в России довольно неплохо умели строить паровые котлы — и в Подольске на площадке, подготовленной еще во время войны для строительства завода кабельного, был запущен завод по изготовлению именно паровых котлов, а конкретно — котлов конструкции инженера Шухова. Небольших, но очень эффективных, и каждый котел обеспечивал паром например одну паровую турбину, способную вращать генератор мощностью в тысячу двести киловатт. Вот только общий КПД такой установки составлял хорошо если тридцать процентов (Линн говорил, что двадцать семь), а все остальные «проценты» приходились на «тепловые потери». Однако если эти «потери» вовремя подобрать…

Так что для отопления домов и заводов каждая такая установка отправляла около четырех мегаватт именно тепловой энергии, а этого было достаточно, чтобы зимой в небольшом городе было тепло всем его жителям. Причем тепло благодаря «местным энергоносителям»: котлы Шухова прекрасно работали на дровах, на буром угле и на появляющихся во все возрастающих объемах «торфо-угольных брикетах». Кстати, оборудование для изготовления таких брикетов придумал и изготавливал на своем заводе Михаил Антонович Токарский…

А электрические генераторы для таких небольших ТЭЦ делались на новом заводе, выстроенном — в рамках той же политики «индустриализации в небольших городах» — в Вязниках. Все же рабочих в стране сильно не хватало, поэтому руководство старалось максимально эффективно использовать «уже имеющиеся трудовые ресурсы» — а рабочие-ткачи все же со станками как-то работать умели и их переобучение было делом не сильно сложным. А так как «в голодное время» получилось очень много чего в этих небольших городах выстроить, то и укомплектовать новые завода «кадрами» было просто: ради хорошего жилья и прочих «социальных благ» рабочие с радостью меняли место работы.

Заодно эта «политика» позволяла сильно разгрузить города уже большие — где все же с жильем и прочими «удобствами» дела обстояли, мягко говоря, отвратительно. Уже зимой двадцать второго года очень много пролетариев перебиралось из Москвы, Петербурга, Харькова и других переполненных городов в новые места — и пресловутый «квартирный вопрос» быстро терял остроту. Ну, хотя бы немножко, но терял…

Еще «индустриализации» сильно стал помогать запущенный еще в конце двадцатого года небольшой завод в Славянске. Который производил довольно необычную продукцию: «земляные мельницы». В этих «мельницах» мололась пустая порода, оставшаяся после добычи угля в шахтах, а затем из нее методом флотации вытаскивался оставшийся в ней уголь. А так как угля в этой «пустой» породе оставалось до сорока процентов (благодаря чету терриконы «дымились» долгими годами, отравляя воздух вокруг себя на десятки километров), то получалось угольной пыли выбирать из этой породы довольно много. Вообще-то такая пыль раньше считалась абсолютно бесполезным отходом — но если ее добавить в угольные брикеты, то польза уже возникала. А вот объемы этой пользы… На первых же заработавших установках получалось на тонну кондиционного угля, отправляемого с шахты потребителям, произвести от полутора до двух центнеров угольной пыли. То есть теоретически можно было «бесплатно» увеличить добычу топлива на двадцать процентов — но, к сожалению, все было не так просто. Уголь-то обычный перевезти труда не составляло: грузи его в вагон и вези куда надо, а с пылью так поступить не получалось. Чтобы ее перевозить, в Луганске на паровозном заводе начали делать специальные вагоны — но таких вагонов было пока еще очень мало…

И Линн организовал большую группу инженеров, которым было поручено «изобрести паровой котел, работающий на угольной пыли». Возглавил эту группу Владимир Георгиевич Шухов — тот самый, который разработал «универсальный паровой котел», и Линн надеялся, что он и новый котел достаточно быстро придумает. Впрочем, все это было делом «отдаленного будущего», такие котлы он даже в планы не включил — поскольку «светлые мечты» почему-то реализуются чаще всего не осень быстр, да и вообще лишь иногда. Но так как инженер точно знал, что такие котлы существовали и были долгое время весьма популярны, в получении результата он вообще не сомневался, просто сроков назвать не мог.

Точных сроков завершения строительства чего угодно никто определить не мог, и большей частью вовсе не потому, что случались какие-то непредусмотренные форс-мажоры. Посевная двадцать второго года дала совершенно неожиданный эффект: так как в поля было выведено чуть больше двухсот тысяч разнообразных тракторов, то очень много крестьян просто «остались без работы» и они решили, что раз появилось свободное время, а «казна неплохо кормит» на различных стройках, то грех этим не воспользоваться. Желающих поработать на стройках вместо того, чтобы с завалинки глядеть, как в полях пашут землю трактора, оказалось неожиданно много — и тот же Эдуард Брониславович (предварительно осведомившись, сколько того же зерна он сможет получить из «закромов» в качестве платы на земляные работы) существенно сократил «ожидаемые сроки» завершения строительства довольно многих дорог, как железных, так и шоссейных.

Причем основной упор в работе МПС делался на дороги как раз шоссейные: для железных дорог пока просто рельсов не хватало. Да, стали в России стали выплавлять гораздо больше, но для строительства новых городов, где большую часть домов ставили с центральным отоплением, требовалось очень много стальных труб, опять же арматуры для бетона нужно было очень много — и на рельсы просто металла не хватало. Настолько не хватало, что часть рельсов пришлось вообще за границей закупать — но избытка валюты в России тоже не было, так что такие закупки были не особенно и большими — а вот щебенку для шоссе можно было легко и просто самостоятельно изготовить, особенно при явном избытке рабочей силы. А так как большая часть этой «избыточной силы» все еще оплачивалась зерном…

Иван теперь в основном сосредоточился именно на дорогах. То есть в том числе и на дорогах (за исключением дорог железных, в строительстве которых он практически не разбирался), но вообще-то он «путями сообщения» любыми занимался. В том числе и воздушными путями: сразу в двух десятках городов под его руководством началось строительство аэродромов. А завод по серийному производству пассажирских самолетов уже прекрасно работал в Воронеже. То есть в самом Воронеже работал только сборочный завод, на котором самолеты собирались из частей, поставляемых с других заводов — а эти заводы были выстроены и запущены в других городах. Завод, на котором изготавливались авиамоторы, был выстроен в Ельце, в Задонске заработал завод, на котором делались разные авиаприборы… пять авиаприборов, включая почему-то устанавливаемые в кабине часы. Очень непростые убирающиеся шасси для самолетов делались в Усмани, а пропеллеры и редукторы к ним производились в Лисках. И даже кресла для пассажиров делались на совершенно новом заводе, выстроенном практически «в чистом поле» в тридцати километрах ниже по реке. Когда этот, последний, завод только начал строиться, Иван с некоторым недоумением поинтересовался у Андрея «какого хрена», но тогда на вопрос этот ответила Юмсун:

— Новый город, хотя бы и небольшой, в тех краях нам все равно нужен. Там же между Воронежем и Лисками приличных городов вообще нет, мужику, чтобы добраться до любого города и какой-то вопрос с госчиновниками решить, два дня требуется — так что мы будем строить просто новый районный центр. А раз город всяко строиться будет, то неплохо в нем и пролетариату занятие подыскать. Не для того, чтобы рабочие там корячились, а чтобы детей и подростков заинтересовать в обучении рабочим профессиям. Завод авиасидушек — это только начало, по мере роста городка мы туда еще какие-нибудь производства воткнем. Но с чего-то ведь надо начинать?

— Да уж, начинать — так с гиганта индустрии!

— Между прочим, авиакресла, по словам Линна — устройство очень непростое, там рабочие должны быть очень профессиональными. Вдобавок, ты же не думаешь, что мы ограничимся только сотней самолетов Архангельского на всю страну? А если такие же кресла, только не алюминиевые, а из стали, еще и в пригородные поезда ставить…

— Все, понял, вопросов больше нет. То есть есть один: а какие еще самолеты ожидаются? И где их мы делать будем?

— Сам Александр Александрович уже новый самолет проектирует, еще у Поликарпова какие-то вроде интересные предложения появились, молодые инженеры — ученики Жуковского — тоже что-то изобретают. А новые авиазаводы… они уже строятся. Для Поликарпова — в Симбирске, если я не путаю, под следующий самолет Архангельского принято решение в Костроме завод поставить.

— Это не самолеты, а убожества какие-то!

— Ну придумай сам самолет, ты же навигатор?

— Я именно навигатор, а не конструктор!

— Вот именно, Андрей тоже было хотел суперсамолет выстроить, но быстро выяснил, что сам он в состоянии разве что крыло относительно прилично рассчитать. Так что пусть работают те, кто работать умеет, а наша задача, сколь ни грустно это осознавать — это примерно указывать им, в какую сторону копать нужно. И куда копать точно не нужно. Ну а так как довольно многие из наших нынешних современников этого не понимают, то и приходится их с тропы неверной спихивать.

— Это ты про Сикорского говоришь?

— Сикорский — жулик, а не авиаконструктор. Я говорю о Григоровиче и о Гаккеле.

— Про Гаккеля не слышал, а Григорович, если я правильно помню, летающую лодку выстроить старается.

Да, старается, но я его отправила на «Дукс» к Поликарпову чтобы он понял, как самолеты правильно конструировать надо. Поликарпов уже осознал пагубность идеи строить самолеты из палок и тряпок, и если Григорович это поймет, то работу продолжит, а нет — так нет, нам инженеры много где нужны. Тот же Гаккель, когда я ему объяснила, что он делал не так, занялся настоящей работой и уже подготовил для демонстрации Эдуарду Брониславовичу новенький локомотив с мотором Тринклера. То есть тепловоз изобрел — а хороший тепловоз нам куда как нужнее, чем плохой самолет.

— Это ты верно говоришь… но хорошие-то самолеты нам нужны!

— Ты сказал очень правильное слово: нам нужны именно хорошие самолеты. Наталия сейчас всех, кто впоследствии прославился как авиаконструктор, аккуратно пасет, помогает им выбрать верную дорогу… но мы вообще далеко не про всех знаем. В Петербурге под руководством преподавателя политехнического института Суханова студенты очень интересный самолетик придумали. Деревянно-тряпочный, но я уже выдала им задание на перерасчет конструкции под металл — так что у нас, похоже, не только у Жуковского авиаконструктора вылупляться будут. Но все это не очень-то и скоро ожидается, так что пока рассчитывай только на самолет Архангельского.

— А армии самолеты что, вообще не нужны?

— Как раз Николай Николаевич для армии самолеты и проектирует… и скоро уже их сроить начнут большими сериями. Но тебя это точно касаться не будет.

— Это почему?

— Потому что армию нужно кормить, поить, одевать-обувать, и, конечно, вооружать — а для этого нам нужна промышленность и мощное сельское хозяйство в первую очередь. И транспорт, чтобы все нужное вовремя попадало куда надо…

С сельским хозяйством в двадцать втором году стало вообще интересно: за прошлый год и в деревнях успели много всякого понастроить. В разных деревнях строили разное — а вот в поселках госхозов строились в первую очередь фермы для скотины и птицы. В особенности (и как раз первыми) строились птицефермы: когда имеется в доступных количествах тот же тетрациклин, то фермы можно строить уже большими, рассчитанными на тысячи кур. Как мясных кур, так и кур-несушек. А это были, вообще говоря, куры довольно разные: для получения яиц на эти фермы завозились леггорны, а на мясо разводили специальные гибриды, используя петухов корнуэльской породы и белых кур-плимутроков. Пока таких мясных цыплят выращивали не особо много: плимутроки сами потомство высиживали не особо усердно и приходилось использовать инкубаторы, которых тоже не хватало — но работа в этом направлении велась.

Еще было выстроено довольно много свинарников — но с ними проблема выявилась иного сорта: большинство крестьян свиней разводить… брезговали. Не так как мусульмане или иудеи: сожрать свинюшку все они было очень не против — но свинки в процессе роста обильно какали, и проделывали они это с особым цинизмом (и ароматом), а мужикам такой запах не нравился. Сильно не нравился, и пояснения по этому поводу Маша дала исчерпывающие:

— Биологически свиньи очень близки к человеку, и дерьмо у них почти по-человечески воняет. А всем млекопитающим запах собственного дерьма крайне неприятен — это специальная защитная реакция от паразитов… кстати, человек кучу паразитов может и от свиней тоже подхватить. Выход тут единственный: свинарники нужно делать легкомоющимися, чистоту в них постоянно поддерживать… и придумать что-то такое, что позволит интенсивность ароматов в свинарниках уменьшить.

— У меня мнение другое, — усмехнулся Линн, — надо просто сделать так, чтобы аромат свинячьего навоза у мужика ассоциировался с богатством и радостями жизни.

— Нужно просто свинарники засыпать соломой или торфом, — с недовольной физиономией прокомментировала начинающийся спор Наталия, — тогда и вони особой нет… за день вонь в солому или торф успевает впитаться, но подстилку нужно будет не реже, чем раз в день и убирать, меняя на свежую… А ты что, думаешь повесить в свинарниках расценки на свинину чтобы мужики могли прикинуть, за что они всю эту вонь нюхают?

— Ну, это тоже будет невредно, но я о другом. То есть и о том же самом — насчет соломы или торфа, но в основном все же о другом. Свиньи все же животные довольно чистоплотные, на фермах — на правильно обустроенных фермах — они очень быстро привыкают гадить в одном месте. Это я в книжке прочитал, не надо на меня так смотреть… Ну так вот, одна свинья, пока набирает вес под пару центнеров, дерьма производит больше тонны — а если это дерьмо поместить в метановый танк, то из него получается чистого метана, учитывая ту же солому или торфяную подстилку — уже около пятисот кубометров. А этого, между прочим, достаточно чтобы крестьянский дом всю зиму отапливать без всяких дров. Если еще мужикам газовые плиты предложить…

— А правильно обустроенные фермы кто строить будет? Да еще этот биогаз воняет не хуже самого навоза…

— Газ нужно будет очищать, это как раз нетрудно. Я же… Линн там, на станции, за системами энергетическими следил, как устроены газовые холодильники… В общем, на турбинном заводе в Калуге уже научились делать турбодетандеры небольшие. На то, чтобы делать жидкий воздух, их пока не хватает: технологии еще не вылизаны и рабочим опыта не хватает, да и оборудования. Но охлаждать газы до минус ста восьмидесяти уже получается, то есть с ними прекрасно выходит выморозить сначала всю вонючую органику и затем ее сжечь в утилизаторе, а затем и метан превратить в жидкость. Потом его, конечно, обратно в газ превратить в оборотном теплообменнике, попутно вымораживая ароматы — и в сеть выдать чистый сухой и совершенно невонючий газ. А мужикам еще нужно объяснить, что после того, как в реакторе все дерьмо на газ переработается, то отстой — это удобрение даже получше навоза. А если учесть, что дерьмо в танк можно вообще любое сливать, и не только дерьмо, а любые биоразлагаемые отходы…

— Ну и кто будет заниматься внедрением всего этого? И да, сколько калужский завод газоочистителей может производить?

— Пока немного, по паре штук в сутки. Небольших, кубометров на тысяч пять в сутки каждый — но если мужикам это понравится, то еще несколько заводиков, уже только для производстве детандеров быстренько запустим… А заниматься кто… давайте, я этим и займусь. Не один, конечно, но я уже знаю человек десять, кто мне в этом прилично помочь сможет. Инженеров, а свиноводов и прочих я попробую в сельхозакадемии подыскать…

Промышленность — это, конечно, замечательно, да и сельское хозяйство — тоже дело хорошее. Но и то, и другое, и самое разное третье (вроде рыболовства, например) — все это ведь не ради наличия всего этого делалось, а для «удовлетворения нужд людей». То есть все это делалось именно для людей — а вот с людьми с каждым днем проблем возникало все больше. И особенно много проблем возникало на Юге — то есть в Закавказье и в Средней Азии. Еще проблемы возникали на территории бывшего Царства Польского — но в Польше это было большей частью происками французов, которые богатством фантазии не отличались и поэтому поляков приводить в чувство было не особенно сложно. А на Юге активничали британцы, не одну собаку на подлостях съевшие — и там ситуация была гораздо более сложной. То есть в городах (где туземцев было не особо и много) порядок поддерживать получалось неплохо, а вот в аулах было уже совсем грустно. Настолько грустно, что только за прошлый год дважды пришлось к наведению этого порядка армию привлекать. И в конце концов Дмитрий Николаевич Татищев не выдержал и вышел в правительство с предложением устроить в тех краях «тотальную зачистку». По примеру зачистки в Закавказье, когда там с дашнаками очень успешно поборолись.

Однако это предложение немедленно отвергла Еля, и вовсе не потому, что она считала такой подход «слишком уж жестоким»:

— Дмитрий Николаевич, чтобы прекратить выступления тамошнего населения, у нас есть всего лишь два варианта, и первый состоит в том, чтобы это население вообще все уничтожить. Потому что если мы какую-то часть туземцев там оставим, то оставшиеся — под воздействием тамошних мулл — еще сильнее буянить начнут. И пока мы не зачистим там абсолютно всех, бунты не прекратятся.

— Тогда… а что вы можете предложить в качестве второго варианта?

— Второй вариант посложнее, и времени займет гораздо больше. Но при этом нам не придется уничтожать целые народы, так что у нас и выбора особого нет. Вы же сами говорите, что бунты там организуют британцы…

— Вы предлагаете изгнать Британию из Азии?

— Это тоже у нас в планах имеется, но не в самых ближайших. Для начала обратимся к логике: британцы же не могут каждого тамошнего дехканина сагитировать, они работают через местных баев в основном. А те нужные британцам идеи проталкивают в народ через мулл. Так что для начала нужно прервать информационную цепочку, разом взяв всех тамошних баев и, по возможности конечно, этих священников.

— Что вы имеете в виду под словами «по возможности»?

— Я имею в виду то, что если кого-то именно взять не получится, то их все же придется как раз физически уничтожить. Но с этим мы справимся, а вот дальше… Свято место-то пусто не бывает, и как раз здесь нам потребуется ваша активная помощь. Немного странно выглядящая на первый взгляд: нам будет необходимо срочно на место исчезнувших мулл посадить новых.

— А чем новые буду лучше старых?

— Всем. Мы их должны будем набрать как раз у нас в Закавказье, но там на всю Среднюю Азию их не хватит, поэтому придется их еще и взаймы взять в Персии. Вариант, конечно, не самый лучший, но вам — именно вам — нужно будет договориться с персами о том, что нам нужных священников предоставят.

— Попробовать можно, но в успехе данного начинания я совершенно не уверен. Ведь для персов это вообще ни малейшей выгоды не даст.

— Еще как даст! То есть даст довольно приличную выгоду именно в плане религиозном, я и вам составлю подробные тезисы, которые вы персам на переговорах изложите.

— Тогда почему мне нужно об этом именно с персами договариваться? Можно же и из Казани татарских мулл набрать, или даже из Крыма, на худой конец и к османам обратиться можно. С шахом у нас отношения не самые дружеские, но на уровне религиозных общин…

— Нельзя ни в Казань, ни в Крым, ни тем более к османам. У них на самом деле религии очень различные, если приводить аналогии, то у нас в Закавказье и в Персии это будет православным христианством, то в Казани это же протестанты, а в Османской империи — католики. То есть и те, и другие, и третьи — магометане, но друг друга они не понимают и понимать не желают. На наше счастье простой народ в эти тонкости вникнуть не способен, для них любой в зеленой чалме — ходжа, любой мулла — носитель истины. Но вот с муллами персидскими или нашими закавказскими британцы ни о чем договориться уже не смогут, поскольку они вообще не понимают, как там договариваться нужно. А пока они разберутся, пока придумают, как нам дальше пакостить начинать, мы уже ко всем их гадостям будем готовы. И как раз перейдем к фазе изгнания англичан из Азии.

— Тоже будем их изгонять, меняя мулл?

— Нет, поскольку британцы по природе своей мерзавцы, то перемерзавить их мы не сможем, да и не захотим, это не наш метод. Наш — это в честной драке им морду набить и зубы выбить. А чтобы было чем им зубы выбивать… Давайте я вас свожу в Подлипки, это тут, совсем близко от Москвы, и вы сразу же поймете, что вам делать можно… и нужно.

— Я знаю это место, там много дач понастроено…

— И не только дач. Там еще в войну выстроили неплохой пушечный заводик, а Елена Павловна превратила его в вообще чудесный.

— Елена Павловна превратила?

— А что вас смущает-то? Сами же знаете, кто у нас дашнаков зачищал.

— Но ведь одно дело метко стрелять… да, давайте вы мне завод этот покажете. Если вы считаете, что мне это поможет проще принимать определенные решения… а решения принимать точно нужно, причем быстро. Когда едем?

Глава 3

Когда Брежнев попросил аудиенции у Андрея Владимировича, сопроводив просьбу довольно толстой папкой с документами, премьер-министр собрал для обсуждения полученных предложений Федора, Линна, Петра, Василия — и, конечно же, Юмсун тоже мимо не прошла. А теперь Андрей с любопытством смотрел на сидящего перед ним мужчину:

— И что же вас заставило обратиться в правительство с такой просьбой?

— Ну ведь все, как мне кажется, написал: прибыли завод сейчас ни малейшей обеспечить не может, а на то, чтобы завод сделать хотя бы не убыточным, нужны деньги. Очень большие деньги, суммы, как я указал, требуется больше, чем завод сейчас целиком стоит. А у меня таких сумм нет и, к моему глубочайшему сожалению, и не предвидятся. Если бы не ваш указ о монополии внешней торговли…

— Юлий Александрович, если бы не указ о монополии, то вы бы разорились еще пару лет назад: автомобильное производство сейчас нигде в мире невозможно без собственного производства моторов, а выделываемые на заводе самолеты нигде в мире никому конкуренцию составить не могут.

— Сейчас не могут, однако господин Поликарпов предложил совершенно новую конструкцию, и я абсолютно уверен, что для воздухоплавательных войск он может оказаться весьма востребованным. Но чтобы завод смог такие самолеты производить, требуются самые современные станки… я указал какие. Однако, повторю, у меня средств на приобретение подобных станков нет, поэтому я и прошу забрать завод в казну… безвозмездно. Возможно, что казна изыщет необходимые средства и завод сможет продолжить работу.

— Мы ваши расчеты внимательно изучили и нашли в них некоторые ошибки. Незначительные — если говорить о переводе завода на выпуск самолетов Поликарпова, однако если смотреть в будущее…

— Чтобы смотреть в будущее, нужно, чтобы завод смог приносить деньги. Эти восемь с половиной миллионов будут достаточны для того, чтобы завод смог строить по сто восемьдесят машин в год, а еще миллион двести позволят увеличить производство вдвое. И если строить по одному самолету в день, то завод — при предлагаемых ценах на готовые машины — можно будет постепенно совершенствовать, и через два-три года на заводе можно будет строить не только эти машины, но и… более совершенные, иных конструкций. Мне представляется очень интересным проект профессора Делоне, и изготовление машин его конструкции было бы, мне кажется, довольно выгодным занятием.

— Интересно, почему вы сочли этот планер с моторчиком от мотоцикла интересным? Он же…

— Потому что выделывать его возможно очень дешево, управлять им исключительно просто. А то, что Николай Борисович изначально предусмотрел, что самолетом смогут управлять и авиатор, и пассажир, делает его весьма удобным для обучения будущих авиаторов. Вы же сейчас для производства машин господина Архангельского завод в Воронеже строите, и желаете самолетов там выделывать множество — а для них потребуется и множество авиаторов. И вот используя машину профессора можно будет новых авиаторов обучать во множестве, причем тратя на обучение крайне скромные суммы.

— Интересно, я о таком самолете и не слышал. А сколько потребуется вложить в модернизацию вашего завода, чтобы начать делать самолеты профессора Делоне?

— Для этой игрушки — нисколько, все потребное для ее выделки на заводе уже имеется в достатке. Но я рассматривал лишь возможность такого производства, а в каких количествах этот биплан сможет найти спрос — это нужно будет особо изучить.

— Спасибо, я понял. Мы очень внимательно изучили ваши предложения, и в свою очередь, хотели бы вам и что-то навстречу предложить. Правительство готово взять ваш завод в казенное управление, и мы да, готовы вложить в модернизацию завода некоторые деньги. Небольшие, скорее всего в объемах, достаточных чтобы начать массовое производство этих… учебных машин. Потому что вы абсолютно правы: чтобы делать современные самолеты, завод нужен совершенно новый и очень большой — но мы не считаем, что стоит расширять «Дукс», просто потомку, что проще выстроить новый завод буквально в чистом поле.

— Ну что же, я сделал все, что мог…

— Вы можете гораздо больше. Новые авиазаводы сейчас закладываются в Нижегородской и Казанской губерниях, планируется строительство такого завода в губернии Саратовской, рассматривается вопрос о постройке завода в Павлодаре. Так же есть предложения о строительстве еще одного завода на Дальнем Востоке, а возможно, что и не одного. И всеми этими стройками нужно управлять, а затем управлять заводами… Вы, как показали ваши документы с обоснованием ваших предложений, более чем неплохо понимаете, что нужно для развития авиастроения в России, поэтому я хочу вам предложить пост министра авиационной промышленности.

— Извините?

— Я предлагаю вам заняться руководством всего авиастроения в России. Но требовать, чтобы вы сразу согласились или отвергли мои предложения, я, безусловно, не стану. Вот, возьмите, почитайте, чего мы ждем… что страна ждет от авиапромышленности, и когда вы представите себе объем предстоящих работ, мы отдельно поговорим.

— Хорошо, я почитаю… я изучу ваше предложение. Когда вы ждете от меня ответа?

— Спешить не нужно… сильно спешить. Но и затягивать размышления все же не стоит: министерство будет создано — с вами или без вас — нынешним летом. А относительно завода «Дукс»… мы уже назначили нового директора завода, и вам пока о заводе беспокоиться не нужно. В любом случае ваше наследие останется и еще изрядно послужит во славу России…

Строить авиазаводы — дело, несомненно, нужное. Но чтобы на этих заводах выпускались самолеты, нужно, чтобы на этих заводах работали рабочие. Инженеры тоже, конечно, необходимы — но без квалифицированных рабочих никакие инженеры ничего путного не сделают. И это очень хорошо демонстрировал новенький авиазавод в Воронеже: его к лету двадцать второго года полностью укомплектовали всем необходимым оборудованием, но самолеты на заводе делать так и не начали: некому их делать было. И это при том, что в городе было довольно много людей образованных — по крайней мере начальное образование имелось у большей части детей в городе, да и рабочих с неплохой подготовкой в городе найти было не особо трудно. Но все же работники железнодорожных мастерских опыт имели специфический, да и потомкам своим они навыки передавали большей частью именно «железнодорожные»…

Под руководством Наталии в Воронеже было открыто сразу шесть «современных» школ, в которых обучалось около четырех тысяч детей — но дети все же к работе на заводе были непригодны, а ждать, пока они вырастут, было бы не самым правильным решением. Поэтому в двадцать первом году там же были открыты два фабрично-заводских училища, в которых готовили именно рабочих-станочников — однако в силу крайне низкого базового уровня знаний учеников (парней от шестнадцати до лет примерно двадцати) через год оба училища смогли выпустить всего около трех десятков человек, которых было не очень страшно подпускать к станкам…

А Станислав Густавович, проведя по заданию Андрея какие-то исследования и расчеты (статистические, проанализировав работу нескольких десятков крупных заводов) сообщил, что по его мнению для того, чтобы новые заводы могли успешно работать, в стране необходимо обеспечить минимум семилетнее обучение детей в школах.

— Все это замечательно, — с недовольной физиономией прокомментировал доклад Струмилло-Петрашкевича Андрей, — но у нас во-первых нет должного числа учителей, а во-вторых, у нас просто нет времени. И что делать будем?

— Учить, учить и тех, и других. То есть учить будущих учителей, и учить детей. А как временное решение, я могу предложить несколько ускорить найм рабочих за границей, главным образом среди выехавших ранее туда русских людей. В Америке сейчас как раз сильный рост безработицы наблюдается, так что просто набрать людей будет не особенно трудно. А дополнительно… все же и среди простых русских мужиков людей талантливых немало, так что если будущим рабочим давать серьезные стимулы к овладению рабочими профессиями, то и тут тоже можно будет в значительной степени проблему решить.

— Но вы же сами тут написали, что без семилетнего образования…

— Да, написал. Но есть множество работ, где это образование… то есть где можно и без такого образования обойтись. Если рабочего обучить одному простому делу и далее его на выполнение такого дела и поставить, то пользу такой рабочий производству все же принесет. Меньше, гораздо меньше, чем человек с образованием, но все же пользу, а со временем большинство подобных рабочих уже на заводе новых знаний и умений наберутся.

— То есть мы просто должны сидеть и ждать, пока рабочие всему научатся…

— Ждать все же нужно тоже с умом. Я могу судить по тем результатам, которые господин Сталин смог продемонстрировать, я имею в виду в устроенных им сельских школах. У него примерно пять процентов учеников, главными образом тех, кто в школу пошел после десяти-двенадцати лет, за год освоили программу уже за два года и даже больше, а около процента — вообще всю программу начальной школы. Потому что интерес огромный к получению образования у них появился…

— А почему тогда только у таких довольно взрослых…

— Эти парни уже начинают думать о именно взрослом своем будущем — а при этом они видят, как живут те же трактористы в МТС. И стараются знания побыстрее получить, чтобы потом самим на трактористов выучиться. Так же, думаю, и в ФЗУ будет если рабочим — именно хорошим, умелым рабочим — такую же замечательную жизнь страна обеспечит. Это сейчас будет не особо сложно проделать, пока очень много крестьян, опасаясь голода, на стройки яро вербуется. Я совершенно уверен, что если хотя бы жилье для рабочих в городах выстроить…

— Чтобы такое жилье выстроить, нам нужно — кроме всего прочего — трубы для подвода в дома воды, трубы для канализации, арматуру строительную — а это чугун, сталь, медь, цинк… много чего. А чтобы много чугуна и стали сделать, нам нужно где-то найти много рабочих…

— Наконец мы добрались до сути вопроса. Я еще принес свои расчеты, которые меня попросил провести господин Винтер. И господин Карпинский, Александр Петрович. Так вот, если мы… если вы от нынешней политики в строительстве не откажетесь, то году к двадцать пятому можно будет стали производить более восьми миллионов тонн в год, а то и более девяти.

— От какой политики?

— От политики работы за прокорм. Я не считаю, что и далее нужно будет с мужиками зерном рассчитываться, но вот за работу платить следует по расценкам… которые такая работа заслуживает. И пусть строители провиант себе на заработанные деньги и покупают, так как нынче слишком уж много мужиков на стройки вербуется только чтобы отъесться. Конечно, и цены на провиант задирать не стоит, но просто кормить мужика за то, что он на стройку приехал и пузо греет, на солнышке валяясь… Вы же обещаете бесплатную кормежку, вот они ради нее и едут.

— Поподробнее все это расписать можете?

— Расписал уже: тут — Станислав Густавович кивнул на папку с бумагами — расписано, за какие работы сколько платить, какие сроки на разные работы устанавливать, все прочее. По всем новым заводам металлическим расписано.

— По всем новым? И сколько же их вы… планируете выстроить?

— Пять больших и десяток не особо больших. То есть пять на триста тысяч тонн в год и десяток около сотни тысяч. Если вам понравится, то можно еще старые, царских времен проекты поднять, там два десятка заводов до тридцати тысяч тонн строить намечалось и проекты довольно приличные уже составлены были. А Александр Петрович вот еще на что внимание хотел ваше обратить: старый завод в Керчи перезапускать смысла нет, он хорошего метала не даст. В том виде, в котором строился, не даст, но если России нужны будут стали особо высокого качества, то из руды тамошней можно будет для выделки таких сталей много полезного извлечь.

— Хм, а почему раньше не извлекали?

— Для этого нужны будут флюсы особые — это я господина Карпинского пересказываю, сам я в этом деле не разбираюсь. Так вот, флюсы эти будут нужны в количествах весьма немалых, а возить их можно… у нас они в изрядных количествах в районе Епифани известны, и на Клязьме где-то, я просто сейчас не вспомню где. И если нам это производство будет необходимо, то потребуется еще и дорогу железную выстроить от Москвы почти и до Мариуполя.

— А, извините, Александр Петрович на карту поглядеть не смог? Есть же такая дорога уже.

— Вы знаете, президент Академии Наук все же считать умеет, арифметику со школьных лет точно не забыл. Нынешняя дорога столько, сколько груза потребуется, перевезти просто не сможет. Тут про завод в Керчи отдельно все расписано, там только доломита одного будет нужно чуть ли не три миллиона тонн, а еще угля… Да, и порты придется изрядно расширить, я там и это отдельно подсчитал.

— А в деньгах…

— А это вы уже с господином Второвым решайте. Если программу эту целиком исполнять, то нужно будет весьма немало, три миллиарда рублей… каждый год по три миллиарда. Примерно по три, а если часть нужного закупать по заграницам… то есть учитывая, что часть будет необходимо за границей закупить, к этим умам еще и в иностранных деньгах более полутора миллиардов рублей.

— Да уж, размах у вас…

— Но я отдельно особо отметил: если начать постройки с проектов царских времен, то они уже через год окупаться начнут и немало средств на последующие стройки дать уже смогут. Да, господин Кржижановский прочил еще вам сказать, что он считает особо нужным постройку завода в Урюпинске: он спроектирован и вовсе небольшим, до десяти тысяч тонн в год — но с этим заводом производство генераторов электрических получится четь ли не вдвое против нынешнего выделывать.

— Это почему?

— Пусть он лучше вам это расскажет, я, боюсь, перевру многое. Но, думаю, в том числе и потому, что завод этот можно будет вообще до зимы выстроить и пустить…

Подобных встреч и разговоров у русского премьер-министра было очень много, чуть ли не каждый день кто-то, да приходил к Андрею с очередной «гениальной идеей». Впрочем, среди «идей» были и довольно полезные, а некоторые помогли получше разобраться в причинах свержения царя русскими капиталистами. Например, бессменный воронежский губернатор Ершов приехал с просьбой разрешить открыть в Воронеже учительский институт и институт уже политехнический.

— Это было бы неплохо, — прокомментировал Андрей просьбу Михаила Дмитриевича, — но боюсь… что вам для открытия институтов нужно?

— Разрешения вашего.

— А я имею в виду, сколько средств, материалов каких…

— Средства мы уже собрали… то есть соберем их сразу же, как разрешение получим. В губернии мы это уже обсудили, получается, что по подписке все необходимые деньги менее чем за месяц соберем: строительства-то нынче недорогие. Да и преподавателей… многие из стариков нынешних готовы таким делом заняться, а выплаты им окладов губерния осилит: сейчас с казенных лавок доход весьма приличный у нас имеется. Конечно, ежели казна в оплате преподавателей тоже участие примет…

— Безусловно примет, учителя России очень нужны, да и инженеры тоже. Но почему вы ко мне-то с этим вопросом приехали?

— Ну а как же без разрешения-то? Без разрешения дозволяется разве что народные школы учреждать…

Еще довольно часто к Андрею приходили просители-богатеи, которым срочно потребовалось вывести определенные денежные суммы за границу: ведь с запретом на вывоз денег и ценностей «красиво жить» на европейских курортах стало исключительно трудно. За два года лишь Зинаида Юсупова попросила разрешения «кое-что продать иностранцам» для иной цели: Феликс Феликсович, как и предсказывал господин Второв, завод свой довел практически до банкротства и ему срочно потребовались деньги на его «модернизацию». Понятно, что после этого визита у премьера появилась новая «группа недоброжелателей», но Андрей от этого вообще не расстроился. Тем более, что сама Зинаида Николаевна в число его недоброжелателей не вошла, так как Андрей просто предложил ей «все ненужное продать в казну» и деньги она получила (хотя и несколько меньше, чем хотела), а вот Феликс со товарищи очень обиделись на то, что купить какие-то импортные станки у них не вышло. Обиделись даже несмотря на то, что такие же станки отечественные им были предложены за заметно более низкую цену и его мать (деньги считать умеющая очень хорошо) сочла сделку в целом весьма выгодной — но Василий, например, был убежден, что «не только на станки они валюту хотели потратить».

Впрочем, таких просителей все же было не особенно и много, да и самые бредовые «технические идеи» от менее известных людей старались отсеивать уже в секретариате Совета министров. А с идеей, требующей отдельного обдумывания, пришел к Андрею министр финансов:

— Андрей Владимирович, я тут провел некоторые переговоры с господином Тодоровым, и он определенный интерес к нашему предложению проявил. Но при этом высказал мысль о том, что вхождение в предлагаемый валютный союз имеет смысл лишь при отмене госмонополии на внешнюю торговлю.

— О ее отмене не может быть и речи!

— Я ему примерно так и ответил, но он мысль свою пояснил тем, что Болгарии крайне интересно было бы в России закупить трактора. Своей-то промышленности там, почитай, и нет — а увеличить продуктивность сельского хозяйства без тракторов не получается. Закупать же трактора за океаном для Болгарии крайне невыгодно, просто потому, что денег у них на такие закупки нет.

— Он что, хочет у нас трактора бесплатно получить?

— Нет, но американцам, скажем, Болгарии на рынок предложить просто нечего, а в Россию они все же продать могут немало. То есть мы подумали, прикинули — и действительно им есть что нам предложить.

— А чем тогда ему мешает госмонополия?

— Ценами. Они думают, что наши товары, если им разрешить у нас торговать, покупать станут по безналичным ценам, а свои продавать по наличным потребительским.

— А морда у них не треснет?

— Вот я и пришел посоветоваться, что нам выгоднее: подключить Болгарию к нашей валютной системе или просто их игнорировать?

— Ну зачем же игнорировать? Надо подготовить наш прейскурант, пусть сами решают, хотят они с нами торговать или нет. У России в мире союзников немного, я имею в виду тех, кто всегда будет готов нам помочь независимо от того, насколько это будет выгодно. Это Монголия и Уряханский край — и вот им мы будем помогать даже если для нас такая помощь и в убыток будет. А со всеми прочими у нас только взаимовыгодное сотрудничество должно быть. То есть чтобы оно в первую очередь нам выгодным было, а насколько оно будет выгодным нашим торговым партнерам, это пусть они сами и решают.

— Господин Фиала помощь небольшую попросил, и я не уверен, что нам с этого выгода какая-то получится: он попросил ему как можно быстрее поставить тысячу тракторов с моторами Тринклера, в рассрочку на пять лет. Но лично я совершенно не уверен, что он кредит сей вообще вернуть намеревается, поскольку никаких обоснований возвратности он не прислал. Я, конечно, знаю, что господин Фиала для правительства нашего много всякого делал, но…

— Тысяча тракторов — это вообще мелочь. Для Святозара… Николай Александрович, я вам всех причин рассказывать не стану, но если Святозар будет просить помочь ему чем угодно в пределах миллионов десяти рублей… не вообще, а в одной просьбе, то вы ему сначала просимое выделите, а потом, при случае, и нас об этом извещайте. А если ему что-то большее потребуется… постарайтесь меня в таком случае известить немедленно. Даже посреди ночи постарайтесь.

— Хорошо… я понял. Господин Фиала… по всем его просьбам я постараюсь… Извините, я просто сразу не сообразил.

Однако больше всего Андрею докучали разнообразные «представители творческой элиты». Почему-то считающие, что раз они такие творческие, то государство обязано им давать много денег и вообще всячески холить и лелеять. Но всех таких «просителей» он просто перенаправлял к Еле (по ее просьбе) и старался о них вообще не думать. Изо всех сил старался, хотя это было весьма трудно: «творцы» все же большей частью не лично к нему ломились, а направляли «уважаемых представителей» — и вот с ними было уже сложнее. В конце концов Андрею все это надоело и он стал всерьез подумывать о том, что царь Петр вообще-то очень неплохие выражения ввел в обиход флотских офицеров и настала пора этот опыт и среди лиц сугубо гражданских распространить. И единственное, что не давало ему возможности этим заняться, была мысль о том, как к этому отнесется супруга.

Которая, собственно, поток «творцов» и обеспечила. Потому что первым делом Юмсун лишила финансирования некоторые области искусства — например, знаменитый русский балет был переведен на полное самофинансирование, в результате чего он практически исчез как явление. Еще Юмсун серьезно урезала финансирование разных поэтов и писателей, правда все же не всех. Но вот писатели, Россию покинувшие, теперь за счет русского народа себе на корочку хлеба с икорочкой под бокал шампанского точно заработать оказались не в состоянии — и они совершенно внезапно выяснили, что и за границей они вообще никому не интересны. А так как и довольно много театров разом лишились «казенной подкормки», то из России хлынул просто поток непризнанных гениев — и вот им «особенно не повезло». Потому что Андрей издал очень странный указ, резко ограничивающий возможность «самовольно покинувшим Россию» гражданам вернуться обратно. То есть выезжающих по серьезным поводам (например, для посещения родственников — перечень родственников прилагался, или по ряду иных важных причин — перечень которых тоже в указе имелся) проблем не возникало, но вот для очень многих пересечь границу в обратном направлении стало довольно проблематично. И с «гениями» в России стало как-то похуже — зато уже без них стало заметно лучше.

Однако Еля — после очередного к ней визита «творческой личности» — задала Андрею простой вопрос:

— Откровенно говоря, я очень рада, что всякая шушера столь успешно освобождает нас от своего присутствия. Но возникает очень интересный вопрос: а кто в народе будет развивать культуру? Ведь, что бы там не говорил Станислав Густавович, людям, чтобы они хорошо работали и чтобы они работали с интересом, грамоты и знания таблицы умножения маловато.

— Хороший вопрос, а главное, что ты его очень вовремя задала.

— Издеваешься?

— Нет. Древние просили хлеба и зрелищ, и вот с хлебом мы наконец вроде бы разобрались. И теперь у людей потихоньку стала просыпаться тяга и к зрелищам. А вот обеспечить им эти зрелища… Юмсун будет очень скоро сильно занята, Наталия — ей сейчас точно не до зрелищ, так что остаешься у нас одна ты.

— Потому что здесь и сейчас хранителями настоящей культуры являются библиотекари. Они — сами по себе все же не светочи культуры, но они по крайней мере понимают, кто тут светоч, а кто поблескивающее на солнце дерьмо. Ты же сама выбрала себе работенку по зачистке страны от такого дерьма — вот заодно займись и светочами. Есть мнение, что тебе очень подойдет должность министра культуры.

— Эта должность куда как лучше подойдет Зинаиде Юсуповой!

— Нет. Ты ее используй как тестер, которым будешь проверять предлагаемое тебе искусство. А вот решать, что делать с дерьмом… Зинаида Николаевна просто от дерьма отвернется, а задача министра будет состоять в том, чтобы это дерьмо в жизнь народа не допустить. Юсупова в эту выгребную яму просто не полезет.

— То есть мне ты предлагаешь в это дерьмо нырять?

— Это как раз не обязательно. Но вот разгребать его, причем, возможно, даже руками министру придется. Но мы все этим занимаемся, так что не обессудь

— Не обессудю, но…

— Все, иди работать. И радуйся тому, что у тебе дерьмо плывет высококачественное. А мы уж нырнем в самое вонючее, но ведь там, наверху, мы знали, на что шли.

— Мы думали что знали. Но ты прав: кроме нас этого никто не сделает. А если мне потребуется помощь…

— Леночка поможет, ты, главное, не стесняйся к ней обращаться. Дерьмо — особенно в культуре — нужно зачищать окончательно и бесповоротно. И Лена очень хорошо знает, как…

Глава 4

Двадцать второй год в плане обеспечения страны продовольствием закончился довольно неплохо. Не совсем уж хорошо, но вполне терпимо, и даже получилось немного зерна за границу продать — приобретя на вырученные деньги «кое-что ненужное». И кое-что нужное — тоже, в результате чего выстроенный в Пензе «на всякий случай» завод стал быстро заполняться новенькими бельгийскими станками. Совсем новенькими, с электрическим приводом — вот только все эти станки, прежде чем на завод попасть, подвергались небольшой переделке. По требованию Линна: все же инженеры по энергетическим установкам были в курсе, что станки эти требовалось не только заземлять, но и занулять — а понимания этого пока ни у кого в мире не было, что периодически (довольно часто) приводило к гибели рабочих. Там, за границей, приводило…

А завод в Пензе действительно выстроили «на всякий случай»: когда поднимались там цеха, ни у кого вообще не было ни малейшего понимания того, что на заводе будут производить. Но раз было много «бесплатной рабочей силы», то ее требовалось как-то с пользой применить — вот завод и отгрохали. То есть пустые цеха отгрохали, и совершенно «пустую» электростанцию, а теперь и станки там быстро ставились, и электростанцию старались все же нужным оборудованием наполнить. Последнее получалось с трудом: в Европе избытка электростанций (и заводов, изготавливающих для них оборудование) не наблюдалось, а за океаном тоже определенные проблемы с закупками возникли.

То есть янки-то были готовы оборудования продать очень много, но они хотели за него получать или доллары, или золото — однако все поступающее золото отправлялось в «золотой резерв России», а с долларами у России было пока плоховато. Совсем даже плохо: кое-какие деньги (и даже не особо скромные) от торговли с США все же поступали, но пока американцы свободно свои бумажки обменивали на золото, тратить их на «какую-то ерунду» никто и не собирался. А поступления, так сказать, не денежные (ряд покупателей заранее подписывал контракты полностью бартерные) в основном удовлетворяли нужды МПС: своих рельсов (и особенно стрелочных переводов) в России пока остро не хватало.

Так что электростанции пока что обеспечивались в небольшой степени оборудованием европейским (и это касалось в основном сетевого оборудования) и отечественным. Ну а так как заводов, выпускающих турбины и особенно генераторы в России было крайне мало, то часто все это изготавливалось на заводах совершенно непрофильных. Это было «дорого и гнило», но выбора пока не было. А для завода в Пензе (на котором было решено тоже трактора выпускать) оборудование для электростанции делалось вообще в Новороссийске, в железнодорожных мастерских. Очень, кстати, неплохих мастерских, к тому же уже имеющих «опыт работы»: именно там еще в тысяча восемьсот девяносто третьем для нужд местного элеваторы были изготовлены три генератора по триста с лишним киловатт. Первые, между прочим, трехфазные генераторы в Европе, и даже в мире первые. Правда, тогда эти генераторы приводились в движение снятыми с «мертвых» паровозов паровыми машинами, а теперь на станции в Пензе к ним собирались все же турбины прикрепить — но генераторы новороссийцы делали такие же, как и тридцать почти лет назад. Но уже не три у них было заказано, а девять, а турбины — их тоже «где-то заказали». Конкретно — на все еще стоящемся в Калуге турбинном заводе, и никто не мог сказать, когда электростанцию (и новый тракторный завод) вообще получится запустить.

А трактора стране были очень сильно нужны — в этом-то вообще уже никто не сомневался, глядя на нынешние урожаи. Поэтому даже пришлось по этому поводу специальное совещание собрать — и на этом совещании прозвучало одно не самое глупое предложение от инженера Гаккеля, который на это совещание вообще почти случайно попал. То есть попал все же не случайно, одновременно с «главным» вопросом решался и вопрос «вспомогательный»: на заводе, кроме собственно тракторов, предполагалось и «увеличенные» моторы Тринклера небольшими партиями выпускать, двенадцатицилиндровые и мощностью за сто лошадок — и Якова Модестовича пригласили на предмет обсуждения возможности на этих моторах сделать и небольшие тепловозы для узкоколеек. А он, узнав суть проблемы, предложил «временно» завод обеспечить электричеством от уже испытываемого им тепловоза с дизелем на тысячу двести лошадиных сил. То есть не от самого тепловоза, а от такого же дизель-генератора, который уже готов и который будет нетрудно поставить на обычной железнодорожной платформе. А на второй платформе он предложил поставить необходимые трансформаторы, все прочее необходимое оборудование:

— Насколько мне известно, зимой трактора большей частью топливо не потребляют, но нефтяные заводы работать не перестают — так что возможно часть топлива и для производства электричества для завода направить. Я прекрасно понимаю, что электричество с такой электростанции получится почти втрое дороже…

— Сейчас трактора важнее. А вы, Яков Модестович, не знаете, сколько таких генераторов в Сормово смогут изготавливать?

— В Сормово для них только двигатели делают, и их, по словам Густава Васильевича, возможно будет выделывать по два в месяц. Но точнее об этом знает Эдуард Брониславович, ведь завод нынче по его министерству проходит и он лично эту часть работы курирует. А генераторы мы пока получаем — до тех пор, пока завод в Алексине не заработает — из Новгорода, а сколько там их изготовить могут, я вообще не знаю. Боюсь, что немного, ведь они для нас делают по спецзаказу и очень этому заказу не рады…

Насколько такому заказу новгородцы были не рады, Федор узнал уже через день, когда вызванный в Москву главный инженер завода простыми русским словами объяснил «рабочему пареньку», где и в каких позах он видел запросы на изготовление совершенно непрофильного агрегата:

— Федор Николаевич, нам как заводу, вообще безразлично, какие генераторы делать, почти безразлично, все же производство под машины до тридцати пяти тысяч киловатт мы еще не полностью подготовили. Но вот генераторы до двенадцати-четырнадцати тысяч киловатт мы можем любые делать — и вопрос лишь в том, что мы их можем пока делать по два в месяц. И возникает простой вопрос: нам нужно делать два генератора для ГЭС по двенадцать тысяч киловатт или два для железнодорожников по тысяче двести? При том, что планы по генераторам для ГЭС нам никто не отменял…

После завершения этого диалога, обильно сопровождаемого русскими идиоматическими выражениями, Федор сначала зашел к Андрею на предмет уточнения, сколько еще зерна Россия может продать за границу, затем посетил Машу — которая ему тоже ничего утешительного сказать не смогла:

— Феденька, мы пока даже свой народ не можем лекарствами обеспечить в достаточных количествах, так что пока об увеличении продаж за границу просто забудь. Возможно — я оцениваю вероятность процентов так в тридцать — у нас получится в этом году произвести с некоторым избытком препарат противомалярийный, но закладываться на это я бы не стала.

— А в следующем году?

— Я пока гарантировать лишь одно могу: к концу года так двадцать пятого мы почти наверняка проблему малярии в России решим и даже, возможно, сможем и иностранцам лекарство продавать. Однако, пока в Колхиде той же чертовой народ малярию десятками и даже сотнями тысяч подхватывает…

— А что у нас с Колхидой в планах?

— У Юмсун спроси, а лучше у Ели: планы-то Ха-Юн у нас составляла…

Выяснив, что иностранных денег ниоткуда получить не выйдет, Федор — и опять «вне плана» — начал готовить к производству электрических генераторов такой же, как и в Пензе, «внеплановый пустой завод». То есть он нашел парочку инженеров, которых эта работа заинтересовала — а затем уже зашел к Еле. И разговор с ней ему очень понравился:

— В Колхиде в свое время провели мощные осушительные работы и превратили эти малярийные болота в землю воистину райскую. Там почти все лимоны и мандарины страны выращивали — но работенки там… у нас просто некому этим заниматься. Но если хочешь, то попробуй сманить на эту работу того, кто в СССР все это проделал.

— А где мне его искать?

— Сейчас он в Баку, у него собственная архитектурная мастерская. Сейчас… вот, у меня отмечено: прямо сейчас эта мастерская ведет строительство целого квартала за Белым Городом возле Баку. Но мастерская все же небольшая, да и работа там вроде уже для нее заканчивается, а новых заказов нет — так что если ты ему предложишь что-то достаточно интересное…

— Предложу. А аэродром в Баку уже есть?

Общение Федора с членами «Комиссии по индустриализации» прошло бурно, но все же члены этой комиссии пришли к согласию. Хотя бы потому, что из предложенных Станиславом Густавовичем проектов по ускоренному развитию отечественной металлургии два к концу года уже удалось реализовать — и выстроенный в станице Усть-Белокалитвинской заводик уже начал выпускать стальной («корабельный») лист. В основном мартены завода переплавляли стальной лом, обильно поступающий с железных дорог, в ближайшее время там и домна должна была заработать — но уже металла заводик давал достаточно для постройки вполне себе морских судов. Суда эти начали строиться в Ростове, и были они (по проекту) исключительно примитивными: балкеры на три тысячи тонн груза, а в качестве машин туда предполагалось ставить машины (вместе с котлами) от списываемых «по старости» паровозов серий «О». Новым в этом проекте было то, что суда строились сварными (все же Россия — родина электросварки и было бы неправильным эту технологию игнорировать), а в целом они никакого нового слова в судостроении не представляли. А представляли скорее слово довольно старое: в качестве прототипа были использованы британские угольщики времен еще Японской войны.

Но такое судно могло эти три тысячи тонн груза перевезти из Керчи в Колхиду всего за полтора суток — так что то, что к началу спокойной навигации в Черном море можно было выстроить всего пяток таких лоханок, все равно уже всех радовало. То есть не всех, а пока только Федора… до Нового года только Федора, а после Нового года стало радовать и одного бакинского архитектора: Федя все же смог его уговорить заняться новой работой…

В самом начале февраля к Еле заехала Зинаида Николаевна Юсупова, и заехала, чтобы обсудить проблему, которую она считала исключительно важной:

— Уважаемая господа Ледукей… извините, я вашего отчества не знаю.

— Я и сама его не знаю, у нас отчества не приняты. Так что можете меня называть просто Еля, и это не панибратство будет, у нас, ненцев, просто так принято.

— Госпожа Еля, я хотела у вас спросить… мне сказали, что вы сейчас в правительстве занимаетесь вопросами… культуры для народа, и мне не очень понятно, по каким причинам вы отказываете в помощи, я имею в виду помощь деньгами, нашим театрам и… извините, для меня это тоже довольно важно, не даете заработать нашим литераторам.

— Вопросы вы задали действительно важные, но ответы на них очень простые. Мы же не всем театрам в деньгах отказываем… то есть денег мы театрам вообще никаким не даем, но с них — а они все же заведения коммерческие, прибыль получают — мы с них сейчас налоги не взимаем. И если театр при таких условиях способен прокормить своих актеров, то и замечательно, а если не способен, то чего ему напрасно столь нужные стране здания занимать?

— Но балетные труппы не могут… а русский балет…

— А это уже совсем другой вопрос. Зинаида Николаевна, я не считаю, что Россия должна за казенный счет содержать элитные бордели. К тому же…

— Почему вы называете их борделями? Ведь это искусство…

— Во-первых, к России это, как вы говорите, искусство вообще ни одним боком не относится. Балет в Россию вообще пришел из Франции, и вы сами это прекрасно понимаете, ведь даже все термины, в балете используемые, французские. Но и это бы ладно, однако почему-то в Россию балет пришел… скажем так, с корнями из Мулен Руж. Возможно, вам это неизвестно, но все отечественные балерины — я говорю и про Мариинский театр, и про Большой, и про все прочие труппы… Так вот, все они поголовно занимаются проституцией. Поголовно, а немногочисленные танцовщики, которые у нас в том, что вы именуете «русским балетом», мало что большей частью на сцене работают подставками для этих… публичных дам, так почти поголовно являются педерастами. Вы что, считаете, что государство должно хоть как-то поощрять проституцию и педерастию?

— Но мне кажется, что вы… не совсем правы.

— В том, что я сказала, я абсолютно уверена. Потому уверена, что я — с помощью сотрудников правопорядка, конечно — проверила все, чем занимаются эти… личности. Как вы знаете, у нас проституция запрещена законом… в том числе и мужская, так что пусть радуются, что мы всех их вообще в тюрьмы на отправили.

— А почему же…

— Не отправили потому, что нам совершенно не нужно, чтобы они в тюрьмах заключенных развращали.

— Я другое спросить хотела: почему вы вообще все танцевальные труппы не запретили?

— Потому что они в большинстве своем к проституции отношения не имеют. Лично мне, например, очень нравятся русские пляски, танцы наших горских народов, восточных, северных. И не только их: те же ирландцы очень красиво танцуют. Но обратите внимание: в этих труппах… даже не труппах, там нет именно постоянных трупп, а в этих коллективах народ собирается, чтобы танцевать для собственного удовольствия. Сам собирается, и в танцах старается в первую очередь себя повеселить, а так же друзей и знакомых. Ну а я в меру возможностей им помогаю — но помогаю все же не деньги зарабатывать, а развивать собственную культуру. Поэтому мы — я имею в виду правительство — выделяем некоторые деньги тем, кто танцует и пляшет хорошо, и выделяем их и концерты организуем, чтобы дети, на танцоров глядя, и сами захотели бы этому искусству научиться. Именно искусству, а не демонстрации своих первичных половых признаков.

— А по поводу литераторов…

— А что с литераторами? Мы их вообще не трогаем. Если кто-то может заработать себе на пропитание пером — пусть зарабатывает.

— Но вы же разрешили издателям не выплачивать им гонорары!

— Вранье. Мы разрешили издателям до выплаты гонораров сначала покрывать свои расходы на подготовку издания. И если продажи какого-то сочинения эти расходы не покрывают, значит, сочинение это людям неинтересно. Поверьте, у нас налоговая служба за этим очень внимательно следит, ни один издатель не может завысить свои расходы, так что литераторы получают ровно сколько, сколько они заслуживают.

— Однако не все литераторы могут пробиться в издательства…

— А государство-то тут причем? Не можешь печататься — иди работать, у нас на заводах и фабриках мест для людей с образованием более чем достаточно. А если считаешь, что государство тебе чем-то обязано — объясни, чем именно и почему.

— Я с вами, скорее всего, не соглашусь, ведь если человек талантлив, то его следует поддержать.

— А кто может определить, талантлив человек или нет? Если его работа востребована народом…

— Но народ просто не понимает…

— В этом вы правы, народ у нас — в силу необразованности — многого не понимает. Но, чтобы народ начал понимать культуру, его нужно обучать и воспитывать, и мы стараемся это сделать. Сейчас я учредила три новых, полностью государственных издательства: издательство учебной литературы, издательство литературы научной и литературы художественной. С учебниками все ясно, в министерстве просвещения список необходимых готов. С научной — посложнее, но мы привлекли довольно много известных ученых, которые нам укажут, что следует печатать. А вот с художественной… я кое-что издавать уже запланировала, но это книги старые, уже получившие мировую славу. А вот с новыми… Вы, Зинаида Николаевна, все же в литературе прекрасно раздираетесь и наверняка можете посоветовать, что издавать… большими тиражами для народа стоит. Не желаете этим заняться?

— Я?

— А кто же еще-то? Я не собираюсь вам льстить, но с уверенностью могу утверждать, что Зинаида Николаевна Юсупова сейчас в России является самым культурным человеком. И если вы свою культуру станете передавать народным массам…

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, это суровая правда жизни. Ену как, готовы этим заняться?

— Я подумаю… недолго. Но все равно я с вами очень во многом не согласна.

— И не надо со мной во всем соглашаться, все люди разные и у каждого по любому вопросу есть свое единственно верное мнение. Я только заранее предупреждаю: любое, отличное от моего мнение по части балета правительство будет считать неверным. А если кто-то будет настаивать… я уже сказала: по закону все, абсолютно все балерины, танцовщики и их антрепренеры являются преступниками и мы их просто распихаем по тюрьмам. Но это — единственный императив в нашей культурной программе…

— Хм… а почему вы сказали, что мнение единственно верное?

— Потому что у каждого человека — если он не шизофреник и не страдает раздвоением личности — мнение одно, которое он считает именно верным. До тех пор считает, пока его кто-то не переубедит в его ошибочности — но тогда у него будет уже новое мнение, и для него не менее верное. И вот чтобы друг друга при необходимости переубедить, люди друг с другом и разговаривают… Вы сейчас обратно в Петербург? Я вас попрошу, когда вы относительно моего предложения что-то решите, напишите мне. Издательство уже организуется, и мне нужно понимать, чем оно будет заниматься… и под чьим руководством.

— Обязательно напишу. Или зайду к вам снова и скажу: я пока в Москве на некоторое время задержусь по своим делам…

Когда Еля говорила Зинаиде Юсуповой, что учредила три новых государственных издательства, она немного слукавила. То есть издательства-то были учреждены, и даже не три, а сразу пять — но они учреждались не на пустом месте: Еля договорилась с Иваном Дмитриевичем Сытиным о том, что государство выкупает доли всех его «партнеров» в Товариществе (остатки этих долей, часть казна получила еще раньше бесплатно), долю самого Ивана Дмитриевича (тоже за сумму скорее символическую) и разделит издательство Сытина на пять новых. Одно — небольшое, которое должно будет заняться изданием художественных альбомов, издательство «Энциклопедия», в котором будут как раз энциклопедии различные и издаваться, и три, о которых Еля говорила Юсуповой. А Сытин согласился с ее предложением скорее по меркантильным соображениям: сам он понимал, что технически его типографии сильно устарели, а Еля ему предложила приобрести (за казенный счет) несколько самых современных линотипов и несколько офсетных печатных машин. Поскольку цена на все это оборудование была заметно выше возможностей самого Сытина, а он в первую очередь интересовался увеличением тиражей и скоростью их подготовки, то предпочел «расстаться с собственностью», получив возможность существенно улучшить книгоиздание. И согласился возглавить как раз издательство учебной литературы (а попутно — и «Энциклопедию»).

И долго радовался, ожидая получения «новой техники» — правда, когда Еля ему озвучила ожидаемые тиражи учебников, он впал в задумчивость. Но от работы не отказался — однако как раз еще и управлять изданием литературы художественной он уже физически не мог.

А Линн — после очередной беседы на тему «светлого будущего» — отправился в МВТУ и там уже сильно озадачил сразу большую группу преподавателей и студентов, предложив им разработать уже свой собственный линотип — в котором от американского «оригинала» была лишь литейка. Однако работа для всех участников оказалась исключительно интересной и, хотя результата инженер ждал не ранее, чем через полтора-два года, он уже начал подготовку к постройке завода, на котором такие линотипы будут делаться. Ведь выстроить и оборудовать нужный завод было делом очень не легким и крайне небыстрым.

А вот что получилось проделать очень быстро — так это засеять и засадить всем нужным поля весной двадцать третьего года. Хотя бы потому получилось все это проделать быстро, что на поля эти вышло уже чуть больше трехсот тысяч тракторов…

В мае, когда посевная в основном закончилась, Андрей снова собрал своих специалистов из будущего:

— Тут нам один замечательный статистик сообщает, что в этом году у нас совершенно никому не нужных мужиков образовалось уже больше миллиона. То есть больше миллиона никому не нужных крестьянских семей. У кого какие есть предложения по тому, как этих мужиков к делу полезному приставить?

— У меня, — первым выскочил Федя, — у нас уже два новых завода, на которых оборудование для небольших ГЭС будет делаться, заработали. А еще наконец на московском «Динамо» научились приличные моторы электрические выпускать. Отсюда сразу два предложения у меня: направить мужиков на постройку трамвайных линий в тех городах, где электричество появится, и на постройку собственно этих маленьких гидростанций. Опять же, Графтио новых уже немаленьких ГЭС напридумывал десятка два…

— У меня тоже предложение есть, — добавила Наталия, — и оно вовсе не про электростанции. А про транспорт: Архангельский, конечно, молодец, его самолет и с травы взлетать способен — но не выстроить в крупных городах аэродромы с твердым покрытием было бы сейчас глупо: на таких аэродромах шасси этого самолета вдвое дольше продержится до поломки.

— А я думаю, — со своей стороны предложила Лена, — причем я думаю вместе с Петром и Василием одинаково — нам нужно просто побольше мужиков в армию набрать.

— И от кого защищаться? — с некоторым ехидством поинтересовалась Юмсун. — Сейчас с нами по-настоящему воевать никто не готов, так что насчет армии нам можно не волноваться.

— Можно, но не нужно. У нас наблюдается определенный избыток хорошо подготовленных офицеров, и вот эти офицеры, как раз в армии, во-первых получат возможность свои знания применить, а во-вторых, они быстро обучать солдат… да хотя бы грамоте обучат. Я предлагаю в соответствии с законом тысяч триста мужиков забрать в армию, но не на все три года, а на год, и вот в армии мы их и на стройках сможем употребить, и через год у нас будет немного побольше хоть что-то умеющих делать мужиков, часть из которых потом можно будет и на заводах с пользой дела употребить. Прокорма у нас на увеличенную армию хватит, денег, чтобы офицерам платить, тоже…

После примерно часового обсуждения всех вопросов Андрей подвел итог:

— Значит так: мы призываем в армию семьсот пятьдесят тысяч мужиков, которыми закроем и все намеченные стройки. Нужно будет отдельно выделить какие-то ресурсы на прокром семей этих мужиков…

— Один вопрос остается открытым, — поинтересовался Василий, — если мы так резко армию увеличим, что подумают те же британцы, например?

— Пусть думают что хотят. Но вот Татищеву нужно будет сказать, чтобы за их происками он повнимательнее проследил. И всех подозрительных просто уничтожал на месте. Да, это жестковато и даже жестоко, но выбора-то у нас нет…

— И не будет, — кивнула Лена…

Глава 5

Святозар на родину выехал отнюдь не голый и сирый, с собой он и немного денег захватил. То есть с точки зрения, допустим, бюджета России немного — а вот для Словакии денег у него было ну очень много. И первым делом он там стал скупать землю, а затем и организовал с полсотни довольно мощных по нынешним временам МТС. Запас топлива достаточно, чтобы все полученные им трактора могли почти полный сезон отработать — и весной двадцать третьего года эти трактора вышли в поля. В небольшие поля, и очень не во все — но все же довольно много словацких крестьян сочли, что предлагаемые им условия (с оплатой работы после уборки урожая, причем именно урожаем) довольно выгодные. Ну а то, что почти треть тракторов остались стоять на станциях, его вообще не удручило, ведь «народ просто еще не проникся».

А местные власти с некоторым удивлением, но выдали ему все необходимые разрешения на строительство собственного тракторного завода. Удивление же было вызвано лишь тем, что — по мнению руководителей этого «внезапного» государства — делать новые трактора, когда и уже имеющиеся не особо востребованы, просто глупо. Но раз человек хочет потратить свои деньги, то пусть тратит…

На самом деле перед отъездом Фиалы домой довольно много людей очень тщательно просчитали для него программу «захвата власти над миром в отдельно взятой небольшой аграрной стране», и вот эта программа уже шла с заметным опережением плановых сроков. Поэтому Андрей — после обсуждения всех деталей с Николаем Второвым — выдал Святозару очень немаленький кредит и словак быстренько все полученные деньги потратил. В далекой Америке потратил: янки в какую-то Словакию с удовольствием продали кое-что, чего в ту же Россию продавать категорически не хотели. К тому же они все, Святозару нужное, продали в таком виде, что — по их мнению — господину Фиале придется очень скоро снова к американцам прибегать и приобретать кучу запасных частей, причем очень задорого приобретать. Однако и такая возможность в планах была предусмотрена, так что сразу после того, как американцы закончили строительство в Кошице угольной электростанции на пятьдесят два мегаватта, туда приехала уже группа российских специалистов и сразу начала строительство двух новых котлов для этой станции.

Трюк заключался в том, что янки поставили котлы, спроектированные для работы на американском же антраците, а на словацком буром угле они во-первых, не могли обеспечить достаточное количество пара для работы турбин на полной мощности, а во-вторых, топки должны были от такого угля очень быстро испортиться. Но русские инженеры там стали ставить котлы, специально заточенные под работу на лигнине, так что уже к осени двадцать третьего все проблемы с работой электростанции должны быть полностью решены. Ну а то, что американские котлы после ввода в строй русских господин Фиала кому-то продаст — так это его личное дело. Ну а то, что электростанция заработает на восемь месяцев позднее планового срока, вообще никого не волновало: в Кошице и двадцать шесть мегаватт, снимаемых с одного из двух генераторов, девать было некуда. Пока некуда…

Кроме части сугубо материальной, Святозар позаботился и о части «духовной», направив в Австрию на обучение инженерным наукам почти полсотни человек. Причем заключил с будущими студентами очень жесткие контракты: за оплату этого обучения будущие инженеры обязались отработать на предприятиях господина Фиалы три года, а за неисполнение этого обязательства сами подписанты и их родственники могли лишиться всего имущества. Довольно много потенциальных претендентов от такого предложения отказались, но и согласившихся хватило, ведь их направляли в самые престижные университеты Европы! Заработать на обучение в которых ни у кого из них за всю жизнь не вышло бы…

На самом деле по «программе инженера Фиалы» только в Австрию выехало учиться чуть больше сотни человек, а еще около двух сотен отправились учиться в Германию, Францию и Бельгию. А о том, что большая часть этих студентов словацкие паспорта получили буквально за месяц до поступления во всемирно известные институты, никто никому рассказывать не собирался.

А две с половиной сотни «словацких» студентов очень тщательно отобрали Еля и Дмитрий Николаевич: молодая женщина оценивала знания и старательность в учебе, а министр госбезопасности Татищев очень тщательно проверял другие параметры кандидатов. И как раз его очень сильно удивило то, что «лучшими людьми» оказались дворянские отпрыски «из глубинки», то есть люди в целом грамотные и учиться способные, но не видящие перспектив у себя дома. Именно в этой самой глубинке не видящие — но Еля, после того как граф свой отбор закончил, очень популярно товарищам объяснила, чем им предстоит заниматься по окончании учебы — причем именно в родных местах. А вот способность «осваивать новые знания» она проверила очень оригинальным способом: кандидатам нужно было всего за три месяца научиться говорить по-словацки. Языки-то родственные, язык этот освоить не особо и трудно — но для этого как раз усердие проявить и необходимо…

Но усердно трудились не только «провинциальнее дворянские недоросли», большую часть которых Еля направила на обучение уже в отечественные учебные заведения. Которых стало гораздо больше: во всех губернских городах были организованы (и выстроены) институты политехнические, для которых были составлены весьма напряженные программы обучения. Четырехлетние программы, и это было обусловлено двумя факторами, важнейшим из которых был недостаток преподавателей. А вторым — довольно узкий уровень специализации будущих инженеров, им предполагалось дать «необходимый минимум знаний» для того, чтобы они могли нормально работать на предприятиях по заранее определенным специальностям. Ну и времени на подготовку специалистов у страны не было, этот фактор тоже учитывался. А направленных на учебу за границу Еля собиралась направить уже в исследовательские институты, чтобы «двигать науку дальше». В будущем двигать. В скором будущем…

Но среди «многонационального русского народа» все же недорослей, готовых к поступлению в высшие учебные заведения, было маловато, и больше всего приходилось трудиться людям, образованием не обремененным. Рабочим, крестьянам — и вот как раз крестьян было решено использовать с наибольшей интенсивностью. Раз уже в полях с савраской большей части мужиков делать стало нечего, то мужики эти «занимались любимым делом» в степях. То есть почти двести тысяч «ненужных мужиков» отправилось в эти самые степи всякое разное сажать, а около пятидесяти тысяч — выкапывали по лесам то, что первым нужно было посадить. То есть выкапывали деревца небольшие, главным образом липы, вязы, клены — и эта растительность очень быстро из лесов перемещалась в степи. А еще только за прошлый год в специально заложенных питомниках успели вырастить почти четыре миллиона небольших кустиков желтой акации — которую предполагалось использовать в качестве «первого уровня защиты лесополос». Не только акацию там сажать собрались, просто ее больше всего вырастить успели, а еще в лесополосах высаживались смородина, войлочная вишня, арония мичуринская (она же — черная рябина). Да и деревья там не только «защитные» сажались, довольно немало высаживалось яблонь и вишен, еще местами кизил и даже абрикосы (хотя относительно последних среди агрономов из Сельхозакадемии и лесников из Лесной академии шли очень горячие споры). Но так как плодовых деревьев вообще в лесополосах сажалось очень мало, ответственная за эту программу Наталия высказала свое «окончательное мнение», сразу всем спорам этим положившее конец:

— Да пусть сажают что хотят, там посмотрим, что окажется полезным, а что нет…

После того, как время, подходящее для высадки кустов и деревьев, вышло, мужиков никто распускать по домам не стал. Ведь чтобы превратить засушливые степи в плодородные поля, одних деревьев мало, полям ведь и вода нужна, причем в больших объёмах. И мужики начали копать канавы, в которых укладывались трубы водопроводов. Канав требовалось много, так что от безделья канавокопатели точно не страдали.

А еще от безделья не страдали и рабочие на заводах, им приходилось трудиться еще больше, чем «при проклятом царизме». То есть никто их особо перерабатывать не заставлял (хотя периодически народ и возбухал против десятичасового рабочего дня), но большинство рабочих радостно и сверхурочно поработать соглашалось. Потому что во-первых за сверхурочную работу платили в полтора раза больше, а во-вторых, работы предлагаемая было «легкой»: те, кто работать умел, просто обучали тех, кто великое искусство управления станком еще не освоил. И результаты такого подхода радовали всех: и руководство, и обучаемых (которые, умений поднабравшись, переходили на более высокооплачиваемую работу), и обучающих, которым отдельные премии выплачивались, если их ученики оказывались в состоянии сдать нормативы на высокие разряды. Да и вообще, принцип «делай как я», еще в армии показал свои достоинства — так что острота проблемы с наличием качественного пролетариата быстро падала.

Настолько быстро, что уже в августе получилось запустить автозавод в Сызрани. Конечно, на самых ответственных участках работ трудились все же рабочие с приличным опытом (а конкретно на этом заводе примерно полторы сотни рабочих-станочников вообще из-за океана приехало), но большинство молодых парней науку владения станками как раз «на месте» и освоило. И Федя уже подсчитал, что до конца года с конвейера завода сойдет не меньше тридцати тысяч новеньких автомобилей…

Но завод этот страну радовал не только автомобилями: с выпускаемыми на заводе дизельными моторами в Поти начали строить небольшие (тонн на двести) самоходные баржи. Примитивные, деревянные — но они оказались очень востребованными. А в Керчи и в Трабзоне заработали небольшие заводы, на которых стали строить суденышки уже рыболовецкие, металлические — и в стране количество доступной населению рыбы заметно увеличилось. То есть увеличилось количество рыбы, доступной в южных районах — но и это было уже хорошо, просто потому что в этих «южных районах» было запущено уже несколько новых небольших заводов металлургических, на которых рабочих требовалось все же кормить, и кормить досыта.

Но чтобы все это работало, нужно было очень много топлива, и в первую очередь угля. Поэтому особое внимание уделялось именно развитию угольной индустрии, настолько особое, что было даже создано специальное министерство угольной промышленности. В подчинении которого и заводов, выпускающих всякое нужное оборудование, появилось немало, например, завод отбойных молотков. Вроде вещь простая — но чтобы эту простую вещь сделать, нужен и алюминий (так как стальной или чугунный молоток шахтер просто не поднимет), и резина для изготовления шлангов (молотки пока что делались именно пневматические), да и много чего другого. И работники планового отдела Совета министров тоже вкалывали как проклятые, стараясь распределить между всеми «нуждающимися» все же довольно ограниченные ресурсы…

Тем не менее все с работой как-то справлялись. А лучше всех, по мнению Андрея и Юмсун, со своей работой в двадцать третьем году справился товарищ Второв. Вообще никто не понимал, как он смог договориться в господином Тодоровым — но уже весной двадцать третьего Болгария, проведя в стране денежную реформу, присоединилась к уже действующей между Россией и Монголией системе взаимных расчетов на основе «виртуального золотого рубля». Или «золотого тугрика», или, теперь уже, «золотого лева».

Правда, сам Николай Александрович считал, что он все же сработал не на отлично, болгары свой «золотой лев» сделали близким к параметрам благополучно сгинувшего «Латинского валютного союза» и в результате получилось, что один лев приравнивался в тридцати семи русским копейкам или тридцати семи мунгу, и пересчитывать цены на товары было не очень удобно — однако Андрей сказал, что «арифметика — не самая сложная из наук» и Николай Александрович за проделанную работу получил орден. Не самый простой, а специально введенный «Орден Красного Знамени». Который теперь считался высшим орденом России — но вот к советскому ордену он отношения в принципе не имел. Вообще-то в истории России красное знамя много где использовалось, под красными знаменами стояли войска Дмитрия Донского, и даже в «Слове о полку Игореве» упоминается о том, что в Путивле реяли красные стяги. Под красными знаменами Минин и Пожарский освобождали Москву, а при Петре красное знамя имели право нести только лучшие, особо отмеченные полки. Так что орден — по предложению как раз Наталии — именно «знаком особого отличия» и стал…

А «отличие» все же было очень непростым: ведь создание общего торгового пространства заключалось не просто в том, что люди сели, поговорили и приняли решение. «Международный расчетный банк» принимал новых членов на исключительно простых условиях: страна должна была положить на депозит определенную сумму в золоте и получала возможность вести свободную торговлю с другими участниками банка в пределах остатка средств на своих счетах. А средства эти можно было пополнять как физическим золотом, так и (что больше всего привлекало) путем продажи чего-то партнерам. И особо оговаривалось право каждого партнера в любой момент средства со своего расчетного счета забрать, полностью или частично, именно золотом…

Особая прелесть такой системы заключалась в том, что взаимная торговля между странами не лимитировалась «сезонными факторами»: для страны сельскохозяйственной появлялась возможность что-то приобрести до того, как ее собственная продукция будет продана, причем — если будущие продажи выглядели практически гарантированными, то на такие закупки не требовалось золотые резервы именно тратить с риском не получить его обратно. Причем было совершенно необязательно продавать свой товар там, откуда другие товары закупаются — а по подсчетам Второва, одно это позволяло объемы взаимной торговли нарастить минимум втрое. А самым большим преимуществом, которое получали участники такой системы взаиморасчетов, было упрощение доступа на рынки всех остальных участников. Не «свободная торговля» все же, однако торговля становилась гораздо проще. Но участникам такой платежной системы требовались определенные гарантии того, что золото они не потеряют — и пришлось строить специальные хранилища, в котором золото банка депонировалось, разработать систему взаимного контроля того, что золотишко из хранилища не пропадает… В общем, работы было очень много, так что Николай Александрович свой орден заработал честно.

Еще честно заработал такой же орден Татищев, под чьим руководством вышло резко «сократить влияние британцев и французов», которые упорно финансировали разнообразные национальные банды. То есть с бандами правильно поступили армейские части, а вот с влиянием… Французское вмешательство Дмитрий Николаевич ликвидировал очень просто: всех родственников армянских бандитов он попросту депортировал через Стамбул как раз во Францию (предварительно договорившись о такой процедуре с османами) и галлы быстро сообразили, что нашествие этих дикарей Франции принесет лишь убытки. А с Британией он поступил тоньше: специально подготовленные люди проводили «воспитательную работу» среди индийских князьков, сопровождаемую большими поставками разнообразного оружия — и очень скоро англичанам стало не до провокаций против России. Даже до джентльменов дошло, что в такие игры мало что можно играть вдвоем, так еще и выигрывают в этих играх те, у кого просто людей больше…

Правда, Андрей поинтересовался у Дмитрия Николаевича, а не слишком ли он круто взялся за решение проблемы, но граф Татищев ответил однозначно:

— Видите ли, Андрей Владимирович, тут уж не до сантиментов. Потому как если британцы соберут в армию всяких индусов, сикхов и прочих малайцев, то они могут нашу армию просто тушами завалить. А вот если сикхи, малайцы и индусы решат, что они эту самую Британию могут не бояться, то и нам бояться их уже не потребуется.

— Но они же визг поднимут на весь мир, что-де Россия против них войну начала…

— А причем здесь Россия? Пулеметы у сикхов как раз британские, винтовки американские да японские, австрийские опять же. А российского там и нет ничего.

— С винтовками и пулеметами понятно: вы им трофеи наши отдаете. А с патронами теми же как? У нас их вовсе не склады безмерные.

— Безмерные, Андрей Владимирович, совершенно безмерные. Но и склады сии тоже вообще не в России, это коварные тибетцы в Индию перепродают продукт заводов вовсе с заводов Восточного Туркестана.

— Но ведь можно и по пороху понять…

— А вот с порохом всего хуже выходит: порох-то в патронах британской же выделки!

— Откуда? Мы же его ни сами…

— В университете Казанском нашлись специалисты, а тот же джут купить где угодно несложно. Например, в Индии, где его эти самые туркестанцы и покупают…

— А разве из джута можно порох делать?

— Англичане-то делают, они из джута даже деньги свои выделывают. А уж кто в Восточном Туркестане у англичан украл технологии выделки такого пороха… или выделку его заказал прямо в Британии из своего сырья, нам неведомо.

— То есть на Юге у нас все хорошо… относительно хорошо.

— Хорошо, да не очень. Там господин этот… Берия, он возле Поти три или четыре версты болота осушил, сады там крестьяне разбивать стали — а местные мужики, которые на работу наниматься и не думали, начали бузить и требовать, чтобы землю эту им передали. Кричат, что-де это земля их отцов…

— Мужики кричат?

— Их, конечно, богатеи тамошние подзуживают, так что они вовсе не бесплатно кричат — но опасаюсь, что когда земель удобных там станет больше, одними криками мы не отделаемся. Сам господин Берия работы сворачивать и не думает, и пока полиция с бузой такой справляется — но я уже иногда думаю, как бы и жандармерии на случай какой подготовиться.

— А тут и думать нечего. Болото — оно ничье было, казна за свои средства болота в земли удобные превращает — а потому кого хочет, туда работать и отправляет. В государственные хозяйства направляет. Мужикам мы это объяснить сможем, и я даже знаю, кто конкретно за разъяснительную работу возьмется. А вот с местными богатеями…

— Там даже не столько богатеи, а… то, что у Антона Павловича именовалось «интеллигенцией». Тоже, конечно, не рвань, но…

— Дмитрий Николаевич, вы же и сами прекрасно знаете, что в России людей образованных не хватает. И, замечу, особенно таких людей не хватает на постройках дорог железных в Воркуте и далее в сторону Таймыра. Ну как же без образования-то насыпи строить, шпалы таскать и рельсы укладывать?

— Он и любите вы, Андрей Владимирович, высоким штилем изъясняться! Но намек ваш я понял… прикажете исполнять?

— И насколько, по вашим прикидкам, повысится образовательный уровень строителей северных дорог?

— Если, как вы говорите, мужиков не трогать, то не особо и много. В Батумской области, думаю, хорошо если три сотни строителей наберем, а если все Кавказские губернии почистить, то где-то под тысячу.

— Ну, уже неплохо, сейчас у Эдуарда Брониславовича на Воркутинской дороге тысяч десять людей работает, так получается, что образованность мы сразу на десять процентов повысим.

— С вашего позволения, я бы не стал столь резко там образованность повышать.

— И отчего так?

— Господин Кригер-Войновский давеча мне говорил, что в планах у него постройка иных, возможно более важных дорог, для которых строителей у него остро не хватает. И важнейшей он считает дорогу от Урги на юг, но местный народец на стройку не очень охотно вербуется. То же и с дорогой от Актюбинска на восток…

— Мне ваши предложения нравятся, все же южных людей на севера наши на работу назначать скорее всего не совсем верно. Разве что самых активных — но не случится ли так, что работники такие захотят место работы сменить без спросу?

— В МПС такое невозможно, мы с ними уже вместе поработать успели и результаты, я бы сказал, удовлетворительные. Опять же, супруга ваша в работе этой сильно помогает: работникам на стройках таких не заблудиться случайно очень хорошо помогают бурятские казаки. А от них, скажу я вам, и хороший армейский кавалерист не… не заблудится. — Дмитрий Николаевич хмыкнул и тут же решил уточнить:

— Работники будущие нам поименно известны, пред очи закона мы их можем буквально за неделю представить, и доказательства почти по всем, для верного решения судей, мы имеем. Когда прикажете начинать?

— Да чем раньше, тем лучше. Стране нужно, чтобы в следующем году в тех краях никакой бузы уже не было. Насколько я видел представленные господином Берией планы, до весны он планирует уже до десяти тысяч гектаров земель под сады подготовить — а сады разбивать, сами понимаете, лучше всего без нервотрепки…

Лишней нервотрепки ни хотел никто, но периодически жизнь все же подкидывала задачки, изрядно тонус поднимающие. Перед католическим Рождеством к Андрею снова примчался Николай Александрович:

— Андрей Владимирович, тут в банк международных расчетов поступила просьба интересная… от Австрии. Они просят и их в систему расчетов наших принять…

— Система открытая, условия вхождения в нее всем известны…

— Они просят принять Австрию как бы частично. То есть они желают не свой шиллинг к золоту приравнять, и учредить у себя в Австрии как бы отдельную валюту, а именно «золотой шиллинг», и вот с этой валютой они вступить и желают. Запас золотой они предлагают в качестве депозита небольшой, на двадцать миллионов шиллингов…

— Я думаю, что их предложения стоит принять, — рассмеялась присутствующая при разговоре Юмсун. — При условии, что этот их «золотой шиллинг» и во внутренних расчетах в Австрии не будет запрещен.

— Ну да, они так и хотят сделать, уже через свои банки по курсу всем желающим обмен производить… всем желающим что-то закупать или продавать в страны-участники системы. Но какой смысл нам от этих примерно пяти тонн золота?

— Смысл… смысла много. Я не знаю, какие идиоты собрались у австрийцев в минфине, но предлагаемая система очень быстро, думаю, что за год, не больше, просто обрушит нынешний их шиллинг. А мы этим воспользуемся, просто скупив за гроши всю их промышленность.

— Откровенно говоря, я не думаю…

— Тут нужно просто посчитать, думать вообще не требуется. Господин Второв, вы не уделите мне полдня времени, чтобы мы в спокойной обстановке могли распланировать, куда мы все австрийские богатства девать будем и как из них извлекать пользу для России?

— Но вы же не считаете, что нам на самом деле нужно этим заниматься?

— Считаю. Австрийцы такое предложение сделали, искренне считая, что они своей торговлей за жалких пять тонн золота вытянут из России уже пятьсот, а то и тысячу тонн. То есть они заранее приготовились нас обманывать — а за это нужно наказывать. Сильно наказывать — и давайте обсудим, как мы это проделаем.

— Но зачем⁈

— Чтобы другим неповадно было. Чтобы все поняли, что на этом поле нужно или играть честно — и тогда все останутся довольными, или вообще не играть. А вот когда это поймут другие потенциальные игроки…

Глава 6

Эдуард Брониславович счел самым важным достижением двадцать третьего года пуск почти трех десятков небольших металлургических заводов. По нынешним временам так вообще крошечных (это если сравнивать с заводами американскими, германскими или даже британскими), но эти заводы теперь могли дать стране даже более миллиона тонн стали — и половину этой стали они выдавали в виде рельсов. Еще около семидесяти тысяч тонн железнодорожного крепежа с заводов выходило — это в дополнение к прежним производствам, так что теперь железные дороги можно было строить везде, где это считалось необходимым. И прежние дороги содержать в исправности и даже переводить их на новые, более прочные и надежные рельсы — а, следовательно, больше по ним грузов перевозить. А грузов этих с каждым днем становилось все больше, причем иные грузы он сам считал не особо важными (так как просто не понимал, зачем, скажем, из Владивостока аж в Экибастуз возят глину импортную), но дороги — справлялись. В том числе и потому, что и паровозов на дорогах стало заметно больше, причем паровозов современных, и вагонов товарных.

Особенно хорошо стало с вагонами, потому что в России заработали, причем сразу практически на полную мощность заработали, сразу три новых вагоностроительных завода. Впрочем, так быстро они заработали, поскольку рабочих туда перевели опытных с прежних заводов, теперь уже закрытых — однако новые заводы вагонов строили куда как больше прежних. Например, прекратили выпуск вагонов на Путиловсклм заводе, а в Твери, куда перевели с него рабочих, старый завод вообще полностью перестроили и теперь каждый божий день делалось по пять новых вагонов, причем больших, на три с половиной тысячи пудов каждый.

Вообще-то такие вагоны первыми начали строить на новом Воронежском заводе, куда вагонное производство перевели из Луганска, но в Воронеже вообще вагоны делались непростые, специально приспособленные для перевозки зерна, цемента и угольной пыли. И для перевозки соли — но последние были вообще такими, каких никто в мире не делал. Еще один завод был выстроен в Тюмени, и там производились цистерны железнодорожные — тоже на двухосных тележках, и в цистерне можно было перевезти до пятидесяти тонн нефти или готового нефтяного топлива. А третий новый (и тоже очень большой) завод запустили в Новочеркасске — и там делались полувагоны новой конструкции и товарные железнодорожные платформы. И Новочеркасский вагоностроительный стал на сегодняшний день самым большим и самым мощным заводом: на нем за день делалось по десять полувагонов и по три-четыре платформы. А еще завод успевал изготовить и по два десятка вагонных тележек для других заводов.

А таскали все эти вагоны по дорогам новенькие локомотивы: декаподы, выпускаемые в Харькове, обновленные паровозы серии «Э», производимые Луганским заводом, разные паровозы Брянского, Сормовского, Коломенского заводов — и паровозов было достаточно. И вагонов уже пассажирских достаточно делалось: завод в Мытищах после расширения выпускал по три вагона в день, а иногда и по четыре, новенький завод в Нижнем Тагиле по паре вагонов первого класса выдавал и по четыре-пять вагонов третьего класса, в Риге по пять вагонов второго класса строилось, а вагоны для пригородных поездов строились на новом заводе в Кременчуге, в Крюкове. И хотя этот завод вагонов делал пока мало (по три в неделю), Эдуард Брониславович не переживал: по плану завод вообще должны были достроить в двадцать пятом году — и у него не было ни малейших сомнений в том, что так оно и будет.

А Святозар считал самым важным достижением года то, что в прошедшем году его МТС вспахали почти десять процентов всех полей в стране, с которых крестьяне (и тоже с помощью МТС) собрали почти двадцать процентов урожая зерновых. А он, продав в Германию, Австрию и соседнюю Чехию полученное в качестве платы за работу зерно, даже при нынешних, довольно невысоких ценах, выручил чуть больше трех миллионов рублей в разной валюте. Это было все же немного меньше, чем стоили сами трактора, потраченное топливо и зарплата русским трактористам (поскольку словацких вообще пока не было), но главным стало то, что на следующий год он уже заключил договоров на обработку уже более чем семидесяти процентов словацких полей. Так как самые ленивые крестьяне, «отдавшие» ему свои поля для обработки, урожаи получили — даже после расчетов с ним — почти на четверть больше, чем «трудолюбивые и жадные» соседи.

А еще он получил от правительства заказ на подготовку отечественных трактористов — что тоже заметно пополнило содержимое его кошелька. Но самым важным он посчитал то, что ему предложили должность «советника по сельскому хозяйству» правительства. Не сказать, что должность была денежной или хотя бы достаточно важной — но вот авторитета она ему добавила. Особенно авторитета ему эта должность добавила среди кошицких врачей: ведь просто Святозар Фиала — это простой мужик и деревенщина, пусть даже как-то заработавших немало денег в России, а господин советник правительства — человек, очевидно, уважаемый, за такого и дочь отдать не стыдно. В общем, обзавелся Святозар женой по имени Ярослава…

А Еля обзавелась мужем, как раз «из провинциальных недорослей». То есть все же не недорослей: мужа она нашла в Михайловском училище в группе свежевыпущенных офицеров-артиллеристов. Можно сказать, случайно нашла: в артиллерийское училище ее направил Василий Васильевич с поручением «подобрать специалистов для нового проекта», вот она и «подобрала»… Кстати, муж ее как раз новым проектом и занялся — в числе еще примерно десятка молодых артиллеристов.

А вот Николай Александрович Второв счел самым важным достижением прошедшего года то, что Австрия присоединилась к новому валютному союзу. И присоединилась она, как и предлагала ему, «частично» — а теперь министр финансов с интересом наблюдал, что там будет твориться дальше. После того, как Юмсун ему подробно рассказала, чем австриякам грозит такое присоединение, для него наблюдение за Австрией (и австрийскими финансами, конечно же) стало вообще любимым занятием.

А вот Василий Васильевич считал, что самым главным достижением России в прошедшем году стало то, что созданные под его руководством «войска особого назначения» был полностью подготовлены к взиманию с Японии должка. То есть они были полностью подготовлены как раз к концу года, но пока что погода к началу взимания не вязалась с планами мероприятия, которое пришлось отложить до весны. Причем весной, по мнению Василия Васильевича, можно будет должок уже с процентами забрать…

В том числе и потому, что Эдуард Брониславович закончил постройку вторых путей на всей протяженности Великой Сибирской дороги. А во Владивостоке заработал судостроительный завод, который строил небольшие (до сотни тонн водоизмещения) рыболовецкие суда. И не только там такие суденышки строились, на Сретенской верфи только за зиму таких же было выстроено больше двух десятков — но вот до весны (и до половодья) их провести в море никакой возможности не было.

Все эти кораблики оснащались одинаковыми дизельными моторами, выпускаемыми в Сормово под руководством Тринклера, и это было все же очень неудобно. То есть моторы возить через всю страну неудобно, но Андрей (а, точнее, все же Федор) еще один завод по изготовлении. двухсотсильных «морских» дизелей решил строить в Барнауле. Тоже не лучший вариант с точки зрения логистики, но там с рабочими оказалось получше, чем вообще на Дальнем Востоке. Пока — но нужно было спешить. И спешили все, особенно спешили военные: артиллерийский завод в Подлипках, который после его эвакуации туда из Петербурга, едва работал (опять-таки из-за отсутствия хороших рабочих) был людьми серьезно пополнен, опять же станков новых туда привезли изрядное количество — и теперь завод ежедневно выпускал по три пушки. По три новых пушки, являвшихся развитием германской семидесятисемимиллиметровой полевой пушки, правда с калибром в три дюйма. Вот только заряды в ней использовались совсем иные, нежели в довоенных трехдюймовках, с увеличенной гильзой «бутылочной» формы — и поэтому эта пушка могла стрелять уже почти на двенадцать километров.

А кроме этой пушки завод делал еще и минометы, штук по пятнадцать в сутки, так что чем перевоспитывать японцев, в армии уже было. И с каждым днем этого становилось все больше — и особенно больше в армии становилось автоматов Федорова. Настолько больше, что только в Дальневосточной армии этих автоматов у солдат теперь было почти сто тысяч. Под доработанный на трехлинейный калибр патрон разработки того же Федорова, который массово изготавливался сразу на трех патронных заводах. Ну и старые патроны от Мосинки продолжали изготавливаться так же, как во время войны…

И все уже приготовились к получения от Японии давно просроченного долга — но снова эту процедуру пришлось отложить. Потому что в середине марта неожиданно покинул мир живых «последний монарх Монголии Багдо-Гээгэн. Телеграф в Ургу уже провели, и в Москве об этом печальном событии узнали уже через два часа. Хорошо еще, что в Урге уже выстроили аэродром — плохонький, но самолет Архангельского на нем мог нормально приземляться и взлетать, и с октября уже регулярный рейс до Иркутска там раз в неделю выполнялся, так что Юмсун немедленно отправилась в Ургу: все же 'мать всех монголов»…

Однако телеграф ведь не только в Москве имелся — и буквально в день похорон Богдо-хана китайцы, решив под шумок «вернуть исторические территории», большими силами вторглись в Монголию. Очень большими, даже по первоначальным прикидкам солдат в наступающей армии было слегка за двести тысяч. А кроме монгольской армии, в которой вообще солдат было около двадцати тысяч, им могли противостоять полсотни тысяч русских солдат. Неплохо вооруженных (правда, главным образом все же оружием времен войны, причем практически без артиллерии), но этого было все же недостаточно — и почти все подготовленные войска с Дальнего Востока были срочно направлены в Монголию. И очень не напрасно это было проделано, китайцев удалось вторично из Монголии выгнать с большим трудом и только к концу мая. И, как высказался по этому поводу Андрей, «хорошо еще, что труда было много, а потерь мало» — однако на совещании в Генштабе решили, что для защиты Монголии там нужно все же России иметь гораздо больше войск на постоянной основе.

Ну а для Юмсун — которая так до конца мая в Урге и просидела — эти события открыли новые возможности. И очень серьезные возможности, так что она по сути дела единолично сформировала новое правительство. Это получилось сделать просто потому, что Богдо-гэгэн в духовно-религиозном направлении сделал единственное «назначение», именно в отношении Юмсун — и хотя оно не было именно религиозным, большинство буддистов Монголии восприняли назначение этой женщины «матерью всех монголов» как предоставление ей права страной руководить «в отсутствии правящего мужчины». Безоговорочное право — и Юмсун им и воспользовалась. То есть назначила Чойбалсана премьер-министром, а министром обороны — Сухэ Дамдина, сделала ряд других назначений — и все монголы, включая членов правительства Богдо-хана, ее формально все же «рекомендации» восприняли как не подлежащие обсуждению приказы. А на вопрос приехавшей ей на помощь Ели она ответила, что «выбирать больше не из кого, а этих хоть быстро обучить возможно». И, судя по всему, обучать «новых правителей Монголии» она взялась всерьез: пятерых назначенных ею министров она отправила в Иркутск на учебу, а Чойбалсана и Сухэ — вообще в Москву. Отправила, сказав, что пока они там учатся, она «за страной посмотрит»…

То есть все же опять «порекомендовала им поехать и подучиься», но все члены нового правительства ее «рекомендации» немедленно выполнили. И даже не потому, что сами признали ее право приказывать, а потому, что твердо знали: «другие не поймут», если они указания «матери» не выполнят. Тем более, что «мать» пообещала им «за страной присмотреть», а как она присматривает, они прекрасно знали: сама Монголия, как независимая страна, возникла благодаря ее «присмотру»…

И Юмсун до возвращения в октябре Чойбалсана в Ургу и смотрела, так что домой она вернулась буквально за неделю до родов. И родила — в один день с Елей. И в день подписания договора между Россией, Монголией и Тувой о создании Союза Социалистических Республик. Правда, толкование термина «социализм» в республиках несколько различалось, но различие были непринципиальными: в основном споры шли относительно принципов ценообразования на промышленную продукцию, но в Туве вообще не было никакой промышленности, а в Монголии имелся лишь один-единственный металлургический завод, да и то наполовину государственный, а наполовину российский. И для местного населения на нем выпускались лишь гвозди и лошадиные подковы, а так же небольшие слитки стали, нужные местным кузнецам — а низкие цены продукции этого завода почему-то ни малейшего возражения не вызывали.

Присоединение Тувы к Союзу облегчалось и тем, что своей валюты в этой республики вообще не было, там обращались лишь русские и — в последнее время — в незначительном количестве монгольские (которые свободно обменивались на рубли и копейки), так что в плане создания «единого экономического пространства» и опросов не возникало. С Монголией такие вопросы возникли, но и их уладили буквально за неделю: официальный курс тугрика к рублю был один к одному, да и тугрики и мунгу чеканились и печатались в России, так что неоправданной эмиссии в Монголии можно было не опасаться — и было решено, что «для внутреннего употребления» там останутся именно тугрики, свободно меняемые на рубли и обратно. А по факту получилось так, что даже монеты монгольские в Забайкалье во всех магазинах и учреждениях принимали свободно — просто потому, что они делались из тех же металлов и тех же размеров, что и русские, и цифры на них были такие же арабские. А деньги бумажные принимали уже не везде, но их в России свободно меняли в отделениях банков и на почте. Так что единственной серьезной проблемой была инкассация монгольских денег в России и их отправка обратно в Монголию: там все же денег для внутренней торговли постоянно не хватало. Официально не хватало, но монголы русские деньги принимали в любом виде…

Впрочем, даже эти проблемы должны были решиться в самом ближайшем времени: специально созданная комиссия занялась разработкой общих для всех стран Союза денежных знаков. Только — по настоянию уже Наталии — эта комиссия особо не торопилась…

Когда по результатам войны развалилась Австро-Венгрия, промышленная мощь австрийцев очень серьезно сократилась, ведь большая часть промышленных предприятий (и промышленных рабочих, что тоже было очень важно) отошли Будапешту и Праге. Впрочем, и в Австрии осталось немало заводов и фабрик — но и им стало сложнее: все же изрядная часть сырья и полуфабрикатов на эти заводы поступала из «отвалившихся регионов». А тут Россия сам предложила наладить снабжение этих заводов весьма недорогим сырьем, да и полуфабрикаты у нее были достаточно приличные и даже дешевле, чем раньше — так что австрийское правительство решило на такое согласиться. С ограничениями, чтобы все же не допустить на свой рынок варварских конкурентов — и весной двадцать четвертого «процесс пошел».

Вот только суммы, задействованные в этом «процессе», оказались маловаты для австрийской индустрии — но и тут выход был найден. Чтобы суммы стали побольше, нужно было что-то продать другим участниками Банка Международных Расчетов. Вот только чтобы получить за продажу какие-то деньги (номинированные в золоте деньги, между прочим, то есть инфляции не подверженные) требовалось сначала в этом банке открыть свой счет. Счет могла там открыть любая компания (с «физическими лицами» банк по статусу не работал), но чтобы счет открыть, на него нужно было положить определенную сумму либо в этих самых «расчетных золотых рублях» (которые вообще физически не существовали), либо в валюте любой из стран-участниц валютного союза. Небольшую сумму, всего лишь эквивалент одной тысячи рублей… но чтобы эту тысячу где-то получить, требовалось на эту тысячу что-то опять же продать. Занять деньги, чтобы открыть счет, немедленно их снять и должок отдать не получалось: любые средства со счетов позволялось использовать исключительно для оплаты международных торговых сделок. А получить со счета настоящее золото можно было исключительно при закрытии счета, и при этом банком взималась небольшая комиссия. Действительно небольшая, но ведь деньги стран-участниц этого валютного союза и баз того свободно обменивались на золото, причем безо всякой комиссии. Так что нужно было из такую валюту как-то заработать, или просто нужную сумму внести золотом. А так как с золотом у австрийцев было не особо хорошо, для получения валюты для открытия счетов они бросились продавать всякое за рубеж, причем зачастую вообще по демпинговым ценам, лишь бы получить наличные.

Но и даже с демпинговыми ценами промышленникам зачастую продать свою продукцию оказывалось непросто, да и делом это было, как правило, довольно небыстрым — так что хитрые австрийские заводовладельцы для ускорения процесса бросились продавать иностранцам то, что спросом пользовалось — товары народного потребления. Покупали их дома, вывозили, за границей это быстренько продавали (даже себе в убыток продавали — ведь даже пара-тройка сотен рублей для приличного завода — сумма практически незаметная) и получали вожделенную валюту. После чего открывали в БМТ счет и начинали уже «налаживать торговые связи» с потенциальными покупателями собственной продукции. Вот только они не учли одного мелкого момента: этих самых товаров народного потребления в стране особого избытка не было, а они-то выгребали с рынка самые востребованные товары! Как результат — товаров на рынке стало не хватать, и эти товары, естественно, начали дорожать. А все прочие товары начали дорожать просто «за компанию».

Инфляция, вызванная такими действиями австрийских богатеев, была не очень-то и заметна, просто добавилось несколько десятых долей процента к инфляции, и без того существующей. То есть для крупных экономистов она незаметной была, а вот простой народ ее заметил. А еще этот народ знал, что из-за подорожания всякого разного им никто срочно зарплату поднимать не станет — и население бросилось на все деньги (на все имеющиеся у них деньги) всякое скупать. Но еще это население (далеко не все, а люди все же определенный достаток имеющие) не смогли не заметить того, что «у соседей цены вообще падают» — и из шести с половиной миллионов австрийцев почти миллион ударился в «заграничный туризм», чтобы там уже закупиться по дешевке. То «там» почему-то австрийские деньги в лавках и магазинах никто принимать не хотел, а чтобы обзавестись деньгами нужными, «туристы» массово поволокли с собой «товары повышенного спроса». Что тоже стало быстро опустошать рынок внутренний и увеличивать внутренние же цены буквально на все…

Николай Александрович очень сильно удивлялся тому, что Андрей Владимирович сумел себе в советники подобрать настолько грамотных людей. То есть он удивлялся не столько самому факту наличия людей грамотных, сколько тому, что некоторые из них были людьми, наличие знаний у которых было, мягко говоря, крайне удивительным. Та же Наталия Алексеевна — ведь, как он уже выяснил, из простых крестьян Саратовской губернии, родом из забытой Богом и людьми занюханной деревушки, а ведь в экономике разбирается получше иных банкиров! Что, впрочем, местами ее мужицкой сущности проявляться не мешало, но ведь даже обращать внимание на подобные «проявления» было, по крайней мере, невежливо.

Поэтому он с большим вниманием, стараясь не глядеть на резко пополневшую ее талию и не думать о том, кто же является отцом ее будущего ребенка (а Наталия Алексеевна никому об этом и не говорила), и с интересом слушал ее рассказ «о перспективах австрийской экономики»:

— Ну что сказать, перспективы радостные — для нас радостные. Мы. Конечно, несколько ускорили там инфляцию, но в условиях капитализма инфляция столь же неизбежна, как восход солнца по утрам. А так как австрийцы сами подставились, то было грех этим не воспользоваться, и результаты мы уже наблюдаем. Всего полтора года назад австрийский шиллинг был равен болгарскому леву, а теперь за лев дают уже шиллинг и десять грошей. И это только начало, в следующем году инфляция резко ускорится.

— Но почему?

— Уже сейчас самые хитроумные австрийские купцы быстро продают австрийские товары за границей с существенными скидками, а в Австрию они везут уже не товары, а просто деньги, те же левы, например — и продают своим согражданам как раз левы. И левы эти спросом пользуются — просто потому, что другим купцам проще за левы немного переплатить, но в Болгарии время на продажу всякого хлама не тратить. Причем эти, вторые купцы готовы и согражданам свои товары продавать за валюту, поэтому и простой народ валюту эту активно скупает.

— Но я не пойму, почему раньше такого не было?

— Просто потому, что наша валюта обеспечена золотом, а потому инфляции не подвержена. Впрочем, безразлично, чем она на самом деле обеспечена: золотом, бриллиантами и изумрудами, любыми товарами необходимыми, честным словом Аллаха — главное, что она в глазах людей абсолютно стабильна. То есть держатель этих денег всегда на них сможет купить ровно столько же, сколько может купить сейчас. Или даже больше купить сможет в будущем, ведь при внешней инфляции внутренние цены за ней не поспевают. А очень скоро сложится вообще парадоксальная картина: цены на австрийскую продукцию у этих торговцев станут ниже, чем отпускные цены производителей. Просто из-за временного лага: первые купцы товар вывезли по старым ценам, да еще и продали со скидкой, а промышленники из-за инфляции внутренней будут вынуждены отпускные цены повысить и вывезенный, а затем обратно ввезенный товар будет сильно конкурировать уже с собственным производителем.

— Но это же долго не продлится! Вывезенный товар просто закончится!

— А долго и не нужно: большинство предприятий живут буквально за счет текущей выручки — а выручки вовремя не будет, так они не смогут и сырье закупить для производства новой продукции. Банковские кредиты в такой обстановке получить будет крайне трудно: банкиры про инфляцию понимают очень неплохо и рисковать не станут. То есть банкиры как раз помогут эту инфляцию еще больше разогнать: они тоже захотят свои средства сохранить в надежных активах — то есть в данном случае в безинфляционной валюте, будут ее скупать наперегонки — и обрушат уже внешний курс шиллинга. Сначала не очень сильно — но вот иностранцы за шиллинги австрийцам уже вообще ничего продавать не захотят, внутренний спрос на валюту еще больше вырастет, она подорожает еще больше… Называется инфляционная спираль, раскрутка которой была запущена как раз тем, что австрийское правительство, желая резко увеличить свой золотой резерв, допустило обращение внутри страны валюты, у которой доверия у населения и капитала гораздо больше, чем к собственной. А уж чем это доверие вызвано — вообще неважно.

— Ну, я примерно понял ваши рассуждения, но что в этом для нас-то радостного?

— Для нас вся радость заключается в том, что довольно многие промышленники, терпя уже убытки от работы своих заводов, пожелают как можно быстрее свои промышленные активы обменять на валютные. И заводы эти они будут готовы… уже некоторые готовы продавать со значительными скидками от рыночной их цены. Мы пока такие заводы не покупаем, потому что твердо знаем, что скоро цена на них еще больше упадет. И в валюте упадет, и уж тем более упадет в шиллингах. Когда цены упадут на треть, уже некоторые предприятия можно будет потихоньку скупать… какие-то — просто целиком вывозить к нам, в Россию, а все же большую часть оставлять там, где они есть — и в работу их пускать уже на наших условиях. На условиях наших в условиях уже австрийских: вывезенные предприятия создадут там избыток рабочей силы, цена рабочих заметно упадет. Платя тамошним рабочим меньше, мы и продукцию этих заводов сделаем дешевле — но дешевле для нас, ведь наши предприятия там станут работать уже на нашу экономику здесь.

— Очень интересно… А так можно в любой стране проделать?

— Теоретически… в любой капиталистической стране можно, в социалистической цены-то на товары для народа фиксированные и инфляцию раскрутить там невозможно. А если даже в капиталистической стране правительство упрется в свои именно валюту, установит ее жесткий курс, то в рамках Валютного союза такой трюк уже не пройдет. Хотя и там инфляция будет нарастать, но если государство в этот процесс вмешается корректно…

— Что значит для вас «корректно»?

— Это значить всего лишь то, что на внутреннем рынке государство принудительно установит социалистические принципы ценообразования.

— И какой тогда смысл капиталистам вкладываться в промышленность?

— Смыслов два: можно и при такой системе получать какую-то прибыль просто за счет внедрения новых технологий и собственных изобретений — это раз. А два — это то, что про условия торговли с другими капиталистическими странами социалистическое государство ничего не говорит. То есть все же говорит немножко… впрочем, пока это всего лишь теория. А как оно будет на практике, мы скоро увидим. В Австрии увидим, и на это потребуется не больше пары лет.

— Ну что же, пару лет я готов подождать. Исключительно ради того, чтобы посмотреть, как ваши предсказания сбываться станут.

— Особо ничего интересного вы уже не увидите. То есть в Австрии не увидите. А вот когда к Валютному союзу присоединится еще несколько стран, хотя бы пяток…

— А когда?

— А вот это вы мне и скажете… извините, Николай Александрович, мне пора, что-то я себя не очень хорошо…

— Конечно, конечно… а когда к вам можно будет подойти, чтобы уточнить какие еще страны присоединять к Союзу?

— Сам решайте. А не решите — со всеми вопросами к Андрею… Владимировичу. А сейчас — до свидания… надеюсь, до скорого.

Поворот

Двадцать пятый год начался радостно, причем радость испытывало большинство граждан России. Небольшую такую радость: все были сыты и в значительной части даже здоровы, с одежей стало куда как лучше (все же Николай Второв запустил несколько казенных прядильных и ткацких фабрик и их продукции существенно сократила цены на рынке). Опять же стало гораздо легче в городе найти работу, да и городов стало заметно больше. Удивительным было то, что радость испытывали и очень многочисленные мужики: хотя доход со своей земли очень сильно упал, но появилось много других источников дохода (главным образом подработка на многочисленных стройках), так что «свои» урожаи теперь были нужны только чтобы самого себя прокормить. Вдобавок, можно было к скудному крестьянскому столу прилично добавить разных продуктов, нанимаясь на несложные работы в многочисленных госхозах: там платили или деньгами, или — по выбору работника — частью собранного урожая. А за деньги можно было столько всякого купить!

Например, трубы железные или проволоку: в поселках госхозов уже понаставили навозных ям, в которых получался горючий газ — и от таких ям к домам как раз трубы и протянули, и в домах там теперь стояли газовые плиты. И проволокой в дома электричество проводили, и дома можно было лампочки электрические вешать. Но то в госхозах, а в простых деревнях такую радость проводили только за деньги, но все же и брали недорого, так что средняя деревня вскладчину могла себе такое удобство позволить. То есть пока больше один газ позволить, электричество мало где еще можно было поставить — но опять же, вскладчину допускалось и свою станцию электрическую выстроить. А если еще и землю в товарищество передать и трактора для ее обработки на МТС нанимать, то не особо и складчина такая недоступной становилась…

Опять же, теперь мужик мог конную косилку взять на той же МТС в рассрочку, причем насовсем в собственность взять — а оплачивать ее нужно было за пять будущих лет. Например, сдавая молоко на казенные закупочные пункты, которых тоже стало очень много. А молока теперь сдавать тоже получалось больше — ну, если не лениться и в покос бока не пролеживать. Ведь теперь каждый мужик мог и коров купить, которые молока давали чуть ли не втрое против прежних! На казенном же заводе, где породистых коров разводили. То есть не сразу это получилось бы сделать, корова-то еще вырасти должна, да и были эти коровы не самыми дешевыми, к тому же и маловато их пока было. Но вот если в товариществе купить пока коров общих, на развод…

Товарищ Сталин провел очень серьезную агитационную работу, и по России очень многие мужики в такие товарищества уже вступили. Не все, далеко не все — однако «товарищи» уже в двадцать четвертом на собственном кармане почувствовали преимущества совместной работы. И на собственных столах увидели эти преимущества — а теперь и остальные мужики подтягивались. Правда, все это относительно успешно происходило именно в русских губерниях, а в губерниях южных и на Кавказе ситуация выглядела далеко не так радужно. И Андрей Владимирович послал Иосифа Виссарионовича эту проблему решать уже на Кавказе. Послал, дав изрядные полномочия и обеспечив серьезную государственную поддержку.

В Тифлисе Сталин в первые же дни после получения назначения встретился со «старым знакомым»: полковником Лавровым, начальником Кавказского отделения жандармерии. Все еще полковником: племянник дяде объяснил, что продвигать его он просто не вправе — в чинах продвигать, а вот в увеличении круга обязанностей — не только может, но и должен. И теперь полковник Лавров руководил жандармерией и на Кавказе, и в Южном Причерноморье вплоть до Синопа и Эрзерума. То есть работы у него было исключительно много, но с новым «ответственным за развитие сельского хозяйства» он встретиться время все же выкроил:

— Иосиф Виссарионович, если я не забыл? Рад, душевно рад, что вы ныне силы свои на пользу Державе направить решили. Насколько я понял, вас сюда направили в том числе помочь и господину Берии? Тогда я бы вам посоветовал в первую очередь обратить внимание на… на тех, кто именует себя интеллигенцией, особенно в Батуме и в Поти. По нашим сведениям, именно они так сильно мужиков на всякие безобразия подбивают.

— А что же вы их не… укротите?

— Укротить-то их — дело нехитрое. Но дело вот в чем: некоторые делами подобными занимаются не бесплатно, получая изрядные выплаты от врагов государства нашего, но многие — особенно молодые люди — творят это по глупости, оболваненные, прямо скажу, платными агентами британскими. И вот таких отправлять на уборку снега в Сибири мне не хотелось бы, а вот объяснить им, в чем они заблуждаются, мы не можем: они нас вообще слушать не хотят. Но, возможно, вас они и послушают…

С Лавровым Сталин был «знаком» довольно давно, и уже давно считал его человеком исключительно честным: несмотря на то, что Тер-Петросян явно указал на Сталина как на организатора ограбления банка в Тифлисе, полковник провел тщательное расследование и доказал, что Иосиф Джугашвили (как и Леонид Красин, на которого Тер-Петросян тоже дал «показания») физически не могли в этом ограблении участвовать. Это, мягко говоря, не способствовало карьерному росту жандарма, но для него «истина была важнее» — и Сталин это запомнил. Так что он на встрече с полковником просто обсудил предлагаемые жандармом мероприятия, договорился о взаимодействии при необходимости — а затем, там же, в Тифлисе, познакомившись с ответственным за осушение колхидских болот архитектором Берией, поехал «изучать обстановку на месте» в Поти…

А фельдмаршал Иванов уехал в Ургу. Места для него были «почти знакомые», и теперь, когда возникла необходимость обустройства множества русских гарнизонов в Монголии, он счел, что там он сможет принести армии реальную пользу — а вот в столице штаны протирать, по его мнению, могут и военачальники более молодые. А благодаря своему авторитету в войсках обустройство гарнизонов шло исключительно быстро. Причем авторитет этот почти сразу он заработал и в монгольских частях, все же он и среди русских солдат пользовался большим уважением в том числе и потому, что старался этих солдат обеспечить всем необходимым — и монгольские воины это тоже очень быстро оценили. А так как работавшие вместе с монгольскими солдатами солдаты русские с удовольствием и гордостью за начальника делились с соратниками историями о победах своего командующего…

А в начале марта двадцать пятого года Премьер-министр Болгарии генерал Тодоров подписал договор о вступлении Болгарии в Союз Социалистических республик. Причем даже в парламенте Болгарии этот договор был одобрен абсолютным большинством: страна находилась на грани банкротства, средств на содержание собственной армии вообще почти не было — а Союз как раз армию «обобществлял», оставляя почти все внутреннее управление в распоряжении прежних властей. Разве что нужно было поменять (причем не особо сильно) таможенное законодательство и правила внешней торговли — но так как эта самая внешняя торговля более чем на девяносто процентов шла исключительно с Россией, но это мало кому показалось неприемлемым.

А вот заполучить сильнейшую инфляцию Союзный Договор уже не дал: когда французы потребовали обменять почти тридцать миллионов левов на золото, уже банк Валютного союза это немедленно и проделал, причем не вычитая эти выплаты из вклада Болгарии в капитал банка. То есть не сократив предоставленный Болгарии лимит коммерческих кредитов — которые, впрочем. Все же возвращению подлежали — но вот при присоединении уже в Социалистическому Союзу появлялась возможность получить весьма заметные средства и из Союзного уже бюджета…

И правительство Тодорова эти средства получило, из-за чего Николай Второв заявился на заседания правительства с серьезными претензиями:

— Госпожа Лаврова, не слишком ли много Россия дает преференций Болгарии? У нас и в России есть куда деньги потратить, а мы мало что по сути половину золотого депозита Болгарии по сути из своих средств покрыли, так еще и втрое больше денег им подарили!

— Не подарили, а одолжили, и Болгария сможет долг этот вернуть. Что же до золота, то мы всего лишь показали всему миру, что участие в союзе валютном для любой страны крайне выгодно. И я убеждена, что очень скоро число желающих к этому союзу присоединиться сильно вырастет. А сейчас, когда Болгария у себя установила уже наши правила по внешней торговле, новых долгов она уже не наделает и постепенно свой золотой депозит восстановит. Что же до предоставленных им займов — так это мы в свою же промышленность средства инвестируем: у болгар своей промышленности, можно сказать, и нет, они на эти кредиты будут всякое у наших предприятий заказывать…

— Но наши предприятия и внутренние заказы исполнять не успевают!

— А они будут заказывать то, что наши предприятия уже в достатке производят. Трактора, электростанции опять же. Еще, конечно, часть заказов уйдет австрийцам — но уйдет-то заводам, которые уже нашими стали — мы за этим отдельно проследим, так что и тут все выделенные деньги к нам же и вернутся — а у нас пока просто рабочих не хватает, вот мы и используем рабочих иностранных. Причем используем их, не тратя средства на их расселение, обучение и обеспечение всем необходимым. А кот когда в Болгарии за счет наших займов промышленность появится, то болгары и долги вернут, и у себя жизнь куда как лучше устроят. Там же людей грамотных тоже немало, использовать их опыт и знания… сейчас в Татар Пазарджике трое местных товарищей, как раз за счет наших кредитов, строят заводик по выпуску электрических генераторов. Небольших, но очень подходящих для обустройства на маленьких горных речках электростанций, тоже небольших. А так как завод этот будет именно казенный, то такие генераторы и турбинами и в Россию пойдут по приемлемой цене — сначала в погашение кредита, конечно, а затем просто за деньги. Но вот работать там будут уже болгарские рабочие — то есть наши рабочие смогут заняться производством чего-то другого.

— Ну хорошо, но выделять столько средства за границу, когда их внутри страны не хватает…

— Вы главное пропустили: мы эти средства выделяем уже нашей стране. Союзу наших стран — а чем больше и мощнее будет наш именно Союз, тем проще нам будет у себя жизнь делать лучше. Но это — политика, а вы все же финансами занимаетесь, и вот на финансовом фронте…

— Я все же не уверен, что ваша политика на финансовом фронте будет успешна настолько, насколько вы ожидаете.

— Посмотрим. Действительно посмотрим, ведь вы правы: ожидания наши могут и не оправдаться. Но могут и оправдаться, и тогда… нам пока просто нужно ждать. Но уже то, что Россия собственной добычей обеспечивает поступление за год более ста двадцати тонн золота…

— И почти столько же торговлей с иностранцами — вот только опасаюсь я, что иные страны по британскому способу ограничат обмен валюты на золото.

— Однако пока-то они его меняют, а то, что они думают, что меняют его они не нам…

— Пока они в обмен золото поставляют лишь то, что сами с колоний выручают, но уже в прошлом году были определенные задержки и Банку Англии пришлось до двенадцати тонн золота из своего резерва потратить. А если поступления к ним из колоний быстро не вырастут…

— Николай Александрович, мы потому эти фунты и собираем по всему миру, чтобы заставить Британию отказаться от золотого обеспечения своего фунта.

— Но… но зачем?

— Затем. Когда британцы откажутся менять свои фунты на золото, то вскоре и другие страны… конкретно и США прекратят свои деньги на золото менять. И что тогда?

— Тогда… тогда вся торговля международная нарушится.

— В этом вы не совсем правы, торговать страны будут по-прежнему, разве что стараясь торговлю с каждой зарубежной страной сбалансировать так, чтобы поступления иностранной валюты… конкретной иностранной валюты было близко к затратам этой же валюты в данной стране. Или в других странах, где эта валюта все же котируется.

— Но это как раз торговлю и ограничит сильно!

— Однако останется в мире некая система, где размеры торговли не ограничены двумя конкретными странами. Вот мы сейчас можем что-то продавать в Монголию, монголы могут что-то продавать в Болгарию, болгары вон очень неплохо всякое в Австрию продают, а мы в Австрии заводы скупаем. И все довольны, и никто не думает о том, в какой валюте все сделки проводить. Потому что все сделки проводятся в одной-единственной валюте, а точнее — в золоте. Но золото это никуда не перемещается — и никого это не беспокоит!

— А Австрия…

— Австрийское правительство уже сообразило, где оно ошиблись. В Австрии уже ввели плавающий курс шиллинга по отношению у золотому рублю, ужесточили правила внешней торговли — то есть почти что монополию этой внешней торговли установили, не полную, но все же. Инфляцию этим прилично так замедлили. А Андрей как раз сейчас на переговорах в Братиславе им и объясняет, что единственный способ не превратить их шиллинг в грязную бумагу — это национализировать банкротящиеся предприятия и запустить их на обеспечение наших заказов.

— У австрийского правительства на это денег нет.

— А мы им для этого кредит предоставим… вы, кстати, и предоставите. Честно говоря, Россия сейчас могла бы просто большую часть этой промышленности выкупить, ведь там даже в продуктовых лавках предпочитают брать не шиллинги, а левы и рубли — но нам этого просто не нужно. А вот когда шиллинг стабилизируется — Станислав Густавович, который для Австрии программу стабилизации составлял, подсчитал, что где-то в районе десяти копеек он стабилизироваться может — то года и Австрия пожелает полноценно в валютный союз войти. Не для того, чтобы всю свою торговлю только с нами вести, а для того, чтобы этот их шиллинг и в других странах принимали как валюту надежную, а тогда они смогут промышленность свою развивать весьма успешно.

— А нам-то какая от этого выгода?

— Нам сразу две выгоды будет. Первая — Австрия будет с одной стороны сильно заинтересована в стабильности своей валюты, а так как эта стабильность будет обеспечиваться исключительно Международным Торговым банком, то никаких гадостей в отношении стран-участниц банка она предпринимать не станет, то есть войну против нас она уже не развяжет.

— Она, да против России…

— Не развяжет в союзе с кем угодно, ей такие союзы будут крайне невыгодны. Вторая выгода будет заключаться в том, что Австрия и во внешней своей торговле, в нами не связанной, будет давить торговлю наших естественных врагов. То есть этих врагов она будет ослаблять — а России это крайне выгодно. На пока гадостей от британцев на Юге хватает…

— И от французов.

— От французов больше гадостей практически и нет, после того, как они армянских бандитов к себе принять были вынуждены и с ними близко познакомились… Они наоборот уже нам по этой части помогают. Да и нормальные армяне тоже поняли, что с французами лучше не связываться — а их, нормальных в смысле, все же большинство…

Переговоры с австрийцами были долгими — но все же их удалось убедить в том, что иного выхода у них просто нет. То есть убеждал австрийцев все же не столько Андрей, сколько господин Струмилло-Петрашкевич, и убеждал так, что по окончании этих переговоров заявку на вступление в валютный союз подала уже Словакия. Словакам это было проделать не особенно и сложно: промышленности, которую было желательно «социализировать», у них почти и не было, а единственный действительно крупный завод — тракторостроительный в Кошице — владелец этого завода сам предложил «национализировать». А так как этот самый владелец — то есть господин Святозар Фиала — собрался вложить вырученные за продажу завода государству в постройку нескольких электростанций и еще нескольких не самых маленьких заводов, то он был назначен на должность министра промышленности. И начал ускоренно эту самую промышленность создавать. Понятно, что скоро результатов его деятельности можно было не ждать, но все же Словакия получила мощный толчок в направлении индустриализации, а так как эта индустриализация шла почти полностью за государственный счет, перспективы ее — с точки зрения правительства России — выглядели крайне неплохо…

Однако пока все еще валютный союз, по словам Юмсун, «не добирал» — и на очередном «совещании в верхах» Андрей попросил прояснить, чем же библиотекари недовольны.

— Я не говорила, что мы чем-то недовольны, просто пока еще этот союз очень, я бы сказала, локальный, — ответила ему Еля. — Его и расширить вроде нетрудно — но страшно этим сейчас заниматься.

— Это почему страшно? — удивилась Лена.

— Когда в нашей истории Сталин такой союз практически учредил, его просто убили. Причем самые верные, казалось бы, соратники убили.

— А почему именно соратники?

— Потому что с точки зрения многих из них сама идея открытого валютного союза противоречил каким-то так коммунистическим идеям. А еще потому, что этим соратникам банкиры популярно объясни, что капиталистические державы, если те Сталина не уберут, начнут атомную войну против СССР. И соратники в большинстве своем просто струсили…

— Ну нам-то этих соратников бояться вообще нечего: Бунд я почти полностью зачистила, националистов тоже, а всякие социалисты… тот же Ленин спокойно себе помер в приюте для бездомных уже два года как, а вот его как раз соратники быстренько расползлись куда подальше и не отсвечивают. За исключением тех, конечно, кто у нас теперь работает, но эти-то не предадут.

— Но война…

— Атомной бомбы сейчас ни у кого вообще нет, а если она где-то и появится, то ты туда просто пойдешь и на нее посмотришь: Линн же не просто так в Красноярске кайлом гранит роет. Опять же, уран мы у бельгийцев когда еще весь скупили, причем они еще лет восемь его весь нам должны будут передавать — а без бомбы им сейчас с нами точно не справиться. Сколько мы в этом году стали одной выплавим? Десять миллионов тонн, больше?

— Заметно больше, в этом году уже почти двенадцать…

— А через два года, если я читать не разучилась и Глеб Максимилианович мне не фантастический роман дал почитать, будет почти двадцать. Так что ты давай, пока не поздно, расширяй союз как можно быстрее. Лично я думаю, что если мы его правильно оформим до того, как самоназванные «великие державы» не начнут от золотого стандарта отказываться, никакой валютной монополии в международной торговле вообще возникнуть не сможет. А за любыми попытками такую установить я лично прослежу, и таким попытчикам судьба Сталина покажется предпочтительной.

Тебе бы все в пострелушки… впрочем, ты опять права: именно сейчас у нас окно возможностей открыто нараспашку. Надо будет Станиславу Густавовичу сказать, что ему нужно будет и германскую экономику правильное просчитать.

— А почему германскую? Можно ведь слона маленькими кусочками… в смысле, если еще всякие Бельгии, Дании, Швеции… да та же Испания, не говоря уже про Южную Америку.

— Почему-почему… В Германии сейчас в экономике полная задница: войну они выиграли, и мир проигрывают ускоренными темпами: им британцы все внешние рынки перекрывают. И там это уже поняли, а еще поняли, что у них есть относительно неплохой выход. В Союзе-то рынок-то огромный!

— И как им это мы должны объяснять?

— В том-то и дело, что им уже объяснять ничего не надо, они сами до всего додумались. И даже у меня германский посол спрашивал, в какой форме заявку на вступление в валютный союз подавать. Но я им ответить пока побоялась…

— Я же сказала, что всех убью!

— Леночка, ты меня сейчас уже успокоила — и хватит на этом. Думаю, что нужно будет все проделать потихоньку, но быстро, ведь когда Германия войдет в союз, промышленная мощь этого союза заметно превзойдет британскую, а по военной мощи мы вообще все страны превзойдем!

— Думаешь, немцы захотят воевать на нашей стороне?

— Они точно захотят воевать на своей, и нам этого уже будет достаточно. Ну а после присоединения Германии можно будет не спеша включать в союз и всякие бельгии с испаниями.

— А зачем тогда нам нужно будет их включать? Если мы и так будем всех сильнее?

— Все просто, только ты, Леночка, уроки по экономике прогуливала. Число возможных прямых торговых связей в таком союзе пропорционально факториалу числа его участников. Когда был создан Латинский союз, то за десять лет объемы торговли в Европе выросли в двадцать раз — но они ограничивались тем, что Латинский союз базировался на физическом золоте, а монеты и подделать несложно. У нас же базой являются обеспеченные золотом циферки на счетах, и связь с помощью телетайпов. А ведь Андрюша уже вычислительной техникой баловаться стал, и лет через десять… Но главное, что колониальные державы утратят способы финансового контроля колоний, ведь их валюта с отменой золотого паритета станет сугубо внутренней — а рост торговли в союзе автоматически приведет к росту обеспечивающей эту торговлю промышленности, и товары той же Британии или США проиграют союзной промышленности. Больше валют в системе — стабильнее каждая из них, и никакая валюта не станет доминирующей. Угадай, как скоро в такой ситуации распадется британская или французская колониальные системы?

— Ты это как-то очень далеко загадываешь…

— Не очень. В той же Германии избыток промышленных мощностей сейчас превышает пятьдесят процентов, и промышленность Германии, запущенная на полную мощность, позволит странам союза превзойти Британию и СГА вместе взятые года за четыре, максимум лет за шесть-семь. А потом англосаксы уже вообще ничего сделать не смогут. То есть не смогут, когда мы будет потихонечку в их колониях рассказывать о прелестях независимости…

— Поняла. Значит… ты мне списочек целей под зачистку все же составь, наверное, чтобы до некоторых сказанное тобой лучше дошло, нужно будет среди еще более некоторых провести воспитательную работу. И по срокам уточни — когда с немцами окончательно договоришься…

В разговоре с Машей Катя высказала предположение, что скорее всего Еля все же «сохранить переговоры в тайне» не сумела. Поэтому двадцать первого декабря в Братиславе состоялась подписание договоров о вступлении в валютный союз и Германии, и Швеции, и Испании. А Бельгия и Дания умудрились такие договора подписать еще в пятницу, восемнадцатого. Со стороны России договора подписывал донельзя довольный министр финансов (потому что Андрей в это же время подписывал Договор о вхождении Восточного Туркестана в Союз Социалистических Республик).

И когда все подписи на последнем на этот день договоре были поставлены, присутствующий на церемонии Евдоким шепнул Юмсун:

— Ну вот, мы сделали, что хотели еще там, наверху. Все же повернули мировую историю… только я не знаю, в правильную ли сторону.

— Этого никто не знает, — ответила «мать всех монголов» и экономический советник Российского правительства, — но у нас еще будет время при необходимости слегка направления движения цивилизации поправить. Ну а в главном ты, безусловно, прав: мы все же смогли повернуть и прошли этот поворот, не перевернувшись на вираже. А вот будет ли этот поворот последним…

— И ты права, подправить что-то мы, надеюсь, сумеем. Но мы все же прошли этот поворот — а все остальное зависит уже не от нас. То есть и от нас тоже — однако мы смогли повернуть уже тысячи, даже миллионы людей в нужную сторону. В нужную нам сторону. Но как далеко мы по этому пути проедем…

— Нет, в нужную им сторону. И поедут по этому пути тоже они — поедут в сторону, нужную им для построения счастливой жизни. А вот как ее построить — люди сами решат и сами с этим справятся. Они уже увидели, куда им стоит ехать, а мы всего лишь проследим, чтобы никто им в этом деле не мешал. Внимательно проследим…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Поворот

Content

Поворот

Внезапные тройняшки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Очень низкий старт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Неторопливый форсаж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Союз нерушимый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Поворот

Nota bene