Сочинение на свободную тему

ПОНЕДЕЛЬНИК — ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

Максим прикрыл за собой дверь квартиры, не спеша спустился по лестнице и, заложив руки с «дипломатом» за спину, побрел по двору. Остановился у забора. За забором — котлован будущего дама, в заборе дырка. Нырни в нее, пробеги по переброшенной через траншею доске, и дорога к школе сократится на треть.

Он постоял у дырки и, повернувшись к ней спиной, отправился обычной дорогой. Зачем сокращать путь, когда он совсем не торопится? А если еще точнее — не хочется ему в школу. Всегда не хочется, а по понедельникам — особенно. За выходной неприятности не то что забываются, а отдаляются, глохнут как-то. А в понедельник — все сначала.

Не повезло Максиму с этой школой. С первого дня, даже с самого первого урока, с физкультуры, началось. Предмет этот он всегда недолюбливал. В теннис там сыграть или на волейбольной площадке в свое удовольствие — это куда ни шло. Но болтаться на перекладине, лазать по канату ему ни к чему. В цирке он работать не собирается. Он вообще презирал грубую физическую силу, а заодно и тех, кто выжимает гири, носит с собой карманный эспандер и беспрестанно тискает его в кулаке. Накачают себе мускулы, а потом кичатся ими перед другими, чуть что — кулаки в дело! Интеллект не гантелями добывается, а бицепсы — последний аргумент в споре, когда других не хватает. Сразить человека, Максим считал, можно иначе — презрительным взглядом, например, или пренебрежением, иронией, даже гордым молчанием.

В общем, мог бы он и без физкультуры обойтись, в классе задержаться, скажем, или по дороге в спортзал свернуть за угол, как бывало в другой школе. Но он не сделал этого, потому что не знал еще толком углов в новой школе, да и любопытно было: что и как у них на физкультуре?

После разминки первое упражнение — на турнике. Физкультурник Игорь Антонович для начала сам пример показал: двадцать раз подтянулся, передохнул на весу и еще десять жимов добавил. Спрыгнул и пошел от турника под одобрительный шепот девчонок — красивый, как на картинке из журнала «Физкультура и спорт». Тоже подвиг — всю жизнь себя девчонкам демонстрировать. За Игорем другие начали силу пробовать. Ничего у некоторых получалось, раз по десять-пятнадцать выдавали. А один, Воротников его фамилия, чуть физкультурника не догнал.

Очередь Максима подошла. Конечно, показательных выступлений он устраивать не собирался, а получилось и того хуже. Подошел к турнику, ладони, как Воротников, в коробку с тертым в порошок мелом макнул, подпрыгнул, ухватился за перекладину, с разгона подтянулся раз. Снова стал руки в локтях сгибать, а они не сгибаются; жилы на шее вздулись, а туловище не хочет подниматься вверх, точно кто на ногах повис.

— Ты еще руки мелом помажь! И подошвы! Помогает! — крикнул его сосед по строю Дроздов.

Максим посмотрел сверху на его оттопыренные уши, еще раз-другой дрыгнул ногами и спрыгнул вниз.

После перекладины — прыжки через коня. С конем Максим тоже никогда в приятелях не был. А все внимание на него: интересно, на что новичок способен, как у него получится. Никак не получилось. Разбежался, выставил руки вперед, оттолкнулся от мостика и плюхнулся на коня.

— Повторить! — махнул рукой физкультурник.

Повторил и вовсе плохо: добежал до мостика и — в сторону.

— Ничего, с такими ногами ты у меня к концу года выйдешь в чемпионы по прыжкам, — пообещал физкультурник.

А Дроздов тут как тут:

— Он в чемпионы не хочет, Игорь Антонович! Он в балерины собирается, у него фамилия театральная и папа артист!

Проныра этот Дрозд: первый день Максим в школе, а он уже откуда-то об отце узнал. Как прицепился, так и не отстает. Только Максим в класс, а он: «Привет, Ромэо!». Вызовут Максима к доске — и опять: «Маэстро, ваш выход!». И другие тоже хороши, Дрозд только рот откроет, а они уже хихикать готовы, особенно девчонки.

А тут еще Зиночка Коротич. Посмотрит своими глазищами — и точно оборвется в нем что-то, заноет тревожно. Он чувствует, как краснеет, и ничего с собой поделать не может.

Но когда она на Воротникова смотрит, разговаривает с ним, Максиму и вовсе не по себе становится, хочется такое сделать, такое…

Вспомнил о Зиночке — и настроение вовсе испортилось. Может, не ходить сегодня в школу? Не видеть ее?.. Нет, не видеть — еще хуже. Разве может так быть: и хорошо и плохо одновременно?..

— Привет!

Ну вот, только этого ему сейчас не хватало — Валька Григорьев собственной персоной. Как всегда, в последний момент, чуть не бегом, будто за ним собаки гонятся.

— Привет, — вяло ответил Максим.

— Опаздываем?

— Успеется…

— Литература первым… Жека не любит, когда опаздывают.

— Переживет…

— Смотри, тебе виднее.

Григорьев еще прибавил скорости и стал быстро удаляться — угловатый, нескладный. А откуда ему, Григорьеву, быть складным? Джинсы Вальке, поди, и во сне не снились. У штанов, сколько стрелки ни наглаживает, пузыри на коленках, рубашки в допотопную клеточку, сверху куртка на вырост; отцовскую, что ли, донашивает?

Григорьев — знаменитость: в школьном ансамбле на гитаре играет и поет. Но главное, он — совесть класса. Валька, как в суде, говорит правду и только правду. Обо всем и обо всех у него свое мнение. И высказывает он это мнение, невзирая на личности…

С Григорьевым у Максима тоже нелады. Не успел он в классе мало-мальски освоиться, как Григорьев к нему с предложением:

— Слушай, ты ведь и в самом деле из артистической семьи. Доклад о Станиславском можешь подготовить?

— О Станиславском? С чего бы это вдруг? — искренне удивился Максим.

— Во-первых, в школе у нас есть литературно-драматический кружок, а во-вторых, в январе сто двадцать лет со дня рождения Константина Сергеевича. И потом, можно же гораздо шире тему раскрыть…

— А кто в кружке вашем председатель? — остановил его Максим.

— Я… А какое это имеет значение?

— Вот и готовь доклад сам, раз председатель.

— Ты это серьезно, Ланской? — Григорьев посмотрел на Максима недоуменно.

— Вполне. Другим работу находить каждый умеет. А ты сам попробуй, — посоветовал Максим с усмешкой.

Он терпеть не мог, когда к нему лезли с поручениями. Кто-то напридумывает разного, а ты выкладывайся, материалы подбирай, готовься. Была нужда время убивать!.. Лучше книгу интересную почитать или в киношку сбегать.

Григорьев взялся и подготовил доклад сам. Такие подробности о Станиславском выискал, и о дружбе с Немировичем-Данченко, и об их школе театральной, и о Московском Художественном театре, и о знаменитых мхатовцах: Вахтангове, Мейерхольде, Симонове, что даже Максим удивился. Виду он, конечно, не подал, слушал все время со снисходительной улыбкой: мол, ну-ка, что ты сказать такого можешь? Но уходил с заседания кружка уязвленный; какой-то там Григорьев замурзанный — и вот, пожалуйста, о школе Станиславского рассуждает. Он, Максим, знал обо всем этом только понаслышке. Конечно, можно было бы подготовиться и такое выложить… Но подготовился-то и выступил Григорьев, его слушали с открытыми ртами, ему аплодировали… Ревность неприятно покалывала несколько дней.

Григорьев больше не обращался к Максиму с поручениями. И другие не обращались — его работа.

БАЗАРОВ, ВИЙОН И ЗИНОЧКА

В понедельник первой по расписанию литература. Прозвенел звонок, и в класс вошла Евгения Дмитриевна, или Жека, как они ее по-свойски между собой называли. Она заботливо, словно после долгой разлуки, оглядела класс:

— Все живы и здоровы?

— Все живы! И здоровы! — дружно ответил девятый «А».

— Тогда приступим.

Жека открыла журнал, но спрашивать никого не стала. Прошлась у доски, слегка касаясь указательным пальцем подбородка, — так она собиралась с мыслями.

— Сегодня у нас урок повторения. Предлагаю вернуться к творчеству Ивана Сергеевича Тургенева. Конкретно — к роману «Отцы и дети». У меня есть предложение…

Она всегда так делала: не вызывала к доске, а просила подумать и ответить, не давала задание, а предлагала разобраться.

— Я предлагаю вам написать сочинение… Да, сочинение о том, как вы относитесь к Евгению Базарову сегодня, помогает ли вам его образ осмыслить жизнь, понять самого себя…

— «Базаров и я»? — уточнил Дроздов.

— Да, если хотите. Но я не ограничиваю вас в выборе подхода к теме… И во времени тоже. Давайте сделаем так: соберем сочинения, ну, скажем, к майскому празднику. Договорились?

— Договорились!

— Пойдет!

— Можно откровенно?

— Что хочешь, то и пиши?

— А в стихах если, Евгения Дмитриевна?

— Попробуйте… Ланской, вы что-то хотите сказать?

— Почему, чтобы разобраться в жизни, я должен совершить экскурсию в прошлый век? — поднялся Максим с места.

— Разумеется, чтобы разобраться в жизни, понять себя, сочинение писать не обязательно. Но разве художественная литература не помогает нам в этом?

— Я не люблю старой прозы, — заявил Максим.

Веселый шумок в классе спал. Жека снова потрогала подбородок пальцем, теперь, наверное, уже от удивления.

— Что же вы любите в таком случае?

— Стихи.

— Стихи?.. Чьи.

— Вообще… стихи.

Нельзя сказать, чтобы он любил кого-то из поэтов особенно, но стихи знал — приходилось учить их не только в школе, но и в театральной студии, где он занимался в прошлом году. И в домашней библиотеке у них стихов было много — отец постоянно что-то выписывал, обменивал, покупал по случаю. Однажды Максиму попал под руку томик Франсуа Вийона. Он даже выучил кое-что — так, на всякий случай. Сейчас Максим вспомнил Вийона и стал читать.

Все с интересом и удивлением смотрели на него. Все, кроме Коротич. Зиночка сидела рядом с Воротниковым и листала книгу, словно то, что происходило за спиной, ее нисколько не интересовало. Невысокое зимнее солнце заглянуло в окна. Класс был залит его розоватым светом, острые искорки поблескивали в золотистых Зиночкиных локонах, протяни руку — и искорки посыплются в ладони.

— Всё? — спросила Жека, когда он кончил читать.

— Могу еще, — ответил Максим с вызовом. Ему нравилась собственная смелость, нравилось внимание, с которым смотрели на него одноклассники.

— Хорошо. Только в другой раз, когда у нас будет время, — спокойно согласилась Жека. — А сейчас урок, и давайте вернемся к Тургеневу.

Если Жеку не проняло, то класс-то он Вийоном зацепил, сразу видно. Да что ему Жека, что класс, когда перед ним одна Зиночка! Вот сейчас она обернется, и он увидит в ее глазах испуг, удивление, восхищение его смелостью. «Ну, обернись же! Обернись!» — просил он. И Зиночка точно услышала его безмолвную просьбу, обернулась: ни удивления, ни даже испуга, только губы кривятся в усмешке, а в глазах спокойное равнодушие, словно и не на человека смотрит, а на предмет неодушевленный. Отвернулась к Воротникову, сказала ему что-то. Воротников закивал.

«Ах, так! — В Максиме будто взорвалось что-то. — Сейчас ты ахнешь!»

Дальше все произошло в считанные секунды. Максим даже не отдавал себе отчета в том, что делает, или не успел. Он крутнулся на каблуках. Побежал. Вскочил на подоконник. Рванул створку окна. Кажется, крикнул что-то лихое. И… прыгнул вниз.

Он упал на кусты — ветки больно хлестнули по щеке, чем-то садануло в бок — и, перевернувшись, скатился на ворох прошлогодних прелых листьев.

Первой, кого он увидел, встав на ноги и посмотрев вверх, была Жека. Наполовину высунувшись из окна, она что-то говорила, но слов почему-то не было слышно. Лицо у Жеки было белое, как кружева на ее кофточке. Во всех окнах маячили головы одноклассников.

Максим поискал Зиночку, но не нашел. Интерес к окнам сразу пропал. Он повернулся и пошел прочь со школьного двора.

ЧУМА

В «Октябре» шел двухсерийный фильм. Словоохотливый дядя из последнего ряда вслух угадывал, как будут развиваться события. На дядю шикали. По соседству с Максимом кто-то украдкой щелкал семечки.

Максим никак не мог сосредоточиться. Кадры фильма перемежались иными видениями: то виделась Зиночка Коротич, то подоконник с глубокой трещиной, то беззвучно шевелящиеся губы Жеки, то немые лица одноклассников в окнах, то несущиеся навстречу кусты…

Заболела голова. Он не досидел до конца второй серии, поднялся и стал пробираться к выходу.

После душного зала в ветреной сырости улицы стало легче. Максим прошелся вдоль магазинных витрин, зашел в «Культтовары», потом в «Хозяйственный» выпил газировки в «Родничке». Еще подышал свежим воздухом. Время тянулось медленно, в школе начался только пятый урок. Идти домой было рано. Слоняться из конца в конец улицы скучно. Он побрел во двор своего дома. Там, среди голых, унылых деревьев, стояла беседка. Она была по-зимнему заброшена и неприбрана. Под потолком уже горела лампочка, но свет едва пробивался через толщу осевшей на ней пыли, в углах таился вечерний сумрак. Максим сел в тени, так, чтобы его не было видно, и от нечего делать стал рассматривать свой дом.

Это был третий дом в его жизни. Сначала они жили в шахтерском городке, где прямо среди улиц возвышались огромные горы черно-бурой отвальной породы — терриконы. По склонам терриконов ползали голубые дымки, а когда темнело, тихо мерцали огоньки.

В городе был драматический театр, в котором играл отец. И Максима водили на его спектакли. В содержание пьес он тогда еще не очень вникал, и от этого театра в памяти осталось другое — красные плюшевые кресла и маленький белоголовый старичок, который перед началом спектакля забирался по узкой лестничке в кабинку сбоку у сцены, увешанную фонарями и фонариками. Красные кресла громко скрипели, белоголовый старичок колдовал в своей будке, и от этого его колдовства на сцене то сыпался снег, то опускалась ночь и зажигались звезды, то гремел гром и метались всполохи. А за кулисами, куда Максима привел в антракте отец, в нос ему попала пыль, и он так расчихался, что в зрительный зал его больше не повели.

В шахтерском городе у них была комната в доме, где жило много актеров. Он так и назывался, этот дом, — актерское общежитие. В общежитии все громко разговаривали, ходили друг к другу в гости, пели песни, о чем-то спорили в длинном коридоре и на лестнице, уезжали и приезжали.

Максим ходил в четвертый класс, когда его родители собрали вещи и тоже переехали.

Новый город был большой и шумный, с трамваями и троллейбусами, со стеклянными будками на перекрестках, в которых сидели милиционеры, с широкой рекой, по которой плавали теплоходы. В городе было три театра. Отец работал сперва в одном, потом в другом, потом в третьем.

Жили они у дальней родственницы отца, Эмилии Федоровны. Когда-то, до того как выйти на пенсию, Эмилия Федоровна работала в театре, как она говорила, «по части антуража». Дом был старый и большой, с солидной, тоже старой, мебелью, со старыми, пожелтевшими фотографиями актеров. У каждого актера была «своя история», которую хозяйка дома помнила в мельчайших подробностях и всегда готова была рассказывать; на каждом актере были парик, усы или борода, изготовленные и приклеенные руками Эмилии Федоровны, и она очень этим гордилась.

Иногда к Эмилии Федоровне приходил старый друг покойного ее мужа, бывшего театрального художника, актер на пенсии Пал Палыч — высокий, седой и очень в себе уверенный старик. Пал Палыч целовал Эмилии Федоровне руку и задавал Максиму всегда один и тот же вопрос: «Утверждаетесь, юноша? — и, не дожидаясь ответа, поднимал указательный палец вверх: — Помнить до́лжно: главное в жизни — утвердить себя, ибо ты есть личность!»

Провозгласив это, Пал Палыч брал отца под локоть и уводил в «залу», где Эмилия Федоровна осторожно позвякивала чашками и чайными ложечками, и там у них начинались длинные разговоры.

И дед, и прадед Максима когда-то тоже работали в театре — один осветителем, другой суфлером. И хотя актером из всех Ланских был только отец, тем не менее их род считался театральной династией. А раз так, то пришло время и Ланскому-младшему продолжить традицию. Началось со студии при театре юного зрителя, куда Максима привел однажды отец. В студию Максим ходил около года, но тут они опять переехали. Случилось это в декабре прошлого года.

В новом городе не было ни терриконов, ни троллейбусов, ни стеклянных будок с милиционерами на перекрестках. Театра не было тоже, и отец устроился в местный Дом культуры режиссером и руководителем драматической студии, которую ему к тому же предстояло создать самому. Он ее создал и поставил первый спектакль. Кажется, он был доволен.

А вот Максиму не повезло. И опять у него неприятности, Начнется теперь. Из школы, конечно, не исключат, но к директору потащат, воспитывать будут, примеры разные приводить… Родителей, само собой, вызовут. Отец взвинтится. С ним, главное, в спор не вступать: выскажется — и остынет. С матерью хуже: будет вздыхать и плакать украдкой от отца и смотреть на него, Максима, печальными глазами.

Эх, и надоело же все: и уроки, и одноклассники, и отцовские выговоры! Махнуть бы куда-нибудь подальше, в кругосветное плавание, например. А через годик заявиться а класс: черная тужурка, на рукавах золотые нашивки, фуражечка с «крабом»… То-то ахнули бы. Дрозд свои хохмочки вместе с языком бы проглотил. У Зинки глаза бы распахнулись, и о Воротникове своем вмиг бы позабыла. А ему что — смотрите на здоровье. Кинул бы руку к фуражке: «Извините, Евгения Дмитриевна, не узнаёте? Штурман Ланской! Завтра уходим на Канары, зашел попрощаться».

Штурман дальнего плавания Ланской! А что, звучит! Одна фамилия чего стоит. Красивая фамилия. И действительно театральная, правильно Дрозд подметил. Это вам не какой-нибудь Воротников или Торшеров. Такую фамилию хоть известному штурману, хоть на театральные афиши, хоть в киношные титры — не стыдно. Например, «Граф Монте-Кристо»! В главной роли Максим Ланской». Кинофестиваль в Карловых Варах, цветные открытки во всех киосках, автографы, корреспонденты…

— Эй ты, граф в микропорках!

Максим даже не понял, что это ему.

— Ты чо, кирной?

В дверях стояли трое, за их спинами маячило еще несколько. Один из троицы что-то подбрасывал в руке, это что-то тускло поблескивало на лету и тяжело шлепалось в ладонь. Толстые губы парня дергались в усмешке, и глаза-щелочки искрились смешком.

И сразу, с Максимом случилось странное: он словно раздвоился. Один Максим, тот, который только что любовался собой, ответил вызывающе:

— А вам какое дело?!

Другой, незнакомый самому себе и неприятный, почувствовал, как противно заныло внутри, и подумал тревожно: «Бить будут».

— На банку есть? — спросил парень.

«Значит, не сразу будут бить, сперва деньги отберут? Может, отстанут, если сам отдам?» — замелькали в голове мысли. А руки сами уже тянулись к карманам. Записная книжка, в ней между листочками два рубля. В правом кармане еще мелочь какая-то. Рука подрагивала противно, когда протянул с деньгами. А голос громкий, вроде бы даже бодренький:

— Сдачи не требуется!

— Во дает, фраер! — хохотнул толстогубый. — Шнурок!

Из-за спины высунулся длинный парень с косой белесой челкой из-под берета — Максиму показалось, что он видел его где-то, — подставил ладонь.

— На трех ногах! — приказал губастый, и парень с челкой мгновенно исчез, видно, понимал с полуслова.

Кто-то замахнулся на лампочку палкой. Она коротко хлопнула — в беседке стало темно. Губастый сел на барьер, двое подперли загородку спинами справа и слева от него, остальные стояли полукругом. Максим — в центре.

Вожак сунул в рот сигарету, один из «телохранителей» мгновенно выхватил из кармана пистолет, ткнул им в грудь Максима — из дула пыхнул огонь. Максим испуганно отшатнулся. Парни весело загоготали.

Прикурив от пистолета-зажигалки, губастый покачивал ногой, пускал пленнику в лицо сигаретный дым, сплевывая ему под ноги. И молчал. За его спиной, в каких-нибудь двадцати шагах, была дверь подъезда. «Убежать? Оттолкнуть парней — и в дверь… Закричать, в случае чего, люди выскочат, — думал Максим. А вдруг не удастся убежать? Если поймают эти? Тогда что? — ныл другой голос. — Черт дернул забраться в эту дурацкую беседку… Сидел бы сейчас дома: тепло, светло…»

В нем поднималась злоба — на себя, на класс, на эту шпану, на все, что свалилось на него сегодня. Со злобой прибавилось решимости. Он уже почти готов был растолкать стоявших за спиной парней, двинуть их вожака так, чтобы кувыркнулся с барьера… Вот сейчас… только сосчитает до трех. Он начал уже считать… Но тут прибежал Шнурок с вином. Момент был упущен.

Толстогубый убрал в карман железку, что подбрасывал в руке, отшвырнул окурок. Он сорвал пробку с бутылки, взболтнул ее содержимое, сделал несколько глотков. Спросил:

— Тебя как зовут?

— Максим.

— Гли, парни, Максим выискался! Хошь, мы тебя горьким сделаем?

Парни опять загоготали.

— Чума, — обратился Шнурок к вожаку, — он сегодня из окна в школе шуранул, со второго этажа.

— Иди ты! — удивился Чума.

Странное у него было имя.

— Гад буду! — Шнурок для большей убедительности стукнул кулаком в грудь.

Точно, в школе Максим видел его, этого белесого. Иначе откуда ему знать о прыжке?

— Прыгнул? — спросил Чума.

Максим кивнул.

— Со второго?

Максим еще раз кивнул.

— Псих! — определил Чума. — На спор, что ли?

— Допустим, — ответил Максим. Не рассказывать же этой компании о Зиночке.

Ответил и почувствовал: Чуме и его дружкам сообщение Шнурка понравилось.

— Пей, — Чума протянул бутылку.

Вина Максим не любил, даже запаха его терпеть не мог. Но на него смотрели теперь иначе, не с угрозой, а с интересом. Он произвел впечатление и не хотел его портить. Он и сам себе нравился — взял вот и прыгнул! Со второго этажа! Не с крылечка какого-нибудь.

Максим принял бутылку, взболтнул темную жидкость, как это делал Чума, задержал выдох, прижался губами к горлышку. Ничего особенного не было в этом вине: липкая сладковато-кислая холодная терпкость на языке, вот и все.

— Тяни до дна, тяни до дна, — приговаривал Шнурок.

Максим и тянул, пока у него не забрали бутылку. Остальное компания пустила по кругу.

— Прошвырнемся, — предложил Чума, когда с вином было покончено.

— Прошвырнемся, — согласился Максим с той же лихостью, с какой пил вино.

Странное раздвоение закончилось. Он уже никого и ничего не боялся. «Назло вам пойду», — подумал он еще, вспомнив класс.

Компания вывалилась из беседки. По улице шли цепью, во всю ширину тротуара. Все разом говорили, переругивались, громко хохотали. Разбили матовый плафон над дверью в аптеку. Долго толкались у кинотеатра, кажется, у кого-то отобрали деньги, потому что Шнурок опять бегал в гастроном за бутылкой.

Сначала Максиму было немного не по себе, казалось, все встречные смотрят на него с осуждением, и хотелось от этих взглядов спрятаться. Потом, когда он еще раз приложился к бутылке, стало легко и весело, захотелось сделать что-нибудь отчаянное, удивить парней. Он рассказал о девятом «А», стараясь посмешнее выставить кое-кого из одноклассников, потом вскочил на скамейку и читал Вийона, а парни стояли вокруг и гоготали. Его слушали, он был в центре внимания, и это ему нравилось.

Что было потом, он помнил смутно. Деревья, фонари, диван, книжный шкаф, чьи-то знакомые лица — все плыло, раскачивалось, проваливалось. И сам он проваливался, рассказывал, кажется, плакал, его мутило.

Потом все исчезло.

Ощущение беды — с этим очнулся Максим утром. Оно было нестерпимым. А может, нестерпимым было то состояние, в котором он находился: тошнило, голова раскалывалась; казалось, боль в ней была всегда, с нею он родился и с нею сейчас умрет. Ему и в самом деле хотелось умереть, закрыть глаза, выдохнуть воздух — и нет тебя и никогда не было. Как бы это было хорошо — не думать, не вспоминать, никого и ничего не видеть, не быть.

Но он не умирал. И боль не отпускала. Максим перекатывал тяжелую голову по подушке, стонал, ему хотелось плакать от жалости к себе.

Мать просила выпить таблетки, клала на лоб мокрое полотенце. Зашел отец, постоял, нахмурившись, что-то хотел сказать, но так я не сказал, вышел.

Вечером пришла Евгения Дмитриевна. Поздоровалась как ни в чем не бывало, подержала свою холодную с улицы ладонь у него на лбу и разрешила:

— Завтра еще можешь побыть дома. Только не забудь: в среду у нас контрольная по алгебре.

Мать увела ее в другую комнату. Оттуда стали доноситься голоса: сердитый — отцовский, спокойно-тихий — Жекин, извиняющийся — материн. Потом дверь прикрыли плотнее, и голосов не стало слышно.

Какой у Жеки с родителями произошел разговор, Максим не знал. Но ни о прыжке из окна, ни о пьяном его появлении дома ни в этот день, ни на другой отец и мать не обмолвились ни словом. Должно быть, по договоренности с Жекой они применяли к нему какой-то ее воспитательный прием. Отец словно и вовсе не замечал Максима — бодро рассказывал о своих самодеятельных артистах, о новом спектакле, который он собирался ставить во Дворце культуры, о гастрольной поездке, что ему обещали, строил планы на несколько лет вперед. Мать, всегда соглашавшаяся с ним во всем, слушала, кивала, одобряя эти планы, и вздыхала, украдкой поглядывая на Максима; под глазами у нее припухло от слез.

Максиму было жаль мать, неловко за показную бодрость отца, стыдно перед ним; мучительно томил этот их воспитательный прием. Лучше бы уж отругали как следует. А когда вспоминал о том, что было вчера на улице, сам себе становился противен.

А завтра опять школа и встреча с одноклассниками. Что-то будет там?

В школе его встретили так, словно ничего не произошло. К директору почему-то не вызывали. И класс жил обычной своей жизнью: писали контрольную, отвечали на уроках, обсуждали на переменах всевозможные дела. «И здесь, значит, приемчик, — догадался Максим. — Подумаешь, воспитатели».

Но в субботу Нонна Щеглова объявила о комсомольском собрании. В повестке дня два вопроса: утверждение плана работы на месяц и персональное дело. И хотя она почему-то не сказала, чье дело, Максим по ее выразительному взгляду понял, что подразумевается его персона.

После уроков весь девятый «А» остался на своих местах. Жека на собрание не пришла.

«Самостоятельные», — подумал Максим.

Щеглова открыла собрание. С планом решили быстро.

— А сейчас переходим ко второму вопросу, — объявила Нонна. — Нам необходимо обсудить поведение комсомольца Ланского. Прежде всего хотелось бы послушать его самого. — Щеглова обратилась к Максиму: — Мы дали тебе время подумать. И вот теперь ответь нам, Ланской, как ты смотришь на свой поступок?

Ответить? А что отвечать? Прощение просить? Максим представил, как извиняется перед Зиночкой, перед Дроздовым, перед Воротниковым, как торжествует при этом Воротников — он обязательно, казалось Максиму, должен торжествовать. Нет уж, не бывать такому! Не дождетесь!

— Прыгнул! Ну и что? Может, мне нравится из окон прыгать! Хобби у меня такое, — с вызовом сказал Максим.

— Ты считаешь, это нормально?

— А ты? — ответил он вопросом на вопрос.

— Дикая выходка твое хобби, вот что это такое! — Щеглова закипала гневом.

— Это уж как вам угодно, — Максим отвесил вежливый поклон. Он уже не волновался, как перед собранием, вошел в обычную форму: немного вежливости, немного иронии, немного снисходительности к собеседнику.

— Вот видите? — развела руками Щеглова. — Он даже говорить с нами не хочет. Тогда давайте мы… Предлагаю высказаться по существу, дать оценку…

Первым голос подал, конечно, Дрозд:

— Три с минусом! — выкрикнул он с места.

— При чем здесь три и какие-то минусы?

— А у него прыжок плохо получается: на кусты пузом свалился.

— Ты где, Дроздов, находишься, на комсомольском собрании или на вечере юмора? — возмутилась Щеглова. — Прошу серьезно и по существу.

— Можно и по существу, — встала Капустина. — До сих пор наш девятый считался самым организованным классом. А сейчас о нас будут говорить, да что там, говорят уже: «В девятом «А» прыгают из окон». Раньше у нас были комсомольские активисты, спортивные чемпионы, солисты ансамбля, теперь у нас появился свой хулиган. Да, я не оговорилась. Поэзию любят все, но прочитать в классе стихи какого-то проходимца — это и есть настоящее хулиганство.

— Проходимец здесь ни при чем.

— Ты просишь слова Чередникова? — сразу отреагировала Щеглова.

— Стихи, положим, любят далеко не все, — уточнила Маринка Чередникова. — И проходимец здесь ни при чем. Ланской читал стихи одного из замечательнейших поэтов Франции. Написаны они больше пятисот лет назад. Но и сейчас Вийона почитают за его прогрессивные взгляды и талант… И вообще… я против такой прямолинейности: прочитал человек стихи, ну… не совсем привычные для класса, и сразу же — хулиган. Выпрыгнул из окна — дикая выходка. А этаж-то, между прочим, второй.

— Уж это ты, Мариночка, слишком! — возразила Тамара Зяблова. — Что ж ему, медаль за подвиг давать?

— Дело, Зяблик, не в медали, — вмешался Юрик Неруш. — Этаж действительно второй. Интересно, сколько отсюда метров будет? — Он заглянул через подоконник на улицу.

— Псих откуда хочешь прыгнет, — высказал свое мнение старший близнец Кирилл Цигвинцев.

— А лунатики вообще по крышам ночью голяком разгуливают и не падают, — добавил младший близнец Роман Цигвинцев.

— При чем здесь лунатики и психи? — остановил их Юрик. — Вот кто из нас бы прыгнул?

Щеглова заволновалась. Вместо осуждения получалось чуть ли не одобрение. И сколько бы продолжался этот «диспут», неизвестно, если бы снова не вмешался Дроздов.

— Никакое это не геройство! — крикнул он на весь класс. — Просто втрескался Ланской в Зинку Коротич, вот и выламывается перед ней!

Кровь прихлынула к лицу Максима. После урока геометрии на столе остался большой деревянный циркуль, с помощью которого чертили на доске. Максим схватил его и, чувствуя весомую тяжесть в руке, бросился к парте Дроздова. Несколько человек преградили ему дорогу. Максим оттолкнул одного, поднырнул под руку другого, замахнулся и… почувствовал резкую боль в плече: в нем что-то хрустнуло, и циркуль упал на пол. Сапрыкин силу свою медвежью применил: обезоружил Максима, стиснул так, что дыхание перехватило, вернул на место, усадил за парту.

— Подумаешь, Ромэо выискался! Наплевать Зинке на твою красоту! У нее любовь с Воротниковым! — кричал Дроздов.

— Сиди! — Сапрыкин давнул сверху на плечи Максима, когда тот снова рванулся из-за парты.

Но не этот окрик остановил Максима, а взгляд Зиночки Коротич, долгий и спокойный взгляд ее распахнутых глаз.

Максим отвернулся к окну.

— Дурак ты все же, Дрозд, — сказал Юрик. — Над чем смеешься?

Дроздов еще поерепенился немного по инерции и смолк. Щеглова вернула собрание к сути дела.

Максим сидел, все так же отвернувшись к окну, словно то, что происходило в классе, его вовсе не касалось… И только внутри у него подрагивало мелкой дрожью.

«Я ВАМ ОТВЕЧУ…»

Сохраняя невозмутимый вид, гордо вскинув голову, Максим вышел из класса.

«Значит, вот я какой?.. Навалились скопом… Проявили организованность!» — с обидой упрекал он девятый «А», в одиночестве шагая по холодной, ветреной улице.

— Случилось что-то, Максик? — взглянув на сына, забеспокоилась мать. — Ты не заболел?

— Не заболел, и ничего не случилось, — ответил Максим и сразу прошел в свою комнату.

— Мой руки, ужинать будем, — заглянула мать следом.

— Не хочу… Потом, — отмахнулся Максим.

Он выбрал на стеллаже книгу поинтереснее и лег на диван — он всегда так делал, когда хотел отвлечься. Не читалось. Мысли возвращались к собранию. Обида не проходила. И на себя он досадовал: не так что-то сделал на собрании. Сперва психанул глупо. Потом молчал гордо. Красиво, конечно. А что толку? Подставил им голову: нате, бейте… Они и постарались, навешали ему в меру сил и способностей… Нет, зря он в молчанку играл… Ответить надо было, выдать каждому, что положено… Подумаешь, судьи безгрешные… Уж он-то знает: есть у них грешки, у каждого, если поискать. Он и искал, и выкладывал. Да что толку заочно выкладывать, все равно что самому перед собой кулаками размахивать. А ему хотелось побольнее ударить. «Ладно, будет еще время, — успокаивал он сам себя. — Не последнее собрание, не одному ему ходить в персональщиках». Но как ни успокаивал себя Максим, как ни предугадывал, что и кому он выдаст, все это могло случиться только в будущем. А будущее его не устраивало, своих противников-обидчиков ему не хватало сейчас. Но что делать? Не открывать же завтра снова собрание…

И тут пришла мысль. А что, если… А что, если ответить им всем сразу? Письменно… Как?.. Сочинение! Вот именно.

Максим долго расхаживал по комнате, обдумывая пришедшую ему мысль. Потом подошел к столу… Достал чистую тетрадь…

Опять задумался, покусывая кончик ручки…

Когда мать, тихонько приоткрыв дверь, заглянула в комнату, она увидела, что сын что-то пишет в тетради. Увидела и удивилась: Максим никогда не занимался по вечерам, после школы. Она тихо прикрыла дверь и пошла на кухню, ступая осторожно, чтобы не потревожить Максима.

Сочинение на свободную тему

Вступление

Вы, Евгения Дмитриевна, предложили нам написать сочинение: осмыслить образ Базарова, примерить его к себе. А не открыть ли нам для начала учебник литературы? Вот, пожалуйста, на странице сотой: «…Живой, ищущий ум, враждебный всяким догмам, сурово проверяющий свои взгляды жизнью…». Или на странице сто шестой: «…В нем обнаруживается жажда жизни, труда, подвига, общественного дела на благо родной страны…». А вот на сто второй: «…Он раскрывается как натура сильная, страстная, глубокая».

Видите, за нас уже побеспокоились, все разложили по полочкам. Осталось только проглотить. И проглотят… Напишут сочинение, кто на четверку, кто на трояк, а кто и пятерку получит за умение высказывать непогрешимые суждения с помощью цитат и за способность расставлять в нужных местах знаки препинания. А в общем-то, они все будут похожи друг на друга, эти сочинения, потому что, во-первых, каждый мнит себя уж если не героем, то, во всяком случае, человеком безусловно положительным, а во-вторых, они напишут не то, что думают, а то, что вы от них ждете. А на самом деле? Если посмотреть на каждого попристальнее. Со стороны. Вот я и предлагаю: давайте пойдем, как в геометрии, от противного — они с помощью Тургенева будут рассказывать о себе, а я буду наблюдать и описывать их поступки, ведь, как сказал один умный человек, поступки — это зеркало души. Сочинять можно одно, а поступать совсем по-другому. Вот мы и заглянем в это зеркало и сравним то, что будет в сочинениях, с тем, что есть на самом деле. Договорились?

Тогда я, как вы и предложили, не ограничиваюсь в выборе метода изложения, выбираю свободную тему.

Из сочинения Максима Ланского

Я понял, Евгения Дмитриевна, в чем заключается ваш метод: не учинять человеку допрос по горячим следам, дать ему время самому подумать, осознать и раскаяться. Только не очень-то этот метод удался нашему девятому «А». Молчали, молчали, а потом все по старинке пошло: навалились хором, навешали дохлых кошек. Особенно свирепствовали девчонки. Я и грубиян, и воображала, и «явление, позорящее коллектив». И вообще, им не понятно, как такого типа приняли в комсомол. Без Григорьева не обошлось, конечно; и он свою лепту внес. Валька заявил, что я индивидуалист с вполне сложившимся понятием о себе, как о человеке, имеющем превосходство над всеми остальными. Это превосходство из меня, мол, так и лезет, только не понятно, на чем оно основано. Дескать, общечеловеческие достоинства пока не просматриваются. Близнецы Цигвинцевы обозвали меня слабаком в красивой упаковке. «Два месяца, как в классе, и ни одного доброго дела не успел сделать», — это уже Неруш вставил.

Давайте разберемся по порядку.

С девчонками, как Дроздов говорит, все ясно. Думаете, не обратил внимания, как вы меня встретили? Обратил. Шепотки пошли, переглядывания да перемигивания исподтишка. А чья записка у меня в «дипломате» объявилась: «Максим, как вы смотрите на дружбу мальчика и девочки?» А никак я не посмотрел. Вот и ополчились от обиды. Но стоит мне только захотеть, и я уже и не «эгоист», и не «позер», и не «воображала», сразу ярлычки позабудутся. Знаем, проверено на практике.

Груб? А сами-то вы ангелы? Сапрыку, например, возьмем. Он нелитературным лексиконом в совершенстве владеет и щедро раздает налево и направо. От его «щедрот» уши вянут.

Сапрыка еще туда-сюда парень. А Гурова! С элементарным русским языком в конфликте, и в затяжном, с самых пеленок, наверное. Да и другие некоторые наши девицы любят подзагнуть, боятся, как бы от сильной половины рода человеческого не отстать. А потом, нынче же это модно, эмансипация шиворот-навыворот.

О добрых делах. Здесь у нас Юрик Неруш дока. Для Юрика любое дело — дело: что на собраниях выступать, что макулатуру собирать, тетради перед уроком раздать, с доски стереть… Суета сует все это, мелочи. А есть еще такое выражение: дело по душе. Слышали? Так вот, если я не нашел себе по душе? Это что, преступление? Пассивный, безынициативный…

А в комсомол меня принимали просто, даже очень. Четырнадцать лет исполнилось, на другой же день подходит ко мне на переменке Аркашка Макаев, он у нас в классе комсоргом был, в той еще школе: «Ланской, ты о чем думаешь?» Оказывается, не, о том мне надо было думать в тот день. Соседний седьмой класс (мы с ним соревновались) обошел нас по приему в комсомол: у них уже четырнадцать человек вступило, а у нас только одиннадцать. Поэтому, оказывается, не радоваться мне надо было завтрашнему воскресенью, а переживать за класс и за себя лично: отставание-то по моей вине, возраст у меня комсомольский, а я и в ус не дую.

Я почему запомнил те события подробно? Заволновался и в самом деле: в комсомол вступить — не шутка все же. Устав выучил, дисциплину подтянул, двойка по истории была — исправил. В классе обошлось: там свои люди. В райком идти — переживания, а ну как срежусь? «Не трусь, — говорит Аркашка, — всех принимают и тебя примут. Галстук пионерский есть? Надень». Я по такому случаю галстук новый купил, отгладил, надел. В райкоме народу собралось — тьма: и в коридоре, и в приемной, и на лестнице даже. Секретарша на нас шикает, на дверь с табличкой «Первый секретарь» косится. За ту дверь сразу по нескольку человек приглашают. Туда уходят испуганные, оттуда веселые выскакивают. Полдня прождал — и до меня очередь дошла. Нас впятером пригласили.

В комнате — длинный стол. За столом — бюро райкома. Лица у всех усталые, как после долгой работы. Один вопрос пионеру справа от меня задали, один — пионеру слева, два вопроса — еще одному. На меня вопросов не хватило, что ли? «Есть предложение принять», — сказал секретарь райкома. Проголосовали. Поздравили, пожелали успехов всяческих. Зря все мои волнения. На две минуты и дел-то на этом бюро. Очередищу только выстоять пришлось. Хорошо еще, коллективный прием придумали, оптом, оно все же скорее, а то до вечера бы пришлось толкаться в коридоре.

Ну да ладно, вернемся к вашим обличениям. Григорьевские общечеловеческие достоинства, это как понимать? Достоинства усредненные, на всех поровну поделенные, или коллективные? А как же индивидуум, личность? И что такое коллектив, хотя бы наш?

Сбегутся три десятка человек в кучу, задачки порешают, поспорят, погалдят, посуетятся сообща, а прозвенел звонок с последнего урока — и рассыпались кто куда. У каждого свое, и нет никому до другого дела. Тридцать человек — толпа, в которой и разглядишь-то только того, кто хоть чем-нибудь выделяется: одеждой, прической, поступками… Этих еще как-то запомнишь. Другие — невидимки. Почему? Всегда они делают только то, что положено, поступают так, как правила допускают. Или вообще ничего не делают и никак не поступают. Живут в вечной тени, которая падает от других. От таких ничего не вспыхивает и не загорается. Тусклые личности. По-вашему, быть таким же невидимкой? Нет уж, лучше быть, как вы говорите, «явлением», индивидуальностью, жить не по подсказке, а так, как тебе нравится, как считаешь нужным. Не все с правилами совпадает? Бывает. А что, сами эти правила всегда верны, раз и навсегда придуманы?

В общем, вкатали мне выговор «за вызывающее поведение и хулиганский прыжок из окна». Перед голосованием поспорили, как записать: «из окна» или «со второго этажа»? Остановились на формулировке: «За прыжок из окна», потому что, как выразились близнецы Цигвинцевы, записать второй этаж, значит, сделать из Ланского героя. Вот уж по-мелочились.

За выговор проголосовали все, кроме Чередниковой. «Так нельзя, — сказала Марина. — Он же новенький, а мы сразу сбиваем его с ног». Насчет «сбиваем с ног» подзагнула, конечно. Но вот нашлась же хоть одна смелая, не по шаблону, а свое мнение высказала. И насчет второго этажа она вам правильно врезала. И я могу для сведения справку выдать: Кожедуб, например, прыгал в детстве с высоченного дерева, в кровь нос разбивал и драл штаны; Сережка Тюленин выпрыгнул из классного окна, и тоже, между прочим, со второго этажа. А ну-ка, что потом из них вышло! Так что, прежде чем меня судить, попробуйте-ка сами со второго — вниз. Тогда и потолкуем.

ДВА БИЛЕТА НА ВЕЧЕРНИЙ СЕАНС

Утром Максим сходил в кинотеатр «Октябрь», купил два билета на вечерний сеанс. На перемене, подкараулив, когда Чередникова осталась одна — она любила стоять у окна в коридоре, — подошел и сказал как бы между прочим:

— Есть два билета в киношку. Мотнем?

— Пойдем, — сразу согласилась Марина.

«Обрадовалась», — подумал Максим самодовольно. Он и не ожидал другого ответа.

В кинотеатре во время фильма он нечаянно коснулся ее лежащей на подлокотнике руки, а потом, уже намеренно, положил свою ладонь на ее пальцы. Чередникова руку не убрала.

«Порядок», — опять самодовольно подумал Максим.

Но когда после кино, на улице, он закинул руку на ее плечо, как делал это с другими девчонками, Марина молча высвободилась из-под его руки и перевесила сумку с учебниками на другую сторону, будто отгородилась от него.

«Ломается», — подумал Максим и снова потянулся к ее плечу.

— Не надо, — сказала Чередникова.

Не испугалась притворно, как некоторые девчонки, а просто сказала, ровным голосом.

И Максиму почему-то стало неловко. Он убрал руку.

— Зачем тогда пошла? — спросил обиженно.

— Тебя пожалела, вот и пошла.

Максим даже остановился от возмущения. В лицо заглянул — может, смеется? Не поверил.

— Ну да, — Чередникова вовсе не думала смеяться. — Не получается у тебя с классом. Подружиться ни с кем не можешь, все один и один. Нельзя человеку одному.

Вот тебе раз! Он-то ее в кино повел — отблагодарить хотел за выступление на собрании, а она, это надо же, из жалости пошла, оказывается…

— Ой, у тебя снежинки на волосах! — воскликнула Чередникова. Она потянулась рукой к его голове. — Смотри, какие звездочки, — поднесла ладошку. И вдруг забеспокоилась: — Тебе не холодно?

— Вот еще…

— Конечно же, холодно, — решила Чередникова. — Ну-ка, постой. — Она закинула сумку с учебниками за спину и стала поправлять ему шарф, поднимать его повыше, чтобы укутать шею. — Вечно вы, мальчишки, форсите. Нос красный, губы синие, зато без шапки.

— Да ладно тебе, — пробормотал Максим, но не отстранился. Руки у Марины легкие в теплые, их прикосновения были приятны. Совсем близко он увидел ее лицо: тонкий маленький нос, пушистые бровки, ямочка на подбородке, из-под вязаной шапочки по плечу — толстая коса.

Снег уже валил вовсю, густой и быстрый, первый в этом году зимний снег. Он падал к земле косыми, как в ученической тетради, штрихами, линуя все вокруг: стены домов, деревья, телефонную будку, автобусы, афишные листы на заборе и сам забор, милиционера на посту…

Они шли через этот снег. Марина — не уставая удивляться и радоваться ему, Максим — поеживаясь и потряхивая время от времени повлажневшими вихрами. Постепенно и он поддался настроению первозимней праздничности, стал ловить на ладони снежинки, скатывать и бросать снежки…

— Ты любишь смотреть на окна? — спросила Марина.

Он пожал плечами.

— А я люблю… Смотреть и разгадывать… Вон то, угловое, на втором этаже, — показала она, — его из нашей квартиры видно… В нем свет часто до самого утра не гаснет.

— Ну и что?

— Наверно, за этим окном пишут стихи или роман. А может, сочиняют музыку. Пройдет время, и появится новая Татьяна Ларина или Анна Каренина…

— Думаешь, новый Лев Толстой там поселился?

— Не веришь?.. Я раньше тоже думала, что все особенные люди живут далеко, обязательно в большом-пребольшом городе. А это совсем и не обязательно. Они могут жить рядом. Просто мы не знаем, какие люди нас окружают. Даже сами о себе они не знают… Я смотрю на окна и пытаюсь разгадать.

— Зачем?

— Для себя. Разве не интересно открыть человека: кто он, какой, о чем думает, мечтает?.. Вон, видишь? — Марина повернула Максима за плечо. — Человек за окнами ходит. Ходит и ходит… Почему? Может, это изобретатель? Какая-то идея ему покоя не дает. А вдруг у него беда, горе и ему надо пережить его. Вот он и ходит, потому что просто сидеть и ждать — невыносимо… Может, человеку нужно помочь… Ты мог бы сейчас подняться наверх, позвонить в дверь и спросить? Скажи, мог бы?

— Турнул бы он меня с лестницы вместе с моими вопросами.

— Значит, не смог бы… И я не знаю… Не смогла бы. Наверно, это потому, что мы не умеем чувствовать чужую беду, как считаешь?

Максим не считал никак. Просто мысли такие никогда не приходили ему в голову. Он неопределенно мотнул головой. И подумал о Марине: «Переживает… за тех, кто за окнами?» А вслух посоветовал, вспомнив выражение Чумы:

— Не бери туфту в голову. — И сразу почувствовал: не то ляпнул, обидеться может.

Марина не обиделась, только сказала:

— Странный ты все же, Максим.

— Странный? Выходит, ты меня уже разгадала? Поделись.

— Об этом я тебе как-нибудь в другой раз, — пообещала Чередникова. — А сейчас мы уже пришли. — Она остановилась у подъезда. — Вот мой дом. И меня уже ждут. До завтра! Спасибо за кино.

Она обернулась у двери, махнула рукой, скрылась в подъезде. Максим остался один. Он поискал окна квартиры Чередниковой, попытался представить, что сейчас за ними происходит, но ничего из этого не вышло.

Из сочинения Максима Ланского

Водил Чередникову в кино. И надо же такое — оказывается, она не просто так, она со мной из одолжения ходила, пожалела, видите ли. «Один да один, — говорит, — подружиться ни с кем не можешь».

А если я не очень нуждаюсь в дружбе? В киношку сбегать, дисками обменяться, поболтать о том о сем, так это с кем угодно можно. А дружба — дело особое. Это тяга человека к человеку, зов души. Встал и пошел, захотел — направо повернул, разонравилось — налево потопал.

Знаю, ярлычок уже готов — индивидуалист. Но ведь «индивидуалист» — слово производное от «индивидуум». Впрочем, об этом я уже писал. Не буду повторяться.

А Чередникова чудачка. Жалеет, что чужую беду не может чувствовать. Так и себя не хватит — чувствовать и переживать за всех. А может, им это и не нужно, людям?

Послушать Маринку, так на каждый дом в городе надо по мемориальной доске повесить, а то и по две, потому что в каждом не просто жильцы, а знаменитости. Живет, живет человек, а в один прекрасный день — раз, и новый Эйнштейн или Пушкин, Чайковский…

Что-то в нашем доме знаменитости не проявляются. Самый великий человек у нас — директор магазина «Одежда», она же по совместительству мать Надежды Гуровой. Еще живет в четвертом подъезде футболист из городского «Труда», теперь уже бывший — его из команды после фельетона в газете выставили. За чрезмерное употребление. У доминошников есть свой чемпион, величина местного значения. Чуть солнышко проглянет и отпустит погода, к нашей беседке во дворе не подступишься — доминошники оккупировали. Главный стукальщик у них там отец Витьки Будрина, чемпион козлиный.

Одним словам, дом как дом, и окна в нем как окна — все квадратные. И люди, как во всех других, живут обыкновенные. Утром поднимаются — и на работу, вечером сидят у телевизоров, в магазины за продуктами ходят, толкуют о погоде, о соседях и о наших отметках… Пришло время — спать ложатся. Назавтра — все сначала. У нас дома, например, так. А у вас что, по-другому?

Максим прочитал все, что написал, и остался доволен: ничего ввернул вопросики.

«Я ИМ ТАКОЕ УСТРОЮ…»

Вот уж где меньше всего Максим опасался его встретить, так это в книжном магазине. Он зашел в подписной отдел справиться об очередном томе подписки и только повернулся от прилавка, как нос к носу столкнулся с Чумой.

— Привет, Граф! — Чума подал руку.

— Здравствуй. — Максим протянул ему свою.

— Ты чо здесь?

— Насчет подписки…

— А я вот, — показал Чума, — справочник автослесаря оторвал.

Максим неловко потоптался перед ним и направился к выходу.

— Торопишься? — Чума не отставал.

— Не так чтобы…

— Мне тоже спешить некуда. Они уже были на улице.

Побрели мимо детского кафе «Чебурашка», миновали гостиницу, повернули за угол, пере, секли небольшой скверик перед универмагом и оказались на смотровой площадке.

Вниз уходила широкая, обрамленная ажурной решеткой лестница с молочно-белыми светильниками и скамейками на промежуточных площадках. Она спускалась с городской площади к самой реке. За рекой — степь.

— Красотуха здесь летом, — сказал Чума.

Летом пока еще и не пахло. И в красоту не очень верилось: вода в реке казалась отсюда стыло-серой, ее движение угадывалось только по редким, медленно плывущим льдинам. Степь лежала скучно-серая, плоская, дальний край ее сливался с размытой зыбкой мглой неба. Из степи налетал ветер, порывистый, колючий. Пролетали редкие сиротливые снежинки. Было зябко и неуютно… Максим передернул плечами. Чума тоже замерз. Потянул Максима с площадки.

— А ты ничего, клёвый мужик, — похвалил он Максима, шагая рядом. — Я, когда тебя зажали в беседке, рассыпешься, думал. Гляжу — стоишь. И стихи выдал — будь здоров. В сам деле, что ль, после школы в артисты подашься?

— Может, и в артисты. Там видно будет, — ответил Максим. А про себя подумал: «Темно было, вот и показалось, что стою. На самом-то деле еще как сыпался».

Он рассматривал вечернего своего знакомого при дневном свете. В плечах Чума был плотен, но ростом невысок, лицо широкое, курносый нос, толстые губы. Не таким-то уж и грозным казался он сейчас. Парень как парень. И чего он его испугался тогда?

— Зачем тебе автослесарное дело? — показав глазами на книгу, поинтересовался Максим. — Ты же говорил, в строительном техническом обучаешься.

— Это пахан там меня обучает. — Чума пренебрежительно сплюнул.

— А ты?

— А я шофером хочу. То ли дело, сел за баранку, даванул на стартер — и вперед. Сегодня здесь, завтра там. И никаких тебе начальников, мастеров там разных, бригадиров. Думаешь, не профессия?

— Почему? Кому что нравится…

— Да уж лучше, чем кирпичи класть. Все равно шофером стану. Семен меня в строители, а я — шофером.

Разговаривая, они миновали центр и оказались на незнакомой Максиму улочке. Начал валить мокрый снег.

— Слышь, айда ко мне, — предложил Чума.

— К тебе?

— А чо по улицам таскаться, когда хата вот она? — показал Чума на дом, возле которого они как раз остановились. — Не дрейфь, там счас никого.

— С чего ты взял, что я дрейфлю? — Максим вскинул голову.

В начале встречи Максим был недоволен, поскорее отделаться от Чумы хотел. Теперь у него появилось любопытство — он никогда раньше не имел дела с такими парнями.

Чума достал из кармана ключ, сунул в замочную скважину в калитке, повернул — в замке тинькнуло, мелодично пропело, и он открылся. Они поднялись на крыльцо. Щелкнул замок в дверях веранды — он тоже оказался музыкальным, потом еще два — без музыки, на дверях в дом.

Чума сразу провел его в комнату. Там торцом к окну стоял полированный письменный стол — Максим никогда такого не видел — с застекленной передней стенкой. За стеклом, на полках, стояли книги. Золотом поблескивали корешки книг и из-за стеклянных дверок двух книжных шкафов. Но сами шкафы, когда Максим потянул за ручки дверок, оказались заперты. На диван по стене, от самого потолка, спускался ковер. Возле дивана стоял приемник. На другой стороне висела картина в лепной раме. Но самой большой достопримечательностью в комнате, конечно же, был магнитофон, настоящий японский «Окай» с двумя стереофоническими колонками. О таком Максим мог только мечтать.

— Твой?

— Мой, — ответил Чума без энтузиазма, вроде бы даже нехотя. И вдруг предложил: — Хочешь, покажу дом?

Максим хотел музыку послушать. Но раз хозяин предлагает экскурсию по дому…

Дом был большой. Двери некоторых комнат, как и книжные шкафы, почему-то оказались тоже запертыми. Но Чума где-то раздобыл ключи. Он открывал замки и водил Максима из комнаты в комнату, называя:

— Столовка… гостиная… спальня ихняя… кабинет Семена…

Комнаты светились диковинной, наверное, очень дорогой мебелью, поблескивали тяжелыми хрустальными люстрами и хрустальными же расставленными в разных местах вазами, рябили развешенными по стенам коврами. И на полу лежали ковры, толстые и пушистые, такие, что ступать на них было боязно.

Чума показал спрятанную за раздвигающимися панелями кладовую, выложенную голубым кафелем кухню, еще какую-то комнату. Он не хвастался, а будто выставлял напоказ что-то такое, что и показывать стыдно. Громко хлопал дверями, ступал по коврам так, словно назло кому-то мял их высокий ворс.

Максим ходил за Чумой и удивлялся: как не вяжется грубый, неряшливо одетый парень с этим лакированно-хрустальным домом, с его собственной уставленной шкафами с книгами и роскошным магнитофоном комнатой.

Вот они снова оказались на кухне. Чума открыл невысокую дверцу и стал спускаться по лестнице вниз.

В подвале под домом стояли новенькие «Жигули».

— Семена колеса. — Чума легонько постучал ногой по скатам, пробуя, как они накачаны.

— Ездил?

— Разогнался, как же… Семен с них пылинки сдувает.

Чума не стал задерживаться у машины, потянул Максима дальше, еще к одной двери там же, в гараже. Щелкнул выключатель, и Максим увидел… венки. Да, те самые, из бумажных роз и ромашек, что носят в похоронных процессиях. Венки висели на стене как раз напротив входа в комнату, не хватало только черных лент, но и ленты были наготове, нарезаны и перекинуты через спинку стула, правда, еще без надписей — ждали своих «клиентов». На столе лежали ворохами свертки цветной бумаги, мотки тонкой проволоки, кисти, куски воска, стояли пузырьки с клеем и красками.

— Не бойся, покойников здесь нет, — пошутил Чума. — Тут только веночки для них, по три пятерки за штуку… А ты думал? Скорбь, она тоже денег стоит. Семен здорово это усёк.

— Семен тебе кто, отец? — спросил наконец Максим.

— Пахан, — кивнул Чума и, сдвинув ворох бумаги, уселся на край стола. — Там у него еще теплица, — ткнул он пальцем за спину. — Из огурцов Семен тоже деньги делает. — И объяснил, увидев недоуменный взгляд Максима: — Зимой на рынке каждый огурец рублем звенит.

Они помолчали. Максим — все еще рассматривая подвальную мастерскую, Чума — думая о чем-то.

— С чего они такие? — спросил Чума вроде самого себя. — Мать горбит то здесь, то в теплице, на рынке торчит. Сам Семен, как конь, пашет. В дом барахло волокут и волокут. На черта под хвост все это?

Нет, определенно сегодняшний Чума не похож на того, уличного. К себе его, Максима, затащил, весь дом перед ним вывернул, разоткровенничался… Вроде даже сочувствия ищет. Чудно́…

Сережка Крюков, он же Чума, наверное, и сам толком не смог бы объяснить этого своего желания выговориться. Ведь не стал бы он делиться таким со Шнурком или Васей Конем и с другими из своей стаи. Не любил он их — заискивающих и нахальных, льстивых, готовых по его приказу сделать любую пакость. Слишком привычны они были Сережке. А этот, Граф, не похож на пацанов из стаи. И слушает его внимательно и серьезно. Нравилось Сережке, как слушает… И поднялось в нем что-то непривычное, запросилось наружу.

Останься они в этой комнате еще на некоторое время, наверное, он рассказал бы Максиму и о том, как в доме изо дня в день идут разговоры о деньгах, как отец, не скрывая радости, подсчитывает выручку от продажи огурцов и венков и как выдает матери на продукты, самолично определяя, на что и сколько потратить, а потом тщательно проверяет расходы. И что книги — тоже товар, который, как отец считает, со временем подскочит в цене еще больше, чем сейчас. Потому и держит их взаперти. До поры. И что магнитофонные пленки, чтоб «не гонять машину зря», хранятся под замком.

И как Максим удивился бы, узнай он, что сильного и грозного атамана стаи, желая «сделать из него человека», нещадно бьет отец, что ему достается и за порванный рукав рубашки, и за невыполненный в парнике урок по поливке огурцов, и из-за жалобы мастера училища, и за всякие другие провинности.

Может быть, о многом рассказал бы Сережка своему новому знакомому, если бы ему не помешали.

— Кто разрешил?! — вдруг услышал Максим за своей спиной.

«Семен», — догадался он сразу.

У Семена были такие же толстые губы и короткая крепкая шея, округлые плечи, высокий, с залысинами лоб и острые в сузившихся от гнева веках глаза.

— Здрасьте, — сказал ему Максим.

Семен шагнул мимо, к столу.

— Я кому запрещал сюда входить?!

Чума еще сидел на столе. Лицо его покрыла бледность. Испугался? Это тоже как-то не походило на Чуму.

— Встань, когда с тобой говорят! — Семен рванул сына за плечо и толкнул так, что тот отлетел к стене. Сверху сорвался с гвоздя и упал на него венок.

Отец снова поднял руку. Чума отшвырнул венок в сторону и схватил со стола молоток. Теперь он был таким, каким Максим видел его на улице: глаза — злые щелочки, на губах — недобрая усмешка. А лицо белое, без кровинки.

— Не подходи. Убью, — сказал Чума тихо, почти шепотом и, подняв молоток, сам шагнул навстречу Семену.

«Ударит», — понял Максим.

Семен, видно, тоже понял. И попятился.

— Ты что, сдурел, Сережка?!

Они словно поменялись ролями — теперь испуг был уже на лице отца. Он отступил в сторону от двери.

— Тронешь еще раз — кончу! — пообещал Чума и швырнул молоток на пол.

Они поднялись наверх. Максим заспешил домой. Чума вышел на улицу следом за ним.

В этот вечер они долго бродили вдвоем. Чума больше молчал. Думал о чем-то. Яростно отшвыривал попадавшие под ноги камешки. Максим тоже помалкивал. Ему пора было домой, но не хотелось оставлять Чуму одного, жаль было его.

Когда стемнело, они оказались на площади у большого стенда с портретами. Над портретами вычеканено большими буквами: «Передовые люди города».

Максим думал, просто так сюда забрели, но Чума дернул его за рукав: с одной из фотографий на них смотрел… Семен.

— Видал, как устроился? — скривил Чума губы в недоброй усмешке. — Чемодан ты с двойным дном, а не передовик, только об этом никто не знает, — сказал он уже отцу. И, размахнувшись, ударил свинчаткой.

Осыпаясь, зазвенело стекло. Для верности, чтобы совсем испортить портрет, Чума полоснул по фотографии зубьями свинчатки так, что остались две рваные полосы крест-накрест. И, не оглядываясь, пошел прочь.

— Смотаюсь из дома, — сказал Чума после долгого молчания. — Сестренку только жалко: подрастет, они и ее замордуют своими барышными делами… Не, сперва я им коммерцию поломаю… Такое что-нибудь устрою…

«Точно поломает», — подумал Максим

Из сочинения Максима Ланского

Познакомился с одним пацанам по кличке Чума. Отчаянный парняга. И чудик. Шофером мечтает стать. Считает, что на автомашине можно от начальников угнать: сел за баранку, надавил на стартер — и воля! Воля-то воля, только какой длины? От гаража до стройки или, как у таксиста, до первого клиента? Нагрузили — и вези, куда велено, сел пассажир — обслуживай. Вот и вся воля.

Пахан у него — Чума так отца зовет — в три смены трудится: одну на работе и потом еще две дома. Частное производство организовал: из огурцов и похоронных венков деньги делает. Потом эти деньги в вещи оборачивает — круг замкнутый получается. Ковров и хрусталя в доме, как на выставке. И всё под замкам. Сами от себя прячут. Типичный хапуга-накопитель этот Пахан, только законспирированный. Чума его чемоданом с двойным дном окрестил. А что, так и есть на самом деле: на работе — передовик, дома — выжига. И куда только эти взрослые смотрят, слепые они, что ли? Сын в одиночку с отцовской жадностью борется: третий раз на доске Почета его портрет уродует. Пока только портрет, но, по-моему, и до самого отца дело дойдет.

И правда, сколько человеку надо всего: денег, костюмов, рубашек — вещей?..

Из сочинения Максима Ланского

Писали сегодня контрольную по физике. Вдруг на последней парте возня началась. Ом Сём — так мы между собой физика зовем — поднял очки на лоб, посмотрел в конец класса.

«Попытайтесь думать самостоятельно, Сапрыкин. Это вам очень пригодится в жизни», — сказал и водрузил очки на место.

Сапрыка думать самостоятельно не хотел. Повертел головой по сторонам: у кого бы еще можно списать? Не нашел, и это его здорово разозлило. Он что-то зашипел Нерушу в самое ухо. Юрик только отмахнулся сгоряча — время было на исходе.

После звонка на перемену Сапрыка Неруша в дверях дождался.

«Поговорим?» — И, не оглядываясь, пошел по коридору.

Ясно, какой у Сапрыки может быть разговор. У него пиджак на плечах вот-вот расползется по швам, такой в него торс заправлен, из карманов кулаки-булыжники выпирают. Он вполне бы мог первым силачом в классе быть, а может, и есть первый, только не признан официально, потому что не демонстрирует свою силу на уроках физкультуры, как Воротников, лень ему.

Неруш, хоть и кругленький, да куда ему до Леньки: одышка у него, врачи вообще от физкультуры освобождение дали, правда, он не очень-то внимание обращает на это освобождение. Одним словом, прогулке Юрика с Сапрыкой никто бы не позавидовал. А Юрик все же пошел.

Они спустились на первый этаж, Сапрыка пропустил Неруша вперед, под лестницу, и закрыл ему путь к отступлению.

Дальше пошел такой спектакль.

«Сними гляделки», — велел Сапрыка.

Юрик очки снял, достал из кармана носовой платок, протер их и снова посадил на место.

«Ладно, сам в аптеку за новыми стекляшками сходишь», — сказал Ленька. Он извлек кулак из кармана, хотел ударить, но тут его, наверное, осенило — подставил кулак Юрику под нос и предложил:

«Поцелуй — очки ломать не буду».

В этот момент появилось новое действующее лицо — Воротников собственной персоной. Он в спортзал ходил и теперь спешил в класс. Воротникова они оба не заметили: Сапрыка к нему спиной стоял, а Юрику не до того было, он Ленькиным кулаком любовался. Смотрел-смотрел на кулак — и вдруг хлоп Сапрыку по носу ладошкой. С перепугу, что ли?

Конечно, для Сапрыки не то что ладошка Юрика, кулак не кулак. Сапрыку, наверное, не удар поразил, а смелость его отчаянная. Он даже рот раскрыл от удивления, потом второй кулак из кармана потянул, потер им свой нос, наверное, раздумывал: бить или не бить?

В самый раз было Воротникову вмешаться, интересный разговор бы пошел — сила на силу. Воротников глянул по сторонам и… повернул назад, в спортзал.

Тут уж я не выдержал, снял с ноги туфлю и пустил вниз — я как раз над ними стоял, на лестничной площадке. Туфля шлепнулась между Сапрыкой и Юриком. Ленька так и не успел ударить. Пока он мою туфлю рассматривал, а я раздумывал, что еще предпринять, сверху подоспело целое воинство: девчонок косяк и парни. Капустина с лета в атаку на сапрыкинский кулак ринулась.

«Ударь меня! — кричит. — Я тоже тебе больше списывать не дам!»

Щеглова, конечно, сразу вопрос по существу:

«Ставим на повестку вопрос о борьбе со списыванием».

Любит она всякие вопросы ставить, хлебом не корми.

Тут Дрозду на глаза мой башмак попал, и этот шут гороховый не упустил случая, завопил:

«Внимание! Обнаружен хрустальный башмачок! Есть, братцы, идея: найдем принца и оженим на Золушке-старушке!»

«Братцы» развеселились, готовы уже и примерку устроить. А Щеглова свое:

«Перестань паясничать!»

Кстати и звонок на урок прозвенел. Ну, а конец вы, Евгения Дмитриевна, сами знаете, потому что, когда вошли в класс, спор еще продолжался. Щеглова объяснила вам, что у нас принципиальный разговор и его надо закончить. Вы разрешили закончить, хотя уже начался урок. В общем, тут наш, как говорит Щеглова, самый дружный и самый организованный девятый чуть не перессорился.

«Правильно Ом Сём сказал: некоторые не желают думать самостоятельно, не привыкли», — заявила Нонна.

А Зяблова подлила масла в огонь:

«Пора прекратить это безобразие. Одни работают, другие пользуются их трудом». — Она посмотрела в сторону Дроздова, и очень выразительно.

«Это кто пользуется? — Вовке намек не понравился, и он сразу полез в бутылку. — Давай конкретно».

«Если конкретно — ты».

«Думать или не думать — это личное дело каждого», — изрек Дрозд глупость.

Уж помалкивал бы — сам большой любитель заглянуть в чужую тетрадь.

«Не уводи в сторону», — проявилась вдруг Гурова.

«Никуда я не увожу. Ты сама от радости подскочила, когда я тебе шпаргалку на химии пульнул», — парировал Дрозд.

«Когда это было-то? Единственный случай», — Гурова перешла в оборону.

«Случай, — согласился Дрозд. — «Вокруг лишь цепь случайностей, и цепью этой прикованы мы к жизни».

Чередникова рассудила по-своему:

«Виноват не так Сапрыкин, как мы сами. Почему он списывает? Потому что у некоторых тетради всегда открыты для лодырей. Что лодырям остается, как не пользоваться? По-моему, унизительно это — и списывать, и давать списывать».

«Подумаешь! Один я, что ли?» — огрызнулся Сапрыкин.

Маринке только палец в рот положи.

«Вот именно, что не один, — сразу подхватила она. — Есть у нас штатные списывальщики и шпаргалочники, а есть еще, которые пользуются чужими услугами от случая к случаю. Тот же Дроздов, например. А Цигвинцевы вообще уроки раздельным методом делают: один по математике, другой по русскому».

Что тут началось! Дрозд руками размахивает, Сапрыка шеей ворочает, будто ему галстук перетянули, Маринку глазами съесть готов, Цигвинцевы между собой заспорили. Шум, гам… Даже Щеглова растерялась, на вас смотрит: что делать? А вы, Евгения Дмитриевна, как ни в чем не бывало Нонне киваете: мол, ничего, ничего, решайте сами.

К вопросу по существу вернуть собрание помог Щегловой Юрик.

«Зря мы на них навалились, — сказал он. — Может, им помочь надо. Дело-то к концу учебного года идет, все девятый закончить должны. Вот исходя из этого и действовать надо».

Приняли решение: списывать не давать, шпаргалками не пользоваться, на уроках не подсказывать. За Сапрыкиным закрепили Юрика — сам напросился — и обязали подтянуть Леньку по физике. Когда голосовали, Сапрыка сунул кулаки под мышки и многообещающе посмотрел на своего репетитора. Дрозд при голосовании воздержался.

Конечно, Евгения Дмитриевна, вы хоть и потеряли пол-урока, а своего добились: класс сам принял решение. Любите вы нас к самостоятельности подталкивать. Только, по-моему, ерунда все это — с подсказками и шпаргалками бороться. Нет такой школы, где бы не списывали и не шпаргалили. Ну и что? Это личное дело каждого, в конце концов. Сапрыка, например, на звания и чины не претендует, а работяга с такими мускулами, как у него, может обойтись и без алгебры с химией. Неруша вот только зря подставили. Заест теперь его Ленька.

А Воротников как смылся в спортзал, так и не высовывался до конца конфликта под лестницей, даже на урок опоздал. Интересно, что это наш спортсмен-разрядник в подполье ушел?

МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

— Класс наш, как вы, товарищи, видите, наполовину мужской. И у мужчин, естественно, есть свои вопросы и проблемы, о которых хотелось бы поговорить в таком, — Жека повела рукой, — семейном мужском кругу.

Отцы согласно закивали.

— Вот и хорошо, — продолжала Жека. — Близится конец учебного года, скоро ваши сыновья станут десятиклассниками, выпускниками. Одним словом, от взрослого будущего наших мальчиков отделяет один лишь шаг. Какой он будет, этот шаг, как они его сделают, как войдут в новую жизнь, во многом зависит от вас. Именно вы, отцы, должны помочь сыновьям сориентироваться, выбрать профессию, найти свое место в жизни.

Так в девятом «А» начался мужской разговор. Впервые встретившиеся вместе — на собрания обычно ходили мамы, — не привыкшие к разговору о сыновьях в присутствии самих сыновей, отцы немного растерялись, вроде оробели даже: мялись, выжидающе поглядывали друг на друга — кто окажется самым смелым, начнет первый?

Первый все же нашелся. И постепенно дело пошло на лад, разговорились отцы.

Максим поглядывал на Жеку. Она была довольна: видимо, все шло так, как ей хотелось. Шло-шло, и вдруг в класс ввалился еще один отец. В полном смысле слова ввалился, потому что был в хорошем подпитии и ноги его держали не очень прочно. Зато рукам он сразу нашел дело: полез к Жеке обниматься.

Жека не растерялась, не удивилась, спокойно начала его увещевать:

— Петр Евсеевич, успокойтесь, пожалуйста. Зачем же вы так?

Петр Евсеевич успокаиваться не хотел.

— Колька! — закричал он. — Где ты, шалопай недоученный?! Иди поклонись Генье Дмитр…не! Что я велю?!

«Шалопай недоученный» — это, оказывается, Дроздов — уже рядом. Обхватил отца за грудь, тянет от Жеки.

Взрослые зашумели:

— Безобразие!

— До такого состояния допиться!

— Милицию вызвать!

— На работу сообщить о хулиганстве!

Жека встретилась глазами с Максимом, кивнула: помоги. Максим передернул плечами — почему я? — но поднялся. Дроздов спереди, Максим, подталкивая сзади, вдвоем они кое-как вывели Колькиного отца из класса.

В коридоре он плакать надумал, обхватил Кольку за шею, захлюпал носом, забормотал что-то. Колька тоже чуть не плакал, но молчал, сопел только от напряжения и все тянул, тянул отца по коридору. И Максиму ничего не оставалось, как помогать ему.

Так, поддерживая, подталкивая, они вели Колькиного отца.

«Хорошо хоть на улице темно, увидит кто — стыдища», — думал Максим.

У своего дома Дроздов-старший, уперся ногами в землю, затормозил, уставился на Максима:

— Ты кто такой?

Но с крылечка уже спускалась и спешила к калитке женщина, наверное, Колькина мать, и отец сразу умолк, пошел за ней следом в дом.

Ребята немного постояли у калитки.

— Как напьется — никому покоя, — пожаловался Колька.

— Гнать такого, чтоб не позорил, — категорически высказался Максим.

— Вообще-то у него, только когда в запое, все наперекосяк. А так он ничего, для дома что, мамке помочь, соседям, если надо, всегда постарается… — Колька вздохнул и спросил: — Как думаешь, может, пройдет запой?

Откуда Максиму было знать, пройдет или не пройдет?

— Лечебницы есть такие, где этих… алкоголиков лечат. Может, туда его?.. — посоветовал он.

О лечебницах Колька и сам знал, но не очень-то ему такая перспектива нравилась. Он опять вздохнул. А на прощанье сказал:

— Ты извини, что так получилось.

— Ладно, чего там, — кивнул Максим.

В класс он опоздал. Встреча с отцами уже закончилась.

Из сочинения Максима Ланского

Один умный человек утверждал, что дети повторяют своих родителей. Не знаю, как в чем другом, а во внешности это уж точно. Сегодня у нас состоялась, можно сказать, демонстрация таких копий. Рядышком два Будриных, как под копирку, оба большеголовые и скуластые. За партой тоже двое, и оба Юрики. Толстенький, круглолицый и румяный папа Юрий Неруш и Юрик Неруш-младший, копия чуть уменьшенного размера. Единственное у Юрика приобретение со стороны — очки, но когда он их снимает, оказывается, и прищур у него такой же, как у отца. Торшеров-младший в отца — белобрысый и остроносый. Воротниковы за первой партой, я их с тыла больше наблюдал: у того и у другого одинаково широкие плечи, квадратные затылки, стрижка под полубокс и оттопыренные уши. Цигвинцевым одинаковых деталей на троих даже хватило: каждому по паре мохнатых бровей, по приличной горбинке на каждый нос, у всех большущие, навыкат глаза… Кого из парней ни возьми, у всех наследственные гены в избытке. Один Сапрыка в отца не вышел. Он у нас глыба, которую ни столкнуть, ни сдвинуть, можно только обойти. А отец его — маленький, щупленький, напуганный какой-то старичок. К нему обратились, так он поднялся — и руки по швам.

Мой отец не явился, записку с извинениями классному руководителю написал: репетиция. И еще не было Григорьевых, ни отца, ни сына.

Идея собраться в узком мужском кругу понравилась отцам, но не всем. Воротников-старший посмотрел на часы и сказал, что он приносит свои извинения, но у него нет времени и он хотел бы конкретно услышать, какие претензии имеются к его сыну. Никаких претензий не было: и занимается он успешно, и в общественной жизни участвует, и нарушений дисциплины не допускает.

При перечислении достоинств отец в такт стукал согнутым указательным пальцем по парте, как будто подсчитывал их, и гордился сыном. Воротников-младший тоже собой гордился. Его оттопыренные уши аж порозовели от гордости. Но едва вы, Евгения Дмитриевна, сказали, что есть частности, о которых вам бы хотелось побеседовать с папой отдельно, как Воротников-папа перестал гордиться и, заявив, что позвонит как-нибудь днями, откланялся. Вы только печально вздохнули ему вслед.

Вы считаете, что возраст у нас сейчас такой — поиски самостоятельности, и что эти поиски надо всячески поощрять и развивать.

На такое предложение Будрин-папа заявил:

«Много они отцов слушают! Вон своего волосана второй год обкорнаться заставляю — как об стенку».

А вы ему в ответ:

«Ну что вы, Виктору идет такая прическа, только за ней нужно больше следить».

Ничего себе отбрили папашу!

Зато Неруш-старший полностью вас поддержал. По его мнению, главное в отношениях родителей и детей — взаимное уважение.

«Доверие и самостоятельность», — добавил Неруш-сын.

Вот уж у кого самостоятельность вовсю проявляется, так это у Юрика. На что Сапрыку, и того одолел. Ленька, вместо того чтобы Нерушу голову задом наперед повернуть, как после комсомольского собрания грозился, теперь после уроков вместе с Юриком задачки по физике решает.

Юрик встал и сказал, что у каждого в жизни должен быть свой человек, к которому можно прийти в любое время и с бедой, и с радостью, потому что знаешь: тебя поймут, тебе поверят и помогут. У него, например, такой человек отец. Он уважает своего отца за то, что с ним всегда можно сесть рядом и вместе разобраться в любом вопросе, что у него вообще нет от отца никаких секретов. Главный вывод из выступления Юрика: мы уже взрослые, и с нами надо по-взрослому, с доверием и на равных.

После такого выступления предки заспорили. Одни были за нашу самостоятельность, другие толковали, что от самостоятельности этой только вред. Мы и так стали до того самостоятельными, что и курим, и вино пьем, и жениться скоро будем, не спрашивая родителей, и что, когда они росли, все не так было и они сами были не такими, потому что с них был строгий спрос.

«Контроль — это главное», — сказал Цигвинцев-отец и так на Ромку с Кирькой посмотрел, что те аж к парте пригнулись.

Ничего не скажешь, умеете вы, Евгения Дмитриевна, людей расшевелить. Вроде и не тянули ни из кого и сами больше молчали да слушали, но все почему-то выговориться захотели. Даже старичок Сапрыкин встрепенулся, но Сапрыка положил ему на плечо свою ладонь, и он сразу успокоился.

Спорили-спорили и пришли к мнению: все мы, в общем-то, парни неплохие, только забалованные, а что забалованные, так сами они, родители, виноваты, потому что и живут, и работают они для нас и что это так и быть должно: дескать, не очень хорошо сами росли, так пусть хоть дети ни в чем не нуждаются. А что дурь у кого в голове, так в армии повыбьют или выветрится со временам, как повзрослее станем, своими семьями обзаведемся. И что вообще в жизни так ведется: малые дети — малые заботы, большие дети — большие заботы. На ближайшее будущее у всех главная забота — доучить нас в школе и определить дальше. В этом у отцов тоже разные мнения оказались.

Цигвинцев-старший заявил, что ему нечего беспокоиться: его дед дома́ строил, сам он дома́ строит, и дети тоже будут строить.

Старик Сапрыкин подал все же голос, поинтересовался насчет профессионально-технического училища. Что я говорил! Быть Сапрыке слесарем-водопроводчиком.

«Я своего неволить не буду: куда тянет, туда пусть и идет, — сказал отец Витьки Будрина. — Вообще-то, он в токарном деле понимает».

Отец Торшерова и то у своего потомка достоинство выискал. Торшер, видите ли, на барабане играет в школьном ансамбле, и папа надеется, что эти барабанные способности его сыну пригодятся.

«А мой Юрик ни на барабане, ни на токарном станке, — еще раз выступил Неруш-отец. — У Юрика нет никаких особых талантов, он просто добрый».

Кто-то засмеялся. Отец Неруша еще что-то хотел сказать, но тут произошло явление народу — Дроздов-папа почтил своим присутствием…

Жаль, не пришлось мне побыть до конца. Но, в общем-то, как говорится, картина ясная. Разные у нас папы, разные и всякие. Неруши оба в один голос о взаимном уважении и доверии высказались. Наверно, у них и в самом деле так заведено. Сколько раз было: Юрик из школы, а у подъезда «Москвич». Отец помашет сыну рукой и на пассажирское сиденье перебирается, руль уступает. И в порту я их видел — на другой берег переправлялись, в резиновых сапогах оба, с рюкзаками и с удочками, рыбалить. В кино втроем ходят: отец, сын и сестренка. Я еще посмеялся тогда: папа сыночка за руку водит. Зря посмеялся, пожалуй? Такой случай, как у Нерушей — чтобы и с доверием, и на равных, — не на каждом шагу. Кто еще в девятом «А» может похвалиться? Воротников? Если его отец и дома такой же деловой, как в школе был, то не похоже. В тех «частностях», о которых вы, Евгения Дмитриевна, хотели с отцом Воротникова поговорить, может, вся суть Димки Воротникова и есть. Только не очень-то они папу взволновали. Узнал, что сын, как положено, в отличниках, — и ходу из школы.

Сапрыкин? Понятно, какие у них с отцом отношения, все видели.

У Цигвинцевых от одного взгляда отцовского — глаза в парту. «Дед дома́ строил, сам дома́ строю, и дети тоже будут строить», — сказал как отрезал. Профессиональная ориентация по-цигвиновски, династию папа изобретает? А знает ли он, что Кирька карандаш из рук не выпускает. Что видит, то и рисует. А Ромка книжками по археологии зачитывается, археологом мечтает стать.

У Будрина-старшего одна забота: «волосана» своего обкорнать. А не может — сам признался. Да где уж ему, сам-то далеко не образец для подражания. Выйдет в домино стучать — живот из-под ремня вываливается, на туфлях задники стоптаны, побриться забыл, ну и слегка навеселе, через каждые два слова то бога, то родственников его поминает. Интересно, с домашними своими он на том же наречии разговаривает?

Торшеров тоже с сыном не справляется, но у него своя система: я родил, одеваю и кормлю, школа учит, а дурь в армии выбьют или сама по себе со временем пройдет.

Дроздова нашего сегодня как подменили. Конечно, ему не до хохмочек, когда отец-выпивоха перед всем классом себя демонстрирует.

Да, не так просто с нашими папами, выходит. Один для сына не авторитет, другой породил его, его же и боится. Колькин отец пьет — скверно. У Чумы, моего знакомого, отец в передовиках ходит, а еще не известно, кто из них хуже. Не повезло некоторым с отцами. А мне?..

КОМУ БОЛЬШЕ ПОВЕЗЛО?

«Им не повезло, а мне?»

Вопрос этот, подвернувшись по инерции, заставил Максима отложить ручку. Не то чтобы он никогда не думал о своих отношениях с родителями; просто все, что происходило в доме, Максим воспринимал как само собой разумеющееся, неотделимое от его жизни. Каждый год ему справляли день рождения, у него своевременно появлялись новый костюм и туфли, рубашки и учебники. Проснувшись утрам или вернувшись с улицы домой, он знал: его ждет еда, и мать обязательно подложит в тарелку что-нибудь получше, повкуснее. Заботы родителей были привычны и потому незаметны, как свет, как вода в кране. Конечно, бывали и неприятные отступления: иногда взрослые лезли со своими поучениями, придирками, ругали за какой-нибудь проступок. Что поделаешь, на то они и взрослые, а иногда и сам чувствуешь: виноват. Если не очень обращать внимание, получается почти мирное сосуществование. Тем более что конфликты случались нечасто.

Он был единственным сыном, и его любили. Мать, по крайней мере, — Максим наверняка знал это. Знал и, что греха таить, иногда пользовался, уверенный, что она ему ни в чем не откажет.

С отцом было по-другому. Отец — самый занятой человек. Может, так и в самом деле было. Вечерами Максим отца видел редко — отец на спектакле. Утром, когда просыпался, мама осторожно, как будто даже это движение могло повредить, прикладывала палец к губам: тихо, папа поздно вернулся, отдыхает. Если отец не отдыхал, он работал — разучивал роль. И еще были гастроли, когда он вместе с театром уезжал надолго.

Походы в кино, на рыбалку? Не мог Максим припомнить хотя бы одно такое событие. Разве что в театр его водили, на отцовские спектакли. Иногда отцу приходила охота заглянуть в дневник. Полистав его, он или хмыкал удовлетворенно, или вопросительно вскидывал брови. И Максиму приходилось наскоро — отец не любил длинных объяснений — оправдываться за двойку или тройку.

«Туда не ходи», «этого нельзя», «уже не маленький», «будь самостоятельным»… — наставления отца были кратки, но категоричны и подлежали беспрекословному исполнению.

У них в доме вообще было так заведено: говорит отец, остальные слушают. Мать, например, он мог убедить в чем угодно, и она всегда с ним соглашалась и поступала так, как он хотел. Говорилось в доме чаще об одном и том же: о театральных делах, о чьих-то кознях, о том, что отца затирают, не дают хода, о ссорах с режиссером, а когда были гости, — еще и о высоком назначении искусства. «Все Ланские — служители храма искусств», — любимое изречение отца. Еще он говорил, что постоянно ищет себя. Ушел из одного театра, в областном центре, когда туда переехали, работал по очереди в драматическом, в ТЮЗе, и музкомедии. Дома жаловался, что ему подрезают крылья. В конце концов он ушел из театра в «Энергетик» — так назывался Дом культуры — и сам поставил спектакль. Об этом даже в городской газете писали. А отец вдруг вернулся в драматический… Но однажды пришел дамой, сел в старинное кресло Эмилии Федоровны, долго молчал, потом сказал матери:

— Все, больше мне с Левантовским не по пути.

Левантовский был режиссером. И раз отцу оказалось с режиссером не по пути, значит, надо было укладывать чемоданы. Мать тихо вздохнула и склонила голову, что означало согласие… И вот они здесь, в этом маленьком городке.

Наверное, отцу попадали плохие храмы, раз он их так часто менял. А что, если?.. Предположим, Левантовский плохой человек или режиссер, просто он не понимал отца. Но ведь это в одном театре. А в других? Тоже режиссеры плохие и не понимали отца?..

В то, что говорил отец, всегда безоговорочно верила мать. И он, Максим, — от него разговоры не скрывались — тоже верил. Отец умел рассказывать горячо и убедительно, с возмущением или сарказмом, с сочувственной досадой на кого-то. Он словно стоял надо всем этим и ему все хорошо было видно и понятно. Он всегда знал, как надо делать и, наоборот, как не надо. Был непримирим к недостаткам людей и гордился своими поступками. Так, особенно не вдаваясь в рассуждения, воспринимал рассказы отца Максим.

Но вот сейчас он рассуждал, вспоминая отцовские неприятности, его рассказы о театральных делах, и все это представлялось как-то иначе и выводы приходили другие, непривычные.

А что, если не в храмах вовсе дело, а в самом отце?.. Если ошибается не кто-то, а он сам?.. Сейчас отцу сорок семь, две трети жизни, можно сказать, пройдено. Так сколько же еще можно себя искать? Всю оставшуюся жизнь? Что, если отец просто неудачник и ничего уже не ищет? Сбился с дороги и мечется из стороны в сторону? Может, и дорога-то его совсем другая, не в артисты, а в учителя, в инженеры или агрономы?

Совсем другим увидел Максим отца, не красиво-артистичным крупным мужчиной с гордо вскинутой головой, с иронической улыбкой на подвижных выразительных губах и неторопливо-мягкими движениями, а медлительно-усталым, одышливым, с мешочками — припухлостями под глазами, с опущенными плечами, грузно сидящим в кресле, о чем-то невесело задумавшимся. Отец менялся, старился…

Максиму стало жаль его. Он поразился этому неожиданному в себе чувству к человеку, который всегда был рядом; ну, просто был и был…

«Дети повторяют своих родителей», — вспомнил он слова, которыми воспользовался сегодня в сочинении. Если по аналогии, то и он, как другие? Что Максим похож на отца, ему это давно известно. Внешне. А что еще он унаследовал от него? Гордость? Непримиримость? Презрение к грубой силе и хамству? Да, он уважает собственное «Я». Разве это плохо — уважать себя? И не терпит, когда к нему лезут в душу, стараются повернуть на свой лад. И пошлость не любит. Что еще? Любовь к театру? Нет, здесь он не знает наверное. Хотя ему нравятся и актеры, и их манера держаться независимо, и их смелость в суждениях, и атмосферу приподнятой праздничности в театре он любит. Но это во время спектакля, в фойе, где полно нарядных зрителей. Однако он знает: в театре случаются и не очень праздничные вещи, как, например, с его отцом, да и с другими актерами, обрывки разговоров которых ему доводилось слышать.

Отец — неудачник, ты сын неудачника и неудачник сам. Максим даже плечами передернул: досравнивался. Абсурдная аналогия. Нет, он не считал себя неудачником. Он только начинает. У него все впереди. Он еще докажет…

И все же почему-то грустно было Максиму. И за отца обидно, и за себя. Не мог он своим отцом похвастаться, как Юрик. Не походил его отец ни на Неруша-старшего, ни на Воротникова-папу, ни на отца близнецов Цигвинцевых. И к чему равнять? Это просто его отец, какой он есть, — занятый собой и не очень удачливый человек, у которого до сына не доходят руки. А он, Максим? Сам-то он в отце нуждается?

«В общем, нам друг друга поздравить не с чем», — подвел Максим итог.

Об этом еще надо было написать в сочинении. Максим пододвинул тетрадь, посидел над ней, покусывая кончик ручки, и… закрыл, убрал в стол. Потом поднялся, чувствуя какую-то неловкость перед самим собой.

«ПУСТЬ ОНИ НАС БОЯТСЯ»

— Держись стаи, с нами не пропадешь, — сказал Чума Максиму еще в первый вечер, после знакомства в беседке.

Народ в «стае» был разный: несколько парней из техучилища, где занимался Чума, два приятеля с его улицы, Санька Тихомиров по кличке Шнурок — он учился в одной с Максимом школе, электрослесарь с судоверфи по прозвищу Вася Конь. Шнурок и Вася Конь были у Чумы за телохранителей. И еще обычно к «стае» приставало несколько парней, что каждый вечер толпились возле кинотеатра «Октябрь».

Компания была развеселая. Сбившись в кучу, пели песни под гитару — ее постоянно носил с собой Вася Конь, — рассказывали анекдоты, похваляясь друг перед другом, толковали о девчонках, а потам отправлялись «прошвырнуться» по улицам. И тогда от них шарахались, жались к стенам домов, старались обойти стороной или вообще поворачивали назад прохожие.

Судьба любого встречного зависела от Чумы. Только он решал, кого толкнуть, кому дать подножку, кого ударить или пропустить спокойно. Дружки понимали Чуму с полуслова, приказания его выполняли беспрекословно. Сам Чума стычек не начинал, стоял в сторонке, посвистывал, словно нехотя, бросал одно-два слова. Но любое сопротивление его взрывало, особенно когда сопротивлялись мужчины. Тогда он совал руку в карман, где была наготове свинчатка… Он мстил. Виноват был «пахан» Семен, а отвечать должны были все, потому что «все они гады двуличные и пусть нас боятся», — так говорил он о взрослых.

Максим был в «стае» уже своим человеком. Произошло это как-то незаметно: раза два наткнулся на компанию, выйдя вечером прогуляться, потом домой ему стал звонить и вызывать на улицу Чума — Максим дал ему свой телефон. Не то чтобы его очень уж тянуло в компанию, но надо же было куда-то деть себя в этом скучном городишке. К тому же после того, как Максим побывал у Чумы дома, он стал пользоваться особым покровительством вожака «стаи». Не очень-то церемонился Чума со своими дружками. Не церемонился с ними и Максим: мог любому сказать то, что о нем думает. Его не заставляли пить вино — Максим не хотел приходить домой выпивши, — он не приставал, как другие, к прохожим и не участвовал в драках… Ему нравилось свое особое положение. Он мог — так Максиму казалось — влиять даже на самого Чуму. Но вот однажды…

В тот вечер они облюбовали магазин на улице Кантемировской. Ввалились в него всей оравой, поругались с толстой сердитой продавщицей — та вначале не хотела продавать им вино, — вынесли бутылки на улицу. Пили здесь же, в тупичке за магазином, расположившись на ящиках…

Отсюда в центр можно было выйти напрямую, через новый квартал, и тогда ничего бы не случилось. Но, разбив пустые бутылки — чтобы продавщице-злюке тара не досталась, — компания двинулась назад старой дорогой, в обход.

Тут он им и встретился.

Максим увидел — они с Чумой немного поотстали, — что навстречу «стае» идет человек. И сразу же вопросительно обернулся Шнурок.

— Сделаем, — Чума сказал одно лишь слово.

Шнурок рванулся к прохожему:

— Ты, хмырь, дай закурить.

— Не курю, — ответил прохожий.

— Ну и дурак, — сказал Шнурок и «нечаянно» задел встречного. Тут же сам заныл: — Чо лезешь? Чо кулаками размахиваешь? Сильный, да?

Парень обернулся на его голос, и Максим узнал… Григорьева.

Дальше все завертелось очень быстро. Кто-то из парней сзади уже бросился Вальке под ноги, другой толкнул спереди. Споткнувшись, Григорьев оказался на земле. Его сразу окружили и стояли молча, ждали, когда начнет подниматься. Валька поднялся, и Максиму показалось, что их взгляды встретились. В следующий миг Григорьев рванул на себя одного из обидчиков, крутнулся, сбил с ног второго, метнулся в сторону, пытаясь вырваться. Но пробиться не смог — слишком плотным было кольцо. Замельками кулаки.

— Друзья за тебя стараются, а ты что? — спросил Максима Чума. — Пойди дай ему. — Он сунул Максиму свою свинчатку с дырками для пальцев, толкнул вперед: — Ну!

Ни злости к Григорьеву, ни радости от того, что происходит, Максим не испытывал. Совсем наоборот, ему хотелось прекратить избиение, бросить свинчатку и уйти. Но ни того, ни другого он почему-то не сделал. Стоял рядом с Чумой и переминался растерянно с ноги на ногу.

Из толпы вынырнул Шнурок. Он подал Чуме часы. Чума подержал их на ладони и протянул Максиму:

— Держи сувенир…

Максим хотел отказаться, но не успел: пронзительный свист предупредил об опасности, и «стая» кинулась врассыпную…

Максим тоже уносил ноги. Он так и домой прибежал, с зажатыми в ладони часами, только свинчатку где-то обронил.

Отстоялся в подъезде, дожидаясь, пока уймется стук сердца в груди, поднялся на свой этаж…

Он сразу понял: на улице произошла не просто драка. Они отняли у Григорьева часы. И, что самое ужасное, эти часы — у него. Что с ними теперь делать, куда деть? Выбросить с балкона? Спрятать? Рассказать родителям?

Ни на что он не решался. Сидел, ждал, когда за ним придут. А что придут, он не сомневался, ведь Григорьев видел его среди напавших и уж не промолчит. Придут, сделают обыск, найдут часы — и конец.

Максим вздрагивал при каждом хлопке двери внизу, напрягался, слушая шаги на лестнице. Но всякий раз шаги, то замирали, не доходя до их площадки, то поднимались выше, на другие этажи.

Милиция не приходила, и это было непонятно. Может, Григорьев не узнал его на улице? Но ведь они смотрели глаза в глаза; недолго, правда, какую-то секунду. Но разве этого недостаточно? А если Валька узнал его, то почему молчит?

Мучаясь ожиданием, Максим снова и снова перебирал в памяти подробности случившегося: было темно, Григорьева сбили с ног, он вскочил, сразу завертел головой, выискивая возможность вырваться из круга. Некогда ему было всматриваться в лица. Не узнал он его. Если бы узнал, сразу бы милицию привел.

Придя к такому выводу, Максим немного успокоился. И лег спать.

Но пришел новый день, и вернулось беспокойство. Чем ближе он подходил к школе, тем больше таяла его уверенность в том, что Григорьев его не узнал. Вместо придуманных вчера доводов в голову начали приходить другие мысли. Конечно же, как он сразу не догадался: его заберут в школе, чтобы все видели и повоспитывались на примере.

А вдруг Григорьев в больнице, в бессознательном состоянии? Придет в себя и тогда вспомнит и расскажет о том, что с ним произошло? Так или иначе, перспектива встречи с Валькой не обещала ничего хорошего.

Григорьев не лежал в больнице. Максим сразу увидел его, как только, повесив в раздевалке куртку, ступил на лестницу. Валька спускался ему навстречу. На верхней губе у него виднелась большая ссадина, на щеке — царапина, он прихрамывал.

Часы лежали у Максима в кармане. Он вдруг почувствовал металлический их холод и чугунную тяжесть. Ноги перестали его слушаться.

Расстояние между ними сокращалось. Валька неотрывно смотрел на Максима. Вот сейчас, сейчас он окажется рядом. Ударит. Собьет с ног и начнет пинать, как они пинали вчера его… Шаг… Еще шаг… Еще.

Они поравнялись. Максим глянул Вальке в глаза и опустил голову, покорно принимая то, что сейчас должно произойти. Что еще он мог сделать?

Но ничего не произошло. Григорьев шагнул в сторону и прошел мимо, вниз.

Максим стоял на лестнице, в недоумении смотрел ему вслед…

В классе разбитая губа и царапина на лице Григорьева особых толков не вызвали.

— Поскользнулся, упал, — объяснил Валька.

Объяснение приняли: упал так упал, с каждым может случиться. На одной из перемен Максим спустился в раздевалку, сунул часы в карман Валькиной куртки. Вздохнул глубоко, будто тяжесть с плеч свалил. Но встречаться с Григорьевым взглядом боялся. Чудились ему в Валькиных глазах ненависть, презрение и издевка, будто тот спросить хотел: «Что, трусишь? Я-то знаю, отчего трусишь!»

Максим нервничал, злился.

Вернувшись из школы, Максим даже не открыл тетрадь с сочинением. Случай на улице Кантемировской, встреча с Григорьевым в школе, подброшенные часы — как напишешь о таком?

Из сочинения Максима Ланского

День сбора металлолома — знаю, день сдачи макулатуры — понятно, день птиц — ясно, даже день повышенных отметок в одной школе устраивали к разным там праздникам, а вот день откровенности — на такое мероприятие я попал впервые. Оказывается, это день вопросов и ответов: задай любой вопрос и получишь ответ. От кого? Да от своих же одноклассников. Кто хочет, может встать и сказать, что он думает по тому или иному поводу. Вопросы можно задавать заранее, устно или письменно. Эту игру, говорят, Щеглова изобрела. Вот ею мы сегодня и ознаменовали первый день весенних каникул.

Правда, сначала был обыкновенный воскресник. Спасали природу. В этой школе всегда что-нибудь спасают. То мы обеспечивали болельщиков на стадионе, когда там проходил зимний спортивный праздник; то совершали марш-бросок за город «болеть» на мотокроссе, потому что, оказывается, все мы члены ДОСААФ; то в экстренном порядке сдавали взносы и вступали в общество Красного Креста и Красного Полумесяца. Раз в месяц по какой-то там разнарядке мы должны покупать билеты на спектакли в драмтеатр — у него все время горит план, — и нас на электричке возят в областной центр. А тут еще под боком у школы Дом культуры, там проводятся разные мероприятия: собрания, встречи, диспуты… Иногда в зале почему-то оказывается много незанятых мест, и тогда без нашей помощи тоже не обойтись.

Кто-то откуда-то звонит нашей Бэле-завучу, она делает круглые глаза и непроницаемое лицо, что означает важность момента, и обходит восьмые и девятые классы. «Ведите себя прилично. Вы взрослые люди», — снимая с урока, строго напутствует она нас.

Ну, а на днях Бэла сообщила всей школе о том, что охрана природы — наш, то есть учащейся молодежи, наипервейший долг. Конкретный долг девятого «А», оказалось, — городская больница, вернее, сквер, в котором она расположена.

И вот чуть солнышко пригрело, у нас воскресник: соскребали прошлогодние листья, мели дорожки, деревья окапывали, одним словом, боролись с мусором и какими-то древесными вредителями, которые вот-вот проснутся и примутся за свое вредительское дело.

Потом, когда с этим было покончено, Щеглова подбросила идею — провести день откровенности на открытом воздухе.

И тут, Евгения Дмитриевна, вы вопросик массам:

«Можно мне принять участие?»

Сколько учусь, первый раз такое встречаю, чтобы учитель у школьников разрешение спрашивал. Другие-то свое присутствие категорическим правом считают или долгом даже: как бы чего не вышло, кто нас в случае чего на путь истины наставит? А вы вот, пожалуйста, — можно мне принять участие? Очень у нас всем нравится игра в такую демократию.

Щеглова объявила день откровенности открытым. Первым, конечно, был вопрос о счастье. Его задали письменно, сразу в нескольких записках, раньше еще, в школе, и Щеглова принесла их с собой.

По этому вопросу выступал мой сосед по парте Торшеров. Он даже листочки принес — подготовился. Но потом сунул их обратно: наверное, стыдно стало — на свежем воздухе и по бумажке. Изложил своими словами что к чему, теоретически, даже две цитаты великих людей привел, чтобы обосновать.

А Дроздов и тут случая не пропустил, крикнул:

«Ты сам-то когда-нибудь живое счастье видел?»

«Видел», — говорит Торшер. И давай рассказывать о судоверфи. Оказывается, у него там брат работает, не то сварщиком, не то сборщиком. И выходило у Торшера, что строить рыболовецкие сейнеры и кричать «ура!», когда эти сейнеры на воду спускаются и в первый рейс уходят, — и есть наивысшее для человека счастье. До того мой сосед договорился, что во всеуслышание заявил: только получит аттестат — прямым ходом на судоверфь, в бригаду к брату.

Девчонки сразу же на любовь разговор перевели: «любовь возвышает», «любовь делает человека счастливым»… Заикнулись о Татьяне Лариной, но парни недовольно загудели: говорить только о присутствующих. О присутствующих говорить не захотели, поэтому вечную тему оставили и от любви индивидуальной перешли к любви вообще, ко всему человечеству. Служить людям — вот в чем истинное счастье. И сразу в пример Неруша.

«Да ладно вам, — отмахнулся Юрик. — Я то при чем?»

Капустина выступила и сказала, что счастье — это когда сбываются настоящие мечты, то есть происходит что-то огромное, выходящее за пределы обычных, повседневных дел, например, полет в космос, мировой рекорд, открытие новой звезды, и что это обязательно должно быть связано с большим эмоциональным и физическим напряжением, чтобы ощутить счастье как следует.

Влез Сапрыкин. Он сказал, что нечего витать в космосе, когда на земле жить скучно, и потребовал объяснить — почему? Желающих объяснить не было: с Сапрыкой никто не хотел связываться — баламутный парень.

Нет, нашелся все же такой человек, и, конечно же, им оказалась Чередникова. Марина сперва попросила, чтобы Сапрыкин не обижался за откровенность, и сказала, что скука у него от лени.

«Что я, последний двоечник?» — запел было Сапрыка.

Да не так-то легко Маринку с мысли сбить. Она ему:

«Хочешь правду — слушай, иначе какой смысл было вопрос задавать? Дело не только в отметках. Живет человек: ест, спит, ходит в школу — все это самый предельный минимум. А вокруг еще столько замечательного: музыка, интересные люди, просто снег под ногами, облака, звезды над головой. И вот когда ты этого не видишь, не чувствуешь, не переживаешь, это и есть лень, не просто физическая, а лень души. Так жить действительно скучно. Человек должен мечтать, нельзя жить без мечты. Просто жить и ни к чему не стремиться — тогда зачем жить?» — вот что сказала Чередникова Сапрыке.

Ленька выслушал и, удивительно, не стал спорить, отвернулся от Маринки, даже в сторону отошел — наверно, чтобы никто не мешал ему переваривать то, что услышал.

«Счастливым может быть лишь человек, который честен и справедлив», — изрек Григорьев.

Говорит, а сам на меня смотрит. Так и знал — кинешь камешек. Ты что, Григорьев, теперь так и будешь подковыривать? Ничего не скажешь, справедливый приемчик нашел.

У Зябловой свое мнение обнаружилось. Томка считает, что счастье вполне материально: нет войны, в магазинах всего полно, люди хорошо одеваются, мы имеем возможность учиться — разве не об этом мечтали наши отцы и деды, когда совершали революцию и дрались с фашистами? Все достигнуто, и в этом счастье людей.

Щегловой выступление Зябловой не понравилось: магазины, красивая одежда — слишком уж все приземленно, а человек жив не хлебом единым.

«И хлебом тоже, — возразил Воротников. И начал развивать мысль: — Вот, например, в Ленинграде во время блокады…»

Нонка вовремя остановила его правильные мысли:

«Про блокаду всем известно. Речь сейчас о нас самих. Слишком хорошо мы живем. Нас одевают, кормят, выполняют все наши желания и от всего берегут: от гриппа, от жары, от холода, от забот…»

«Ты что, сухарями предлагаешь питаться?» — спросил близнец Ромка Цигвинцев.

Нонка ему:

«Дело не в сухарях. Просто должно быть уважение ко всему, что у нас сегодня есть. А мы никогда об этом не задумываемся, берем и всё».

«Ну правильно, пока берем, а окончим школу, начнем раздавать долги: родителям — за ботинки и учебники, Воротникову — полтора рубля за подержанные гантели, что мне сплавил», — это Дрозда от умных разговоров на юмор потянуло.

Щеглова такого потерпеть не могла и начала накаляться. Но вовремя вмешался наш классный руководитель. Для начала вы, Евгения Дмитриевна, поддержали Воротникова. У того аж уши покраснели от радости — оказывается, это у него реакция на похвалу. Потом вы высказали свою точку зрения вообще.

Оказалось, что вам нравится наш спор и вы считаете, что в споре правы все. Построить дом, а потом видеть, как в него въезжают новоселы, — счастье; построить корабль и проводить его в первое плавание — счастье; преодолеть притяжение Земли и выйти в космос, из другого мира увидеть нашу планету — счастье. И вернуться назад, на Землю, — тоже счастье, потому что жизнь на Земле хороша и даже прекрасна. Просто не каждый задумывается об этом. Мы живем, делаем свое дело, а между тем из самых простых дел и поступков одного человека складывается дело всего общества, каждый человек — участник этого большого всеобщего дела, каждый, кто расценивает свою собственную жизнь с позиций полезности и кто сознает свой гражданский долг. Но если у человека нет цели, если он лишен высших идеалов, — это трагично и для самого человека, и для окружающих. Надо не просто жить, а еще понять и объяснить самого себя, для чего ты есть.

Ну, что я говорил?! Классный руководитель и есть классный руководитель! Быстренько вы наши рассуждения к общему знаменателю привели.

Красивый разговор получился. А на самом деле? Взять хотя бы Торшера. Не верю я, Торшер, твоим выступлениям насчет судоверфи. В рабочие собрался, а сам за каждый трояк переживаешь. Какая тебе разница в отметках, если ты на судоверфь пойдешь? Небось, получишь на следующий год аттестат, сразу о братовой бригаде забудешь, в институт побежишь: где тут мое местечко? И любой на твоем месте так поступит, тут и думать нечего.

Капустина вон о счастье в глобальных масштабах мечтает, о потрясающих эмоциях. А кому в классе не известно, что ее собственные мечты такие же куцые, как платьица, в которых она в школу ходит. На переменах у нее одни разговоры: то ах-ох, у Гуровой новые туфли, то она на ком-то потрясный брючный костюмчик увидела, то вычитала про новый лак для ногтей… Вот это и есть ее счастье.

От Неруша допытывались, счастлив он или нет. За любое поручение наш Юрик хватается, как будто всю жизнь о нем и мечтал; услужить готов кому угодно и в чем угодно; что бы ни попросили, отдаст не задумываясь. В классе только и слышно: «Юрик, поднеси», «Юрик, сходи», «Юрик, достань»… Одним он книги в библиотеку заносит, другим достает пластинки или кассеты с записями, да еще сам их и переписывает на своем магнитофоне, за третьих в раздевалке дежурит, моет окна, готовит доклад или викторину, за себя и за тех, кому некогда по «уважительной причине», грузит на машину металлолом, занимает очередь в школьном буфете… Наверное, Неруш родился с таким рефлексом — за других свою шею подставлять.

Ты, Юрик, все равно что крючок, на который все, кому не лень, могут свои дела вешать. Вешают, да над тобой же и посмеиваются. Может, ты все это за счастье считаешь? А не суета это? И надо ли тебе суетиться? Ведь, говорят, с сердцем у тебя что-то не в порядке. Вот и поберег бы его, все равно тебя на всех не хватит.

Щеглову наша хорошая жизнь забеспокоила. Ну, хорошая наступила жизнь, так и что, мы должны об этом помнить каждую минуту и все время кого-то благодарить? Этому радоваться надо, вот и все. И вообще, не слишком ли мы мудрствуем? Счастье — сплошное служение человечеству. Когда же тогда другими делами заниматься: делать уроки, ходить в магазин за хлебом, кино смотреть, если кругом только одно служение?

«ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ — СЕРЫЙ»

Максим не раз замечал: если чего-нибудь слишком ждешь, это что-то, когда приходит, оказывается не таким уж и интересным, как казалось издали. Вот и с каникулами так получилось. Заканчиваются скоро каникулы, а что вспомнить? Как листья в больничном садике сгребал или в кино с Чередниковой ходил?

Знал бы заранее, чем этот культпоход кончится, не приглашал бы Марину. Вообще-то, если разобраться, он и не приглашал специально. Просто встретились случайно на улице:

— Привет!

— Привет!

— Ты почему на вечере не был?

— У меня каникулы. Отдыхаю.

— Жаль… К нам поэты из городского литобъединения приходили.

— Самодеятельные таланты?

— Ну и что? Интересные есть стихи. И ребята интересные…

— Ты как насчет идеи? — Максим показал на афишу — они как раз мимо кинотеатра проходили.

— Хорошая идея, — кивнула Марина.

Посмотрели фильм. И сразу как-то забыли о нем. Шли и говорили о всякой всячине. Правда, говорила больше Марина, Максим слушал. Но когда зашел разговор об одноклассниках, он стал давать всем характеристики, такие, какие они заслужили, конечно.

Чередникова сперва замолчала, потом нахмурилась, потом стала возражать.

Тут Максим как назло еще и о Григорьеве высказался.

— Никакой он не Чацкий и ничего о себе не воображает, — сказала Марина. — Просто взрослей и серьезней других наших мальчишек. И это не всем нравится. Вот тебе, например, не нравится?

Максим надулся. Чувствовал, что выглядит смешно, но ничего с собой поделать не мог. Марина попробовала его расшевелить. Но на все вопросы он или бурчал что-то не очень вежливо, или вообще не отвечал.

Тогда и Чередникова замолчала надолго.

— Знаешь, какой твой цвет? — спросил она потом.

— Какой еще цвет?

— У каждого есть свой цвет, любимый. Ты на всех и на всё, как через туман, смотришь. Вот и выходит: твой любимый цвет — серый.

— А твой какой, розовый?

— Розовый, голубой… и зеленый тоже.

— А как же черный? Он ведь тоже есть. Куда его денешь?

— И черный есть… Я и говорю: очень уж просто — все красить в один цвет.

— Ну и рисуй радуги! — Максим разозлился. — А своему Чацкому венчик над головой изобрази, как святому! — крикнул он запальчиво и отвернулся, пошел прочь.

Он сам потом не мог объяснить, как это у него вырвалось и чего он завелся из-за Григорьева. Ну, крутится Валька возле Марины: на переменах у него какие-то с ней разговоры, пирожками из школьного буфета угощал, стенгазету помогал выпускать — ему-то что, Максиму? А вот раскричался, психанул… Ерунда какая-то получилась. Вовсе он, Григорьев, того не стоил, чтобы из-за него с Мариной ссориться.

Странные у них после того случая на Кантемировской установились отношения. С кулаками Валька на него не бросился и до милиции дело не дошло, он просто перестал замечать Максима, словно тот и не существовал вовсе.

ЧУМА ЗАЛЁГ

Максим почти не выходил по вечерам из дома и, так получилось, за каникулы ни разу не встретился с Чумой и его дружками. Но в первый же день после каникул на их этаже появился Шнурок. Звонок с последнего урока не успел отзвенеть, а он уже сидит на подоконнике напротив девятого «А».

— Привет! — крикнул Шнурок, увидев Максима, и спрыгнул с подоконника. — Чума залег.

— Как — залег? — не понял Максим.

— Грипп. Этот, как его, гонконгский, — объяснил Шнурок. — Надо попроведать кореша.

Максим не мог себе представить Чуму больным. Да и идти не хотелось. Надо придумать какую-нибудь причину, какое-нибудь срочное дело, чтобы Шнурок отвязался.

— Понимаешь, в аптеку мне… Лекарство мать просила взять, — начал он объяснять неуверенно.

— Так и мне туда же! — обрадовался Шнурок. — Чума горчичники заказал купить. Потам к нему забежим ненадолго. А то обидится кореш, знаешь? — Последнее уже прозвучало как угроза.

«Наверное, и правда Чума болеет, раз дело до горчичников дошло. Потому и не звонил ни разу, — подумал Максим. — Зайти ненадолго, проведать? Больной все же».

Они зашли в аптеку. Максим купил первые попавшиеся на глаза таблетки: надо было продолжать разыгрывать занятого человека. Шнурок — пачку горчичников.

— В магазин еще заскочим: к больным с пустыми руками не ходят, — проявил Шнурок заботу. — У тебя звенит?.. Монеты есть, спрашиваю?

Действительно, к больному полагается с гостинцем идти. И деньги у Максима были — три рубля и какая-то мелочь.

В гастрономе Шнурок поставил Максима в очередь у молочного отдела:

— Кефира возьми бутылку, а я в другой отдел гляну. Давай трояк.

Пока Максим стоял за кефиром, Шнурок «глянул» в другой отдел и принес оттуда две бутылки вина и пачку сигарет.

— Вино зачем? — удивился Максим.

— Где вино? Это вино? То ж кагор, божеский напиток, — хохотнул Шнурок, рассовывая бутылки по карманам. — Его раньше даже детям в церквах давали.

Они вышли на улицу.

— К «Октябрю» заглянем, — предложил Шнурок. — Может, еще встретим кого из пацанов, возьмем в компанию.

Они пошли к кинотеатру, и возле него Максим увидел всю «стаю». Она толпилась у скамейки. А на скамейке сидел… Чума, живой и невредимый.

Шнурок вдруг захихикал.

— Я ему толкую, — говорил он через смех, тыча пальцем в Максима, — толкую ему: дескать, грипп у тебя… гонконгский… Он уши развесил. Мотнули в аптеку… Лекарство сообразили…

Шнурок кривлялся, дурашливо вытанцовывал перед Чумой — в одной руке бутылки с вином, в другой — пачка горчичников.

Максим стоял перед «стаей», держа в руках дурацкую бутылку кефира, и кусал от обиды губы. Обманул, выманил деньги, еще и издевается теперь. Как он ненавидел это бледное узкое лицо с косой белесой челкой, эти ехидные глаза!

— Пошел вон! — тихо сказал Чума. И тотчас белесая челка взметнулась вместе с запрокинутой головой.

Шнурок схватился за подбородок. Полетели по ветру желтые листочки горчичников. Чума надвигался на Шнурка, заносил руку для нового удара. Губы его кривились в усмешке.

Максим знал, что бывает, когда Чума так улыбается. Шнурок тоже знал.

— Ты сам же велел привести, — плаксиво заныл он, шмыгая носом.

— Черт с тобой, живи, — остыл Чума.

Шнурок угодливо захихикал.

Парни быстро выпили принесенное вино. Забавляясь, обклеили горчичниками скамейку. Потолкались у кассы кинотеатра.

Накрапывал дождь, было холодно и неуютно. Компания как-то незаметно распалась. Один Шнурок не отставал. Максим все время обиженно молчал.

— Ладно, не бери туфту в голову, — примирительно сказал Чума. — Подумаешь, прикупил тебя дурак… Ну хошь, дай ему в морду — и делу конец.

— О подонка руки марать, — Максим дернул плечом.

— Тоже верно, — согласился Чума. И предложил: — Тогда айда, место тут одно есть, погреемся малость. — Он обнял Максима за плечи.

Шнурок поплелся следом.

НИЧЕЙНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Место в «Космосе» надо выбирать так, чтобы видеть всех входящих в зал и в то же время самому оставаться не очень заметным. Конспирация такая, Максим знал по рассказам бывавших в кафе ребят, понадобилась после того, как в «Космос» стала наведываться завуч Бэла. Вернее, вначале здесь произошла драка, и двое десятиклассников из их школы попали в милицию. Вот после этого Бэла и стала заглядывать в кафе, и не она одна, но и некоторые классные руководители, физкультурник Игорек. Весть об этом быстро распространилась среди старшеклассников…

По предложению Максима они устроились в дальнем конце зала, за колонной. Сперва сидели за столиком втроем. Потом к ним подсели две девицы. Шнурок привел их с другого конца зала.

— Здрасьте, мальчики! — сказали девицы.

— Привет! — ответил Чума и подмигнул Шнурку.

Тот зацепил ногой стул от соседнего столика, пригласил:

— Падайте.

Подруги «упали». И для начала протянули ладошки Максиму — с Чумой, похоже, они уже были знакомы:

— Инна.

— Нина.

— Граф, — представил Чума Максима.

— Ой, как интересно! — засмеялась Инна и потянулась к пачке сигарет.

У Инны была высокая, какого-то серо-сиреневого цвета прическа, загнутые кверху тяжелые от туши ресницы и перламутровые губы. Она закинула ногу за ногу, затянулась, выставив вперед подбородок, выпустила в лицо Максиму сигаретный дым.

Максим взял сигарету, сунул в губы, чиркнул спичкой и прикурил. Наверное, он что-то сделал не так: в горле резко запершило и перехватило дыхание. Он судорожно сглотнул и раскашлялся, почувствовал: на глазах выступили слезы.

Подружек это развеселило, толстушка Нина даже скопировала Максима.

Шнурок налил в рюмки вина, подал гостьям.

— За что будем пить? — последовал вопрос.

— За именинника, — ответил Чума. — У Графа сегодня день рождения.

Никакого дня рождения у Максима не было. И в кафе они попали, можно сказать, от сырости — дождь загнал. Но девицы сразу поверили и потянулись к Максиму с рюмками.

Зал понемногу наполнялся. Включили верхний свет. На эстраде появилось трое музыкантов, стали настраивать инструменты. Инна тоже начала готовиться: достала из сумочки коробочку с тушью, зеркальце и, макнув крохотной щеточкой в тушь, поводила ею по загнутым вверх ресницам, и без того уже изрядно подмазанным, потом извлекла помаду и подкрасила губы. Закончив дело, осмотрела себя в зеркало, теперь уже не в свое, маленькое, а в большое, висящее рядом на колонне: опускала тяжелые ресницы, зачем-то поджимала то нижнюю, то верхнюю губу, водила головой из стороны в сторону, легонько ударяла по прическе пальцами. Наверное, она считала себя красивой. Может, она и была красивой, только издали, потому что все на Иннином лице — и матово-бледное, и голубое, и черное — было из тюбиков и коробочек, и вся парфюмерия была с большим переборам, поэтому лезла в глаза.

Максим видел однажды, как самодеятельный художник в городском Доме культуры рисовал женскую головку. У него что-то не получалось. Тогда он взял скребок и провел им несколько раз по холсту. Вместо рисунка на холсте осталась клякса неопределенного цвета. Вот бы по Инниной парфюмерии таким скребочком. Интересно, что бы осталось от ее красоты? Максим чуть не рассмеялся, вообразив такое, да вовремя, спохватился. Покосился на Инну — не подслушала ли она его мысли?

Инна не подслушала. Она вообще ни на кого не обращала внимания, так была занята собой. Но вот она кончила обозревать свое отражение в зеркале, и взгляд ее заскользил по залу. Но на лице ничего не появилось: ни интереса, ни любопытства, она будто дремала с открытыми глазами. Вот если бы… на ее месте сейчас оказалась Чередникова. Интересно, как бы она выглядела?

Маринка — и здесь, в кафе? Ну и что?! Не может он, что ли, пофантазировать? Закрыл глаза, открыл — и вот она, Маринка. Он и в самом деле закрыл глаза, открыл — в дверях стоял… Григорьев.

Да, нарочно такого не придумаешь!

Не подозревая, что за ним наблюдают, Григорьев через зал прошел на эстраду, взял со стула гитару, стал пощипывать струны, настраивая.

Вот это номер! Григорьев-то здесь свой человек, оказывается. Понастраивал инструмент, кивнул партнерам, они расселись по местам. Оркестр громыхнул для начала что-то быстрое.

Шнурок пошептал на ухо Чуме.

— С именинника причитается шампанское, — провозгласил тот и помахал официантке рукой. А когда она подошла, показал пальцем на Максима.

Пришлось делать заказ. Стараясь говорить небрежно, как человек бывалый, Максим распорядился принести бутылку шампанского, конфет и сигареты.

Они выпили шампанское. Инна очнулась от ленивой дремы, многозначительно посмотрела на Максима. Максим встал и пригласил ее танцевать.

Потом они танцевали еще и еще. Снова заказывали вино…

— Я чо тебе сказать хотел, — Чума пододвинулся к Максиму вместе со стулом, когда девчонки отлучились «на минутку». — Эта штукатуренная, ну, Инка, на тебя глаз положила. Ты походи с ней. Она в отделе пластинок работает, в универмаге. А диски счас знаешь почем? Пять червонцев любители с ходу дают. За какой клевый можно и целый кусок отхватить.

— Как это?

— Договорись только, чтоб доставала ходовые. Скажешь ей, в убытке не будет… Остальное я на себя беру… Гро́ши будем иметь…

— Зачем тебе деньги? Ты же их ненавидишь.

— Деньги — мусор. А мусор уничтожать надо, чем больше, тем лучше.

— Так уничтожать? — Максим показал на бутылку.

— А хоть и так. Все не в кубышку, как некоторые…

— Спекулировать, значит, будем?

— Тю! Нашел спекуляцию… Людям надо — мы им даем. Они нам гроши платят, за услуги. Все довольны.

К столику вернулись девицы, и разговор прекратился…

В зале было шумно, дымно, весело. Между столиками — толчея танцующих. Шнурок выплясывал с толстушкой Ниной. Длинноногий и худой, он весь ходил, как на шарнирах. Белесая челка взмокла от пота, бледное, с крупными, как кляксы, веснушками лицо моталось из стороны в сторону. Он что-то кричал своей партнерше. Толстушка подскакивала, попеременно выбрасывая вперед туфли на толстых платформах.

Максим шел в паре с Инной. Она завесила глаза тяжелыми ресницами, положила руки ему на плечи, склонила голову так, что волосы касались его щеки. У Максима немного кружилась голова. Но вино придавало смелости. Он чувствовал себя хорошо, потому что был сам по себе и никому до него не было никакого дела. И плевать он хотел на то, что его видит Григорьев. Рядом девчонка, которой ничего не надо долго объяснять. Она сама заглядывала ему в глаза, и можно было запросто поцеловать ее в перламутровые губы, прямо сейчас или потом, когда он пойдет ее провожать. Все-таки молодец этот Чума, здорово придумал: «У Графа день рождения». Пусть будет день рождения, пусть будет музыка и вино…

— У тебя сколько наличными? — спросил Чума, когда музыка прервалась и Инка снова занялась своей парфюмерией.

Наличными у него было двадцать копеек. В веселом коловороте Максим и не подумал о том, что за выпитое и съеденное надо расплачиваться.

— Чо делать будешь, именинник?

— Он же Граф, а у графьёв счета в банках, — хихикнул Шнурок. — Давай, ваше сиятельство, чек выписывай, а мы пока на улке подождем.

Он и в самом деле засобирался, стал распихивать по карманам конфеты, выловил из остывшего гарнира недоеденный бифштекс…

Грохнул оркестр. Барабан бил прямо в виски. Яркое, пестрое мельтешило вокруг. А близко — сощуренные глаза Чумы, его толстогубая улыбочка.

«Сейчас уйдут. Смотаются. Оставят его одного. Без денег. И будет скандал. Сперва здесь, потом в милиции, потом дома и в школе», — испуганно думал Максим. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в шуме, уплыть с сигаретным дымом в открытое окно. Но он не уплывал и не растворялся. И не знал, что делать.

— Пошли, — насладившись его растерянностью, сказал Чума. — Девочкам шоколадки закажи и ждите, — бросил он Шнурку.

Ни о чем не спрашивая, Максим покорно пошел следом за Чумой мимо подозрительно покосившейся официантки, мимо эстрады с Валькой Григорьевым, мимо дремлющего в фойе швейцара на улицу.

Лил дождь. Но после душного кафе и выпитого вина это казалось даже приятным. Чума свернул в одну сторону, в другую, все дальше уводя Максима от кафе. «Наверное, к какому-нибудь знакомому своему ведет, чтобы занять денег», — думал Максим. Все-таки он молодец, его друг Чума, не бросил на расправу официанткам и милиции. Посмеялся только немного, но это ничего, это стерпеть можно. Лишь бы деньги раздобыл.

Максим даже хотел сказать Чуме, что он парень что надо, поблагодарить его, но тот вдруг зло выругался, и Максим решил помолчать.

Ни к какому знакомому они не пришли. Чума завел Максима под арку большого дома и остановился. Под аркой, как в трубе, тянуло сквозняком, в водостоке клокотала дождевая вода, в желтом круге над аркой болталась на ветру лампочка, поблескивали дождевые капли.

Чума отломил кусок отставшей от стены штукатурки и бросил в лампочку — стало темно. Они топтались в этой темноте минут пятнадцать и чего-то ждали.

Вдруг на улице послышался стук каблуков, ближе, ближе, уже под аркой. И тогда Чума шагнул навстречу.

— Добрый вечер! — сказал он негромко.

— Ой! Кто здесь?! — вскрикнул женский голос.

Женщина попятилась. Но Чума загородил ей путь к отступлению и шел на нее, оттесняя в угол.

— Тихо, тетка, тихо. Не шуми. Мы взаймы только, до получки, — приговаривал Чума через зубы.

— Что вы, ребята, что вы? — ткнувшись спиной в стенку, одно и то же испуганно повторяла женщина.

— Помочь, что ли? — Чума протянул руку к ее сумочке.

Хмель туманил голову Максима, но вот в ней словно переключилось что-то. Смысл происходящего враз дошел до сознания. Чума отбирает сумочку! Подкараулил человека и грабит! Кровь хлынула Максиму в лицо, забила в виски.

— Не надо! Не смей! — крикнул он.

— Заткнись! — огрызнулся Чума.

Он рванул сумочку у женщины. Та прижала ладони к губам, будто крик хотела сдержать.

Еще не зная, что он сделает, Максим бросился к Чуме. Но ничего не успел. Кто-то рванул его за волосы, заломил голову так, что в шее больно хрустнуло, отшвырнул. Максим ударился о стену, кажется, ободрал щеку. Повернувшись, он увидел, как, перегнувшись пополам, оседает на землю Чума.

— Успокойтесь, гражданочка, прошу вас, успокойтесь. Возьмите вашу сумочку. — Высокий, плотный мужчина говорил негромким спокойным голосом. — Сам вернешь, что отнял, или помочь? — спросил он у Чумы.

Тому, кажется, было совсем плохо: он все держался за живот и никак не мог разогнуться.

Максим взял у него сумочку и подал женщине.

— Боже мой, боже мой! Из-за какой-то десятки — да человека! — всхлипнула женщина.

— До дома вас проводить или, может, с нами пойдете, в милицию? — спросил мужчина.

— Да тут я, тут… направо первый подъезд…

— Ладно, гражданка, идите пока домой, успокойтесь. А этих я в милицию. Разберемся там.

— Бог с ними… Молодые-то… Матери дома ждут… Бог с ними…

Женщина ушла.

— Поднимайся, ну! — потребовал мужчина.

Чума кое-как поднялся. Максим осторожно крутил головой — шее было больно.

— Не вихляй, а то и тебя на колени поставлю, — пообещал мужчина, видимо подумал, что Максим собирается бежать. — Вперед! Быстро! — Он вытолкнул их под дождь.

Они пошли, подчиняясь его командам: «налево», «направо», «еще направо…» Пришли в центр, пересекли центральную улицу, позади осталось кафе, где их ждал Шнурок с девчонками, миновали городскую площадь. Милиция была совсем рядом, осталось только обойти сквер. Но мужчина не стал обходить его. Повел прямо.

Максим поворачивал голову в стороны, пытаясь избавиться от боли в шее. Чума упорно смотрел себе под ноги и, казалось, ничего не замечал вокруг: ни конвоира, ни дождя, ни дороги, брел себе по лужам понуро и все. Но как только они поравнялись с фонтаном посреди сквера, он сильно ткнул Максима в бок кулаком:

— Рви!

И прыгнул через каменный парапет прямо в фонтан.

Будто какая-то неведомая сила рванула Максима в сторону, под деревья, перебросила через скамейку, понесла напролом через кусты, по раскисшим от дождя газонам…

Опомнился, когда, запнувшись, кувырком полетел на асфальт. Он уже был далеко от сквера. Сердце бухало в груда, готовое вырваться наружу, раскрытый рот жадно ловил воздух. Но ни криков, ни шума позади — оторвался.

И сразу же тревога: что с Чумой? Вдруг он не смог убежать? Радоваться было рано.

Ежась от озноба, вздрагивая при каждом звуке, то и дело оглядываясь и озираясь по сторонам, прячась в тени деревьев, Максим побежал по улице…

СТРАХ

Ни лица, в темноте, ни человека, одни глаза, большие и кричащие что-то нестерпимо жуткое. Он отворачивается и бежит, пытается бежать. Ноги, как в замедленной киносъемке, не передвигаются быстро, а плывут, плывут… И глаза, и крик уже не за спиной, а впереди, навстречу…

Где-то в туманно-далеком сознании ой смутно понимает: это сон, и чтобы избавиться от него, надо проснуться. Он делает усилие и просыпается. Но особенного облегчения это не приносит. На смену тревожному сну приходит тревога — реальное и потому еще более мучительное чувство.

Что будет, если та женщина узнает его в лицо? Ударит? Закричит? Его поведут в милицию? А люди будут останавливаться и смотреть вслед, качать головами…

Дальше порога милиции воображение не шло. За этим порогом его жизнь просто обрывалась. Но и эта, сегодняшняя, разве это жизнь?

Снова, как тогда, после злополучной встречи с Григорьевым на Кантемировской, Максима мучил страх. В школу и из школы он теперь ходил быстро, дорогу выбирал, где поменьше людей, встречных высматривал издали, чтобы в случае чего свернуть за угол или шмыгнуть в первый попавшийся подъезд. При виде любой женщины у него всякий раз что-то обрывалось внутри — вдруг та, — и ему хотелось превратиться в невидимку.

На улице страшно показаться, но и дома не легче: делаешь уроки, читаешь, сидишь у телевизора, за обеденным столом, а сам все время ждешь — вот сейчас придут, позвонят в дверь…

И еще надо скрывать свой страх от родителей, делать вид, что ничего не случилось. Не так-то это просто — скрывать. Один вид его тогда чего стоил. Запыхавшийся от бега, в забрызганных брюках, измазанной куртке, с полуоторванным рукавом, он заскочил в прихожую, громко захлопнув за собой дверь. Оставляя на паркете грязные следы, прошел на кухню, поднял чайник и стал пить прямо из носика. Пил долго, проливая воду на грудь и захлебываясь. А когда поставил чайник на место и обернулся, увидел мать. Она стояла в дверях, и пальцы ее рук были прижаты к губам точно так же, как у той женщины под аркой.

«Сейчас закричит», — мелькнуло в голове.

Не закричала.

— Максик, — выговорила шепотом. И опустилась на стул. Слезы покатились по щекам.

Потом она помогала Максиму снимать мокрую обувь и одежду, стояла с полотенцем наготове, когда он умывался, и все спрашивала:

— Кто тебя так? За что? Папа придет, что ему скажем? Милицию вызвать?

— При чем здесь милиция?! — Максим не выдержал. Скомкал полотенце, швырнул в ванну и пошел в свою комнату. Не зажигая света, приготовил постель, лег, натянул на голову одеяло.

Мать, стоя над ним, продолжала что-то говорить. Он упорно молчал, делая вид, что уснул. Потом он и в самом деле уснул, сразу, будто провалился.

— Ну-с… И что же с нами произошло? — приподнято бодро спросил утром за завтраком отец.

— Ничего особенного.

— Ничего особенного… Ты так считаешь?

Максим промолчал.

Отец побарабанил пальцами по столу, явно не зная, как подступиться.

— Может, поговорим все же? Хулиганье напало? Подрался? Бывает такое в твоем возрасте, — зашел он с другой стороны.

— Никто на меня не нападал. И вообще… это мое личное дело…

— Максик, как же можно так с папой? — остановила его мать.

— Как?! — взорвался отец. — А вот так! Ударило в голову — и прыгнул из окна! Захотел — и напился! Подраться — зачем родителей спрашивать? Наше с тобой дело кормить его, одевать. А на остальное он сам взрослый.

— Павлик, умоляю тебя, — всхлипнула мать.

— А! — Отец махнул рукой. — Вырос. Теперь, как говорится, добром за добро платит. Принимайте, родители.

Максим поставил недопитую чашку чая, поднялся, ушел в свою комнату.

Теперь у них с отцом установилось что-то похожее на нейтралитет — взаимное невмешательство в дела друг друга. Мать тоже больше ни о чем не расспрашивает. Она даже рада, что Максим, кроме школы, никуда не ходит. Но радость эта, Максим видит, с беспокойством в глазах, с тихими вздохами. Наверное, она чувствует, что с ним что-то происходит, и тревожится.

И Чередникова встревожилась. На другой день все оглядывалась на него во время уроков. На перемене подошла и спросила:

— У тебя неприятности, Максим?

Он близко встретился с ее взглядом. Такая глубина и такое понимание были в ее глазах, что он испугался: вот сейчас увидит он в этой глубине себя, растерянного, испуганного, со страхом ждущего расплаты.

— С чего ты взяла? — вскинул голову, засмеялся как-то неестественно. Отошел поспешно.

И стал избегать Марину.

Из сочинения Максима Ланского

Кажется, я попал в скверную историю. И не знаю, как из нее выпутаться.

С КЕМ ПОВЕДЕШЬСЯ…

Это была самая короткая запись из всех, что сделал Максим.

Больше он не мог доверить тетради, ведь рано или поздно все, что записано, будут читать другие. И узнают, что они с Чумой отняли у женщины сумку.

Отняли?

Это имеет и еще одно, более точное название, — грабеж. Они ограбили женщину. И Вальку Григорьева тоже ограбили. Чума — грабитель.

А он, Максим?

Если бы еще совсем недавно кто-нибудь сказал, что он будет ходить по улицам со шпаной, наскакивать на прохожих, отбирать у мальчишек рубли — ну, не сам отбирает, но ведь присутствует при этом и молчит, — ненормальным такого человека бы посчитал. С кем поведешься, от того и наберешься… Вот и набрался… от рубля до сумочки…

«А кто заставлял тебя водиться? — спрашивал себя Максим. — Сам влез. И расхлебывай теперь сам».

Но как расхлебывать, он не знал. И казнился, и переживал в одиночку, и не умея откровенничать, и боясь откровенности, и… нуждаясь в ней.

Так прошла неделя, за ней другая. С ним ничего не случилось: он не встретился с женщиной на улице, и в милицию его не забрали. Чума не давал о себе знать, даже Шнурок носа не показывал; наверное, они тоже отсиживались, пережидали. Вот бы совсем в тартарары провалились!

Максим понемногу приходил в себя. Но случившееся не прошло бесследно. Осталось и жило в нем постоянно какое-то беспокойство. Не беспокойство даже, а ощущение собственной ущербности. Будто запачкался он в чем-то, тер, тер, но так и не оттер. Старается не думать о пятне, вид делает, что его и нет вовсе, но все равно чувствует: вот оно, на нем. И, что еще хуже, ему кажется, что и другие видят это грязное пятно и тоже стараются «не замечать» его.

ТОЧНО СТРАУС

Чума не провалился в тартарары. Настал день — Максим так его боялся, — когда он снова объявился. Вернее, сначала появился Шнурок, но это было все равно, потому что там, где Шнурок, там обязательно и Чума, там и неприятности.

На этот раз Шнурок сразу пошел в наступление:

— Ты долг отдавать думаешь?

— Какой еще долг? — Максим не понял.

— А за свой день рождения. Пил, ел, потом смылся. Ладно, Чума гроши приволок, а то бы я с чувихами все еще в «Космосе» загорал. Вот и считай: деньги тебе заняли, двадцать шесть рублей… Чума велел передать, чтобы завтра долг вернул. У «Октября» ждать будем. Понял?

— П… понял.

— Ну, до завтра! — И Шнурок исчез.

Нет, непонятно было Максиму, почему безобидную шутку с днем рождения Чума выдает теперь на полном серьезе? Одно он знал точно: раз Чума вцепился — не отстанет, пока своего не добьется. Отдать ему эти деньги, выложить, повернуться и уйти: рассчитались — и баста, дорожки врозь. Только где взять? Занять у кого-нибудь? Двадцать шесть рублей — это не полтинник стрельнуть, у кого-найдется такая сумма? И потом, чем возвращать? Попросить у родителей? Сразу вопрос: для чего?..

Что же делать? Максим ломал голову. Думал-думал, и вдруг ему пришла в голову одна мысль…

После уроков он отправился прямо в «Родничок», купил десять эскимо и на улице съел их одно за другим. А придя домой, закрылся в ванной, встал под душ и пустил холодную воду…

Весь вечер он покашливал, чихнул несколько раз — надо было подготовить родителей. И все прислушивался к себе: а вдруг не подействует? С этой тревогой он и уснул.

Утром Максим проснулся с головной болью. Горло заложило так, что не мог говорить. Мать сразу всполошилась, вызвала врача, позвонила в школу. Цель была достигнута. Шнурок, конечно же, будет искать его, чтобы еще раз напомнить о долге, и узнает о болезни. А с больного какой спрос? Пусть пока без него обойдутся, а там видно будет. Может, он, Максим, придумает что-нибудь.

Кажется, он перестарался: ангина получилась серьезная. Заболел он в четверг, прошли суббота, воскресенье, миновали понедельник и вторник, а горло не переставало болеть и температура держалась высокая.

В среду вечером его пришли проведать Нонна Щеглова, вездесущий Юрик Неруш и… Марина.

Неожиданно для себя Максим обрадовался ребятам. Хотел подняться с дивана.

— Ты что? — напустился на него Юрик. — Лежи давай. При температуре главное лежачий режим. — И вытащил из портфеля пакет. — От ангины лимоны — первое средство. Поешь — и как рукой снимет.

Максиму было неудобно лежать перед ребятами, да еще в таком плачевном состоянии: глаза слезятся, нос красный, горло обмотано пуховым платком. Но на его вид никто не обращал внимания. Щеглова рассказывала о подготовке к первомайскому вечеру, о проверочных контрольных, которые начались с понедельника.

Юрик запереживал: болезнь перед концом учебного года — не подарок. И тут же проявил готовность:

— Ничего, встанешь на ноги, мы тебе быстренько помощь организуем по любому предмету.

Марина в разговоре участия не принимала. Она отошла к стеллажам и рассматривала книги, но Максим все время чувствовал ее присутствие.

Ребята еще посидели и, пожелав скорого выздоровления, ушли.

Все получилось, как Максим задумал. Но облегчения от этого он почему-то не испытывал. Ему было стыдно, как будто он обманул в чем-то ребят.

А вот самого себя, это уж точно, обманул. Вся затея с болезнью теперь показалась ему пустым, безнадежным делом. Тоже, нашел выход! Ну, спрятался от Чумы на недельку. Точно страус — голову в кусты, а хвост наружу. Еще день-другой, и голову придется наружу… А дальше что? Не знал он и другого выхода.

Видно, с легкой руки Юрика, или лимоны действительно помогли, дело быстро пошло на поправку: температура спала, горло перестало болеть. Через три дня Максим пошел в школу.

Из сочинения Максима Ланского

В день откровенности девчонки откровенничать не захотели и вечную тему замяли. Но не забыли: каждый день по углам шепоток да шушуканье. И вдруг — весна, что ли, подействовала? — страсти разгорелись не на шутку.

Официально в классе любовь признана только между Воротниковым и Коротич. Увы, как говорит наш Дрозд, здесь все ясно. А вот у Капустиной оплошная неразбериха. Вначале она в Льва Лещенко влюбилась. Охов и ахов — каждый день по охапке. За одну встречу с Левой она обещала умереть. Умереть не успела — в класс стал Селиванов заглядывать, из десятого «В». Капустина открытки с Лещенко в школу перестала носить и запела другую песню: «Девы, у Эдика глаза — сгореть можно!» Горела почти всю третью четверть, и вдруг Эдик с огнеопасными глазами получил отставку. Оказывается, Капустина высмотрела Занькова. Этот Заньков — ничего парнишка, смазливый и ростом вышел, смотрится, одним словом. Но вот беда — он из восьмого класса, и это почему-то не нравится Гуровой. И был плебисцит на тему: «Можно или нельзя ходить с восьмиклассником?» Капустина с Гуровой на этой почве вдребезги разругались.

А тут у нас еще треугольник объявился, почти классический. Началось с того, что Гурова перестала ходить в школьный буфет. Принесет из дома яблоки и хрумает. Яблоки оказались неспроста. Григорьев по какому-то поводу процитировал Чехова, ну, о том, что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и одежда, и мысли. Наверное, она раньше этих слов или не слышала, или мимо ушей прошло. И вдруг изрекает такую умную мысль сам Григорьев, вот Надежда и старается: хрумает яблоки и на каждой перемене свою талию обхватывает; воздух выдохнет, аж на цыпочки поднимется, чтобы пальцы сошлись. А они не сходятся — кость у Надежды широкая, тут уж ничего не поделаешь. С одеждой проще. Мать Гуровой работает директором промтоварного магазина, и у Надежды всегда все самое-самое: туфли и шарфики, свитера и куртки, пальто и платья. Но этого ей кажется мало, она еще и волосы выкрасила в золотой цвет, наклеила длинные ресницы, тени под глазами навела и так надушилась, что девчонки потом почти неделю к ней принюхивались и глаза закатывали — духи-то не какие-нибудь, парижские. Мысли Гуровой тоже работали в одном направлении. Надежда преданно смотрела на Вальку и задумчиво вздыхала.

Только зря она старалась. Григорьев на все это ноль внимания.

Гурова в конце концов разобиделась, фыркнула и стала что-то нашептывать о Григорьеве девчонкам. Тут-то и образовался треугольник. Третьим углом в нем оказалась Томка Зяблова. Вообще-то, Гурова и Зяблова дружили, если это можно назвать дружбой. Гурова просто забивала тихую, безответную Томку своим великолепием и помыкала ею, как хотела. И вдруг Зяблик восстал, и не как-нибудь, а во весь голос:

«Слушай, как ты можешь? Это же нечестно!»

«Что нечестно?» — не поняла Гурова.

«Нечестно злиться и наговаривать на человека только за то, что он к тебе равнодушен».

Гурова посмотрела на Зяблову подозрительно и спросила, какое ей дело до всего этого, уж не влюбилась ли она в Григорьева?

«При чем здесь «влюбилась»? Просто Валентин такой…»

«Ну-ну, какой?»

«Настоящий, вот какой!»

Гурова сделала сладенькое лицо и захихикала:

«Батюшки! Зяблик-то — влюбился».

«Никакой я тебе не Зяблик, — отрезала Томка. — У меня имя есть. И не юродствуй, пожалуйста, любовь — это неприкосновенно!»

Гурова захлопала импортными ресницами и вдруг разревелась.

«Любовь возвышает человека, делает его красивым, помогает ему жить и работать», — толковали наши девы в день откровенности.

Оно, может, и так. Только у нас в девятом «А» все перемешалось. Гурова ревет, Зяблова из подруги в смертельного врага превратилась, Капустина перессорилась со всеми. Впору бы Щегловой вмешаться, вопрос по существу поставить, а у нее своя беда: влюбилась в нашего физкультурника Игорька. Вот так, ходила-ходила на физкультуру, все нормально было — и вдруг влюбилась. Она никому ничего не говорит, переживает тайно. Только об этой тайне уже весь класс знает.

Вот такие у нас дела весенние, в самый, можно сказать, ответственный момент, перед окончанием учебного года.

С ДОВЕРИЕМ И НА РАВНЫХ

Максим в этот день дежурил по классу и потому задержался. А когда спустился вниз, в раздевалку, увидел Жеку. Она только что надела плащ и теперь стояла перед зеркалом, повязывая шарфик.

— Ты не торопишься, Ланской? — спросила она Максима.

— Нет, вроде… — ответил он.

— Не сможешь проводить меня немного?

Он повел плечом, что должно было означать: не очень-то рад, но, раз уж просят, куда деваться.

— Вот и хорошо, — Жека словно не заметила его недовольства. — Мне еще в магазин надо забежать, а тут вот. — Она подняла руки — в одной сумка, набитая тетрадями, в другой большая стопка таких же тетрадей, — пожаловалась: — Проверочные сразу во всех восьмых.

Максим забрал у нее стопку, и они пошли.

— Все спросить тебя хочу, как вы тогда с отцом Николая до дома добрались? — поинтересовалась Жека.

«К чему бы такой разговор?» — подумал Максим. Он вспомнил, как неудобно было идти по улице рядом с пьяным, как опасался, что его увидит кто-нибудь знакомый. Но ответил другое:

— А что там добираться? Привели, хозяйке сдали — и до свидания.

— Сколько бед приносит эта водка, — сказала Жека с горечью.

— Отправил бы Дрозд своего отца в лечебницу. Там бы его быстро отучили пить.

Однако Жека оптимизма Максима не разделила.

— А знаешь, у Николая ведь еще три сестренки маленьких. И мама не работает: прибаливает. Да и с малышами кому-то надо… Не так просто с этим лечением… И с пьющим отцом — несчастье.

«Одни водку пьют, у других голова за них должна болеть», — думал Максим, шагая рядом с Жекой.

Они пришли в центр. Жека зашла в гастроном. Максим остался на улице. Через большие окна он видел, как она ходит по магазину, роется в сумке, отыскивая кошелек с деньгами, стоит в очереди у кассы, у прилавка, потом прикидывает, как бы втиснуть покупки в и без того полную сумку…

— Думал, учителей только одна проблема волнует — наша успеваемость, а они еще и по магазинам ходят, — пошутил Максим, когда Жека вышла на улицу.

— Ходят, — кивнула учительница. — Покупают сахар, колбасу и макароны. Даже квашеная капуста им, представь, нужна. А некоторые, например, любят свежие батоны, такие, чтоб корочка хрустела. — Она показала бумажный кулек, из которого выглядывал аппетитно подрумяненный батон, и засмеялась.

Небольшого росточка — едва ему до плеча, тоненькая и такая вот, с сумкой через плечо, из которой торчит горлышко кефирной бутылки, с батонам под мышкой, Жека совсем не походила на учительницу, да еще и классного руководителя. Вместе с ним одноклассница из школы возвращается, идут они, говорят о всякой всячине, любой вопрос ей можно задать…

«Как же, любой! — спохватился Максим. — Сейчас же напустит на себя, начнет поучать».

— Ты что-то хотел сказать? — Жека догадалась.

— Да вот… — Максим замялся. — Спросить хочу, — решился он все же. — О том разговоре, в день откровенности. Помните? Тогда вы все наши разговоры о счастье быстренько к общему знаменателю привели… И о хлебе насущном, и о полезности обществу… А вы сами лично… счастливы? Возитесь с нами, переживаете всякие наши дела, над тетрадками вечерами просиживаете. Из-за Колькиного отца вот и то расстраиваетесь… А мы что — были и ушли. Другие будут и тоже уйдут… И потом еще другие… А вы всегда будете оставаться в школе, в одних и тех же стенах, ученики разные, а трудности с ними одни и те же… В чем же тогда оно, ваше счастье? Только с доверием и на равных.

Жека посмотрела на Максима внимательно, кивнула головой.

— В прошлом году мы Мирона Борисовича на пенсию провожали, — начала она неторопливо. — Поздравления, подарки на память. Ну и сожаление, конечно, о том, что из школы уходит. А он знаешь, что нам ответил? «Уроки я давать больше не буду, это верно, но из школы не ухожу. Я просто не могу уйти из школы, потому что давно растворился в ней навсегда и целиком. И старость мою не жалейте. Я не состарился, я раздал жизнь по кусочкам всем моим ученикам и отразился в их жизни. И счастлив, что так себя употребил».

После некоторого молчания Жека доверительно дотронулась до его руки.

— Я ведь, как и ты, тоже новичок в школе. Второй год только, как институт закончила. Ой, сколько еще впереди! — Она даже глаза зажмурила. — Годы и годы… Но когда стану совсем-совсем старенькой, мне бы хотелось, чтобы я смогла сказать о своей жизни так, как Мирон Борисович сказал: я раздала свою жизнь по кусочкам и отразилась в своих учениках. Получится ли? — спросила она сама себя. — Вот, работаю… Интересно в школе. А это уже немало, когда интересно, правда?

Она подождала подтверждения своей мысли. Максим молчал.

— Интересно и трудно порой бывает. Скажем, с тобой, думаешь легко?

— И потруднее есть, — неопределенно ответил Максим.

— Есть и потруднее, — согласилась Жека. — И все же я хочу задать вопрос именно тебе, Максим. Только без обид, с доверием и на равных, как ты сам хотел. Идет?

— Идет.

— Ты неглупый, думающий человек. Гордый. Чувства собственного достоинства не лишен… Но твои поступки иногда, как бы тебе сказать, — она поискала нужное определение, — противоречат элементарной логике.

— Это вы об окне?

— Нет… Я о компании, с которой ты общаешься. Тебе действительно нравится бывать в обществе этого Чумы?

— А вы откуда знаете про Чуму? — Максим растерялся.

— Разве это самое важное?.. Не верю, что тебе там, у них, интересно.

Вот, оказывается, в чем дело, к чему Жека о Колькином отце-выпивохе вспомнила. С подходцем начала. Откуда она о Чуме знает?.. И что знает о нем и делах «стаи»?.. Неужели и о той женщине с сумочкой?..

Максим испугался. И сразу, по привычной инерции сопротивления девятому «А» — Жека была тоже частью класса, — он резко, запальчиво ответил:

— Каждый живет, как умеет. У меня своя компания для прогулок по улице. Григорьев вон, ваш знаменитый правдолюбец, в одиночку кафе посещает… В школе праведник, в кафе — калымщик: песенки под гитару поет, деньгу зашибает. По-вашему, это можно?

Жека даже не упрекнула. Просто смотрела на него с грустным сожалением. Потом сказала:

— Да, я знаю, что Валентин работает вечерами в «Космосе». — Спокойно сказала — не удивил ее Максим своим открытием. — А тебе разве не известно, почему он там работает?.. Ты побывай у него дома — узнаешь. Кстати, в школу Григорьев почему-то сегодня не пришел, вот и выяснишь. Считай это поручением… А за то, что проводил, спасибо. И до свидания.

— До свидания. Тетради ваши…

Она забрала тетради и ушла в подъезд.

Максим побрел домой. Настроение у него испортилось. Он недоволен был собой: сам Жеку на разговор вызвал, на откровенность напросился, сам же от нее первый и спрятался за Григорьева. Нагрубил человеку. И как так бывает: не хочешь что-то делать, а получается? В сердцах он отшвырнул попавшую под ногу сухую ветку.

И вдруг услышал:

— Привет, Граф!

Обернулся — Чума со своими телохранителями: слева Шнурок, справа Вася Конь с гитарой.

«ТЫ В ДОЛГУ У ЗАКОНА»

— Здорово, Граф, — повторил Чума. — Болеешь, слух прошел?

— Болел… Ангина…

— Вот и мы — дай, думаем, попроведаем корешка, как он там, болящий? Смотрим, а он вот он, поправившись. Чувих по улице прогуливает.

— Никакая она тебе не чувиха. Учительница это, классный руководитель.

— Училку, значит, есть время водить, а долг другу отдать некогда?

— Ты что, всерьез насчет долга?

— А то нет! Сколько мы тебя угощали! Думаешь, задарма?

— Нет у меня сейчас денег, — сказал Максим. И пообещал; — Достану — отдам.

— Хм! Достану… После дождичка в четверг?.. А ты лучше отработай. Забыл, с кем тебе походить велел?

— Некогда мне. И не буду я спекуляцией заниматься.

— Гли, парни, как заговорил, — засмеялся Чума. — Мальчик необразован. Не просветить ли нам его, пока не поздно?

— Надо просветить, — подал голос Вася Конь.

— Ты книжечку такую знаешь, Уголовный кодекс называется?

— Слышал, — буркнул Максим.

— Во, он слышал, — хохотнул Шнурок.

— Теперь вспомни, как мы в кафе твои «именины» справляли… Сумку у тетки, гад, ты загреб! — Чума уже не улыбался, кривил губы недобро. — Знаешь, как это называется?

— Грабеж, вот как называется, — ответил Максим. — Только при чем здесь «ты загреб»?

— А с того поца кто часы сдернул? — не давая Максиму опомниться, наседал Чума. — Тоже, скажешь, не ты?.. Только запомни: свидетели были, вся стая подтвердит. Скажи, — обернулся он к Шнурку.

— Каждый подтвердит, — поддакнул Шнурок. — Я первый в свидетели пойду. И часы сдернул, и фотографию попортил своему школьному товарищу. И на других нас подбивал…

— За это срок полагается, — добавил Чума. — Сказать какой?

Максим молчал.

— Вот то-то же, — довольно заключил Чума. — А то разбросался словами: «спекуляция», «не пойду, не буду»… Ты в долгу у закона. Хочешь, чтобы мы молчали, — будешь делать все, что я скажу. Понял?

— Он понял, — за Максима ответил Вася Конь. — Все понял.

— Срок ему надо дать испытательный пока, — подсказал Шнурок.

— Срок дадим, — согласился Чума. — Неделю тебе отпускаю. Любовь с Инкой-продавщицей закрутишь. И чтобы дело с дисками наладил. Я предупредил — ты помни! А иначе… — Он угрожающе подбросил свинчатку на ладони.

ГРИГОРЬЕВ

Сразу за домом Максима улица поворачивала вправо и выводила к большой глубокой балке. Многоэтажные дома останавливались на самом ее краю, дальше по пологому склону спускались лишь небольшие домики с крохотными лоскутками огородов и садиками. Другой, более высокий ее склон, был крут и обрывист. По дну балки вился ручеек, с плотинкой, образующей маленький пруд. Вода в ручье и в пруду была медленная, почти неподвижная. В этой неподвижности отражалось голубое небо и белели крохотные сверху комочки домашних уток и гусей.

Вон в том домике, с зеленой крышей, — Максим уже знал — живет Колька Дроздов со своими сестренками и пьющим отцом, а на краю балки, в одной из девятиэтажек — Валька Григорьев.

Максим отыскал сперва нужный дом, затем квартиру, давнул на кнопку звонка.

Он пришел сюда на другой день после разговора с Жекой, чувствуя неловкость перед ней и желая загладить ее хоть выполнением этого поручения. Да и любопытно ему было: что за обстоятельства вынуждают Вальку подрабатывать в кафе, а учителям, в том числе и строгому блюстителю школьных нравов завучу Бэле, спокойно относиться к этому?

На звонок никто не ответил.

«Разогнался бы этот воображала ко мне, если бы что со мной случилось, как же! — подумал Максим неприязненно. — Вот повернусь сейчас — и ходу. Жеке скажу, что дома не застал. Что с ним могло случиться? Небось наяривает на гитаре в «Космосе» — самое время». Но прежде чем уйти еще раз нажал на кнопку звонка и на всякий случай толкнул дверь — она открылась. Максим оказался в прихожей.

— Входите, не заперто! — услышал он Валькин голос откуда-то сбоку, И сам Григорьев выглянул из-за двери. — А, — сказал Валька безо всяких эмоций, просто посмотрел на Максима, протянул свое «а», отвел тыльной стороной ладони упавшие на лоб волосы, пригласил: — Проходи. — И, не обращая больше внимания на Максима, принялся за прерванное его появлением дело.

Григорьев… стирал белье! Да-да, самым натуральным образом шаркал по ребристой стиральной доске какой-то розовой вещицей, макал ее в мыльную пену и снова тер — усердно и сноровисто. Рядом на табуретке лежала целая куча скрученного жгутами мокрого белья. Рукава клетчатой Валькиной рубашки были закатаны, взмокшие от работы волосы то и дело наползали на лоб, и он отводил их назад. В углу на газовой плите что-то булькало в кастрюльке.

Максим как встал у порога кухни, так и стоял, с удивлением рассматривая Григорьева. Что-то было в Вальке иное, отличавшее от того, острого на глаз и скорого на едкое слово парня, каким он всегда был в классе.

— Кашу манную любишь? — обернулся Валька к Максиму.

— А что? — на всякий случай спросил тот.

— В холодильнике бутылка молока, достань. Только руки сперва помой, — кивнул Григорьев на кран.

Максим вымыл руки и достал из холодильника бутылку с молоком.

— Ну-ка, подними крышку, — велел Валька.

В кастрюльке варилась манная каша.

— Помешай.

Сам Валька, видно, торопился закончить стирку и не отрывался от таза, только голову склонил набок, чтобы разобраться, как там дела в кастрюльке, и командовал:

— Перегустела… Надо так, чтобы легко с ложки выливалась… Молока добавь, на треть бутылки… Еще помешай. Теперь, как запузырится, выключи.

Максим подождал, пока со дна начали выскакивать и лопаться белые пузырьки, выключил плиту. И в ту же минуту из комнаты послышалось постанывание, покряхтывание, потом детский плач.

— Космическая точность! — посмотрев на ходики, довольно сказал Григорьев.

Он выжал последнюю вещь, встряхнул — оказалось, это розовые детские ползунки, — вытер насухо руки, пошел в комнату. Максим отправился следом.

Григорьев стоял, склонившись над детской кроваткой, что-то делал в ней и приговаривал:

— Ах ты, братанчик, ах ты, озорник…

Максим заглянул через его плечо.

— Похож? — спросил Валька.

Трудно было разобраться: обрадованный полученной свободой — Валька успел уже распаковать его из одеяла, снять мокрые ползунки и подстелить свежую пеленку, — ребенок вовсю болтал голенькими ногами и руками, голова его тоже моталась на подушке из стороны в сторону; потом он вообще перевернулся на живот, подтянул под себя ноги, неумело, но упрямо пытался подняться.

— Похож, — неуверенно сказал Максим.

— Как две капли воды, — обрадовался Григорьев. — Наша порода. Посмотри тут, я сейчас.

Валька гремел на кухне посудой. Максим стоял у кроватки, наблюдая за малышом. Тот поднялся все же на ноги, перебирая руками по барьеру, заковылял было вдоль него, но, увидев незнакомого человека совсем рядом, испуганно заморгал жиденькими ресничками, скривил губешки, собираясь заплакать. Собирался-собирался и передумал, растянул губы в улыбке, показывая крохотные, по два сверху и снизу, зубки.

Они кормили Валькиного братишку. Вернее, кормил Валька: снимал с каши верхний, приостывший слой, осторожно пробовал его сам и подносил ложку к маленькому ротику. Ротик то открывался охотно и забирал кашу, то выталкивал ее назад, и пухлые кулачишки тут же размазывали ее по подбородку и щекам. Братьям было весело, оба смеялись. Старший между смехом и уговорами младшего не баловаться сообщил уже Максиму, что в яслях, куда водит он брата по утрам, карантин, а оставить ребенка не с кем, так как у их соседки бабки Кузьминичны прострел в пояснице и она слегла.

Максим слушал, рассматривал братьев, коврик над кроваткой, две большие фотографии над ковриком. С одной фотографии смеялся и махал рукой мужчина в форменной фуражке железнодорожника, он и снят был на электровозе — высунулся до половины из окна и машет кому-то. С другой — на Максима смотрела молодая женщина. Она была очень похожа на Вальку: такой же резко очерченный подбородок и прямой тонкий нос, такая же сосредоточенная задумчивость во взгляде, какая бывает иногда на лице Григорьева. Обе фотографии были в рамках, и на обеих через правый нижний угол — накосо — зачем-то черная лента.

— Отец с мамой, — перехватив взгляд Максима, сказал Валька. — У «Жигулей» управление отказало… Борьке еще пяти месяцев не было…

«Ну конечно же, черные ленточки… — подумал Максим. — Как я сразу не сообразил!»

Надо было что-то сказать Вальке. Ведь говорят же в таких случаях какие-то слова. Он искал их и не находил: не знал он таких слов, не умел говорить. Сказал другое — вот же нелепость, словно за язык кто потянул. Или от растерянности:

— Слушай, а ты знаешь, кто тебя тогда, на улице?..

— Не знаю, — ответил Валька, усаживая братишку в кроватке и обкладывая подушками. — Потом, когда часы в карман подбросили, догадался: из школы кто-то в той компании.

— А если… Если бы ты узнал, что я с ними был?

— Дурак, если в самом деле был. Со шпаной шляться — нашел куда время девать.

Не удивился, не возмутился Григорьев, сказал убежденно. И пошел на кухню, стал полоскать и развешивать на протянутом из угла в угол шнуре пеленки.

— Пойду я, — заторопился Максим.

— Давай, — согласился Валька. — Спасибо, что зашел.

На этом они расстались.

«Специально меня послала, — шагая по улице, подумал Максим о поручении Жеки. — Знала о Валькиных родителях и ничего не сказала. Хотела, чтобы сам увидел и понял, что к чему. И Григорьев в классе никогда ни слова… Странно… Нет, чего странного? О чем говорить?.. Сочувствия искать? Жалости?.. Может, он не хочет несчастненьким и бедненьким быть…»

В другом свете представлялось теперь Максиму все, связанное с Григорьевым. И резковатая прямолинейность, и всегдашняя его занятость, и скачки в учебе: то четверки, то двойки, то трояки, и стремление побыстрее уйти из школы после занятий, и опоздания на уроки, даже Валькина работа в кафе — все получило оправдание. Он не только учится, но еще и воспитывает братишку, сам зарабатывая своей маленькой семье на жизнь. У Григорьева все серьезнее и сложнее, чем у других, чем у него, Максима. Правильно Маринка говорит — Валька взрослее их всех…

«И меня, выходит, не узнал он тогда? А как же презрение, ненависть в его глазах? Сам я напридумывал со страху? Выходит, что сам…»

Такими мелкими, ничтожными вдруг показались Максиму его собственные неприятности и переживания, его страхи перед Чумой по сравнению с заботами Григорьева, с его несчастьем…

— Дурак, — согласился он с Валькой запоздало. — Форменный.

На углу, прежде чем повернуть, Максим остановился. «Вон они, два крайних на шестом этаже, — отыскал он окна Валькиной квартиры. — Светятся себе как ни в чем не бывало, как все другие вокруг. А за окнами… как это тогда Маринка сказала?.. «Мы не умеем чувствовать чужую беду». А ведь точно! Не умеем!.. Ну я… Со мной все ясно. А другие? Конечно же, все, кроме меня, знают о Валькином несчастье. И тоже молчат? Деликатничают. А Григорьев с тройки на двойку перескакивает, с братишкой карантин отсиживает… И никому до этого дела нет. Хороши товарищи».

Придя домой, Максим сразу сел за стол, достал тетрадь. Посидел над нею, сосредоточенно обдумывая что-то. Стал писать…

Из сочинения Максима Ланского

Читал где-то, как ведет себя кролик, когда на него смотрит удав: упирается, пищит, а сам в его пасть лезет, добровольно. В последнее время на самом себе испытываю, что такое кролик перед удавом…

Только что вернулся от Григорьева. Был у него дома, узнал о Вальке все… Нет, не дело человеку быть кроликом. Не буду!

«У МЕНЯ ЕСТЬ ВОПРОС…»

На другой день на перемене Максим поднялся и громко сказал:

— Минуту внимания! У меня есть вопрос.

Все разом повернули к нему головы.

— Это что-то новое. У Ланского, и вдруг… — Воротников выразительно поводил растопыренными пальцами поднятой над головой руки.

— К кому персонально? — уточнила Щеглова.

— С Ланским все ясно! Счас Маэстро критиковать начнет, — провозгласил Дрозд. — Он созрел.

— Начну, — подтвердил Максим. — Уточнить хочу. Все вы, конечно, знаете историю с родителями Григорьева?.. Так я и предполагал. Знаете, а вид делаете: наша хата с краю, мы ничего не знаем.

— А что об этом распространяться? — подал голос Торшеров. — Молодец Валька, сам братишку воспитывает. Героический человек, можно сказать.

— Вот именно — сам. — Максим сделал ударение на последнем слове. — Сам воспитывает, сам карантин с ним отсиживает, сам деньги зарабатывает, сам пары на уроках хватает — все сам.

— Подумаешь, пары, — пожал плечами Будрин. — С кем не случалось?

— Интересно, к чему бы такая вдруг забота о Григорьеве? — поинтересовалась Гурова.

— А к тому, что и на второй год Валька может остаться, тоже сам. Вам, конечно, наплевать на это, вас больше глобальные проблемы волнуют — как всех счастьем обеспечить.

— А тебя ничего не волнует — это лучше? — снова вставил Воротников.

— Волнует. И ты в том числе.

— Интересно…

— Интересно, — подтвердил Максим. — Только это уже другая тема.

— Ладно, Макс, не лезь в бутылку, — подал голос Ромка Цигвинцев. — Допустим, открыл ты нам глаза. Что дальше?

— А то дальше, — вмешался Юрик Неруш, — что поросятки мы с вами хорошие. Ланской прав: в ранг героя мы Григорьева возвели, восхищаемся его поступком, любуемся, но… — Юрик сделал паузу, — со стороны. Как ему живется, как с малышом Валька справляется, с домашними делами, кто знает?.. Вот то-то и оно.

— Верно, — включилась Щеглова. — Ты что, Ланской, предлагаешь?

— Что предлагаю? — замялся Максим. В гневе на класс он как-то не подумал об этом как следует. — Посоветоваться надо.

— А я знаю, братцы, — объявил Неруш. — Вот, слушайте…

Из сочинения Максима Ланского

На встрече отцов речь Неруша-старшего была не самой яркой, зато самой краткой. «У моего Юрика нет никаких особых талантов, он просто добрый», — сказал папа.

Это точно, наш Юрик первейший сострадатель. Не успел я толком объяснить, почему Григорьев в школу не пришел, как он заявил:

«Парни, есть предложение! Берем братишку Григорьева на воспитание. Кто умеет шить распашонки? Кто может купать маленького? Считаю раз, считаю два… Нонна, записывай…»

Щеглова, разумеется, тут как тут. На переменках шло бурное обсуждение, все было расписано: кто стирает пеленки, кто гладит распашонки, кто и когда гуляет с ребенком на улице, кто ходит в магазин за продуктами и так далее, и тому подобное.

Но Юрику и этого показалось мало, на большой перемене он сбегал домой и притащил толстенную, на девятьсот с лишним страниц, книгу «Кулинария». Там описаны три тысячи рецептов — все, от салата из анчоусов до коктейлей с брусникой, но чем кормить маленького ребенка почему-то не написали. Может, места не хватило? Зато в книге было много цветных иллюстраций на тему, как сервировать стол. Такие блюда на столы наставлены, что у всех слюнки потекли, тем более что до сервировки у нас очередь дошла после пятого урока. А на Зяблову — Томка раньше все колебалась, куда после школы податься, в кулинарное училище или в текстильный техникум, — так эти картинки подействовали, что она решила бесповоротно: пойдет только в кулинарное. Дрозд хмыкнул: для того, чтобы вкусно поесть, не обязательно кончать поварские курсы, достаточно в ресторан сходить. Воротников покопался в своей памяти и вытащил к случаю цитату: «Человек живет не для того, чтобы есть, а есть для того, чтобы жить». Но Зяблова парировала удар изречением известного академика о том, что «настоящая и полезная еда — это еда с аппетитом».

Одним словом, быть бы очередному диспуту эрудитов от гастрономии на тему есть или не есть, но тут Воротников сказал, что мы напрасно затеяли с этим шефством над братом Григорьева, так как надо спасать самого Вальку: у него двойки по физике и очень неблагополучно с английским, запустит еще — определенно могут быть неприятности к концу учебного года.

Неукротимый Юрик сразу заявил, что берет на себя английский, а Воротникову, как автору идеи, предложил заняться с Григорьевым физикой и химией — мол, это самому ему пойдет на пользу. Воротников посмотрел на Юрика очень выразительно, хотел сказать, что если уж кому заботиться о собственной пользе, то это ему, Нерушу.

На следующий день к Григорьеву отправилась целая делегация. Возглавляла ее, естественно, Нонна Щеглова. Капустина, как будущий детский врач, была утверждена главным специалистом по детским вопросам. Воротников страдал за идею — нес свои знания по физике, чтобы щедро поделиться ими с Григорьевым. Знания-то нес, но всем своим видом показывал, что человек он занятой — папина черта — и попусту терять время не намерен. Юрик шел потому, что просто не мог не идти. Вместо вчерашней увесистой «Кулинарии» он раздобыл где-то книжку «Мать и дитя», хотя и тоненькую, но более в данном случае полезную.

Сам он весь был в делах: сначала изучал вместе с девчонками новое руководство к действию, потом потянул всех к гастроному, собрал у кого сколько было денег и стал покупать все подряд: молоко, кефир, макароны, детскую смесь, творог, томатный сок, чернослив, спички… Юрик творил добро. Когда он это делал, остановить его было трудно.

Я выступал в роли провожатого. И тревожил меня один вопрос: не выгонит ли нас Григорьев вместе с нашей затеей?

«ВОТ ВИДИШЬ, ЛАНСКОЙ?»

Напрасно Максим опасался. Григорьев не выгнал. Встретил их появление естественно, как будто так и должно быть.

Борька вообще оказался компанейским человечком. Для начала он подполз к оставленным в прихожей портфелям и сумкам и проверил их содержимое. Когда о Борьке вспомнили, он сидел среди вороха учебников и что-то старательно «писал» в тетради зеленым фломастером. Щеглова ойкнула — это была ее тетрадь по химии, вернее, теперь уже две тетради, так как Борька успел поделить ее пополам. Почуяв неладное, он попытался улепетнуть под свою кроватку, но его быстро извлекли оттуда и сообща стали забавлять.

Малыш охотно перебирался с рук на руки, теребил кого за волосы, кого за нос или уши и всем показывал четыре своих зубика.

Капустина спохватилась и запротестовала: ребенок не игрушка, чрезмерным вниманием его можно избаловать; и вообще, в воспитании должна быть система.

Этой системы, вычитанной в книге «Мать и дитя», Капустина требовала всех придерживаться неукоснительно. Правда, не очень-то это получалось, потому что некоторые «няни» возле Борьки сами становились такими же маленькими и бестолковыми, как он. Капустина сердилась на них и ругала за то, что они «впадали в детство»…

До окончания карантина в яслях оставалось несколько дней. Шефство шло полным ходом. Григорьеву приносили домой уроки. От дополнительных занятий Валька не отказывался — он действительно отстал. Даже работу в «Космосе» ему не дали бросить. Заработок был подспорьем к пенсии, которую они с Борькой получали после гибели родителей.

Когда он занимался или уходил в кафе, с Борькой оставался кто-нибудь из ребят — для этого был разработан график дежурств.

Больше всего хлопот, само собой, оказалось у Юрика. Он бегал в магазин, изобретал для Борьки протертые супы, гладил ползунки, раздобыл Воротникову для занятий с Валькой какой-то особый сборник задач по физике. Сам вместе с Григорьевым занимался английской грамматикой, да так усердно, что на уроках английского получил подряд две пятерки, чем привел в большое изумление учительницу.

Приходили к Григорьеву и просто так, вне всякого графика. В его квартире теперь постоянно толклись одноклассники. Возились с малышам, помогали в домашнем хозяйстве, толковали о школьных делах, о прочитанных книгах, спорили, строили планы на будущее. Было интересно, шумно, весело.

— Вот видишь, Ланской, что значит настоящее дело? — говорила Щеглова Максиму.

Максим видел, потому что сам бывал у Григорьева почти каждый вечер. Ему тоже здесь нравилось.

И никто не знал, какие неприятности подстерегают их впереди.

Из сочинения Максима Ланского

И на этот раз, как всегда, новость принес Дрозд. На большой перемене он влетел в класс и выпалил:

«Детишки, шефство наше отменяется — Борьку забирают в детдом! — И, увидев недоумение на лицах ребят, побожился для убедительности: — Чтоб мне замок от портфеля слопать».

Дрозд мог не божиться — добывать новости было его хобби, их достоверность гарантировалась на девяносто девять процентов.

Класс зашумел. У Кольки потребовали подробного отчета.

«Бэла считает, что Валька несовершеннолетний, поэтому не может воспитывать ребенка самостоятельно. И вообще, это мешает ему учиться», — доложил Дрозд подробнее.

«Нет такого закона — братьев разлучать!» — заявил Кирька Цигвинцев и посмотрел на брата.

«Права такого никто не имеет», — подтвердил Ромка.

«Бэла уже в гороно ходила, — объявил Дрозд. — Комиссия у них там заседает: родительских прав отцов и матерей лишают за всякие антиобщественные проступки».

«То за проступки. А Валька при чем?»

«Ни при чем. И не отец он, а брат…»

«Вот именно, что не отец», — подчеркнул Воротников.

Что уж он этим хотел сказать, неизвестно, только Юрик по-своему на его реплику отреагировал.

«Братцы, есть идея! — Поднял он руку. — У Борьки нет отца… Давайте усыновим его».

«Как это — усыновим?» — удивилась Гурова.

«Очень просто. Коллективно. Был сын полка — все об этом знают, читали. А у нас сын класса будет. Борис Григорьев — сын девятого «А»! Звучит?»

«Звучит!»

«Воспитаем пацана как надо. И Вальке школу поможем окончить».

«Не слишком ли ты упрощаешь? — Воротников не преминул плеснуть на горячую идею Юрика холодной воды. — Через полтора месяца учебный год кончится. Врассыпную все до осени — кто на дачу, кто в деревню, к бабушке. Развалится наш коллективный родитель… И потом, впереди выпускной класс. Вы об этом забыли?»

Но не так-то просто погасить идею. «Может, ты и развалишься через полтора месяца, а девятый «А» — никогда!» — парировал Неруш.

Воротникова не поддержали. Предложение ребятам понравилось. Посыпались уточнения. Летом намечаются походы, и можно Борьку брать с собой, пусть с малолетства закаляется. Надо, чтобы ребенок погостил во всех семьях. Разработать специальную программу для спортивного развития малыша. На новый учебный год опять установить: дежурства у Вальки дома. Все сводилось к главной задаче: продержаться еще год, а там Валька — совершеннолетний, и попробуй тогда отбери у него брата.

Идею Неруша одобрили все. И только Воротников гнул свое:

«У нас, между прочим, классный руководитель есть», — выдвинул он очередной аргумент.

«И сколько за Евгению Дмитриевну можно прятаться? Мы что, маленькие? Постоять за убеждения свои не можем?» — не мог я стерпеть этих воротниковских выкручиваний.

«Дело толкует Макс. Ставь на голосование!» — поддержал Сапрыкин.

Юрик быстро сформулировал: заявить Бэле протест — это раз, во-вторых, объявить официально: девятый «А» берет Бориса Григорьева на коллективное воспитание, то есть усыновляет.

Щеглова поставила вопрос по существу. Проголосовали дружно. Воротников и Коротич воздержались.

«Значит, так, — объявил Юрик, — я к Бэле от имели класса».

Мы и моргнуть не успели, как Неруш выскочил за дверь.

Наступила сосредоточенная, напряженная тишина. Прошло несколько минут. Дроздов не выдержал и шмыгнул за дверь.

Вернулся Колька быстро. И выпалил:

«Юрик!.. Сердце!..»

Класс вмиг снялся с места.

В кабинет завуча нас не пустили. За дверью происходило что-то непонятное: слышались быстрые голоса, упало что-то стеклянное, длинно звонил телефон.

Через некоторое время в коридоре появились две женщины в белых халатах, следом — мужчина с носилками. Они исчезли за дверью кабинета. Потом оттуда вынесли носилки. На носилках лежал Юрик Неруш. Румянец с его лица исчез. Глаза были закрыты. Носилки спустили вниз. Машина с красным крестом уехала.

Вот так неожиданно закончилось сегодня наше собрание. Что-то с Юриком будет? Надо бежать в больницу.

МГНОВЕНИЯ

— Ребята, расходитесь. Все равно туда нельзя… Идите по домам, — второй раз уже выходит на крыльцо и уговаривает их женщина в белом халате.

Не дождавшись ответа, она качает головой, вздыхает и осторожно прикрывает за собой стеклянную дверь.

Они стоят в том самом сквере, который чистили и прихорашивали совсем недавно и в котором состоялся диспут о счастье. Только выглядит он сейчас иначе: густая сочная зелень покрыла все вокруг, пушистые голубые елочки смотрятся нарядно, теплый ветерок разносит вокруг запахи цветения. И Неруша теперь с ними не было. Юрик там, за стеной больницы, на втором этаже, второе окно справа.

Они допоздна стояли здесь вчера и сегодня собрались с утра. В больницу их не пускали. Поэтому стояли под окном и ждали.

Наконец Дроздову удалось прорваться внутрь. Хотя его тотчас же выдворили, но кое-что Колька успел разведать. Он доложил: над дверью палаты, в которой лежит Юрик, висит красная табличка с надписью «Интенсивное наблюдение», возле Юрика поочередно дежурят мать и отец. Сейчас в палате сидит Жека.

И эта красная табличка, и дежурство не обещали ничего хорошего.

— Если с Юриком что случится, я… я не знаю, что с Бэлой сделаю! — сказала Капустина и заплакала.

К Капустиной подошла Нонна, обняла за плечи.

— Почему ты, все мы… — сказал Сапрыкин.

— Одну глупость сделали — вторая будет, — прервал его Воротников.

— Не понял!

— Что понимать?.. Сунулись не в свое дело — и результат. — Воротников кивнул на окно, за которым лежал Юрик.

— Какой ты! — возмутилась Чередникова.

— Какой?!

— Скользкий! — Свои мысли Марина выражала всегда конкретно.

— Гад скользкий, — уточнил еще больше Сапрыкин. Его кулаки были наготове. Но в ход он их не пустил, посоветовал только: — Катился бы отсюда подальше.

Воротников пожал плечами, но не ушел.

Максим и слышал и не слышал перепалку. Мысль, пришедшая в голову, была нелепой, но показалась ему вдруг пронзительно-реальной: «Юрика может не стать! Вот сейчас! В любое мгновение!».

Он отчетливо ощутил время, не ту абстрактную бесконечность, в которой он, все они пребывали до сих пор, а нечто живое, движущееся, имеющее свое начало и свой конец. Он ощутил стремительность этого движения и поразился тому, что оно, время, даже не исчерпав себя, может остановиться, исчезнуть. Для Юрика Неруша. Для любого из них, стоящих сейчас рядом. Для него самого… Люди умирают… Уходят навсегда? Как же это? Почему?!

Щемящее душу беспокойство, бунтующий протест, необходимость изменить, сделать что-то сейчас же, немедленно — все нахлынуло разом, сорвало его с места. Максим повернулся, пошел быстро, почти побежал, сам не зная куда. Его окликнули. Он не обернулся, не ответил.

Наверное, чувства, так неожиданно овладевшие Максимом, приходят к людям, по-разному и в разное время. Это закономерность развития человеческой личности, взросление разума.

Но Максим ничего этого не знал. Он пробыл весь вечер один. Мучительно искал ответы.

ХЛОПОТЫ И ЗАБОТЫ

Все обошлось. Юрик поправился. Из больницы его выписали, но некоторое время еще он должен был по предписанию врачей находиться дома.

После того, как его назвал Воротников, «стихийного с несчастным исходом» собрания состоялось еще одно, теперь уже с соблюдением полной формы и в присутствии Жеки. В повестке стоял тот же вопрос: «О шефстве над семьей Григорьева». В прениях выступили все без исключения.

Максим тоже высказал свое мнение. А потом обратился к Жеке — ему не нравилось, что она все время молчит:

— Как вы считаете, Евгения Дмитриевна, может девятый «А» взять на себя такое ответственное дело?

— Может, — немного помедлив, ответила Жека. — Только… я хочу вас просить… я тоже принимаю на себя ответственность, вместе с вами.

И грохнули аплодисменты. Жека с ними! Такой оборот всех воодушевил еще больше.

— А как же комиссия? — Воротников, как всегда, помнил о самом главном.

После случая с Юриком несколько дней работала комиссия из городского отдела народного образования, даже из области приезжал кто-то.

— Делегацию давайте пошлем, — предложил Сапрыкин, — от имени класса.

— Прошу вас доверить это мне, — обратилась к ребятам Жека. — С комиссией я буду говорить сама — от своего имени и от имени класса.

Просьбу Жеки решено было удовлетворить.

О результатах работы комиссии девятому «А» никто не докладывал. И на педсовет потом их не пригласили. Но это было и не важно. Братьев Григорьевых не разлучили — это главное.

Карантин в яслях закончился, и Борька вновь пошел в свою группу. Вернее, туда его по очереди водили ребята. По-прежнему заботились о малыше. По-прежнему собирались у Григорьевых по вечерам и в выходные.

Хлопот еще прибавилось: занимались не только с Валькой, но и с Юриком, чтобы он не отстал. Класс действительно стал дружным. Теперь спорить с ним не смог даже Максим. Да он и не спорил.

МАРИНА

Садилось солнце. Из палисадников тянулись на улицу ветки абрикосов и вишен, покрытые нежным белым и бело-розовым пушком. В воздухе стоял терпкий аромат нагретой земли и травы.

Максим и Марина возвращались от Григорьева.

— Хочешь, покажу город? — предложила Марина.

Максим кивнул.

Оказывается, у человека могут быть не только свои книги, одежда, велосипед, но и свой город. Максим успел пожить уже в трех городах, но своего города у него не было. А вот у Марины был. Она знала и любила его, как самого близкого и родного человека.

Как у человека, у ее города было детство. Он появился в далеком-далеком прошлом. Родился на берегу древней реки Танаис. Вокруг расстилались безбрежные степи, из края в край по степям кочевали скифы. Древняя река впадала в море. По реке проходил путь через «перетоку» на Волгу, оттуда в Персию, Индию, а через Меотийское море в Крым, в Турцию. Город стал ключом, открывающим и запирающим эти пути. Позже, когда крепость захватили турки, первое боевое крещение под ее стенами получил русский флот, построенный Петром Первым. А в годы Великой Отечественной войны вокруг города действовали партизаны. Они внезапно появлялись из плавней, били фашистов, громили их обозы и исчезали снова.

— Нет, ты только послушай, ты только посмотри! — восклицала Марина.

Максим и смотрел, и слушал. Марина умела рассказывать.

Они побывали у входа в подземелье, где работали археологи, постояли у порохового погреба — в нем когда-то хранился огневой запас города-крепости, через старые ворота спустились к реке, любовались широким заречьем со смотровой площадки, бродили по старым, примыкающим к крепостному валу, улочкам…

Выговорившись, Чередникова замолчала, словно задумалась о чем-то. И Максим молчал. Ему приятно было молчание. Вот так бы долго-долго — они и никого больше, никого и ничего.

Но, увы! Все дороги рано или поздно куда-то приводят. Привела и эта к дому Марины. Они сделали вид, что «не заметили». Прошли мимо. Замкнули еще один круг и опять «не заметили».

Но в третий раз Марина остановилась.

— До свидания, Максим!

— Не уходи, — он задержал ее руку в своей.

— Будет завтра, Максим…

— Долго.

— Будет завтра, и послезавтра, и потом…

Ее рука тихонько выскользнула из его ладони…

И расставшись с Мариной, Максим продолжал думать о ней. Отчего, как случилось с ним такое, что ему радостно быть с Мариной, улыбаться ей навстречу, видеть, когда она идет рядом, ее тонкий профиль — тонкий нос, черную пушистую бровку, ямочку на щеке, слышать тепло ее пальцев в своей руке и ее голос?.. Он не мог ответить на эти вопросы. И не надо было отвечать. Просто хорошо, что она есть. Замечательно, что наступит завтра, и послезавтра, и придут другие дни, еще много-много дней впереди. И все они — с Мариной.

— Привет!

Максим вздрогнул, тряхнул головой, неохотно останавливая радостные мысли…

«НЕ ДОЖДЕШЬСЯ!»

Он уже был рядом, осталось только обойти фундамент строящегося дома, по доске перебраться через траншею с уложенными по ее дну трубами, нырнуть в дырку, проделанную в ограждающем стройку заборе, — и он дома. Но путь к дырке был отрезан. Возле нее стоял Чума. За спиной послышался смешок, Максим оглянулся — Шнурок.

«Ловушку устроили», — мелькнула мысль. И он удивился — страха не было. Он не испугался, как прежде, не завертел головой, выискивая, как бы проскочить, спрятаться. Он знал, что сейчас произойдет. И пошел сам навстречу, в несколько шагов преодолел доску.

— По глухим дорожкам петляешь? — не здороваясь, спросил Чума.

— Не по глухим, а по коротким. Так быстрее, — ответил Максим.

— Некогда, стал быть? — Чума выплюнул Окурок к ногам Максима. — А поручение выполнить — руки не доходят?

— Сказал же, не буду спе…

Максим задохнулся, не договорив. Это Чума ударил его ребром ладони в бок, под нижнее ребро. И объяснил:

— Для разговора тебе… Для начала. Умник.

Новый удар согнул Максима пополам.

— Чистеньким хочешь быть? Нас за дураков держишь?.. А мы не дураки! Понял?

От следующего удара Максим оказался на земле. Он много раз видел такие расправы. Но тогда это было с другими, а сейчас испытывал на себе.

Удары следовали один за другим — по голове, по бокам, в грудь…

— Понял?!

— Дошло?

— Это тебе за «подонка»!

— Вправили мозги?..

Тяжелые прерывистые выдохи, ругательства в два голоса.

И вдруг еще чей-то голос, дальний, но знакомый:

— Что вы делаете?! Двое на одного!..

Удары прекратились. Максим перевернулся на живот, стал подниматься на четвереньки.

Нет, удары сыпались, только теперь на кого-то другого. И этим другим, кажется, был Григорьев. Да, он, Валька. Он крутился вокруг коренастого, низкорослого Чумы и тоже молотил кулаками. Они не всегда достигали цели, и все же Валька не отступал.

Но вот Шнурок подкатился сзади ему под ноги. «Берегись», — хотел крикнуть Максим, но не успел. Толчок — и Валька упал. Они набросились на него, пинали куда попало, торопливо и зло.

Максим поднялся, превозмогая тягучую боль в животе, стараясь вложить в руку как можно больше силы, ударил Шнурка. Удар получился слабый. Но Максим размахнулся и снова ударил, потом в третий раз, ткнул кулаком прямо в лицо обернувшегося к нему Чумы, в толстые его полуоткрытые губы.

На лице Чумы появилось недоумение: вот уж чего он не ожидал, тут же оно сменилось яростью. Максима снова бросило на землю.

— Ничего, продыхаешься, — приговаривал Чума, отступая, чтобы удобнее было пнуть. — Это тебе аванс, полный расчет получишь, если опять крутить надумаешь… Придешь завтра, куда, сам знаешь.

— Не приду, — упрямо поднимаясь под ударами, ответил Максим.

— Еще получи… Придешь?!

— Не дождешься, — Максим с трудом разлепил спекшиеся губы.

— А вот это ты пробовал? — В руке Чумы тускло блеснул металл свинчатки.

Валька сзади схватил вскинутую для удара руку Чумы, повис на ней, выворачивая назад. Чума взвыл от боли. Железка выпала из кулака.

— Атас! — предупреждающе крикнул Шнурок.

Оба нападавших метнулись вдоль забора, спешно унося ноги.

— Трусы! Шакалы шкодливые! Хвосты поджали! — ругался Григорьев. — За что они тебя?

— За дело, — ответил Максим.

Сильно припадая на левую ногу, Валька ступил было на доску через траншею, но остановился, осмотрел себя. Старенький его костюм был измазан землей, волосы всклокочены, через всю щеку царапина.

— Как я в таком виде в кафе покажусь?

— Не ходи сегодня, — посоветовал Максим, прикладывая носовой платок к подбитому глазу.

— Надо. Кто за меня играть будет?

— Тогда давай к нам. Костюм почистим, царапину гримом можно заделать…

— Пошли, — сразу согласился Валька.

Дома никого не было. На столе Максима ждала записка:

«Максим, уехали к Миловановым. Возможно, заночуем. Ужин в холодильнике. Не поленись разогреть. Мама».

Они почистили Валькину одежду. Максим смазал царапину на щеке одеколоном, как смог, наложил грим. Осмотрел свою работу, разрешил:

— Можешь смело выходить на эстраду.

— Сойдет, — мельком глянув в зеркало, согласился Григорьев. — Ты извини, идти мне надо. Начало у нас…

— Топай.

Максим остался один. Теперь можно было приниматься за себя. Он сдернул рубашку и майку, снял брюки, в одних трусах пошел в ванную. Открыл кран. Осторожно — прикосновения воды причиняли боль — обмыл лицо, подставил под струю плечи, спину… Кое-как промокнул тело полотенцем. Подошел к зеркалу.

Под глазом синяк, на щеке ссадина, нижняя губа вздулась. Не лицо, отбивная котлета. Тонкая, длинная шея, узкая грудь с выпирающими ключицами, худые, без намека на мускулы, руки, долговязая фигура, и все это обтянуто бледной, в пупырышках озноба, кожей.

Он словно впервые увидел себя вот таким — худосочным, нескладным, жалким. Ему захотелось расплакаться от жалости к себе, от обиды, от ненависти. Но Максим не заплакал. Сжал зубы, пересилил себя.

Он еще стоял у зеркала, но больше не смотрел в него. Он думал, сосредоточенно, упорно. Потом пошел в свою комнату, достал тетрадь, решительно взял ручку…

Из сочинения Максима Ланского

В любом сочинении положено быть заключению. Пора писать его и мне. И не потому, что подходит назначенный срок и свои работы сдало большинство. Пришло время делать выводы.

Мое заключение, может быть, покажется вам несколько неожиданным после того, что было написано раньше. Тем более неожиданно оно для меня самого. Но так уж получилось…

Вы писали о Базарове и о себе, а я писал о вас, отыскивал недостатки, накручивал одно на другое. Заниматься этим легко и просто. Во-первых, как говорится, со стороны виднее. Во-вторых, было с кем равнять, сам-то я не такой, как все. Это я всегда знал, с самого детства, с тех пор, как себя помню. Откуда взялось такое? Не знаю, может, гены отцовские, может, родители меня воспитали так? С детства разговоры о высоком предназначении искусства слышал и о том, что мы, Ланские, его служители. Трудно ли соединить одно с другим: служа высокому — и сам высок.

Одним словом, это не надо было доказывать, это было ну, аксиомой, что ли: я не такой, как все, потому что я не такой. Быть не таким, как все, красиво, нетрудно и даже удобно. Живешь, как тебе нравится, а не так, как кому-то нужно. Если что и натворил — легче выпутаться. «А, он такой, что с него взять?» — махнут рукой и простят тебе то, что не прощается другим. В конце концов, если не простят, сам-то себе все равно простишь.

Примеры? Пожалуйста. Никто не мог поспорить с вами, Евгения Дмитриевна, а я вот поспорил. Кто бы осмелился прочитать Вийона на уроке, а я посмел. У кого бы хватило храбрости прыгнуть со второго этажа — Ланской прыгнул. Выговор объявили? Подумаешь! Я был исключением и потому всегда был доволен собой. На мнение других можно было махнуть рукой.

Но в новой школе с моей аксиомой стало происходить что-то непонятное. И началось это, как ни странно, в тот самый день, когда я совершил свой «подвиг» — выпрыгнул из окна.

Выпрыгнул и как раз угодил в лапы Чумы — кличка такая у моего бывшего кореша — и его «стаи». Я о нем уже писал. Во время «знакомства» компания эта выпотрошила мои карманы. Нет, если быть точным, не она выпотрошила, я сам отдал деньги, когда они на меня чуть давнули. Испугался и отдал. Потом Чума сказал «идем», и я пошел с ними и делал то, что делали они, и в тот вечер, и в другие вечера. Ну, не лично делал, но все же присутствовал при этом. Чума мне скидку делал, в знак особого расположения. Правда, недолго, пока желание у него такое было. А когда ему это надоело, пытался меня заставить поступать так, как ему хочется.

Сначала мне даже нравилось в «стае». Я был и здесь не таким, как все. Презирал их за хамство, за ограниченность мыслей и интересов, но ходил со «стаей».

Сейчас я знаю, почему так получилось. Я никогда и никому не сопротивлялся по-настоящему. Драка, всякие там непечатные выражения — удел мелкой шпаны. Бицепсы — не аргумент в споре. У нормально развитого человека должно быть иное оружие защиты — ирония, подчеркнутое равнодушие, презрение… Так я считал. А на деле как получалось? Меня толкали, а я не давал сдачи, просто на ногах старался удержаться, вот и все. Я презирал их, но ходил со «стаей», потому что, если бы я перестал ходить, они по приказу Чумы могли бы сделать со мной что угодно. Я боялся их. И, чтобы не совершилось зло против меня, сам совершал зло против других. Наверное, это и есть трусость, самая обыкновенная, как ни оправдывайся перед другими, от себя ведь не скроешь.

Рано или поздно, но я открыл это. Открытие больно ударило по моему исключительному «Я». Ходить я с ними еще продолжал. Только в один прекрасный день понял, что попал в настоящую беду, по самое горло, можно сказать, влез.

Когда понял это, появилась вдруг потребность кому-то рассказать, попросить совета, помощи. Такое со мной тоже случилось впервые. Легко было держаться особняком и посматривать на всех с улыбочкой. Удобная это штука — ирония. За ней от всего можно спрятаться: от упреков родителей и нравоучений учителей, от скучных мероприятий и всяких там проработок, от разных других неприятностей.

Правда, меня за это недолюбливали. Ну и что?! Огорчений я не испытывал, даже наоборот, это опять же выделяло меня среди других, еще больше подчеркивало мою исключительность.

И вдруг эта самая моя исключительность обернулась против меня. «У каждого в жизни должен быть свой человек», — говорит Юрик Неруш. Наверное, правильно говорит. Но у каждого ли он есть? У меня такого человека не было. Я не мог, как Юрик, пойти со своими неприятностями к отцу. С отцом у нас отношения на уровне нейтралитета. Раньше я считал, что так удобно и хорошо. Сейчас я думаю: кто же в этом виноват, он или я? Может, мы оба?

В школе, вы сами знаете, как все сложилось: Ланской не против всех, но и не со всеми.

Правда, есть у нас в классе один человек, но ему я тем более ничего не мог рассказать. Боялся, расскажешь — и он отвернется. А это для меня, оказывается, небезразлично. Странное состояние: вокруг тебя люди, а ты — один.

Этот человек говорит, что я на все смотрю через серый цвет и потому мне все кажется одинаково серым в жизни. Наверное… Я видел только плохие ваши стороны, если их не было, я их находил.

Тот же Неруш, например, не дал Сапрыкину списать, пошел с ним под лестницу «поговорить». Знал ведь, что достанется, а пошел. Дурная голова.

Почему так напориста во всех делах Нонна Щеглова? Ей больше всех надо.

Чего вдруг Томка Зяблова поднялась против Гуровой? Затюкает ее теперь Надежда.

Кольку Дроздова отец на весь класс опозорил, а он его еще и защищает. Чудик. Сдал бы в лечебницу, там бы его быстро в норму привели.

Всегда свой взгляд на все у Григорьева. Высказывает он свое мнение прямо в глаза. Настырничает — так я считал.

С первых дней у меня с Григорьевым нелады. Знает Валька и о том, что не без моей «помощи» у него исчезли, а потом «нашлись» часы. Презирать меня должен. Окажись я на его месте — так и было бы, презирал бы и ненавидел. Но вот сегодня, когда Чума вправлял мне мозги, случайно оказавшись рядом, Григорьев, не раздумывая, — какой это аргумент собственные кулаки, первый или презренный последний, — сразу бросился на выручку.

В общем, накручивать-то я на вас в сочинении накручивал, но концы с концами, если разобраться, сходились не всегда, на деле иногда получалось иначе, чем мне представлялось.

Может, это тоже, как вы, Евгения Дмитриевна, говорите, «противоречие элементарной логике»?

Я не понимал или не хотел понимать, а потому и не принимал ваши поступки. Не понимаешь — отрицай. Легко и просто, особенно, если, много требуя от других, сам себя вполне устраиваешь такой, какой ты есть.

«Утверждайтесь, юноша», — часто говорил мне один старый актер. И я утверждал. Все, что во мне было. А что, каждый себя утверждает, как может, — кто хорошими отметками, кто спортивными разрядами, кто острым языком. Чума, например, своими кулаками, тоже все просто.

Просто, да не так, как кажется.

Того же Чуму взять. Ну, есть у него сила и власть над «стаей». Но зачем ему эта сила и власть? Чтобы утверждать страх и ненависть в других? Зачем ему самому это, какое счастье приносит? Никакого. Только еще большую злобу. Чума все время среди «стаи». И что толку? Разве можно уважать тех, кто боится тебя и пресмыкается? Да он и не уважает их. Просто ему так удобно, легко с их помощью делишки обделывать. Дружков по «стае» презирает. Отца, а с ним заодно и вообще всех взрослых, ненавидит. Вот и выходит, что у Чумы, как и у меня, нет своего человека. Может, оттого он и стал таким злобным?

Наш Юрик тоже вроде не дружит ни с кем определенно, а попал в больницу, и сразу почувствовалось: что-то потерялось в классе. Оказывается, Неруш нужен всем. «У Юрика нет никаких особых талантов», — помните, сказал отец Неруша на собрании? А может, это и есть талант — быть нужным?

Воротников вот тоже старается: за каждую отметку — как в бой, на перекладине больше всех жмет, спортивную честь класса защищает, ни одно соревнование без него не обходится, в других мероприятиях участвует, поручения выполняет, на собраниях выступает, всегда к месту сказать что-нибудь умное старается — по всем статьям правильный вроде бы человек. А класс его недолюбливает.

Никак я сперва понять не мог, в чем дело. Понял наконец. И целеустремленности, и твердости у тебя, Воротников, не меньше, чем у Григорьева. Ты выбрал главное: школа, физический факультет института, аспирантура. Все запрограммировал на научную карьеру и все подчинил этой программе: отметки, спорт, общественную работу, безупречное поведение — все, что укрепляет шансы достичь задуманного. Остальное — лишнее, только мешает, потому — долой.

Конечно, одно дело позаниматься с Григорьевым дополнительно, хотя, если честно, не очень-то тебе хочется это делать, но ведь совсем нелишне показать свою активность — зачтется. И совсем другое — заступиться за Неруша под лестницей, где его Сапрыкин зажал. Занятия с Валькой — верный плюс в характеристике, а свяжись с Сапрыкой, неизвестно еще, чем дело кончится. Для тебя в какую-нибудь историю попасть — боже упаси. Вот ты и отвернулся от Юрика, спрятался в спортзале. Ты тоже трус, несмотря на бицепсы и все твои спортивные разряды и дипломы. Но карабкаешься, утверждаешься.

Да, какой-нибудь одной краски действительно мало, чтобы только в ее цвете все видеть.

Вы, Евгения Дмитриевна, сказали, что надо прежде всего понять, объяснить самого себя. Пожалуй, правильно так: разберись, пойми, что ты такое, для чего ты есть, а уж потом утверждайся, а не наоборот.

Для чего все это я пишу?

Все казалось раньше, что я не живу, а готовлюсь к жизни, учу всякие правила для нее. Вот после школы она только и начнется, сама эта жизнь. Не я один, многие мальчишки и девчонки так считают, если я не ошибаюсь, конечно. Но вот понял наконец другое: каждый день, каждая минута, разве это не время самой жизни? Время! Оно уже идет, с самого моего первого вздоха, с рождения. Идет и проходит. И может не быть возможности что-то переделать, повторить, начать сначала. И еще надо уметь отвечать за все, что делаешь.

Не такое уж я сделал открытие, для кого-то все это, может быть, давно известные истины. Не в том суть. Важно другое: я сделал его для себя, разобрался, понял.

Вы все помогли мне в этом: Григорьев, Марина, Томка Зяблова, Щеглова, Гурова, Капустина, Юрик Неруш, Дрозд, вы, Евгения Дмитриевна, даже Воротников, в общем, — все.

Я никогда ни с кем не был так откровенен, не с кем мне было откровенничать. Но сейчас говорю с вами обо всем, как есть.

ПЕРЕСТУПИТЬ СЕБЯ

Понедельник…

Тогда, кажется, тоже был понедельник, холодный, уныло ветреный, и дорога в школу казалась унылой; и куст, на который он упал, выпрыгнув из окна, был сиротливо гол; и прелые сырые листья, когда уходил со школьного двора, шуршали под ногами глухо и тоскливо. И сколько еще потом было всякого…

Максим поежился, тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Поднял глаза.

Понедельник. И совсем по-другому все вокруг. Цветут на проспекте тюльпаны, поднимается на газонах травка, весело трепещут под ветерком молодые листочки. И все вокруг — и лепестки тюльпанов, и травка, и листва деревьев, и небо над головой — пронизано сияющим солнечным светом. И люди на улице какие-то улыбчивые, солнечные. Даже два милиционера, попавшиеся навстречу, в своей новой, с иголочки, форме показались Максиму нарядно-праздничными. Это были не вообще милиционеры, а молодые, всего, может быть, лет на пять старше его, парни. И он не испугался их, не отвел глаза, не стал искать, куда бы свернуть побыстрее, даже про синяк свой под глазом забыл.

— Здравствуйте! — сказал он милиционерам.

— Привет! — ответили милиционеры почти разом. Один из них даже руку к козырьку фуражки приложил. И оба рассмеялись.

Милиционеры пошли по своим делам, Максим — по своим. Шел-шел и вдруг замедлил шаг.

Сочинение! Вчера он писал обо всем так, как ему думалось и представлялось, без снисхождения и обходов, честно и на равных. И потом весь вечер, несмотря на шишки и синяки, у него было приподнятое настроение. Наверное, такое удовлетворение чувствует человек, которому удалось закончить наконец трудную, не очень приятную работу, которую во что бы то ни стало надо сделать. С этим чувством он и уснул…

И вдруг… Только сейчас Максим с отчетливой ясностью осознал, что он должен сделать через несколько минут. Сейчас он сдаст сочинение, его будут читать Жека, весь класс…

Его взволновала, испугала эта осознанная, отчетливая ясность. Появилось желание вернуться домой и перечитать, зачеркнуть, исправить, переписать все заново. Но тут же он воспротивился самому себе: трусишь, опять хочешь спрятаться?

Мимо шли одноклассники, окликали, здоровались с ним. А он медленно подходил к школе, сомневаясь и споря сам с собой. Уйти домой он не имел права, но и подняться на крыльцо, переступить школьный порог… Сейчас это для него было все равно, что переступить через самого себя, через того Ланского, которого он давно знал и любил. Так нелегко было сделать это.

Наконец он решился. И переступил порог школы.

Как только вошла в класс и поздоровалась Жека, Максим поднялся, быстро подошел к ее столу и положил перед ней сочинение.

В этот миг будто оборвалось в нем что-то, дыхание перехватило. Но дело было сделано. Отступать поздно.

Вернувшись на место, Максим вздохнул глубоко и облегченно.

Content

Сочинение на свободную тему

ПОНЕДЕЛЬНИК — ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

БАЗАРОВ, ВИЙОН И ЗИНОЧКА

ЧУМА

«Я ВАМ ОТВЕЧУ…»

ДВА БИЛЕТА НА ВЕЧЕРНИЙ СЕАНС

«Я ИМ ТАКОЕ УСТРОЮ…»

МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

КОМУ БОЛЬШЕ ПОВЕЗЛО?

«ПУСТЬ ОНИ НАС БОЯТСЯ»

«ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ — СЕРЫЙ»

ЧУМА ЗАЛЁГ

НИЧЕЙНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

СТРАХ

С КЕМ ПОВЕДЕШЬСЯ…

ТОЧНО СТРАУС

С ДОВЕРИЕМ И НА РАВНЫХ

«ТЫ В ДОЛГУ У ЗАКОНА»

ГРИГОРЬЕВ

«У МЕНЯ ЕСТЬ ВОПРОС…»

«ВОТ ВИДИШЬ, ЛАНСКОЙ?»

МГНОВЕНИЯ

ХЛОПОТЫ И ЗАБОТЫ

МАРИНА

«НЕ ДОЖДЕШЬСЯ!»

ПЕРЕСТУПИТЬ СЕБЯ