Мэриэнн Кронин

Сто лет Ленни и Марго

Marianne Cronin

The One Hundred Years of Lenni and Margot

This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского Любови Трониной

© Marianne Cronin, 2021

© Л. Тронина, перевод с английского, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство ACT”, 2021

Издательство CORPUS ®

Часть первая

Ленни

Когда я слышу “терминальный”, думаю про аэропорт.

Представляю обширную зону регистрации – высокий потолок, стеклянные стены, сотрудников в форме, поджидающих меня, чтобы узнать мое имя и информацию о рейсе, спросить, сама ли я паковала багаж и одна ли путешествую.

Воображаю отсутствующие лица пассажиров, сверяющихся с табло, родственников, которые, обнимаясь, обещают друг другу, что это не в последний раз. И представляю среди них себя. Позади катится чемодан – безо всякого усилия, ведь пол отполирован до блеска – и, высматривая на табло свой пункт назначения, я как будто парю.

Приходится, однако, вытащить себя оттуда и вспомнить, что для меня “терминальный” означает совсем другое.

Теперь вместо этого стали говорить “ограничивающий продолжительность жизни”. “Дети, юноши и девушки с заболеваниями, ограничивающими продолжительность жизни… ”

Сестра произносит это как можно мягче, объясняя, что в больнице появилась служба психологической помощи для юных пациентов с заболеваниями в терминальной стадии. Она запинается, краснеет.

– Простите, я хотела сказать “ограничивающими продолжительность жизни”.

Не хочу ли я записаться? Психолог будет навещать меня в палате, или я сама могу приходить в комнату психологической помощи для молодежи. У них там теперь телевизор есть. Возможностей бесконечное множество, но это слово мне знакомо. Я не первый день в аэропорту. Не первый год.

Однако все еще не улетела.

Я медлю, разглядывая часы на резиновом браслете: они приколоты вверх тормашками к ее нагрудному карману. И покачиваются в такт ее дыханию.

– Хотите, я вас запишу? Наш психолог, Дон, очень славная, правда.

– Спасибо, не нужно. У меня своя терапия, и я прохожу ее прямо сейчас.

Она хмурится, склоняет голову набок.

– Да?

Ленни и священник

Я пришла к Богу, потому что здесь только это и остается. Говорят, если умираешь, значит, Бог призывает тебя обратно к себе, вот я и решила: познакомлюсь с ним заранее, и дело с концом. К тому же я слышала, что никто не может запретить тебе ходить в больничную часовню, если ты верующий, и не хотела упустить возможность побывать там, где еще не была, и заодно встретиться со Всемогущим.

Незнакомая медсестра с вишневыми волосами взяла меня под руку и повела коридорами мертвых и умирающих. Я смотрела вокруг, жадная до всего – всякого нового образа, всякого запаха, всякой непарной пижамной пары, попадавшейся навстречу.

Мои отношения с Богом, можно, пожалуй, назвать сложными. Он как вселенский колодец желаний, насколько я понимаю. Я, бывало, кое-что просила у него, и иногда он выполнял. А в других случаях не отвечал. В последнее время я, правда, думаю, что мне, может, только казалось, будто Бог не отвечает, а он тем временем втихомолку вкладывал в мое тело всякую дрянь – на, мол, подавись, будешь знать, как меня озадачивать, – которую мне предстояло обнаружить лишь спустя много лет. Закапывал клад для меня.

Вход в часовню впечатления не производил. Я надеялась увидеть изящную готическую арку, но вместо этого уперлась в массивные деревянные двери с квадратными матовыми окошками. И зачем это Богу матовые окошки? Что он там затевает?

Закрыв за собой дверь и оказавшись в полной тишине, мы с новенькой медсестрой как-то растерялись.

– Ну здравствуйте! – сказал он.

Мужчина лет шестидесяти, в черных брюках и рубашке с жестким белым воротничком. С таким видом, будто в этот момент счастлив как никогда.

Я поклонилась.

– Ваша честь.

– Это Ленни… Петерс? – уточнила сестра, обернувшись ко мне.

– Петтерсон.

– Ленни из Майского отделения, – тихо добавила она, отпустив мою руку.

Мягче и не сформулируешь. Она почувствовала, видимо, что должна предупредить его, ведь он радовался как ребенок, которому в рождественское утро вручили игрушечную железную дорогу в коробке с большим бантом, а на самом-то деле ему преподнесли уже сломанный подарок. Он может, конечно, полюбить эту штуковину, только колеса у нее отваливаются и вряд ли она доживет до следующего Рождества.

Взявшись за трубку капельницы, прикрепленной к другой штуковине на колесиках, я направилась к нему.

– Приду за тобой через час, – сказала новенькая медсестра и добавила еще что-то, но я уже не слушала. А смотрела, завороженная, вверх, на то место, откуда лился свет, и сияние всех мыслимых оттенков лилового и розового поражало меня в самую радужку.

– Тебе понравился витраж? – спросил он.

Коричневый стеклянный крест за алтарем освещал всю часовню. А от него расходились лучами осколки – лиловые, сливовые, пурпурные и розовые.

Казалось, витраж объят пламенем. Свет осыпал ковер, скамьи и наши тела.

Он терпеливо стоял рядом, пока я, насмотревшись, не повернулась наконец к нему.

– Рад познакомиться, Ленни. Меня зовут Артур.

Он пожал мне руку и, надо отдать ему должное, не вздрогнул, прикоснувшись к тому месту, где в мое тело зарывалась капельница.

– Присядем? – он указал на ряды пустых скамей. – Очень рад с тобой познакомиться.

– Вы это уже говорили.

– Правда? Прости.

Я подкатила капельницу к скамье и, прежде чем сесть, потуже затянула пояс халата.

– Будьте добры, извинитесь перед Богом за мою пижаму.

– Ты уже извинилась. Он все слышит. – Отец Артур уселся рядом.

Я смотрела на крест.

– Что привело тебя сюда сегодня, Ленни?

– Да вот подумываю подержанный BMW купить.

Как с этим быть, он не знал, поэтому взял Библию, лежавшую рядом на скамье, пролистнул, не глядя, и положил обратно.

– Вижу, тебе… э-э-э… витраж понравился.

Я кивнула.

Повисла пауза.

– У вас есть обеденный перерыв?

– Что, прости?

– Просто интересно: вы закрываете часовню и идете в столовую вместе со всеми или обедаете прямо тут?

– Я, ну…

– Но вообще это даже наглость – уходить на обеденный перерыв, когда у вас, собственно говоря, и так целый день перерыв.

– Перерыв?

– Сидеть в пустой часовне – не такой уж тяжкий труд, ведь правда?

– Здесь не всегда так тихо, Ленни.

Я взглянула на него – уж не обиделся ли? – но так и не поняла.

– По субботам и воскресеньям у нас месса, по средам мы читаем Библию с детьми, и посетителей у меня больше, чем тебе, наверное, кажется. Больница – место жутковатое. Приятно побыть там, где нет врачей и медсестер.

Я снова принялась разглядывать витраж.

– Ну так как, Ленни, был у тебя повод сегодня прийти?

– Больница – место жутковатое, – сказала я. – Приятно побыть там, где ни докторов, ни медсестер.

Он, кажется, засмеялся.

– Хочешь остаться одна?

И, судя по тону, не обиделся.

– Не очень.

– Хочешь поговорить о чем-то конкретном?

– Не очень.

Отец Артур вздохнул.

– Хочешь, чтобы я рассказал про обеденный перерыв?

– Да, пожалуйста.

– Я обедаю с часу до часу двадцати. Ем порезанный треугольничками белый хлеб с яйцом и кресс-салатом – моя домработница готовит. Вон за той дверью, – указал он, – мой кабинет, там я за пятнадцать минут съедаю сэндвич и пять минут пью чай. А потом опять выхожу. Но часовня всегда открыта, даже если я в кабинете.

– Вам за это платят?

– Никто мне не платит.

– На что же вы тогда покупаете ваши яйца и сэндвичи с кресс-салатом?

Отец Артур рассмеялся.

Мы посидели молча, а потом он опять заговорил. Нелегко ему давалось молчание – священнику-то. Я думала, именно тишина дает Богу возможность проявиться. Но отец Артур, видно, тишину не любил, поэтому мы обсудили его домработницу миссис Хилл, которая из отпуска всегда посылала ему открытки, а вернувшись, выуживала их из лотка с корреспонденцией и приклеивала на холодильник. Поговорили о том, как меняют лампочки в витраже (там сзади потайной ход). О пижамах поговорили. Он очень устал, кажется, к тому времени, когда за мной пришла Новенькая Медсестра, но все равно сказал: надеюсь, ты придешь снова.

Однако удивился, по-моему, когда на следующий день я явилась опять – в новой пижаме и на сей раз без капельницы. Джеки, старшую медсестру, мое намерение пойти в часовню и на второй день не очень-то обрадовало, но я, посмотрев на нее пристально, тихо проговорила:

– Мне очень нужно.

А как откажешь безнадежно больному ребенку?

Джеки вызвала медсестру, чтобы меня сопроводить, и опять пришла та, новенькая. Ее вишневые волосы конфликтовали с голубой униформой не на жизнь, а на смерть. В Майском отделении – Мэй-уорд – она работала всего несколько дней, поэтому нервничала, особенно в обществе детей из аэропорта, и отчаянно ждала от кого-нибудь подтверждения, что хорошо справляется. В коридоре по пути к часовне я отметила, какой она превосходный провожатый. Кажется, новенькая была довольна.

Часовня опять пустовала, если не считать отца Артура – он сидел на скамье в длинном белом одеянии поверх черного костюма и читал. Не Библию, а какую-то книгу формата А4 в дешевом переплете с глянцевой ламинированной обложкой. Новенькая Медсестра открыла дверь, и я, поблагодарив ее, проследовала внутрь, но отец Артур не пошевелился. Сестра отпустила дверь, та затворилась за нами с глухим тяжелым стуком, и только тогда он обернулся, надел очки, заулыбался.

– Пастор… м-м-м… преподобный? – проговорила, запинаясь, Новенькая Медсестра. – Она… м-м… Ленни хочет побыть здесь часок. Можно?

Отец Артур захлопнул книгу, лежавшую у него на коленях.

– Ну конечно.

– Благодарю вас… м-м-м… викарий?

– Святой отец, – шепнула я.

Она скривилась, залилась краской – тоже вступившей в конфликт с цветом ее волос – и ушла, не сказав больше ни слова.

Мы с отцом Артуром уселись на ту же скамью. Оттенки витража были восхитительны, как и вчера.

– Опять здесь пусто.

Мои слова отозвались эхом.

Отец Артур промолчал.

– А раньше часовня не пустовала? Ну прежде, когда люди были набожней?

– Она и сейчас не пустует.

Я повернулась к нему.

– Кроме нас тут никого.

Он явно был в стадии отрицания.

– Вам, видно, не хочется об этом говорить, что вполне понятно. Досадно, наверное. Как будто вы закатили вечеринку, а никто не пришел.

– В самом деле?

– Ну да. Вот вы сидите тут в лучшем своем вечернем платье, белом, с красивой вышивкой – виноградные гроздья и все такое…

– Это облачение. А не платье.

– Ну облачение. Вот сидите вы в своем вечернем облачении, накрыли стол к обеду…

– Это алтарь, Ленни. И не обед, а Святые Дары. Хлеб Христов.

– И что, он не поделится?

Отец Артур посмотрел на меня укоризненно.

– Это для воскресной службы. Я не ем священный хлеб на обед и не обедаю у алтаря.

– Да-да, вы едите яйцо с кресс-салатом у себя в кабинете.

– Точно. – Он даже просиял, ведь я что-то о нем помнила.

– Ну вот, вы все подготовили для вечеринки. Есть музыка, – я указала на унылый проигрыватель для CD и кассет в углу, рядом с которым лежали аккуратной стопочкой диски, – и есть где рассесться, – я указала на ряды пустых скамей. – А никто не идет.

– На мою вечеринку?

– Именно. Целый день, каждый день вы закатываете вечеринку в честь Христа, а никто не приходит. Ужас как неприятно, наверное.

– Ну… м-м-м… Ну можно, пожалуй, и так сказать.

– Простите, если делаю только хуже.

– Ничего ты не делаешь хуже, но, честное слово, Ленни, здесь не вечеринка. А место богослужения.

– Ну да. Нет, это мне ясно. Я просто хотела сказать, что понимаю вас. У меня тоже была однажды вечеринка – мне исполнилось восемь, мы только переехали в Глазго из Швеции. Мама пригласила всех моих одноклассников, но почти никто не пришел. Хотя по-английски мама в то время говорила так себе, поэтому очень даже может быть, что все пришли, просто не туда – стояли с воздушными шарами и подарками и ждали, когда же начнется вечеринка. Так мне, по крайней мере, хотелось думать.

Я помолчала.

– Продолжай, – предложил отец Артур.

– Ну вот, я сидела в гостиной, на одном из стульев, которые мама расставила кружком, ждала, когда кто-нибудь явится, и чувствовала себя отвратительно.

– Печальная история.

– Вот я и говорю. Обидно, когда никто не приходит на твою вечеринку, знаю. И мне очень жаль. Просто вам, по-моему, лучше этого не отрицать. Проблему можно решить, только посмотрев ей в лицо.

– Но часовня не пустует, Ленни. Не пустует, потому что ты здесь. Не пустует, потому что наполнена Духом Божьим.

Теперь я посмотрела на него укоризненно.

Он поерзал на скамье.

– Да и что смешного в уединении? Здесь ведь не только место богослужения, но и место покоя. – Он поднял глаза к витражу. – Я очень рад, что с каждым пациентом могу побеседовать наедине, а значит, уделить ему все свое внимание, и, не пойми превратно, Ленни, но, мне кажется, Богу угодно, чтобы именно тебе я уделил все свое внимание.

Эти слова меня насмешили.

– Я думала о вас в обед. Вы и сегодня ели яйцо с салатом?

– Ел.

– И как?

– Как всегда, чудесно.

– А миссис?..

– Хилл. Миссис Хилл.

– Вы рассказали миссис Хилл о нашем разговоре?

– Нет. Сказанное здесь – тайна. Поэтому люди сюда и приходят. Можно говорить начистоту и не бояться, что кто-нибудь узнает потом.

– Так это исповедь?

– Нет, но если хочешь исповедаться, с радостью помогу тебе это устроить.

– Если не исповедь, что тогда?

– А что тебе угодно. И часовня эта станет для тебя чем угодно, затем и существует.

Я оглядела пустые скамьи, электронное пианино под пыльным бежевым чехлом, доску объявлений с приколотым к ней изображением Иисуса. Если эта часовня может стать чем угодно, то что мне угодно?

– Хочу, чтобы она была местом ответов.

– Она может им стать.

– Может ли? Разве может вера вообще дать ответ на вопрос?

– Ленни, Библия учит, что Христос помогает найти ответ на любой вопрос.

– Но можно ли получить ответ на конкретный вопрос? Если честно? Можете вы мне ответить на вопрос, не говоря, что жизнь есть тайна, или все есть замысел Божий, или ответы, которых я ищу, придут со временем?

– А ты сначала задай вопрос, и будем вместе разбираться, как Бог поможет нам найти ответ.

Я откинулась на спинку скамьи, и та скрипнула. Эхо раскатилось по часовне.

– Почему я умираю?

Ленни и вопрос

Яне смотрела на отца Артура, задавая вопрос, – на крест смотрела. Отец Артур медленно выдохнул. Я все ждала, когда он ответит, но он просто дышал дальше. Он, может, и не знал, что я умираю? Да нет, резонно возразила я сама себе, сестра ведь сказала ему “она из Майского отделения”, а никто из Майского отделения не собирается жить долго и счастливо.

– Ленни, – ласково проговорил отец Артур немного погодя, – этот вопрос серьезней всех остальных. – Потом откинулся назад, и скамья снова скрипнула. – Забавно, знаешь ли, но чаще всего меня спрашивают именно почему. А с почему всегда сложно. С как, что или кто я разберусь, но даже не буду делать вид, что знаю почему. Я пытался отвечать на этот вопрос, когда только начинал служить.

– Но больше не пытаетесь?

– Думаю, этот вопрос вне моей компетенции. Только Он может ответить. – Отец Артур указал на алтарь, будто Бог прятался за ним – сидел на корточках и слушал.

Я махнула рукой: ну вот, мол, говорила же.

– Однако это не значит, что ответа нет, – поспешил добавить отец Артур, – он есть, но только у Бога.

– Отец Артур…

– Да, Ленни?

– Столько лапши мне еще на уши не вешали. Я тут умираю! И пришла к уполномоченному представителю Бога с важнейшим вопросом, а вы меня к нему же и отсылаете? У него я уже допытывалась, но ответа не получила.

– Ответ не всегда дается словами, Ленни. Есть много других способов.

– Зачем тогда говорить, что здесь место ответов? Почему не сказать честно: “Ну да, библейские идеи нельзя истолковать однозначно, и ответов на твои вопросы у нас нет, зато есть красивый витраж”?

– А если бы ты получила ответ, то какой, по-твоему?

– Может, Бог сказал бы, что я беспокойная и надоедливая и поэтому он убивает меня. А может, настоящий бог – Вишну, и его просто бесит, что я и не думала никогда ему молиться, а зачем-то тратила время на вашего христианского Бога. А может, никакого Бога нет, да и не было, и миром управляет черепаха, которая ничегошеньки в этом не смыслит.

– И тогда тебе стало бы легче?

– Вряд ли.

– А случалось такое, что тебе задавали вопрос и ты не знала ответа?

Его спокойствие, надо признать, впечатляло. Отец Артур прекрасно знал, как повернуть твой вопрос против тебя же. Он явно не со мной первой тут разглагольствовал на тему “Почему я умираю”. И это еще больше расстраивало.

Я покачала головой.

– До того, знаешь, противно бывает, – продолжил он, – когда приходится говорить людям, что нет у меня ответа, который они ищут. И все равно здесь место ответов – просто ответы могут быть неожиданные.

– Так говорите же, отец Артур, рубите с плеча. Какой ответ? Почему я умираю?

Отец Артур устремил на меня ласковый взгляд.

– Ленни, я…

– Нет, вы просто скажите. Пожалуйста. Почему я умираю?

Сейчас он заявит, что честный ответ – не по церковному протоколу, уже успела подумать я, но тут отец Артур, огладив седую щетину на подбородке, ответил:

– Потому что умираешь.

И отвел глаза – то ли увидел, что я нахмурилась, то ли пожалел, что, поддавшись на мои уловки, все же сказал хоть какую-то правду.

– Вот мой ответ, и другого у меня нет: ты умираешь, потому что умираешь. Не потому, что Бог решил наказать тебя или не заботится о тебе – просто умираешь, и всё. Так тебе суждено, как суждено и существовать.

Отец Артур долго молчал, а потом повернулся ко мне.

– Посмотри на это вот с какой стороны. Почему ты живешь?

– Потому что мои родители занимались сексом.

– Яне спросил, как так получилось, что ты живешь, я спросил почему. Почему ты вообще существуешь? Почему ты живешь? Для чего твоя жизнь?

– Не знаю.

– Вот так, по-моему, и со смертью. Мы не можем знать, почему ты умираешь, как не можем знать и почему живешь. Жизнь и смерть – абсолютные загадки, разгадаешь только покончив и с тем и с другим.

– Поэтично. И иронично. – Я потерла руку в том месте, куда вчера впивалась игла. Иглы уже не было, но боль осталась. – Религиозное что-нибудь читали, когда я пришла?

Отец Артур взял лежавшую рядом книгу. На спирали, с обтрепанными краями и в желтой обложке с жирным заголовком “Дорожный атлас Великобритании”.

– Паству свою искали?

Когда за мной явилась Новенькая Медсестра, я думала, отец Артур на землю бросится и станет ей ноги целовать или выбежит с криком в едва открывшуюся дверь, но он лишь терпеливо подождал, пока я дойду до выхода, вручил мне брошюру и сказал: надеюсь, ты еще придешь.

И потому ли, что он так нагло отказывался кричать на меня и не желал признавать, что я ему надоела, или потому, что в часовне было так хорошо и прохладно, но, забирая у него брошюру, я уже знала, что вернусь.

Однако отложила визит на неделю. Подумала: дам ему время, пусть осмелится предположить, что я, может, больше не приду. И только отец Артур успел привыкнуть вновь к уединенной жизни в пустой часовне – ба-бах! Я тут как тут, ковыляю к нему потихоньку в лучшей своей розовой пижаме, готовясь выпалить очередной заряд претензий в адрес христианства.

На этот раз он, наверное, увидел меня еще в коридоре сквозь те самые матовые окошки, потому что открыл дверь со словами: “Привет Ленни, а я все думал, когда тебя увижу”, начисто лишив драматизма мое возвращение – для всех присутствующих.

– Я цену себе набивала.

Он улыбнулся Новенькой Медсестре.

– И долго я сегодня буду наслаждаться обществом Ленни?

– Целый час, – улыбнулась она в ответ, – преподобный.

Отец Артур не стал ее поправлять и держал дверь открытой, пока я, дребезжа, продвигалась по проходу между скамьями. На этот раз я села в первом ряду: может, так Бог скорей меня заметит.

– Можно? – спросил отец Артур, и я кивнула.

Он сел рядом.

– Ну, Ленни, как чувствуешь себя сегодня утром?

– Не слишком плохо, спасибо. А вы?

– Замечаний насчет совсем пустой часовни не будет? – спросил он, обводя помещение рукой.

– Не-а. По-моему, замечаний будет достоин тот день, когда здесь появится кто-нибудь, кроме нас. Не хочу, чтобы из-за меня вы думали, будто плохо выполняете свою работу.

– Очень мило с твоей стороны.

– Может, вам пиарщик нужен?

– Пиарщик?

– Ага. Ну, знаете, специалист по маркетингу: афиши, реклама и все такое. Нужно, чтобы о вас узнали. Тогда скамьи заполнятся и вы, может, получите прибыль.

– Прибыль?

– Ну да. Пока что вы даже в ноль не выходите.

– Я не беру плату с приходящих в церковь, Ленни.

– Знаю, но представьте, под каким Бог будет впечатлением, если ваша симпатичная церковь оживет да еще начнет приносить ему немного денег.

Отец Артур как-то странно мне улыбнулся. Я вдохнула запах задутых свечей, наводивший на мысль, что где-то поблизости прячется именинный торт.

– Хотите, я вам кое-что расскажу?

– Конечно. – Отец Артур сцепил руки в замок.

– Когда еще в школу ходила, я частенько болталась ночами по Глазго с компанией девчонок. И был у нас там один ночной клуб, до того дорогой, что пойти в него никто не мог себе позволить. Очереди снаружи не выстраивались, но стоило взглянуть на черные бархатные канаты и двери, выкрашенные серебряной краской, и сразу становилось ясно: там внутри что-то особенное. У дверей стояли два вышибалы, хотя туда, по-моему, никто никогда не входил и не выходил оттуда. Семьдесят фунтов за вход – вот и все, что нам было известно. Слишком дорого, говорили мы и проходили мимо, но любопытство с каждым разом разбирало все сильней. Мы должны были узнать, почему он такой дорогой и что по ту сторону. Поэтому сговорились, накопили денег и прошли туда по фальшивым документам. И знаете что?

– Что?

– Оказалось, там стрип-клуб.

Отец Артур приподнял брови, потом смущенно опустил, словно забеспокоившись, как бы я по ошибке не подумала, что он не просто ошарашен, а заинтригован или возбужден.

– Мне не очень-то ясна мораль этой истории, – осторожно заметил он.

– Я вот к чему: именно высокая цена заставила нас поверить, что вход в этот клуб стоит таких денег. Будете тоже брать плату за вход, люди, глядишь, и заинтересуются. Можно и вышибал нанять.

Отец Артур покачал головой.

– Не устаю говорить тебе, Ленни, моя часовня не обделена вниманием. Я много беседую с пациентами и их родными. Люди часто ко мне приходят, просто…

– Просто я, по чистому совпадению, всегда заглядываю в тот момент, когда здесь никого?

Отец Артур возвел глаза к витражу, и я почти услышала его внутренний монолог: Господи, дай мне сил ее вынести.

– Ты размышляла над нашим последним разговором?

– Немного.

– Ты задала хорошие вопросы.

– Вы дали бесполезные ответы.

Помолчали.

– Отец Артур, я все думала, сможете вы сделать для меня кое-что?

– Что мне для тебя сделать?

– Можете один раз сказать мне правду, холодную, освежающую правду? Без церковной пропаганды и красивых слов. Правду, в которую вы верите до глубины души, пусть даже она причиняет боль, пусть даже начальство уволит вас, если скажете мне ее.

– Мое начальство, как ты говоришь, – Иисус да Господь Бог.

– Они-то вас уж точно не уволят – они за правду.

Я думала, он дольше будет размышлять, какую бы сказать правду. Может, захочет с папой римским связаться или дьяконом каким и выяснить, позволят ли ему отпустить немножечко правды без официальных инструкций. Но перед самым приходом Новенькой Медсестры отец Артур смущенно повернулся ко мне. Как будто хотел вручить подарок, но очень сомневался, что тот понравится получателю.

– Хотите правду сказать?

– Да. Ты говоришь, Ленни: хочу, чтобы здесь было место ответов, и… я бы тоже хотел, чтобы здесь было такое место. Я дал бы тебе ответы, знай я их.

– Я так и поняла.

– А я надеюсь, ты снова придешь. Что скажешь на это?

Добравшись до своей кровати, я обнаружила записку от Новенькой Медсестры: “Ленни, поговори с Джеки – с соцслужбы”.

Я исправила ошибку оставленным ею карандашом и направилась к сестринскому посту. Джеки, старшую медсестру с цапельей головой, там не застала. Но заметила нечто любопытное.

У стола медсестер стояла тележка для сортировки мусора – дожидалась возвращения Уборщика Пола. Большой бак на колесиках. Раньше на ручке несмываемым маркером было написано “Подлая машина”, но надпись закрасили. Обычно в тележке Пола я не нахожу ничего интересного, но в тот день кое-что интересное увидела – пожилую даму, которая, перегнувшись через бортик мусорного бачка и запустив в него обе руки, шуршала лежавшими внутри бумажками, – ее маленькие ступни в лиловых тапочках едва касались пола.

Обнаружив, по-видимому, искомое, старушка выпрямилась – ее седые волосы растрепались от усердия. Сунула конверт в карман лилового халата.

И тут лязгнул дверной замок – кто-то потянул за ручку. Из кабинета выходили Джеки и Пол.

Старушка перехватила мой взгляд. Она не хотела, похоже, чтобы ее застали за тем, чем она там занималась.

И когда Джеки и Уборщик Пол показались из кабинета – она с усталым видом, он со скучающим, – я взвизгнула.

Они уставились на меня.

– Привет, Ленни! – Пол расплылся в улыбке.

– Что такое, Ленни? – спросила Джеки. Лицо ее в том месте, где клюву бы расти, вытянулось в недовольную складку.

Мне нужно было, чтобы они не сводили с меня глаз, пока лиловая старушка за их спинами слезает с мусорного бачка и чрезвычайно медленно пускается в бегство.

– Я… там… паук. В Мэй-уорд.

Джеки закатила глаза, будто это я во всем виновата.

– Сейчас поймаем, дорогуша, – сказал Пол, и они оба проследовали мимо меня в палату.

Старушка, уже отошедшая на безопасное расстояние, вглубь коридора, вынула конверт из кармана, остановилась, обернулась. И, поймав мой взгляд, подмигнула.

К моему великому удивлению, Пол и правда ухитрился найти паука – в уголке оконной рамы, где-то в самом конце Мэй-уорд. Уж не библейское ли это знамение, подумала я. Ищите и обрящете. Пол поймал паука в пластиковый стаканчик, накрыл рукой и дал нам посмотреть. Я заметила, что на каждой костяшке у него вытатуировано по букве, а вместе выходит – “воля”. Разглядев паука, Джеки посоветовала мне взять себя в руки и сказала: пришла бы ты летом ко мне на барбекю да поторчала в саду за домом, вот тогда бы и увидела настоящего паука. У нее-то под деревянной террасой паучищи живут о-го-го, попробуешь накрыть такого пивным стаканом – отрубишь лапы, которые останутся снаружи. Вежливо отклонив приглашение, я направилась к своей кровати.

Последняя брошюра отца Артура лежала у меня на тумбочке, поверх стопки таких же скорбных приношений. Иисус везде был разный. Озабоченный Иисус, Иисус с овцами, Иисус с ребятишками, Иисус на камне. Один другого иисусистей.

Я задернула шторку вокруг кровати и приняла задумчивую позу. Отец Артур сказал, что и хотел бы дать людям ответы, да не может. Каким бессильным, должно быть, чувствуешь себя в этой роли: люди вечно задают тебе вопросы, и ты не может ответить. Священник без ответов – все равно что человек, который плавать не умеет, а его то и дело просят: научи. И он невероятно одинок, это ясно. Я знала, всегда знала, что никаких ответов за тяжелыми дверями часовни не найду. Вместо них я нашла того, кому нужна моя помощь.

Дня два я разрабатывала комплексный план привлечения пациентов в часовню. Нарисую несколько броских, но загадочных плакатов, может, даже внимание прессы удастся привлечь. Ребят с больничной радиостанции попробую, пожалуй, подговорить и передать часовне привет в эфире. На религию упирать не буду, лучше отмечу, как терапевтичны мои беседы с отцом Артуром, и, например, скажу между делом, что в часовне прохладно. Пациентам это понравится, ведь температура воздуха в больницах в любое время чуть выше комфортной, будто согласно какому-то закону. Такая, что ты всегда немного липкий. Но не такая, чтобы жарить маршмеллоу.

Новенькая Медсестра отвела меня к часовне, и я, желая убедиться, что отец Артур в настроении обсуждать маркетинг, заглянула в щель приоткрытой двери. Но он был не один.

Напротив отца Артура стоял мужчина в точно таком же костюме – белый воротничок, строгая темная рубашка и брюки. Они обменялись рукопожатием, и незнакомец покровительственно обнял две соединенные руки другой рукой, будто укрывая от холода или сильного ветра, который может оторвать их друг от друга, а значит, расстроить достигнутое соглашение.

Мужчина был темноволосый, темнобровый. Неопределенного возраста. Он улыбался. По-акульи.

– Там кто-нибудь есть? – спросила Новенькая Медсестра.

– Ага, – шепнула я.

В этот момент мужчина без возраста направился к выходу. Я едва успела выпрямиться, как дверь открылась, а стоявшие за ней незнакомец и отец Артур уставились на меня.

– Ленни, какой сюрприз! – воскликнул отец Артур. – И давно ты тут ждешь?

– Вам удалось! – сказала я. – Удалось кого-то завлечь.

– Что, прости?

– У вас новый посетитель! – Я повернулась к мужчине без возраста: – Здравствуйте, еще один друг Иисуса или отца Артура!

– А! Ну, вообще-то, Ленни, это Дерек Вудс.

Дерек протянул руку. Сказал невозмутимо:

– Здравствуй!

Я сунула проект спасения часовни под мышку и пожала ему руку.

– Дерек, это Ленни, – пояснил отец Артур. – Она здесь частая гостья.

– Очень приятно, Ленни. – Дерек улыбнулся мне и Новенькой Медсестре, неловко топтавшейся у дверей.

– Честно говоря, я так рада, что сюда приходит кто-то, кроме меня. Вы первый, кого я вижу здесь за несколько недель. – Отец Артур опустил глаза в пол. – Поэтому от лица фокус-группы спасителей часовни хочу поблагодарить вас, что отдали ей предпочтение.

– Фокус-группы? – Дерек повернулся к отцу Артуру.

– Прости, Ленни, я не совсем понимаю… – Отец Артур глянул на Новенькую Медсестру.

– Ничего, я все вам расскажу при следующей встрече. – Я обратилась к Дереку: – Надеюсь, вы уже поправляетесь.

– Дерек не пациент, – сказал отец Артур. – Он из часовни Личфилдской больницы.

– Ну, как бы там ни было, а все-таки на нашем счету еще один посетитель, и у меня есть план, как привлечь христ…

– Дерек согласился занять это место.

– Какое место?

– Мое. Увы. Я ухожу, Ленни.

Я почувствовала, как загораются щеки.

– Но я с большим удовольствием послушаю о твоих планах относительно часовни. – Дерек положил руку мне на плечо.

И тогда я отвернулась.

А потом убежала.

Ленни и Временная Сотрудница

В сентябре прошлого года в больницу наняли временную сотрудницу.

Служба по обеспечению взаимодействия с пациентами и их благополучия понесла большие потери в результате двух увольнений по собственному желанию и одной беременности. Временная Сотрудница, имевшая, как большинство ей подобных, слишком высокую квалификацию, только что окончила Хороший Университет с Хорошей Степенью по Хорошей Специальности. Вот только рынок уже насытили другие Хорошие Выпускники не менее авторитетных учреждений, поэтому она и ухватилась за вакансию временного помощника по административным вопросам в больнице Глазго “Принсесс-ройал”. Неважно, что работа эта не имела никакого отношения к ее диплому в области искусства или карьерным целям – она рада была не прозябать больше на улице вместе с другими выпускниками 2013 года.

Временную Сотрудницу немедленно заняли делом, и несколько месяцев она работала не покладая рук – вводила данные, делала копии, поглядывая в окно на больничную парковку и тоскуя по студенческим годам. И вот однажды в беседе со своим начальником – большим мужчиной, благоухавшим поддельным дизайнерским парфюмом, купленным на рынке, она упомянула статью, которую недавно прочла (чем так возбудила любопытство начальника, что он даже поднял голову от смартфона), – о благотворительном художественном фонде, выделяющем больницам и интернатам немалые деньги на программы арт-терапии для пациентов.

Начальник сказал ей, что сегодня сам сделает копии документов, и на месяц Временная Сотрудница забыла и думать про всякую офисную дребедень. Она составляла заявку на финансирование, договаривалась о ценах с подрядчиками, общалась с поставщиками художественных принадлежностей и заполняла несметное множество документов по охране здоровья и технике безопасности, необходимых, чтобы, пройдя сквозь юридические дебри, допустить тяжелобольных людей в помещение с карандашами и ножницами для рукоделия, которыми они могут нечаянно что-нибудь себе проткнуть.

Презентация заявки проходила в Лондоне, в головном офисе благотворительного фонда. Пока Временная Сотрудница ждала приглашения в конференц-зал, у нее так вспотели ладони, что на документе внизу остались мокрые пятна – пришлось просить временную сотрудницу фонда сделать копию.

Известие пришло в четверг утром, сразу после одиннадцати. Первый абзац – благодарим за обращение и бла-бла-бла – она пропустила и перешла ко второму, начинавшемуся так: “Ваш грант включает. Получилось. В больнице Глазго “Принсесс-ройал” будет художественная студия.

Над этой студией Временная Сотрудница работала как ни над чем и никогда. В пабе по вечерам наводила тоску на друзей, рассказывая последние новости декоративно-прикладного искусства в медицине. По выходным расписывала горшки для цветов, которые будут рисовать пациенты. Придумала три плаката с рекламой новой студии и даже освещение в СМИ обеспечила – репортажи в двух местных газетах и региональном выпуске новостей.

Накануне торжественного открытия Временная Сотрудница пришла убедиться, что в студии все готово. Кабинет получился просторный (ведь под него отвели два помещения, где раньше располагался компьютерный склад) и имел еще одно преимущество – большие окна с двух сторон, а значит, естественное освещение. Были здесь и шкафы с художественными принадлежностями, и книги по искусству, и маркерная доска для учителя, и столы со стульями разной высоты и удобства для пациентов с любыми потребностями, и раковина, чтобы кисти мыть, а одна стена завешана демонстрационными досками с тесемками и прищепками – тоже на разной высоте, чтобы рисунки сушить.

Она обвела комнату взглядом. Все было готово, все замерло в ожидании. Карандаши еще целы, столы чисты, а раковина сияет белизной, и пол не закапан краской. Скоро настанет день, подумала она, и эта комната загудит, оживет, наполнится цветом и экспрессией. Здесь пациенты найдут утешение. Здесь их услышат. Здесь они на время перестанут быть “больными” и станут просто людьми. Прежде чем запереть дверь, она вдохнула запах свежевыкрашенных стен и напомнила себе, что всего лишь пару месяцев назад здесь был бестолковый склад компьютерной техники.

В день торжественного открытия Временная Сотрудница приехала на работу, чуть живая от волнения. Ей не терпелось рассказать всем о студии, но главное, не терпелось показать ее пациентам. Что будет, когда они войдут и приступят к делу, – этого она не могла вообразить. Какие истории поведают их первые рисунки?

Явившись в кабинет в новом, специально купленном костюме, она все никак не могла понять, почему Начальник так сдержан, избегает ее взгляда и вообще атмосфера какая-то… невеселая. Она показала ему на смартфоне пост в твиттере, пробежалась по программе открытия.

– Слушай, мне совсем не хочется ставить тебя в неловкое положение, особенно сегодня, – Начальник запустил пальцы в остатки своих волос, – но нам нужен учитель рисования, а бюджет урезали и временным сотрудникам надо за работу в выходные платить..

Сердце Временной Сотрудницы забилось быстрее – она, конечно, надеялась, что он попросит, если уж говорить правду. В студию потребуется учитель, это было ясно, а Начальник все тянул и не нанимал. Он знал, что у нее степень по искусству – так кого еще брать? Сотрудница стиснула пальцы.

– Словом, я нанял женщину, и ей придется платить больше, чем предполагалось, так что мы не сможем перезаключить с тобой договор в конце месяца – средств нет. Но, пожалуйста, поприсутствуй на открытии. И формально твой договор действует еще три недели.

Секунды три-четыре Временная Сотрудница улыбалась, пока ее ошеломленный мозг пытался сообщить рту, что улыбка тут неуместна.

Пришло время давать интервью для телевидения. Временная Сотрудница повела журналистов в студию, помогла им снять маленьких пациентов, приглашенных на торжественное открытие. (“Только с переломами, пожалуйста, чтобы не слишком тягостно, раковых больных не нужно” – такова была инструкция Начальника.) Затем ведущий поставил и ее вместе с детьми – Временная Сотрудница показывала им, как изобразить звезду, и ребята рисовали – густой желтой гуашью на черном фоне, а камера делала панорамную съемку. Затем взяла крупным планом Начальника, который явился с деловым видом, источая невыносимый аромат поддельного “Гуччи” и всем давая понять, что он – руководитель проекта. Ему прицепили микрофон – подготовили к интервью, которое покажут в вечерних новостях – в 18.00 и 22.30. Временная Сотрудница медленно поднялась с места и покинула помещение.

Она сдерживала слезы всю дорогу до кабинета. А там выложила на пол бумагу из коробки, поспешно собрала в нее свое добро: кружку, фоторамку, бумажные салфетки. Она думала, вещей будет гораздо больше, поэтому даже свои записи и образцы краски для студии аккуратно поместила в коробку. Оставила пропуск на столе у Начальника и захлопнула за собой дверь.

Мысли ее затуманились – от избытка эмоций. Она хотела выбраться из здания, прежде чем съемочная группа, дети и журналисты выйдут в коридор, – встреча с ними была бы невыносимой. Но без пропуска воспользоваться служебным входом Временная Сотрудница не могла, только главным, а как к нему пройти – не помнила. Заплутав в лабиринте больничных коридоров, она бросилась бежать.

И девочку в розовой пижаме заметила, только налетев на нее.

Сотруднице удалось удержать равновесие, а девочке в пижаме нет. Споткнувшись, она рухнула на пол. Горкой костей в розовом.

Сотрудница пробовала извиниться, но выдавить смогла лишь какое-то кудахтанье. Медсестра, сопровождавшая девочку, села рядом с ней на корточки и крикнула шедшему мимо уборщику, чтобы прикатил инвалидную коляску. Лица девочки Сотрудница не увидела, разглядела только худые руки, пока сестра суетливо усаживала свою подопечную в коляску и увозила. Сотрудница кричала извинения им вслед.

А вечером, вспоминая худые руки девочки, которую подняли и усадили в коляску, Сотрудница не могла уснуть – несколько бокалов мерло плескалось внутри, совсем не облегчая, однако, ее раздумий. Она не могла туда вернуться. Но должна была.

На следующий день Сотрудница решила разыскать девочку в розовой пижаме и позвонила в детское отделение. На вид лет шестнадцать-семнадцать, светлые волосы и эта самая розовая пижама – других примет она не могла сообщить. Минут сорок ее просили подождать, переводили на другую линию, расспрашивали о цели звонка, а она выдумывала, кем приходится этой пациентке, и наконец Сотруднице назвали палату, где девочку предположительно можно найти.

Вот так Временная Сотрудница и оказалась у моей кровати – в руке букетик желтых шелковых роз, на лице раскаяние.

Ленни и художественная студия

Пожалуй, Временная Сотрудница оказалась симпатичнее, чем вы могли себе представить. И выше ростом. Только очень уж боязливая. Удивилась, кажется, что кости мои не стеклянные и не расколются, если она присядет на край кровати. Как видно, у нас общие корни, сообщила Временная Сотрудница, ведь ее отец тоже швед. Или швейцарец. Она не помнит. Важная, конечно, деталь. Но после она сообщила кое-что поважней.

Нужно спросить у Джеки, можно ли мне пойти в студию, сказала Новенькая Медсестра. Это не я решаю, сказала Джеки, и Новенькой Медсестре пришлось искать врача, который подтвердил бы, что меня можно допустить в новую художественную студию для пациентов и я не подвергнусь риску чем-нибудь заболеть, заразиться и трубку моей капельницы не перегрызут бешеные волки.

Новенькая Медсестра все не возвращалась. Дожидаясь ее, я читала старую утреннюю газету. Уборщик Пол иногда оставляет их для меня на прикроватной тумбочке. Больше всего люблю местные газеты – для них весь остальной мир не существует, важно только, что при здешней начальной школе открыли естественный сад, а старушка связала покрывало для нуждающихся. Дети становятся на год взрослее, подростки выпускаются из школ, дедушек и бабушек провожают в последний путь. Всё здесь невелико и поддается управлению, все сходят в могилу в свой черед.

Я дочитала газету, подождала еще. Сначала просто терпеливо ждала, а потом принялась все как следует обдумывать. Существует некое помещение, кубическое пространство, где я еще не бывала. Там, вероятно, есть краски, перья, бумага и (дай Вишну) блестки. Может, удастся заполучить даже несмываемый маркер для граффити, которое я давно задумала. Прямо у меня над головой, на полочке из розеток и переключателей, любезно размещено напоминание о моей недолговечности. Маркерная доска с надписью “Ленни Петтерсон”, сделанной красным маркером, рядом с последней “н” – пятно. А с такой ведь проще простого все стереть. Она для того и предназначена, чтобы использоваться снова, снова и снова, носить имена тех немногих, кому не повезло угодить в Мэй-уорд. Когда-нибудь один лишь короткий взмах ластика для маркеров не оставит от меня и следа. Другой пациент с худыми руками и большими глазами займет мое место.

Я подождала еще.

Когда я только сюда поступила, у меня были наручные часы, но даже тогда я без конца у всех спрашивала, сколько времени, а потом переспрашивала – не верила ответам. Я вроде бы два месяца уже провела в Мэй-уорд, а выяснялось, что всего-то пару недель.

Но с тех пор прошли годы.

А с того утра прошло семь недель, однако Новенькая Медсестра с новостями насчет студии так и не вернулась. Я испытала тревогу, разочарование, отчаяние, а потом примирилась с ее отсутствием. Именно в таком порядке. Дважды. На пятой неделе ожидания я воссоздала студию мысленно – по описаниям Временной Сотрудницы. Окна все время держала в голове. Временная Сотрудница сказала, что там два больших окна – справа и слева. Пока я ждала – неделю, другую, – окна становились больше и больше, и вот наконец вся дальняя стена студии превратилась в одно огромное открытое окно. А противоположная стена стала целиком состоять из кистей – сотни и сотни торчали из нее – выбирай любую.

На шестой неделе я опять воодушевилась. Придумала, что скажу Новенькой Медсестре, когда она придет, чтобы отвести меня в студию, и повторяла про себя. Раздумывала, какие надену тапочки (Обычные Повседневные или Лучшие Воскресные?). К седьмой неделе я успокоилась и приготовилась. С каждым днем моя уверенность росла. Не нужно больше строить планы и воображать. Она придет. Новенькая Медсестра придет за мной.

– Прости, что так долго, – сказала, возвратившись, Новенькая Медсестра. – Надеюсь, ты не ждала меня все это время?

– Ждала. Но ничего, ты ведь пришла.

Новенькая Медсестра посмотрела на часы.

– Боже мой… Два с половиной часа. Прости, Ленни.

Улыбнувшись, я покачала головой. Больница – госпожа суровая. Так уж пролегает линия перемены дат, что Мэй-уорд с одной стороны, а сестринский пост – с другой. Единственный способ поспорить с Больничным Временем – не спорить с ним. Если Новенькой Медсестре хочется утверждать, что ее не было всего два с половиной часа, – я не возражаю. Когда споришь с Больничным Временем, все начинают волноваться. Спрашивать тебя, какой, по-твоему, теперь год и помнишь ли ты имя премьер-министра.

– Прости, что заставила ждать, но я с хорошими новостями, – сказала Новенькая Медсестра. – Мы можем пойти туда прямо сегодня.

Не глядя, я сунула ноги в тапочки и только потом обнаружила, что Лучшим Воскресным мои ноги предпочли Обычные Повседневные. Что ж, в сущности, это их дело.

– Идем? – спросила она, протягивая руку.

Я запахнула халат, взяла ее за руку и ответила:

– Идем.

Инстинкт самосохранения – поразительная штука. Куда бы я ни шла из Мэй-уорд – по привычке запоминаю дорогу. Наверное, подсознание обеспокоено: не в плену ли меня держат? Так что могу рассказать вам, как попасть из Мэй-уорд в студию: у сестринского поста поворачиваешь налево и идешь по длинному коридору, сквозь блок двойных дверей попадаешь в другой коридор, идешь прямо, поворачиваешь направо, опять идешь по длинному коридору. Затем, на перекрестке коридоров, поворачиваешь налево и поднимаешься по проходу с едва заметным уклоном. Студия находится справа. Дверь у нее неприметная, но по мне так это только хорошо. Все лучшее скрывается за скромными дверьми.

Новенькая Медсестра постучала, толкнула дверь, и вот она передо мной – художественная студия для пациентов – приготовилась. Белые столы приготовились – скоро на них появятся потеки, пятна и царапины. Их, может, как татуировки, больно будет наносить, зато они сделают каждый стол неповторимым и станут для умирающих художников горьким напоминанием о руках, которые держали, рисовали, резались и пачкались. Стулья приготовились поддерживать увечных – подпирать какую-нибудь ногу в гипсе. И обещанные окна тут были – оба. В больнице окна в основном матовые – пленникам нечего смотреть наружу, а посторонним лучше не заглядывать внутрь. Но в окна студии, широкие и прозрачные, лилось солнце, будто тоже, как и я, радуясь, что оказалось в новом пространстве, куда прежде не попадало.

За учительским столом на фоне белой доски сидела женщина и тоже готовилась. В руке у нее была кисть, перед ней – черная грифельная табличка. На которую она пристально глядела. Почувствовав, что больше не одна, женщина вздрогнула и тут же засмеялась.

– Простите ради бога! Давно вы здесь?

– Мы не хотели вам мешать, просто пришли на занятия, – объяснила Новенькая Медсестра.

– Я Ленни, – сказала я.

– Привет! Я Пиппа.

Женщина пожала мне руку.

– Дальше сама, – шепнула я Новенькой Медсестре, она кивнула и ушла.

– Э-э-э… м-м-м… – Пиппа уставилась на дверь. – Она вернется?

– Не-а. Нам сказали, занятие идет целый час.

– Так и есть. – Она придвинула еще один стул к своему столу, чтобы я села рядом. – Но занятия начнутся только на следующей неделе.

Повисла пауза.

– Не страшно, – весело добавила Пиппа. – Зато ты можешь помочь мне вот с этим.

Как описать Пиппу? Она из тех, кто даст незнакомцу на вокзале 30 пенсов, чтобы тот мог сходить в туалет. Из тех, кто не боится дождя и обожает воскресное жаркое. Она похожа на человека, который мог бы держать, хоть на самом деле и не держит, собаку. Рыжую. Пиппа из тех, кто к торжеству мастерит самодельные серьги и, нарисовав уже сотни фантастических картин, не может их ни показать, ни продать, потому что никак не разберется с собственным сайтом.

Я села рядом с ней. В отверстие лежавшей на столе таблички была продета толстая веревка – только повесить осталось.

– Что это будет?

– Табличка на двери студии.

– Чего вы ждете?

– Вдохновения.

– И долго его обычно ждут?

– Ну… – она глянула на часы, – я пришла, только чтобы кисти заказать, и вот уже полтора часа здесь сижу

– Можно я?

Она поглядела на меня внимательно. Что высматривала, не знаю, но высмотрела, наверное, поскольку пододвинула табличку к моему краю стола и вручила мне кисть.

– Как называется это место?

– В том-то все и дело. Формально это кабинет B1.11.

– Поэтично.

– Вот именно, поэтому я и придумывала название.

– Какие-нибудь правила есть? – уточнила я.

Да нет, наверное, ответила она, и тогда я поднесла кисть к табличке и взялась за дело. А когда закончила, Пиппа нарисовала вокруг названия белые цветочки. Я наблюдала, как она рисует, и, заметив на рукаве ее кофты рыжую шерстинку, подумала, не от той ли это собаки, которой у нее нет.

– Неплохо, – сказала она, когда мы обе закончили. – Совсем неплохо.

К возвращению Новенькой Медсестры мы уже повесили табличку на дверь и поаплодировали только что обретшему имя кабинету арт-терапии больницы “Принсесс-ройал” города Глазго.

Даже если Временная Сотрудница никогда не вернется, даже если много лет будет искать работу, даже если диплом ее окажется бесполезным и она никогда не будет заниматься искусством, пусть знает, что у нее здесь есть друг и она оставила в больнице свой след. Она создала Розовую комнату и тем заслужила признание.

Побег

Больничный день – и таков его нормальный режим – деформирован, искривлен, как соломинка под увеличительным стеклом. В одной части он больше, в другой меньше, разрознен и в то же время цел. Во внешнем мире день начинается с восходом солнца. А в больнице среди ночи может кипеть жизнь. Люди спят при свете дня, просыпаются в темноте, идут прогуляться, выпить кофе, тайком выкурить сигарету, и ради того лишь, чтобы обнаружить: они неправильно помнят, какой сегодня день, этот день давно прошел, а вообще сейчас полдесятого утра.

Сама же больница не спит вовсе. Свет в коридорах никогда не выключается – я это поняла, пробыв здесь несколько недель. Свет у главного входа – тоже, да и вообще везде. Время от времени, видимо, приходит уборщик и меняет лампочки, но свет горит неумолимо.

С двух часов я лежала без сна, а чувствовала себя так, будто день в самом разгаре. И никак не могла отделаться от одного воспоминания. Мне вспоминался рекламный ролик – я видела его по телевизору в гостинице, где-то в другой стране, языка которой не знала. Рекламировали каких-то организаторов приключений, и в этом ролике компания детей сплавлялась по порожистой реке. На головах у них были оранжевые светоотражающие шлемы, они гребли по течению и визжали от восторга. Я пообещала себе, что однажды отправлюсь туда и тоже это проделаю.

В общем, я решила, что пора выполнить обещание, и отправилась в сплав по реке. Закрыв глаза, пошла босиком по резиновой траве к кромке воды. Влезла в надувную оранжевую лодку. Которую слегка покачивало, но инструктор заботливо ее придерживал. Я оттолкнулась от берега, стала грести. А когда лодка немного разогналась, опустила руку за борт и вела ею по прохладной воде. Вода брызнула мне на рукав – такая вдруг ледяная, но освежающая. Напрягая слух, я почти различала пение птиц за шумом стремнины.

Я гребла дальше вниз по реке, миновала скалу с хвойными деревьями на верхушке и тут поняла, что совсем одна. Я забыла представить рядом друзей и плыву теперь сама по себе, а творить кого-то из воздуха уже поздно.

Иногда в этих снах наяву я благополучно сплавлялась до самого конца реки. В другой раз выпадала из лодки, и тогда меня, случалось, спасал симпатичный инструктор по рафтингу. А бывало, ударялась головой об острый камень, медленно сползала в темную воду, и надо мной кружил кровавый водоворот.

В какой-то момент палату осветило восходящее солнце, и я услышала, что к Девочке в Углу пришли подруги. Пятеро, не меньше, и все они усвоили тот ласковый, тихий язык, который люди приберегают для мертвых и умирающих. Как ни старалась, я не могла отключиться от их голосов и сплавляться себе дальше по бурной реке. Но подумала, что оно, наверное, и к лучшему – я плавала уже несколько часов. Поаккуратней надо, а то сморщусь, как чернослив.

Они понимали все. Шутки у них были общие, истории общие. Они принесли подарки, заранее зная, какие ей понравятся. Делали с ней селфи. Они скучали по ней.

Не то что девчонки из моей второй школы в Глазго.

Они великодушно терпели меня, пока приходилось. Брали с собой гулять по ночам, пускали на свои вечеринки. Но они были не мои. А позаимствованные. Я не понимала их шуток, они не понимали моих. Я все время говорила что-то не то, хоть английский знаю хорошо. А когда перестала ходить в школу, никто не переживал.

Думаю, им полегчало.

Мне-то точно.

Я слушала подруг Девочки в Углу – они старались говорить без жалости в голосах, давали понять, что совместные развлечения, которые она пропускает, не так уж важны и не так уж забавны. Однако я уловила дрожь в ее голосе.

И попытавшись отгородиться от этой компании, стала разглядывать шторки вокруг своей постели. Кошмарные зеленые шторки. Но хотя они и в самом деле ужасны, вот что меня всегда веселит: для кого-то там, где-то там это идеальные больничные шторки. В обязанности этого кого-то входило заказать шторки для целой больницы, и он выбрал из каталога эти, получил одобрение. Заказ был размещен, материал отгружен, и натянутые зеленые шторки в клетку и синий цветочек с нечетным количеством лепестков украсили почти всю больницу, включая Мэй-уорд.

– Ленни?

Шторка всколыхнулась – кто-то принял абсурдное решение в нее постучаться.

– Да?

– Ты не спишь?

– Как всегда.

– Ты в приличном виде? К тебе посетитель, – прошептала Новенькая Медсестра.

– В приличном, – ответила я, вытирая рот тыльной стороной ладони, а то вдруг слюни распустились.

Новенькая Медсестра отдернула шторку, и я обнаружила с удивлением, что подруги Девочки в Углу уже ушли. Она осталась одна и лежала теперь, с головой накрывшись одеялом. Как это сладко и горько, должно быть, – иметь друзей.

Новенькая Медсестра вошла, а за ней – мой посетитель.

– Привет, – он положил руку на спинку кровати и тут же отнял, будто его ударило током. Не хотел показаться фамильярным, наверное.

– Все нормально, Ленни? – спросила Новенькая Медсестра.

Он смотрел на меня, я на него. Нормально ли?

Видимо, мне самой предстояло решить. Он, конечно, не компания подруг-ровесниц, с которыми я коротала бы время за болтовней, сплетнями и всякими глупостями, а с другой стороны, даже на моем мысленном плоту никаких подруг не было.

– Тогда я вернусь попозже, – сказала Новенькая Медсестра, но, прежде чем уйти, отдернула шторки, высвободив меня из уединенного клетчатого кокона и выставив всей палате на обозрение.

Отец Артур, неподвижный, будто статуя святого, так и стоял у спинки кровати.

– Садитесь, не стесняйтесь.

– Спасибо.

Он взял стул для посетителей, отодвинул от изголовья кровати – хотел сесть так, чтобы я видела его как следует.

– Ты в порядке? – спросил отец Артур, и я рассмеялась.

– Я… ты… не… – он прокашлялся и предпринял вторую попытку: – В часовне так тихо в последние дни.

Я кивнула.

– Мне не хватает твоих… – отец Артур подыскивал слово, но я не стала ему помогать.

– Как звали того дядьку из Библии, у которого было два сына, а он любил только одного?

– Что-что?

– Ну того, с двумя сыновьями. Один всегда слушается отца, а другой сбегает из дому. Но потом беглец возвращается, и отец любит его больше, чем хорошего сына.

– Ах да, притча о блудном сыне.

– Никогда понять этого не могла. Хороший сын поступает правильно и ничего не получает. Плохой сын заставляет родителей страдать и тревожиться, однако, возвратившись, получает все что хочет.

Отец Артур наморщил лоб, но ничего не сказал.

– Это лишь подтверждает, – продолжила я, – что беглецов любят.

– Правда?

– Ну конечно! Взять хотя бы нас с вами: я сбежала от вас, и вот вы здесь. А когда я каждый день приходила в часовню, и не думали меня навещать.

– Полагаю… – Он смотрел на меня пристально, словно пытаясь точно высчитать, насколько я уже его простила и много ли еще осталось.

– Мне кажется, Ленни, это притча о задающих вопросы, такая в ней мораль. Лучше задавать вопросы и возвращаться к Богу, чем не иметь никаких вопросов и быть религиозным только на словах. – Он нахмурился, вздохнул, а потом вздохнул еще раз, будто первый вздох послужил лишь напоминанием о том, как приятно вздыхать. – Насчет Дерека не предупредил, прости, – добавил отец Артур, помолчав. – Не ожидал, что ты так… расстроишься.

– Я и не расстроилась.

– Ну да. Разумеется.

– Я рассердилась.

– Ой! Я собирался сказать тебе про Дерека и что ухожу, я просто не…

– Он ведь дал кому-то рыбину?

– Дерек?

– Нет, отец блудного сына. Он ведь вручил хорошему сыну рыбину, а плохому – всю свою империю?

– Нет, по-моему…

– А по-моему, да. По-моему, так и было: хорошему сыну – рыбину, а беглецу – целую бизнес-империю.

– М-м-м…

– Ну же, отец Артур! Вам бы надо получше ознакомиться с первоисточником. Блудный отец смотрит на вас с неба – в одной руке держит рыбину, другой обнимает сына-беглеца и удивляется, что это вы религию продаете, а о чем она рассказывает – не знаете.

– Я ничего не продаю.

– А надо бы. Куда годится такая бизнес-модель – все даром раздавать?

Он рассмеялся, а потом улыбка стекла с его лица, будто вода.

– Поверь, я не хотел тебя обмануть. Или рассердить.

– Верю. Эй, это что, правда дня?

– Да.

– Мне нравится.

– Спасибо. Послушай, мне еще несколько месяцев предстоит отслужить в часовне, и я подумал…

– Так значит, полезно иногда убежать?

– У меня от тебя голова разболится.

– Сбежать. Хочешь сбежать – сбегай, и тебе воздастся – вот о чем сообщает нам блудный сын.

– Не уверен, что…

– Отец Артур?

– Что, Ленни?

– Мне надо убежать кой-куда.

Есть различия между “сбежать” и “убежать”. Море различий, но никто о них и знать не хочет. Будешь, говорят, и дальше сбегать – ограничим количество посетителей. Только это их интересует. Но разве можно сбежать, не выходя из больницы? А я не выхожу.

На самом-то деле убежать от отца Артура я не могла – бедро, пострадавшее в столкновении с Временной Сотрудницей, еще болело. Поэтому, сунув ноги в Обычные Повседневные тапочки, я тихонько поковыляла к месту назначения. Отец Артур не пустился в погоню, проявив великодушие, ведь ходил он уж наверное быстрее, чем я, и догнать меня, не дав даже выйти из палаты, ему было неловко.

Империю я не хотела и с отцом Артуром с удовольствием поговорила бы еще, но убегала все равно, просто потому, что стремилась в другое место.

Заглянув через окошечко в двери в Розовую комнату, я увидела Пиппу, которая, держа на весу лист бумаги, объясняла что-то пожилой аудитории из трех человек. Она указала пальцем на край полотна, а потом резким, размашистым движением опустила ладонь вниз. Закончив объяснять, отложила бумагу, и тут только махнула мне рукой и поманила внутрь.

Я вошла, еле ноги волоча, и почувствовала, что все взгляды устремились на меня и мою розовую пижаму. Надо было все-таки Лучшие Воскресные тапочки обуть.

– Ленни, привет!

– Привет, Пиппа!

– Что это тебя привело?

Я попыталась сформулировать, что именно меня привело. Один человек, умерший давным-давно, и два его неодинаково любимых сына. Рыбина. Священник. Непреодолимое желание делать что-нибудь еще, а не только сплавляться мысленно по реке… Аудитории гериатрического профиля все это вряд ли показалось бы вразумительным.

– Порисовать хочешь? – спросила Пиппа.

Я кивнула.

– Бери стул, а я принесу бумагу. На этой неделе тема – звезды.

Я оглянулась в поисках места, а она тут как тут. Сидит себе сзади на столе, в стороне от всех. Одета в темно-фиолетовую кофту, волосы, стальные как десятипенсовик, поблескивают на солнце, глаза устремлены на лист бумаги, где она рисует что-то там кусочком угля. Лилово-розовая злодейка, сиреневоголубая преступница. Старушка, укравшая нечто из мусорного ведра.

– Вы! – воскликнула я.

Она оторвалась от рисунка, подняла голову и одно кратчайшее мгновение рассматривала меня, наводя резкость. Потом узнала и обрадовалась:

– Ты!

Ленни и Марго

Я подковыляла к ее столу.

– Меня зовут Ленни.

И протянула руку.

Она отложила кусочек угля, пожала мне руку.

– Рада познакомиться, Ленни. Я Марго.

Ее перепачканные углем пальцы отпечатались на тыльной стороне моей ладони.

– Спасибо, – сказала она. – Ты мне очень помогла.

– Пожалуйста. Я не сделала ничего особенного.

– Нет, кое-что ты сделала. Сделала. Хотелось бы отблагодарить тебя как следует, но теперь у меня за душой лишь пара пижам да недоеденный кекс.

Она показала рукой – присядь, мол, – и спросила:

– Как ты тут оказалась?

Она имела в виду Розовую комнату, конечно, но я считаю, что прямота лучше всего, поэтому сказала правду:

– Говорят, я умираю.

Повисла пауза – Марго глядела на меня изучающе. Не поверила как будто.

– Заболевание, ограничивающее продолжительность жизни, – пояснила я.

– Но ты такая…

– Юная, да-да.

– Нет, ты такая…

– Невезучая?

– Нет. – Она все еще смотрела на меня недоверчиво. – Ты такая живая.

Подошла Пиппа, положила нам на стол кисточки.

– И о чем мы тут беседуем?

– О смерти, – ответила я.

Увидев, какая складка образовалась на лбу у Ниппы при этом слове, я подумала, что ей бы надо взять выходные и сходить на курсы, где учат обходиться с мертвыми и умирающими. Долго она в больнице не проработает, если даже слышать этого слова не может. Пиппа присела на корточки у стола, взяла кисть.

– Обширная тема, – сказала она наконец.

– Ничего, – ответила я. – Я целыми днями прохожу семь стадий принятия неизбежного и научилась делать это одним махом.

Пиппа прижала сухую кисть к столешнице, и щетинки, сложившись веером, образовали идеальную окружность.

Однажды в начальной школе, еще в Эребру, я оторвала нечаянно краешек страницы из учебника. Мы с одним мальчиком – не помню, как его звали, – листали учебник наперегонки. Я старалась листать быстро-быстро и оторвала краешек страницы. Классная руководительница накричала на меня и, не увидев, наверное, должного раскаяния, отправила в кабинет директора. Я шла туда как в полицейский участок. И не сомневалась, что родителям теперь обо всем расскажут, что дела мои плохи и лучше уже не станут. У меня вспотели ладони. Даже передвигаясь по коридору, когда все сидят в классе, я, казалось, нарушаю правила, нахожусь там, где не следует.

Директриса была крепкой женщиной с серебристыми, как лед, волосами и вечно поджатыми губами, накрашенными жирной помадой. Я представляла, как она кричит на меня, и изо всех сил старалась не заплакать. Когда я пришла к ней в кабинет, оказалось, что директриса на собрании, и секретарша велела садиться на зеленый стул у двери и ждать. На стуле слева уже сидел мальчик на несколько лет старше меня по имени Лукас Найберг.

– Что, неприятности? – спросил он (по-шведски, разумеется).

– Да, – ответила я, почувствовав, как задрожал подбородок.

– У меня тоже, – сказал он. И похлопал рукой по сиденью стоявшего рядом стула. Казалось, он не напуган и не расстроен, что сидит тут, у дверей директорского кабинета, как арестованный. Скорее наоборот – горд собой.

Почувствовав облегчение, я села рядом. Неприятности были не у меня одной, и это утешало. Лукас разделил мою судьбу, а вместе иметь с ней дело уже не так страшно.

И то же самое я ощутила, когда Марго решила нарушить молчание и, наклонившись ко мне, прошептала:

– Я тоже умираю.

Мгновение я смотрела в ярко-голубые глаза Марго, думая, что мы, как видно, станем сокамерницами.

– Если поразмыслить, – сказала Пиппа, отложив наконец кисточку, – ты вовсе не умираешь.

– Не умираю?

– Нет.

– Может, я тогда домой пойду?

– Ты не умираешь прямо сейчас, я имею в виду. Прямо сейчас ты очень даже живешь.

Мы с Марго смотрели на Пиппу, а та пыталась объяснить.

– Твое сердце бьется, глаза видят, уши слышат. Ты сидишь в этой комнате, вполне живая. А значит, ты не умираешь. Ты живешь. – Она присоединила и Марго: – Вы обе.

Железная логика и в то же время – никакой.

Итак, мы с Марго, вполне живые, сидели в тиши Розовой комнаты и рисовали звезды. На маленьких квадратных полотнах. Я забыла нарисовать рамку на своем – буду потом досадовать, когда Пиппа повесит их на стену. Марго изобразила звезду на чернильно-синем фоне, я – на черном. Ее звезда была симметричной, моя нет. И там, в тишине, пока она аккуратно обводила свою желтую звезду золотым, я испытала чувство, какого ни с кем еще не испытывала. Что времени у меня сколько угодно. Не нужно торопиться о чем-то говорить, можно просто быть рядом и все.

В детстве я любила рисовать. У меня была старая жестянка из-под детского питания с цветными мелками и пластмассовый столик. И каким бы ужасным ни вышел рисунок, я всегда писала в уголке свое имя и возраст. Мы с классом ходили в картинную галерею, и учительница указывала на фамилии авторов в нижних уголках гравюр. Я считала, что очень талантлива и мои рисунки однажды могут тоже выставить в галерее. Поэтому нужно обозначить имя и дату. Тот факт, что мне было всего пять лет и три месяца, когда я нетвердой рукой срисовала далматинца с обложки видеокассеты, заставит мир искусства еще больше восхищаться моим талантом. Зайдет разговор о знаменитых художниках, только лет в двадцать-тридцать вполне овладевших своим талантом, и кто-нибудь скажет: “А ведь Ленни Петтерсон написала эту картину всего в пять лет и три месяца – непостижимо, уже тогда она была способна на такое!” В память о собственном тщеславии я, взяв самую тонкую кисть, какую смогла найти, вывела желтой краской под нарисованной звездой: “Ленни, 17 лет”. Посмотрев на меня, Марго сделала то же самое. “Марго, – написала она, – 83 года”. А потом мы поместили их рядом – две звезды на фоне тьмы.

Я не придаю большого значения числам. Не делю в столбик, не высчитываю проценты. Не имею понятия, какой у меня рост и вес, не помню папин номер телефона, а ведь раньше знала. Предпочитаю слова. Вкусные, дивные слова.

Но два числа, оказавшихся передо мной теперь, имели значение и будут иметь – до конца моих считаных дней.

– Нам на двоих, – сказала я тихо, – сто лет.

Ленни знакомится со сверстниками

Через несколько дней на моей прикроватной тумбочке появился ломтик кекса.

Вообще-то я не большой любитель кексов. Когда изюм лопается во рту, кажется, что ешь мокрицу. Сначала он твердый, а раскусишь – изнутри брызнет сладкая жидкость и только кожистая оболочка останется.

Но бесплатный кекс – это бесплатный кекс.

Я ела и думала о Марго.

Мы прожили сто лет на двоих. По-моему, неплохой результат.

В тот самый момент на уроке рисования я заметила Новенькую Медсестру – краснея, она пробралась в Розовую комнату, у входа нечаянно врезавшись бедром в стол. Сказала шепотом, что пришла, мол, в мою кабинку, а там отец Артур сидит один. Что в принципе мне в Розовой комнате находиться не положено и, если я не вернусь сейчас же, у меня – в принципе – могут быть неприятности. Так мило. Джеки наорет – вот что Новенькая Медсестра называет неприятностями. Совсем иначе понимает неприятности тот, кто ходит в пижаме среди бела дня и дает имя пластиковой трубке, через которую обедает внутривенно. Вот настоящие неприятности. И они у меня уже есть.

Но все же я пошла с ней. Всегда лучше уйти раньше, чем захочется. И отделалась маленькими неприятностями. Все внимательно выслушала и пообещала Джеки, что больше не буду никуда пропадать. Или попадать. Четко никто не сказал.

Не успела я смахнуть с одеяла последние крошки кекса, как шторка у моей постели отдернулась.

– Доброе утро, Ленни! – с улыбкой поприветствовал меня Уборщик Пол. – Больше пауков не видала?

Я ответила “нет”, и тогда он указал на тумбочку.

– Все эти тумбочки заменят в ближайшие месяцы – уж больно неустойчивые.

Я молча кивнула, не поддержав эту скучную тему.

– Можно? – спросил он.

И потянул на себя верхний ящик. Потянул сильнее, потом потряс. Желтые шелковые розы, подаренные Временной Сотрудницей, сплясали джиттербаг. Наконец, взявшись обеими руками, Уборщик Пол все-таки открыл ящик, из которого тут же выпорхнул листок бумаги.

– Любовное письмо? – спросил Пол.

– Не иначе. Положу к остальным.

Не сумев скрыть, что он думает по этому поводу – все было написано на его лице, – Пол поднял листок и протянул мне.

Прощение: свет Господень – гласила витая надпись над пиксельным снимком голубя на фоне облаков, пронзенных солнечным лучом. Под ней напечатано было расписание служб, а еще ниже – нацарапано синей авторучкой:

Ленни, предваряя твой вопрос, скажу, что эту брошюру о прощении не специально для тебя печатал. Просто совпадение. Если захочешь поговорить, я всегда готов.

Артур

Даже адрес его электронной почты выглядел трагично: artburbospitalcbaplainj 16@gpr. nbs. uk.

Подняв глаза, я увидела, что Пол улыбается. Будь я лет на десять старше и не обрати внимания на его кривые татуировки, мы с Уборщиком Полом могли бы стать прекрасной парой. Странной, конечно, но хорошей. Встречая такие пары, думаешь: и как только они сошлись? Он затолкнул ящик обратно, сделал пометку на своем планшете, вздохнул. И сказал:

– Береги себя, ага?

Будто это хоть в какой-то мере зависело от меня.

В тот день, а может, через несколько недель – кто скажет наверняка? – явилась Новенькая Медсестра, чтобы повести меня в мой первый запланированный и абсолютно легитимный поход в Розовую комнату. Там мне предстояло встретиться с ребятами моего возраста – сверстниками, как сказала Пиппа. Я не знала толком, что это значит, но представляла людей повыше себя, поважней или покруче, которые долго будут сверять меня с чем-то, разглядывая сверху.

Розовая комната была почти пуста, когда я пришла, небо за окном – бесцветно. Не серое, но и не белое – нечто неразборчивое нависло над нами.

– Добрый день всем! – поздоровалась Пиппа и украдкой улыбнулась мне, когда я уселась одна за стол, где сидела обычно. – Меня зовут Пиппа, а это Розовая комната. Правила очень простые: пролил что-нибудь – пожалуйста, вытри, не отлынивай и не устраивай балаган. Рисуйте что хотите, но я могу подсказать кой-какие идеи для вдохновения, а иногда придумываю темы. На этой неделе, например, тема – листья. – Она показала корзинку с бурыми листьями. – Если плохо себя чувствуете или вам нужен врач, пожалуйста, скажите мне, и… м-м-м… в общем-то всё?

Была у Пиппы привычка любую фразу заканчивать с вопросительной интонацией. Хотелось даже как-то придать ей уверенности.

На этот раз в классе кроме меня было только три человека. И только я одна – в пижаме.

За столом у окна сидели две девчонки примерно моего возраста в нормальной выходной одежде, ярко накрашенные, и смеялись над чем-то, глядя в телефон той, что поярче. А напротив них – крепкий мальчишка постарше в спортивках и футболке под цвет – неопрятных, но недешевых, похоже. Загипсованную ногу он положил на соседний стул. На гипсе кто-то нарисовал черным маркером большущий пенис.

Пиппа попросила девчонок убрать телефоны. Те положили телефоны экранами вниз, но убрать не убрали. А на листья и краски, которые Пиппа положила им на стол, даже не взглянули.

Пиппа и мальчишке протянула лист, но он помотал головой, вынул из кармана шариковую ручку и стал рисовать.

Наконец Пиппа подошла ко мне:

– Лист?

Я кивнула, и она положила лист передо мной. Я стала разглядывать эту хрупкую сущность, поворачивать одной стороной, потом другой, думая, какую бы нарисовать, и тут поняла, что Пиппа так и не ушла.

Она сказала мне что-то одними губами.

– Что? – переспросила я.

Она подалась вперед и повторила. Мне послышалась какая-то чушь.

– Что? – спросила я опять.

– Поговори с ними, – шепнула Пиппа.

Потом пошла к своему столу и чем-то там занялась. Я поглядела на сверстников. Девчонки опять взяли телефоны и фотографировались, взяв кисти в руки и улыбаясь во весь рот. Мальчишка так яростно штриховал шариковой ручкой, что бумагу пером проткнул. Если я правильно разглядела, он рисовал кинжал.

Я опять перевела глаза на Пиппу. А она так старалась ободрить меня одним взглядом, что больно было смотреть.

– Как ты ногу сломал? – спросила я.

Мои слова осели где-то между нашими столами. Никто и не заметил, что они проделали этот путь.

Я снова глянула на Пиппу.

Она кивнула: попробуй, мол, еще.

Я попробовала. На сей раз они меня точно услышали, но за этим ничего не последовало. В конце концов девчонка поярче постучала пальцем по рисунку мальчишки.

– Чего? – спросил тот.

– По-моему, она к тебе обращается. – Девчонка указала в мою сторону, явно испытывая неловкость за меня, – таким же тоном говорили когда-то мои одноклассницы. Я, бывало, скажу что-нибудь вполне понятное и очень даже смешное, а они смотрят на меня смущенно. И мы пережидаем неловкую паузу.

Мальчишка повернулся, и все трое уставились на меня.

– Что? – спросил он.

– Как ты, говорю, ногу сломал?

– Регби, – мальчишка отвернулся и стал раскрашивать свой кинжал дальше.

– А где ты играешь? – спросила менее яркая девчонка.

– В “Сент-Джеймсе”.

– Мой парень тоже там играет – недавно начал.

– Да ладно! Как его зовут?

Ко всеобщей великой радости выяснилось, что у регбиста есть в команде любимые новички и парень этой девчонки – один из них. Само собой, им нужно было сфотографироваться всем вместе, запостить фото и подписать – для парня: “Смотри, кого мы встретили!”

Потом от этого радостного открытия они как-то перешли к новому сериалу “Нетфликса”, который смотрели все. Мальчишка уже видел второй сезон, просочившийся в сеть, и девчонка поярче, взвизгнув, заткнула уши указательными пальцами – не хотела спойлеров. Но регбист твердо решил рассказать девчонкам о персонаже, чья смерть буквально свела их с ума. На меня эти трое больше не оглядывались.

Я взяла карандаш и написала на листе бумаги большими буквами: ЧЕРТ.

Пиппа подошла ко мне, села на стул Марго.

– Если скажете, что надо подсесть к ним и попробовать еще раз, я закричу.

Пиппа сникла – очевидно, именно это она и собиралась предложить.

Я положила голову на стол.

– Что такое? – спросила Пиппа осторожно.

Открыв глаза, но не поднимая головы, я разглядывала ярких девчонок, перевернутых вверх тормашками, которые безудержно хохотали над какой-то шуткой мальчишки, а он тем временем штамповал кисточкой зеленые пятна вокруг своего кинжала.

– У них столько времени!

– Так…

– А у меня нет.

Пиппа не знала, как мне и в глаза посмотреть.

– Я не для того это говорю, чтобы вас расстроить. Просто хочу, чтобы вы поняли мои чувства. Мне срочно нужно веселиться.

– Срочно нужно веселиться?

– Да. Мне нужно веселиться. И это срочно.

– Хорошо, – сказала она наконец, – чем я могу помочь?

– Помните, я как-то пришла в неположенное время?

– Ну да.

– Здесь еще были старички.

– Группа старше восьмидесяти, да-да…

– И я познакомилась с Марго.

– Ну да.

– Переведите меня в эту группу, пожалуйста.

В группу старше восьмидесяти.

– Но Ленни, в ней занимаются люди от восьмидесяти и старше.

– Да. Я понимаю.

– Нелогично, стало быть, переводить тебя в эту группу.

– Почему?

– Потому что тебе не восемьдесят!

– А если не считать этого?

– Просто мы решили работать по такому принципу, чтобы занятия соответствовали интересам и способностям людей.

– По-моему, это возрастная дискриминация.

Я подождала. Видно было, что она колеблется.

– Обещаю хорошо себя вести.

Пиппа улыбнулась.

– Подумаю, что тут можно сделать.

Семнадцать

Уборщик Пол отдернул шторку, и старушка в лиловой пижаме, оторвавшись от журнала “Отдохни”, резко спросила:

– Вы кто?

Вовсе не обрадовавшись, кажется, этой передышке от отдыха.

– Это не она, – шепнула я Полу.

– Простите! – весело извинился Пол перед сердитой старушкой. – Мы кое-кого ищем.

Та что-то пробурчала. Пол задернул шторку вокруг ее постели обратно, будто пряча нежеланный приз в телеигре “Цена верна”.

А когда отдернул другую шторку, за ней обнаружилась другая старушка в лиловой пижаме – она спала с легкой улыбкой на губах, а на прикроватной тумбочке лежал в бумажной тарелке недоеденный ломтик кекса.

– А вот это она.

– Стул принести? – спросил Пол и, не дожидаясь ответа, потащил из другого конца палаты пластиковый стул, предназначенный для посетителей. Звук скребущих по линолеуму ножек не разбудил ее, зато разбудил возглас Пола: “Пока!”

Марго открыла глаза.

– Ленни?

Она улыбнулась, будто видела меня во сне и теперь припоминала.

У нее на тумбочке лежала стопка книг в твердой обложке. Между двумя верхними торчал открытый конверт, из которого – я точно видела – на меня выглядывало письмо. На маркерной дощечке над головой Марго – почерком с сильным наклоном влево – было написано ее имя. Марго Макрей.

Я слышала приглушенные голоса снаружи, за шторкой, из радиоприемника сквозь помехи звучала тихая классическая музыка. В зазор между шторками мы видели высокую седую женщину с пучком на голове, торчавшим из-под ободка. На верхнем кармане ее бордового халата были вышиты золотой нитью инициалы “У. С.” Опираясь на ходунки, женщина продвигалась к выходу из палаты. Пигментные пятна на лице делали ее похожей на пегую скаковую лошадь, но очень неспешную.

– Какой вы были в моем возрасте? – спросила я Марго.

– В семнадцать лет?

Я кивнула.

– Хм… – Марго сощурилась, словно где-то между ее разомкнутыми и сомкнутыми веками жили картины далекого прошлого, и если правильно свести ресницы, она сможет увидеть саму себя.

– Марго?

– Да, милая?

– Вы сказали, что умираете.

– Умираю, – ответила она так, будто дала обещание и гордится, что держит его.

– И вам не страшно?

Тут Марго посмотрела на меня, ее голубые глаза чуть заметно двигались вправо-влево, словно читая мое лицо. Шум помех стих, теперь звучала только тихая колыбельная.

А потом Марго сделала нечто удивительное. Потянулась ко мне и взяла меня за руку.

А потом стала рассказывать.

Глазго, январь 1948 года

Марго Макрей 17 лет

В мой семнадцатый день рождения бабушка, которую я любила меньше всех, придвинувшись ко мне нос к носу, спросила: а ухажер-то у тебя есть? Она была так близко, что я разглядела темно-лиловое пятно у нее на нижней губе. Я всегда думала, это помада размазалась, но теперь, вблизи, увидела нечто другое. Сине-фиолетовое, похожее на камешек, утопленный под кожу. Я задумалась, можно ли найти доктора, который согласится это выскоблить, просто чтобы рассмотреть.

Разочарованная ответом, она откинулась на спинку стула, стерла пальцем кусочек глазури с ножа, которым резали торт, и отправила себе в рот. Надо бы тебе поторопиться, сказала она. Мужчин теперь меньше, чем женщин, и “хорошенькие всех разберут”.

Через неделю бабушка объявила, что устроила мне свидание с симпатичным молодым человеком из прихожан. Мне незнакомым, разумеется, ведь мы с матерью “никогда не посещали дом Божий”. Я должна была встретиться с ним на Центральном вокзале Глазго под большими часами ровно в полдень.

Этот диалог я пересказала своей лучшей (и единственной) подруге Кристабель, пока мы бежали по улице от моего дома к вокзалу.

Она сморщилась, и веснушки на ее лице, сдвинувшись, образовали новые созвездия.

– Но мы никогда не разговаривали с парнями, – сказала Кристабель.

– Ну да.

– Так что ты собираешься ему сказать?

Я как-то не подумала об этом и теперь остановилась. Кристабель остановилась тоже, шелестнув розовой юбкой. Не знаю, зачем и она разоделась, на свидание-то шла я. Меня бабушка втиснула в накрахмаленное цветастое платье и остроносые черные туфли, давившие на пальцы. Я чувствовала себя ребенком, нарядившимся забавы ради во взрослого. Повесив мне на шею золотой крестик, бабушка велела “хотя бы выглядеть христианкой”. Что это значило, я понятия не имела.

– Ты сейчас, может, с будущим мужем познакомишься. – Кристабель нагнулась, натянула левый гольф повыше, на тощую коленку. Один гольф все равно был короче другого, но она выпрямилась, довольная, и взяла меня под руку. – Так волнующе, правда?

И хотя от этих слов скрутило живот, я покорно шла за Кристабель, тянувшей меня к вокзалу.

В 11.55 я стояла под часами и смотрела на Кристабель, а та пряталась за стеной газетного киоска. Не знаю, почему она пряталась, – никто ведь ее не искал. Натягивая правый гольф, Кристабель врезалась в старика с горбом впечатляющих размеров. Тот замахнулся на нее тростью, и я рассмеялась.

В последующие пятнадцать минут возбуждение на веснушчатом лице Кристабель сменилось нетерпением, а потом и жалостью. Она стояла в другом конце вокзала, кусая нижнюю губу, как делала очень часто. И оттого на этой самой губе образовались две маленькие бороздки. В четверть первого мне уже ясно стало, что он не придет. Ладони вспотели. Казалось, все глаза устремлены на меня в этом неудобном платье. Хотелось плакать. Хотелось пойти домой. Но я будто приросла к месту и не могла пошевелиться, не могла ослушаться, ведь мне велели стоять под часами и ждать.

Я искала глазами Кристабель, но она тоже куда-то подевалась. Тут-то и потекли слезы. Я стояла и смотрела на сновавших по вокзалу людей с пальто и чемоданами в руках. Кое-кто обращал внимание на плакавшую под часами девушку в цветастом платье и без пальто, но большинство прохожих безучастно спешили мимо.

Вдруг я почувствовала чью-то руку на своем плече и вздрогнула, представив на мгновение, что сейчас увижу лицо незнакомого юноши-христианина. Но увидела Кристабель. Она стояла рядом, оглядывая вокзал.

– Ты никогда не думала, – сказала Кристабель, все еще обнимая меня за плечо, – что твоего суженого могли убить на войне?

Я спросила, о чем это она.

– Ну допустим, жил на свете парень, который идеально тебе подходил, и ты должна была однажды встретить его и полюбить. Но он ушел на фронт, погиб в окопах Франции, и теперь вы уж никогда не встретитесь.

– Так ты обо мне думаешь? Что я никогда не встречу любимого?

– Не о тебе лично, обо всех. Я думаю обо всех тех, кого мы никогда не узнаем.

– Утешила, нечего сказать.

Кристабель рассмеялась и протянула мне два билета до Эдинбурга.

– Поедем в зоопарк. Хочу посмотреть на медведя-солдата Войтека.

Она взяла меня за руку, повела к платформе, и мы сели в поезд на 12.36 до Эдинбурга.

Народу в вагоне было много, и мы заняли места напротив молодого человека в костюме. Выглядел он лет на двадцать пять и, кажется, не замечал нас, пока подол розового платья Кристабель, многослойного и похожего на суфле, не коснулся его ног. Тогда он, удивившись, поднял глаза.

Кристабель подобрала подол под себя, однако – и за это я возблагодарила судьбу – гольфы подтягивать не стала.

– Симпатичное платье, – сказал молодой человек, и лицо Кристабель заалело.

А я молча его рассматривала. Он был худощавый и, как мне показалось, высокий, если встанет во весь рост. Белую рубашку, похоже, не в первый раз за неделю надел, зато волосы аккуратно зачесал набок и густо смазал кремом.

Наши глаза встретились.

– Мы едем в Эдинбург, – сообщила ободренная комплиментом Кристабель.

– Я тоже, – он показал билет с таким видом, будто выиграл в бинго, первым закрыв ряд.

– Я везу ее в зоопарк, – добавила Кристабель, – чтобы развеселить.

– А почему вас нужно веселить? – спросил он меня, но ответить поспешила Кристабель.

– У Марго было назначено свидание, но он не пришел.

– Вас зовут Марго? – спросил молодой человек, слегка улыбнувшись.

Я кивнула и вспыхнула.

– Ты сейчас говорила – ведь правда, Марго, – что, может, никогда не встретишь того, кого полюбишь.

– Я мог бы вас полюбить, если хотите, – сказал он тихо, не сводя с меня глаз.

Предложил свою любовь, как леденцы от кашля. Словно это пустяк.

У кровати стоял медбрат и смотрел на нас, прищурившись. Похоже, давно уже стоял.

Марго закатала лиловый рукав, вытянула руку.

– Это от тошноты, – сказал он мягко, сдернул колпачок с иглы и погрузил ее в предплечье Марго.

– Ох! – Она прикрыла глаза, вдохнула, стиснув зубы.

– Готово. – Медбрат приклеил кружочек пластыря Марго на руку, помог ей опустить рукав и обратился ко мне: – Время посещений почти закончилось. Позвать кого-нибудь проводить вас?

– Нет-нет, все в порядке, – улыбнулась я.

А как только он ушел, повернулась к Марго:

– И что было дальше?

– Продолжить придется в следующий раз. – Она указала мне за спину.

У спинки кровати стояла Новенькая Медсестра.

– Вот ты где!

Лицо ее выражало нечто среднее между радостью и досадой.

Мы шли по коридору обратно в Мэй-уорд, и я спросила Новенькую Медсестру:

– Какой ты была в семнадцать лет?

Она остановилась, подумала немного, а потом, улыбнувшись, сказала:

– Пьяной.

Ночью, в тот час, когда я обычно сплавлялась по бурной реке в компании симпатичного инструктора, который приобрел недавно пляжные шорты, меня вдруг куда-то повлекло. Не течение, а Марго. Я не пошла к поросшему травой холмику у края воды и греться на солнце, лежа в лодке, не стала. Вместо этого прогулялась до вокзала Глазго и села в поезд на 12.36 до Эдинбурга. Там увидела симпатичную девушку в платье с цветочками, худощавого мужчину и начало чего-то.

А потом, по пути к Эдинбургу, заснула, впервые за много лет.

Ленни и Марго счастливы

Мой первый день в рядах восьмидесятилетних был полон сюрпризов. Ноги устали не больше обычного, голова не поседела. Мне еще предстояло полюбить запах лаванды, я не носила носовых платочков в рукаве. В жизни не обедала в кафе “Маркс энд Спенсер” и не показывала незнакомцам в автобусе фотографии внуков. Однако же сидела среди своих восьмидесятилетних одноклассников в Розовой комнате, приготовившись рисовать.

Пиппа снова переставила столы, на этот раз сгруппировав их по четыре. Я сидела рядом с Марго, напротив – Уолтер, садовник на пенсии, седой и румяный, как садовый гном, и Элси с короткострижеными серебристыми волосами, в черной шали из пашмины, изящно наброшенной на плечи, – ни дать ни взять, редактор модного французского журнала.

В четверке за соседним столом я видела наших соперников, ведь там сидели настоящие восьмидесятилетние, одетые в практичные пижамы разных пастельных тонов, тогда как у нас за столом собрались гном, редактор журнала, липовая восьмидесятилетняя и Марго. Если будет соревнование – а я очень на это надеялась, – мы, без сомнения, победим.

За окном темнела мокрая больничная парковка, вялый дождик моросил на людей, бежавших, пригибая головы, к паркоматам и защищавшихся зонтами от неуловимого ливня. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз была под дождем. И задумалась на секунду, удастся ли уговорить Новенькую Медсестру вывести меня на парковку, когда дождь начнется в следующий раз, а еще лучше, если мы пойдем в душевую, я останусь в одежде, а она будет изображать дождь – поливать меня, может, даже из двух леек сразу, сделав самый слабый напор.

– Мне бы хотелось, – сказала Пиппа, закатывая рукава цветастой блузки, – чтобы сегодня мы с вами подумали о счастье и изобразили – кистью или карандашами – мгновения наших счастливых воспоминаний. Сначала расскажу о своем. – Она присела было на край стола, но быстро встала – стол оказался высоковат. – Я очень люблю вспоминать, как мы гуляли однажды с моей семьей и нашим старым псом. Это было где-то перед Пасхой, но день выдался на удивление жаркий. Дедушка тоже гулял с нами – мы шли все вместе по залитой солнцем проселочной дороге.

– Так и знала, что вы собачница! – выпалила я неожиданно для самой себя.

Заулыбавшись, Пиппа щелкнула колпачком маркера.

– Так вот, – продолжила она, – из этого воспоминания я могу изобразить, например, ряд деревьев вдоль проселочной дороги. С людьми сложнее, поэтому, если хотите закончить картину сегодня, за людей браться не советую, зато можно нарисовать лучи солнца, прорезающие листву.

Она говорила и одновременно делала набросок – просто рисунок на маркерной доске, а все равно выходило здорово.

– А если вас больше интересуют предметы, можно изобразить поводок нашего старого пса и даже его затылок – пожалуй, будет неплохо.

Пиппа сделала рядом с первым наброском второй: рука с поводком, затылок пса и мохнатые уши. Казалось, она мне голову морочит. Ее наброски были так хороши, я в жизни ничего подобного не нарисую.

– Я записала диск на тему этой недели. – Пиппа включила CD-плеер. Преодолевший барьеры пространства и времени голос Джуди Гарленд, поющей “Ну будь же счастлив!”, зазвучал у нас в ушах.

Увидев, что все вокруг принялись рисовать, я ощутила жар в груди.

Уолтер взял карандаш и принялся за эскиз. Да, у него были руки садовника. Обвисшая кожа на суставе указательного пальца. Зеленые пятна под ногтями. Наморщив лоб, Уолтер с нажимом водил карандашом по бумаге. Какое, интересно, самое счастливое воспоминание он рисует? Может, день, когда загадал желание и превратился из садового гнома в человека. Элси рисовала черной краской длинные полосы. Марго же так легко водила карандашом по бумаге, что получался не рисунок даже, а призрак рисунка.

А мое полотно оставалось белым. Я не знала, что рисовать. Когда все вокруг успешно справляются с заданием, а ты нет, чувство возникает хуже некуда. Места себе не находишь, прямо как в школе.

Сначала Марго изобразила глаз – невероятно живой. Прозрачный и в то же время будто бы сияющий. Меня не рассердило, что она так хорошо рисует, – я смотрела как зачарованная. Марго запечатлевала то, а верней того, кого за восемьдесят три года жизни была счастлива видеть больше всех.

Затем появились ручонки – одна свернута в кулачок, другая разжата и протянута к нам.

Животик был прикрыт одеялом, а из-под желтой шапки торчали волосенки. Нос пуговкой тоже получился совсем как настоящий – не верилось даже, что Марго рисует по памяти. Она глядела на рисунок ласково, будто этот малыш лежал перед ней на столе, гукал, брыкался, смотрел на нее изучающе большими глазами, а она смотрела на него.

Марго закончила – вышло бесподобно. Только цветные карандаши – и все; она подрумянила щеки, затушевала одеяло нежно-голубым.

Потом отложила карандаш и смахнула, не думая, наверное, что я вижу, слезу с нижних ресниц.

– Это мальчик? – спросила я.

Она кивнула.

– Как его зовут?

– Дэйви.

В комнату ворвался “Счастливый” Фаррелла Уильямса, и я взялась за кисть. Позже я узнала, что это принципиальная ошибка – работать красками, не сделав прежде набросок карандашом. Но мне было все равно. Я вспомнила нечто счастливое и должна была это запечатлеть.

Я рисовала возникшее передо мной воспоминание и рассказывала Марго историю.

Эребру, Швеция, и января 1998 года

Ленни Петтерсон один год

В это воспоминание я возвращаюсь часто.

Мой первый день рождения. Мама заплела мне волосенки, закрепила на макушке заколкой с Минни Маус. Я вижу это не сама, а через видеокамеру, которая обрамляет в кадр мое лицо, а я тем временем показываю пальцем на людей и предметы и издаю нечленораздельные звуки, пока еще не слова.

Я сижу у отца на коленях и смотрю на него, задрав голову, как на луну. Он беседует с неизвестным, который снимает на камеру, и одновременно раскачивает меня на ноге из стороны в сторону – я пофыркиваю от удовольствия, а он надо мной смеется. Затем поворачивается ко мне, говорит что-то – в записи его слов не разобрать, – а я в ответ, показывая на стол, кричу: “Дя!”

Дневной свет еще льется в окна, но кто-то гасит люстру, и светящийся торт с единственной свечой движется из кухни в гостиную, озаряя лицо мамы. Она ставит торт на стол передо мной и целует меня в макушку. Потом отходит, встает позади нас с отцом, будто бы не совсем понимая, что делать дальше. Говорит мне одними губами: “С днем рождения, Ленни!” – на английском, а его мама использует лишь в случае крайней необходимости. Отец держит меня за руки, чтобы я не обожглась, дотянувшись до свечи.

В этом месте запись обычно заедает, как раз когда все хором начинают петь.

Ja, må hon leva!

Ja, må hon leva!

Ja, må hon leva uti hundrade år!

Javisst ska hon leva!

Javisst ska hon leva!

Javisst ska hon leva uti hundrade år!

Что означает:

Пусть живет она!

Пусть живет она!

Пусть живет она сто лет!

Будет жить она!

Будет жить она!

Будет жить она сто лет!

Повзрослев, я поняла смысл этой песни, которую в Швеции поют именинникам, и с тех пор она наводила на меня грусть. Я не знала ни одного человека, дожившего до ста, и не думала, что сама доживу. И каждый год, когда друзья и родители пели эту песню, мне становилось грустно, ведь они воспевали то, чему на самом деле не бывать. Они надеялись на невозможное. И я их подведу.

А на видеозаписи я, задув первую в своей жизни именинную свечу и съев кусочек глазури с ложечки, протянутой отцом, выглядела такой счастливой, потому что знать не знала, о чем поется в песне.

Сто лет Ленни и Марго

Мысль проскользнула в голову, как серебристая чешуйница.

Мне понадобилось передать ее кому-то, пока не ускользнула обратно, – на тумбочке даже ручки не оказалось.

В палате у нее было темно и почти тихо – только от постели женщины с монограммой на халате доносился оглушительный храп.

Я подошла к кровати Марго, отдернула шторку. И, глотнув воздуха, сказала:

– Истории! Ваши истории!

Марго открыла глаза.

– Нам надо их нарисовать! По одной за каждый год!

Еще и четырех утра не было, но Марго приподнялась, села в постели и, сощурившись в темноте, поглядела на меня.

– Нам сто лет, помните? – сказала я, а то вдруг она забыла. – Семнадцать плюс восемьдесят три. Сто лет – сто рисунков.

– Знаешь что, Ленни?

– Что?

– А это идея.

Дежурный медбрат, крепкий парень по имени Петр с посверкивавшей в левом ухе серьгой, посоветовал мне отправляться обратно в постель, и теперь, лежа в темноте, я все обдумывала.

Вернувшись в Мэй-уорд, ручку я так и не нашла, поэтому просто глядела в потолок и надеялась, что хотя бы один из нас – я, Марго или Петр, проснувшись поутру, вспомнит, каков был план.

Там, во внешнем мире, есть люди, которые прикасались к нам, любили нас или бежали от нас. И в этом смысле мы не исчезнем. Если пойти туда, где мы были, можно встретить человека, однажды разминувшегося с нами в коридоре, но забывшего нас быстрее даже, чем мы скрылись из виду. Мы на заднем плане сотен чужих фотографий – движемся, говорим, расплываемся в фон картинки, которую два незнакомца обрамили и поставили на каминную полку в гостиной. И в этом смысле мы не исчезнем тоже. Но нам мало. Нам мало быть безымянной частицей грандиозной длительности существования. Я хочу – мы хотим – большего. Хотим, чтобы нас знали, знали нашу историю, знали, кто мы и кем будем. А когда мы уйдем – кем были.

Поэтому мы посвятим рисунок каждому прожитому году. Сто лет – сто рисунков. И даже если потом они окажутся в мусорном ведре, уборщик, которому придется их выбрасывать, подумает: “Гляди-ка, сколько рисунков!”

Мы расскажем нашу историю, нацарапав сотню рисунков вместо одной надписи: “Здесь были Ленни и Марго”.

Одно утро 1940 года

В палате было тихо. Утреннее время посещений закончилось, и посетители неохотно, но все же разошлись. Кому-то из пациентов Мэй-уорд принесли воздушный шарик, вызвавший большой переполох, за которым я весь день с удовольствием наблюдала. Дело, правда, кончилось тем, что чей-то взбешенный дядя, заявив: “С этой техникой безопасности и политкорректностью все уже с ума посходили!”, схватил гелиевый шарик в виде барашка с надписью “Поправляйся скорее!” и вылетел из палаты впереди всей своей семьи. Приходил он к юному пациенту, воспринявшему случившееся с таким мужеством, какое его дяде никогда, наверное, не обрести. Но меня это только опечалило, потому что Мэй-уорд умеет делать детей такими. Спокойными, сдержанными, ровными. Состарившимися раньше времени.

Я брела по коридору в Розовую комнату и размышляла, не состарилась ли и сама раньше времени. Но открыв дверь и увидев семь восьмидесятилетних, обративших ко мне лица, поняла, что мы все-таки еще не ровесники.

– Ленни! – бросилась ко мне Пиппа. – Смотри!

В углу маркерной доски она прикрепила листок бумаги, на котором написала золотыми чернилами: “Грандиозный замысел Ленни и Марго”, и пронумеровала портрет младенца, сделанный Марго, и ужасный рисунок, где я изобразила кадры видеосъемки своего первого дня рождения.

– Два есть, осталось девяносто восемь! – сказала она и, захватив несколько листов бумаги, пошла за мной к столу.

Марго уже что-то рисовала – кажется, зеркало, отражавшее узорчатые обои на противоположной стене.

Я села рядом, а когда Пиппа умчалась, мы с Марго обменялись улыбками.

– Рассказать тебе историю? – спросила она.

Кромдейл-стрит, Глазго, 1940 год

Марго Макрей девять лет

Как-то раз – дело было в 1939-м, спустя несколько недель после того, как отец поступил в армию, – к нам вдруг явилась моя нелюбимая бабушка. Мама даже вскрикнула, когда, открыв входную дверь в тот сумрачный воскресный день, обнаружила за ней бабушку с чемоданом. Откуда та узнала, что отец ушел на фронт, мама понять не могла. В письме из тренировочного лагеря, располагавшегося близ Оксфорда, отец клялся, что и словом не обмолвился об этом своей матери и понятия не имеет, почему она вдруг возникла у нас на пороге.

Уж и не знаю теперь, за чье благополучие молиться – свое или ваше, – написал он. – Там под раковиной бутылка виски спрятана.

Я видела бабушек в деле и знала, что они добрые, милые и ласковые. Бабушка Кристабель шила ей симпатичные платьица. Мама моей мамы, которая умерла, когда мне исполнилось пять, связала однажды кофту для меня и такую же – для моей куклы, чтобы мы были друг другу под стать.

Но с порога на нас сердито глядела совсем другая женщина.

У моей нелюбимой бабушки были особые духи – только для Иисуса. Их резкий аромат застревал у меня в горле. Каждое воскресное утро у зеркала в прихожей она, собираясь к Иисусу, приводила себя в надлежащий вид. Весьма своеобразный.

Однажды воскресным утром – шел 1940 год, и дни становились мрачнее – я стояла у дверей спальни, навострив уши. И слышала, как бабушка чешет свою гриву. Прямо-таки дерет. Я часто удивлялась, как это она, с такой яростью расчесываясь, не облысела в конце концов.

Мама в кухне бренчала посудой – судя по звукам, сковородкой, с помощью которой она пыталась воссоздать из яичного порошка нечто съедобное.

Я кралась вниз по лестнице, надеясь, что бабушка меня не заметит.

А она пришпиливала к голове воскресную шляпу, закалывая со всех сторон невидимками. И меня пригвоздила взглядом.

Я спустилась и застала маму на кухне. Бледная, осунувшаяся, она стояла, уставившись в сковородку с яичным порошком, и не двигалась с места.

– Он погиб? – спросила я.

Отец в это время был во Франции, и когда я видела мать такой, все внутри переворачивалось: не иначе как телеграмма пришла.

– Нет, – сказала она тихо, не сводя глаз со сковородки.

– Вы говорите об отце? – прокричала из прихожей бабушка – не мигая, она глядела в зеркало и подкручивала ресницы с помощью какого-то жуткого металлического приспособления. – А ведь он, может, и погиб. Лежит на поле боя, разорванный на куски.

Услышав это, мама подняла голову, и я увидела, что веки у нее красные.

– А вам даже недосуг за него помолиться, – продолжала бабушка, зажимая ресницы в металлические тиски.

Мама открыла рот, будто хотела что-то сказать, но, так и не сказав, закрыла.

– Подумать только, – не унималась бабушка, – жена и дочь не могут найти времени, чтобы попросить Господа и всех его ангелов защитить любимого мужа и отца.

Мама отложила деревянную ложку – освободила руки, чтобы слезы утереть.

– Твоему отцу, Марго, теперь один Господь поможет. – Бабушка опустила щипчики для завивки ресниц и, наклонившись к зеркалу, оценила результат своих трудов.

Довольная, вынула из сумочки тонкий флакон с тошнотворными духами и принялась обрызгиваться. Три раза брызнула на левое запястье, три – на правое. Три раза на шею, три – на блузку. Она обрызгивалась и пела. Голос у нее был тонкий, жиденький, но не срывался.

– “Восстань и в латы облачись, Иисусова дружина”.

Мама пошла к буфету за солью и перцем, и по щекам ее снова потекли слезы.

– “Сильна Господней силой ты… ”

Бабушка обрызгала духами волосы, а под конец поля своей шляпы – трижды.

– “… дарованной чрез Сына”.

Мама посыпала яичный порошок солью с перцем и закрыла глаза.

– “Сильна во Господе небесных воинств, Всемогущем”.

Бабушке осталось только приколоть алую брошь на блузку с левой стороны.

Слезы текли все быстрей, мама уже не могла с ними справиться.

Я подошла к бабушке и спросила:

– У тебя есть носовой платок?

Она пошарила в кармане уже надетого длинного шерстяного пальто – любимого пальто моей мамы, затребованного у нее из шкафа, чтобы моя нелюбимая бабушка не мерзла за молитвой. Вынула розовый платок и смятый клочок бумаги. Неприязненно вручила мне платок, а бумажку выкинула в мусорное ведро и спросила:

– На что тебе сдался платок?

– Мама плачет.

Наклонившись к зеркалу, бабушка заглянула в кухню, оценила результат своих трудов.

И, довольная, отправилась в церковь.

Когда она ушла, я достала бумажку из мусорного ведра, развернула. На ней грязноватым отцовским почерком написан был текст маминой любимой песни:

Как я люблю тебя,

Сказать легко —

Так океан глубок

И небо высоко.[1]

Я разгладила листок, как смогла, отнесла наверх, в мамину спальню, и положила ей под подушку.

Эту любовную записку мы нашли первой.

Оказалось, отец оставил их для мамы повсюду. Спрятал в одной из самых красивых ее туфель на высоком каблуке, прижал банкой в глубине буфета, сунул за книги на полке в гостиной. Вложил между ее любимыми пластинками. В одних он тоже цитировал тексты песен, в других шутил, в третьих – просил его не забывать.

Мама собирала записки и складывала в стеклянную банку с крышкой на туалетном столике. Когда мы находили новую, она улыбалась – как не улыбалась никогда еще в разлуке с отцом. Обнаружив еще одну в нижнем ящике своей тумбочки, я спрятала ее до поры до времени, чтобы мама улыбнулась снова, когда все остальные будут найдены. Или когда придет телеграмма.

Ленни и Новенькая Медсестра

– Что ты там пишешь в блокноте, Ленни?

– В этом? – Я взяла с тумбочки блокнот, а в голове мелькнуло: и когда это она успела заметить, что я нем пишу?

Новенькая Медсестра присела на край моей кровати. Она скинула туфли, и теперь ее ноги в разных носках (один розовый с вишенками, другой полосатый, с мордочкой мопса на пальцах), свесившись, болтались сбоку. Она, разумеется, хотела, чтоб я дала ей заглянуть в блокнот, но я не давала.

– Историю пишу.

– Историю чего?

– Своей жизни. И жизни Марго.

– Ваших ста лет?

– Точно. Хотя писать я начала еще до встречи с Марго.

– Так это, выходит, дневник?

Я покрутила блокнот в руках. Он в глянцевой обложке разных оттенков фиолетового. Заполнять страницы приходится с обеих сторон, я ведь не хочу, чтобы место закончилось раньше, чем дойду до последней, поэтому они морщатся и переворачиваются с хрустом. Иногда я просто так переворачиваю их туда-сюда – этот хруст так приятен.

– Наверное.

– Я тоже вела дневник, – Новенькая Медсестра достала из нагрудного кармана халата леденец, развернула. Протянула мне. Я и забыла, когда в последний раз сосала леденец. Он был со вкусом колы.

– Правда?

Она развернула другой леденец, розовый, сунула в рот:

– Угу. Только ничего интересного там не было. Эта девочка говорила про меня за спиной то-то, поэтому я стала говорить про нее то-то, тогда она решила меня побить, а я дала ей пинка.

– Правда?

Вид у Новенькой Медсестры был немного гордый, но она сказала, будто опасаясь, что я с ее санкции примусь на радостях всех пинать:

– Пинаться нехорошо.

– Тебе попало за это?

Она перекатила леденец во рту.

– Скорей всего.

– Пишу, когда заснуть не могу, – объяснила я. – Рисую я не очень, поэтому решила записывать истории – на случай, если рисунков моих не поймут.

– А про меня там есть? – спросила Новенькая Медсестра.

– Если да, ты хотела бы почитать?

– Ну конечно!

– Тогда нет, про тебя там нету.

– А на самом деле есть, так ведь?

– Кто его знает.

Она встала с кровати, сунула ноги в туфли.

– Сделай меня выше ростом, если все-таки будешь описывать.

Я только глянула на нее многозначительно.

– Спокойной ночи, Ленни.

Новенькая Медсестра ушла, оставив меня наедине с дневником. Писать про нее.

Один вечер 1941 года

– Этого я сделал в тот же год. – Уолтер показывал нам с Марго снимок живой изгороди в форме лебедя на своем смартфоне с графическими кнопками невероятных размеров. – А какое самое необычное животное вы сделали? – спросила я.

– Единорога. Для одной женщины. Она продавала дом, но хотела оставить свой след.

– Вот какой женщиной я хотела бы стать, – сказала я.

– Но вообще-то больше всего я розы люблю. Мне удалось вырастить почти безупречные “офелии” и несколько роз ругоз – такие в наших краях нечасто встретишь. Они до сих пор растут у меня на краю сада, но ухаживать за ними, как хотелось бы, я не могу – колено! Белые, дамасские, всегда выходят лучше всех. Они пушистые. Как овечки на ветке.

– О, обожаю дамасские! – воскликнула Элси, подсаживаясь к столу и обдавая нас ароматом древесных духов.

Уолтер смотрел на нее в восхищении. Как на изгородь в форме единорога. Мы решили им не мешать.

Марго вернулась к своему рисунку.

– Куда теперь? – спросила я, наблюдая, как она затушевывает края чего-то темного, похожего на жестяное ведро.

– Тебе понравится, – ответила Марго, размазывая большим пальцем тень от ведра на полу. – Мы снова отправимся в дом моего детства, в один из вечеров 1941 года.

Кромдейл-стрит, Глазго, 1941 год

Марго Макрей десять лет

Когда завыла сирена воздушной тревоги, я сидела в ванне. Мама чуть слышно выругалась себе под нос и затушила сигарету в мыльнице.

Вода была еще горячая, а ванна налита до самой линии, нарисованной черной краской вдоль бортиков. – Как они узнают? – спросила я за год до этого, когда мама рисовала эту кривоватую черную полосу.

– Ну… никак.

– Значит, мы можем набрать целую?

– Не так, чтобы перелилось через край, – сказала мама, стараясь не задеть кистью цепочку, на которой висела пробка для слива, и не покрасить ее заодно.

– Но мы можем набрать целую?

– Да, наверное.

– Так почему не наберем?

– Потому что они, может, и не узнают, но мы-то будем знать. И как ты станешь смотреть в глаза одноклассникам, после того как приняла хорошую горячую ванну, а им всем пришлось мыться в лужицах?

Я промолчала, но подумала, что вряд ли переживала бы по этому поводу так сильно, как предполагает мама.

Сирена все визжала, и мама, выловив меня из теплой воды, принялась грубо растирать мои руки-ноги полотенцем. Я заныла “больно!”, а она объяснила: надо торопиться.

– Живее, Марго, – сказала мама нараспев, как делала всегда, стараясь виду не подать, что боится, и потащила меня вниз по лестнице, через кухонную дверь в сад за домом.

На улице было очень холодно, даже трава под ногами заиндевела. Изо рта вылетал пар, кружился в воздухе. Я остановилась.

– Идем! – мама уже говорила с нажимом.

А я стояла в одном полотенце в саду посреди зимы и не испытывала никого желания спускаться в холодное, сырое бомбоубежище. Я заплакала.

Когда война была еще в новинку, мама превращала авианалеты в игру, отмечая в блокноте каждый наш спуск в бомбоубежище. “Пятнадцатый визит”, – говорила она, например, будто мы развлекались, а не прятались от летящего с неба огня.

Бомбоубежище нам помогали строить солдаты-тыловики, присланные муниципалитетом. Я смотрела, как они утрамбовывают землю на крыше и в нашем обычном квадратном садике появляется нора – кроличья нора для людей. Надо следить, чтобы там было сухо, сказали солдаты матери и объяснили, какие предметы первой необходимости хранить в убежище. Предупредили, что курить в нем нельзя, а то воздух будет тяжелый.

Перед уходом солдат покрупнее спросил, есть ли у меня к ним вопросы.

– Ав туалет выходить можно будет? – спросила я. Он рассмеялся.

– Пока сирена не смолкнет, никуда выходить нельзя.

– А как же быть с туалетом?

Как хотите – таким был ответ. Мама приспособила для этого большое жестяное ведро. Оно разместилось в углу убежища рядом со стопкой журналов и газет, которые предназначались в основном для чтения, но и туалетной бумагой служили тоже.

– Если хочешь, чтобы я тобой гордилась, – сказала мама, установив ведро на место, – никогда им не пользуйся. Можешь забирать мою порцию джема каждый раз, когда, спустившись сюда, не воспользуешься ведром.

И я не пользовалась – в то время джем был для меня большой наградой.

– Шевелись, Марго! – торопила мама.

Я сердито уставилась на нее – стою в одном полотенце, а холод жуткий – и нехотя двинулась следом. Распахнув дверь из гофрированного железа, мы обнаружили мою нелюбимую бабушку – спустив панталоны до лодыжек и подоткнув повыше юбку, она сидела на корточках прямо посреди убежища и мочилась в ведро.

На секунду показалось, что даже сирена смолкла, я слышала лишь, как с шипением бьет о стенки ведра струя мочи. В злополучном свете, падавшем сверху, видно было даже, как маленькие капельки брызжут на пол. На бабушкином лице застыл ужас.

Она помочилась, и теперь ей ничего не оставалось, как нащупать поблизости газету. Промокнувшись статьей из “Телеграф”, бабушка слезла с оседланного ведра, натянула панталоны. Потом взяла ведро, в котором плескалась теперь моча, и немало, а сверху плавал намокший обрывок “Телеграф”, и аккуратненько отнесла в угол. Избегая наших взглядов, чинно уселась справа на скамью, будто в церковь пришла в воскресенье, расправила плиссированную юбку. Взяла лежавший рядом роман, открыла. Бабушка держала книжку перед глазами, но смотрела, не мигая, в пространство.

Мы с мамой, ни слова не говоря, заняли место на противоположной скамье. Усаживаясь, я заметила, что у бабушки заалели щеки. Резкий запах мочи бил мне в нос – и маме, и бабушке, наверное, тоже. Он сделался четвертым обитателем нашего крошечного убежища.

Мама осторожно расчесала мои влажные волосы, терпеливо натянула на меня запасное платье, которое хранила под скамейкой для таких вот экстренных случаев. Я не протестовала, хотя еще не обсохла, а в убежище было очень холодно.

– Думала, – проговорила бабушка в тишине, переворачивая страницу, – вас нет дома.

Мама перехватила мой взгляд, и я поняла: если смогу не засмеяться, она всю неделю будет отдавать мне свой джем.

Но я все равно засмеялась, и мама тоже.

Ленни и прощение

Часть I

– Скучали по мне?

Отец Артур вскрикнул – неподобающим для пожилого священнослужителя образом.

– Ленни?

– Я вернулась!

Отец Артур вскочил, постоял, схватившись за сердце, и не очень-то ловко выбрался из-за скамьи. Тяжело дыша, будто марафонец, только что пересекший финишную черту, он сглотнул и прохрипел: – Да. Вижу. Я, знаешь ли, уже немолод. А стариков лучше не заставать врасплох.

– Вы скучали по мне?

Он вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Тихо здесь стало в последнее время.

– Может, вам медицинская помощь нужна? Я давно уже здесь, кое-чему научилась.

– Спасибо, я в норме.

– Я наверняка смогу поставить вам капельницу.

Это отец Артур предпочел не комментировать, а в ответ спросил:

– Чем обязан такому удовольствию?

– Ну… Можно присесть?

– Разумеется.

Он указал на скамью и робко мялся рядом, пока я не предложила и ему сесть со мной.

– Хорошо себя чувствуешь?

– Нет, конечно, – улыбнулась я. – Я тут все думала о прощении.

– Правда?

– В Библии много историй о прощении, так ведь? Что там было, кажется, про дойную корову и виноградную лозу? Или про мышь, которая шить не умела? Ну неважно, прощать я не очень-то умею, потому что мне трудно забывать. К тому же, простив, лишаешь себя забавы под названием месть, а я убедилась, что месть удовлетворяет гораздо больше, чем прощение.

– Понятно.

Отец Артур сложил руки на округлом животе. Может, Бог с умыслом постепенно делает своих священников похожими на Санта-Клауса, чтобы местная община их любила?

– Так что вы думаете?

– О чем?

– Обо всем этом – прощении, наказании, искуплении?

– Думаю, ты затронула интересную тему: по большей части Господь подает нам пример прощения. Но с тем, что мстить забавнее, я, пожалуй, не соглашусь.

– Да Бог в Библии только людям и мстит – как насчет мора, и призраков, и этой истории с попугаем?

– С попугаем? Ленни, по-моему, ты не… – Отец Артур подумал, кашлянул и спросил: – А где именно ты читала Библию?

– В школе.

– В школе, – повторил он. – Ясно.

– Ну, вернее, нам ее читали. В воскресной школе. Нас забирали из церкви, рассаживали на ковре и читали.

– А читали все время Библию или, может, иногда что-то другое?

– Что, например?

– Ну не знаю. – Он погладил подбородок. – Сказки там или детские книжки?

– Не-а, читали только из Библии. С золотым обрезом.

– Ага.

Вид у отца Артура был скептический.

– Итак, прощение, – сказала я, намекая, что пора вернуться к теме.

– Пожалуй, не соглашусь, что месть, как ты выразилась, удовлетворяет больше, чем прощение, – продолжил отец Артур. – И кстати, я искренне надеюсь, что этой беседой ты не рассчитываешь мне каким-то образом отомстить. Короче говоря, в запале, может, и кажется, будто только месть способна утолить твой гнев, но пройдет время, и ты скорей всего поймешь, что, простив, принес самому себе наибольшую пользу и поступил самым достойным образом.

– А если, – сказала я задумчиво, – мне некогда будет оглянуться на свои прошлые поступки, нет у меня времени – ни месяцев, ни лет? Я, может, не доживу до того дня, когда пойму, что, простив, поступила достойно. Я существую в короткой перспективе, так не должна ли получать удовольствие от чего только можно?

– Под удовольствием ты подразумеваешь месть?

– Ну да, отчасти.

– Можно спросить, Ленни, о ком ты раздумываешь – простить или нет? Знаю, что не обо мне.

– Знаете?

– Да.

– Откуда вы знаете, что я вас простила?

– Ты вернулась, – улыбнулся он, обводя рукой пустую часовню.

Ничего тут кардинально не изменилось: все тот же ковер в пятнах, в углу электронное пианино, накрытое бежевой тканью, мерцающие свечи на алтаре и доска объявлений, где кнопок больше, чем самих объявлений. Может, я как эта доска. Кнопок больше, чем сообщений. Ячеек для контактов в телефоне больше, чем друзей. И в теле моем больше возможностей, чем мне суждено увидеть. Жажды мести больше, чем прощения.

– Так кого ты хочешь простить?

– Я предпочла бы о ней не говорить. Много лет ее не видела.

– Конечно, – согласился отец Артур, хотя, по-моему, ему стало любопытно. – Чем еще развлекаешься, кроме раздумий о прощении?

– Подружилась кое с кем.

– Чудесно!

Отец Артур сказал это без зависти. И я поняла, что он заслуживает моего прощения. Он достоин Нового Завета Ленни.

– Она вам понравится. Она… – помолчав, я хорошенько всмотрелась в его лицо, – примерно ваших лет.

Он рассмеялся.

– Воздержусь от ответа, пока не познакомлюсь с…

– Марго.

– Марго.

И я рассказала ему о Временной Сотруднице, о художественной студии, Розовой комнате, о Марго и нашем намерении оставить что-то после себя, пока мы еще не умерли.

– Одна проблема: вдруг мы умрем, не успев закончить?

Отец Артур постучал пальцем по носу:

– А вдруг нет?

Я поняла, что он хочет сказать: может, мы и дойдем до ста. А если обе отбросим коньки раньше, тут уж все равно ничего не поделаешь.

– Я переговорю, если надо, – он указал на потолок.

– С отделом кадров?

– Я имел в виду Бога.

Я вдохнула запах часовни – грустную сладость увядавших на алтаре цветов, затхлость ковра, пыль на скамьях.

– Отец Артур?

– Что, Ленни?

– Вы скучали по мне?

– Да, Ленни. Очень.

Марго и одна ночь

Кромдейл-стрит, Глазго, 1946 год

Марго Макрей 15 лет

Среди ночи в наше окно влетела граната. Разбив стекло, приземлилась у кровати родителей. Отец пробудился вмиг. Сработала окопная мышечная память – он подскочил. Стал шарить в постели, пытаясь найти, ухватить гранату, но ничего не видел – уж очень было темно.

– Хелен! – кричал он. – Граната! Здесь граната!

Но мама не двигалась.

Он знал, что чека выдернута, время пошло, и помнил, какой жуткий вскоре должен раздаться звук, помнил, как выглядят разбросанные по земле руки-ноги, которые даже забрать некому, и обгорелые лица, и вытекшие глаза. У него было лишь несколько секунд до вспышки.

Он сдернул себя с кровати и бросился на гранату, чтобы своим телом сдержать взрыв. Защитить спящую жену и дочь в соседней комнате от огненного шквала.

А потом все осветилось.

Вновь задышав, он обнаружил, что сидит на полу в спальне, прижавшись спиной к комоду, весь в поту и держит в руках мамин тапочек.

Я услышала крики и грохот, побежала в родительскую спальню и, глядя с порога в полной тишине за мамой, наблюдавшей за отцом, гадала, знают ли они, как его вылечить.

Ленни и прощение

Часть II

Марго приготовилась слушать мою историю. Перед ней лежал нечеткий карандашный набросок, над которым она работала, пока я рисовала свой эскиз и думала, каким языком эту историю рассказать. Ведь разворачивалась она в основном на шведском, и мне хотелось непременно подобрать верные слова.

Марго была в джемпере грязновато-лилового цвета. С виду теплом, но при этом колючем. Хотелось надеть его и в то же время никогда к нему не прикасаться.

Рисунок мой вышел не очень убедительным, но последнюю тарелку на кривом столе я все же дорисовала. В жизни кривым он не был, этот массивный стол из темного полированного дерева, не прямоугольный и не овальный, а какой-то промежуточной формы.

Я заговорила, и Марго вся обратилась в слух. Мне это понравилось. Она сложила руки, переплела пальцы и не сводила с меня ярко-голубых глаз.

Эребру, Швеция, 2002 год, 2.42

Ленни Петтерсон пять лет

Я проснулась среди ночи от жуткого грохота. Похоже, все миски и кастрюли, стоявшие в беспорядке в кухонном шкафу, разом вывалились на пол, но мне, пятилетнему ребенку, померещилось нечто ужасное. Взорвалась бомба. Автомобиль врезался в дом. Незнакомец разбил окно и лезет внутрь, чтобы угостить меня конфетой и позвать к себе в фургон (о таких незнакомцах нам недавно рассказывали в школе).

Потом послышался звон, скрежет и глухие удары.

В кино и книгах с любопытными детьми обычно ничего хорошего не происходит. Но я и не думала оставаться в постели. С верхней площадки лестницы я увидела, что где-то там горит свет. Звон прекратился, но теперь послышалось нечто другое. Шипение. И стук ножа.

Пока я, не спеша спускаться, прислушивалась, солоноватый запах бекона поднялся вверх по лестнице мне навстречу. А потом и другой, покислей – запах лука и апельсинов. Присев на верхнюю ступеньку, я услышала, как выстрелил тостер, а потом кто-то опять стал скрести. Скреб и скреб.

Я попытала представить этого человека внизу. Мужчину в темной одежде, о котором рассказывали на собрании. Он подойдет к вам, когда никого не будет рядом, говорили нам. Предложит конфету, котенка, игрушку, но скажет, что у него в фургоне есть еще. Он будет уговаривать вас пойти с ним, а потом посадит в свой фургон и увезет. Я не очень-то понимала, что он будет делать дальше, но, судя по всему, нечто такое, чего совсем не хотелось бы. Он попробует вас обмануть, говорили нам. Но не говорили: он проберется в ваш дом ночью, чтобы приготовить вам еду.

Я села на попу и съехала со ступеньки. Потом со следующей. Стукнули бутылки – это он открыл холодильник. Зашуршал пакет. С салатом, наверное. Я продолжала спускаться – еще ступенька, вторая, третья – именно так, как папа делать не велел, потому что ковер сбивается. Оказавшись внизу, я услышала, как тостер снова выстрелил, но на этот раз незнакомец нажал рычажок, и тосты опустились на место.

Я неслышно вошла в столовую, готовясь дать ему отпор, и мне не было страшно.

Но это оказалась она. В грязной белой футболке и бриджах. Моя мама. И тут мне стало страшно.

Вновь послышался лязг – мама поставила сковороду на конфорку и принялась разбивать туда яйца. Глаза у нее были другие. Как будто настоящие глаза ушли на каникулы, а вместо них остались заместители глаз, которым предстояло пока что производить впечатление зрячих. Из тостера поднималась змейка дыма. Запах горелого усиливался.

Я услышала шаги на лестнице – подошел отец в выцветших пижамных штанах, встал рядом. Положил руку мне на плечо, и теперь мы наблюдали за ней вдвоем. Он смотрел на нее как на человека, оказавшегося далеко-далеко в открытом океане и неспособного плыть. Он знал, что она тонет.

И тут взвыла пожарная сигнализация.

Мама подскочила, выронила деревянную ложку. Обернулась в поисках полотенца, чтобы разогнать дым, увидела нас и застыла.

На следующую ночь, услышав грохот, шипение и стук ножа, я запихала под дверь одеяло, чтобы ни запахи, ни звуки из кухни ко мне не проникали, но все равно лежала без сна.

Показавшееся вначале таким странным очень скоро стало обыденным для семьи Петтерсон. Вечером я лежала в постели, стараясь заснуть раньше, чем все начнется, потому что мама, если уж принялась, могла готовить часами.

Наутро всегда приходил отец, поднимал меня с постели, брал на руки, хоть я для этого была уже слишком взрослой, и нес вниз по лестнице – я вдыхала запах его лосьона после бритья и не противилась.

Стол всегда накрывался одинаково – белая скатерть, затем тарелки, непременно из одного сервиза, а на них веера ветчины и сыра, фрукты всех видов, сгруппированные по цветам, ломтики белого хлеба, вырезанные в форме сердечек, на керамическом блюде – выложенный ровными рядами поджаристый, хрустящий бекон. Омлет всегда был целым, кусочки яркого сладкого перца и лука лишь чуть-чуть выглядывали из-под его пышной корочки. Дальше шла большая сервировочная миска, полная каши, а за ней – три маленькие полосатые миски, составленные стопкой. Во главе стола – кувшины с кофе и соком, и по обеим его сторонам – карточки, на которых черными чернилами, каллиграфическим почерком написаны были наши имена.

Мы с отцом – он в элегантном костюме, я в пижаме – занимали свои места.

Отец выбирал: кусочек омлета, горсть винограда, изредка – холодный хрустящий бекон, а еще – миска каши и, может быть, тонкий ломтик сыра на хлебном сердечке. Я всегда повторяла за ним, даже если он всю неделю выбирал одно и то же, даже если мне его выбор не очень нравился. Мне нужен был ориентир, и отец им стал. Он знал это и всегда пил сок вместо кофе, чтоб я могла последовать его примеру.

Она не садилась с нами, ни разу. Оставалась в кухне. Летом стояла и пристально смотрела в окно над раковиной на наш садик. Зимой смотрела в темноту, на собственное лицо, отражавшееся в стекле. Я, помню, пробовала несколько раз позвать ее к нам и не узнавала ее взгляда, когда она вот так смотрела в окно. Учительница как-то обратила внимание на темные круги у меня под глазами, и я подумала, что наверняка болею тем же, чем и мама, – у нее при определенном освещении эти круги становились даже зеленоватыми. Омрачали ее красивые глаза. Я не сомневалась, что однажды вместе с ней окажусь на первом этаже задолго до рассвета и буду готовить стол к неизвестно какому торжеству для людей, которых все больше пугаю.

Порой отец, не зная, что я вижу, наблюдал за ней с таким же выражением лица, как и в то утро, самое первое. Будто хочет вытащить, спасти эту идущую ко дну душу, но она слишком далеко. Так он и поседел.

В конце концов ей пришлось обратиться к врачу. Может, она сама захотела, а может, ее заставили – дедушка с бабушкой или мой отец. Но вряд ли отец. Он не очень-то это умел. Однажды утром – мне тогда почти исполнилось шесть – мы, спустившись вниз, увидели голый стол – ни скатерти, ни завтрака на любой вкус. Пустой, если не считать мамы, которая сидела за ним, ссутулившись, уронив голову на руки. Ее темные волосы сливались с деревянной столешницей. Она умерла, подумала я и заплакала, но отец сказал: она просто спит. По его голосу я поняла, что это хорошо.

– Пойдем-ка, малыш… – Отец нашел мне хлопья и миску, и вот так – я сидела на кухонном столе, он стоял у окна – мы впервые нормально позавтракали.

– Ты уж прости маму, – попросил отец.

Я не знала, что ответить, и сказала:

– Ладно.

– Ей нездоровилось.

– А теперь ей лучше?

– Наверное, – он зачерпнул ложкой хлопьев. – Она любит тебя, шалунья.

Первый поцелуй Марго Макрей

Мы с Уборщиком Полом решили повеселиться – по пути к Марго еще раз навестить свирепую Мадам Отдохни. Но когда пришли и Пол отдернул шторку, увидели пустую кровать.

И ничего веселого тут не было.

Пол задернул шторку, и мы отправились к Марго, стыдясь друг другу в глаза смотреть.

“Что если и ее больше нет?” – крутилось у меня в голове, пока мы петляли по коридорам, направляясь в Ньютоновское отделение – Ньютон-уорд.

Я видела, не видя, ее пустую кровать. Маркерную дощечку, с которой стерли ее имя, ее книги, которые собрали и упаковали, чтобы безвозмездно куда-то передать. Ее аккуратно сложенную фиолетовую пижаму и тапочки, отгулявшие свое.

С пропуском Пола перемещаться по больнице было значительно проще. Мы могли попасть куда угодно, не объясняя ничего по внутренней связи. Просто заходили в нужную палату, и всё. Надо бы не забыть и попробовать себе раздобыть такой. Пол дружелюбно махнул рукой сидевшей за сестринским столом служительнице, не получил ответа, и мы, не останавливаясь, свернули к нише с кроватями за ее спиной.

– Нет, – пробормотала я, ни к кому не обращаясь, готовясь выдержать удар, если Марго вдруг не окажется.

Но она никуда не делась, сидела и набрасывала что-то шариковой ручкой на оборотной стороне страницы, вырванной из книжки с кроссвордами. Марго рисовала дверь. Я уселась рядом и стала ждать.

Кромдейл-стрит, Глазго, 1949 год

Марго Макрей 18 лет

Стройный молодой человек из поезда, предложивший мне любовь, будто леденцы от кашля, выглядел намного старше своих лет. Ему было всего двадцать, а не двадцать пять или двадцать шесть, как мне с первого взгляда показалось. Может, из-за костюма. Он тогда ехал на собеседование – устраиваться учеником на столичный стекольный завод.

Мне всегда казалось, что мужчина, которого я однажды встречу, будет немного грубоват – возникало такое смутное подозрение, а он оказался совсем другим. Спокойным. Вдумчивым. Внимательным. Тогда, в поезде, я рассказала ему, как сокрушается моя нелюбимая бабушка, что ни один юноша еще не дарил мне цветов. Он запомнил, на наше первое свидание явился с бутоньеркой и повязал розовый букетик, обернутый лентой, мне на запястье.

Мы гуляли по парку Глазго-Грин, шли рядом, но друг к другу не прикасались. Когда оказались у арки Мак-Леннана, он сказал, что мама всегда говорила им с братом Томасом загадывать желание, проходя под этой аркой. Мы прошли под ней, загадали желания, и я подумала: интересно, совпали они? Вероятно, да, потому что на следующей неделе он позвонил и пригласил меня на ужин в субботу. Сказал, заедет за мной в восемь.

Глядя в зеркало на дверце шкафа, над которым была пришпилена необходимая мне, похоже, шпаргалка с темами для разговора – “Книги, музыка, Рождество”, – я старательно красила губы маминой бордовой помадой.

Мама топталась на пороге комнаты, наблюдая за мной.

– Может, пиджак возьмешь? – спросила она. – Холодно.

Я промокнула губы салфеткой, как делала моя нелюбимая бабушка, и помотала головой.

– Может, мне надо познакомиться с его родителями? – продолжала мама. – Пригласить их на чай? С тобой все будет хорошо? Идешь с ним одна…

– Ма, хватит!

Своей тревогой она возбудила тревогу во мне, и, открывая входную дверь, я уже тряслась.

На пороге стоял Джонни, но какой-то не такой. Улыбался странновато. Ботинки у него были грязные, а на рубашке – большое чернильное пятно.

Я понимала, что мама смотрит на него и оценивает. И сама делала то же самое, чувствуя себя отчего-то как во сне. За его спиной по дорожке к дому бежал еще один Джонни.

– Марго! – Он едва дышал. – Прости.

Парень, стоявший на пороге, осклабился – вроде Джонни, но не Джонни. Их неточное сходство пугало. Глаза у обоих были одинаковые, носы одинаковые и волосы, вот только улыбался парень в дверях как-то криво.

– Мой брат Томас, – сказал Джонни и, нагнав брата на крыльце, крепко ударил его кулаком в предплечье. Мама ахнула, но Томас только гоготнул. Теперь они с Джонни стояли рядом, и я видела, что Джонни выше сантиметров на тридцать, а то и больше.

– Прости ради бога, – продолжил Джонни, – я сказал Томасу, что зайду за тобой, и он решил шутки ради явиться сюда первым.

Поймав мамин взгляд, Джонни улыбнулся, но промолчал, и она тоже.

– Приятно познакомиться, – Томас протянул мне руку, по-прежнему сияя улыбкой. – Ты очень хорошенькая.

– Убирайся! – прошипел Джонни и хотел уже стукнуть Томаса по голове, но тот увернулся и побежал, сунув руки в карманы и посмеиваясь, прочь от дома.

– Простите, – повторил Джонни.

А затем, прямо при маме, стоявшей позади нас в прихожей, наклонился и поцеловал меня. Коротко, но я ощутила незнакомое прикосновение его теплых губ к моим губам и вкус того, что Джонни, похоже, выпил для храбрости.

– Идем? – спросил он. Я кивнула, поскольку лишилась дара речи. Джонни взял меня за руку, и я, закрывая за собой дверь, даже не взглянула на маму – так была смущена.

Марго выходит замуж

– У твоих родителей была свадьба? – спросила Марго.

– Да, и я присутствовала на ней – в утробе.

– А… где они теперь?

– Хотите мармеладных червячков?

– Что, прости?

– Мне Новенькая Медсестра купила в сувенирном магазине.

Я протянула ей пакетик, но Марго покачала головой.

– У меня от них вставные зубы повылетают.

Она рассмеялась и, дорисовав парочку бликов на золотом обручальном кольце, спросила, хочу ли я послушать еще одну историю.

Кромдейл-стрит, Глазго, февраль 1951 года

Марго Макрей 20 лет

– Марго выходит замуж.

Мама прошептала эти слова самой себе. Мы сидели за кухонным столом – я и Джонни с одной стороны, она с другой. Сквозь слезы она сказала нам, что счастлива. Сказала, что у нас так много, так много всего впереди.

Мама поставила перед нами блюдо с печеньями, разложенными полукругом. И пока мы грызли их всухомятку, попросила Джонни пригласить его мать к нам на чай, чтобы познакомиться. Потом спросила, может ли его брат Томми стать шафером и какую церковь предпочла бы его семья. Спросила, хотим мы свадьбу летом или осенью и нужно ли ей будет приготовить сэндвичи для гостей.

Джонни ответил на все вопросы как мог, а потом мама предложила мне свадебное платье своей мамы. Его надо почистить, наверное, но оно мне прекрасно подойдет. Я согласилась бы выходить замуж в бумажном мешке, лишь бы она улыбнулась.

– Могу сшить тебе кружевные перчатки.

Мама взяла мою руку в свою. Я и забыла, каково это – держать ее за руку. Как нежна ее кожа, как прохладно прикосновение.

Изогнув лежавшую у меня в руке руку, мама погладила пальцем золотой ободок моего обручального кольца. Кольца с квадратным изумрудиком. Так непривычно было носить его.

– Прелестное колечко! – сказала мама.

Взглянув на свою руку, я попробовала представить на ней другое кольцо. Неснимаемое.

– Это мамино, – объяснил Джонни. Потом, как будто допустив ошибку, поправился: – Было мамино, я хотел сказать. Теперь оно принадлежит Марго.

– Какой щедрый подарок сделала Марго твоя мама!

Джонни улыбнулся мне. Дыхание порой перехватывало от мысли, что однажды, и скоро уже, этот молодой человек увидит меня без одежды.

– Что ж, выпьем чаю?

Мама взяла заварочный чайник и, благополучно установив сообщение между ним и лучшими своими фарфоровыми чашками, налила нам чаю. Мама выставляла их на стол, когда хотела произвести впечатление. Я этих чашек опасалась, поскольку их появление всегда было связано с визитами врачей, противных “тетушек”, не имевших с нами биологического родства, и моей нелюбимой бабушки, которая, оставив попытки разглядеть своего сына в моем отце, переехала обратно к себе – в дом у моря.

Мама пила чай маленькими глотками, а меня захлестывало чувство вины. Вот как я с ней поступаю. Оставляю ее одну, вернее, наедине с отцом. Но так все и делают. Встречаются с кем-то, женятся и выходят замуж. Нас так учили. Мы с Джонни к тому времени давно уже встречались. И когда сидели в тот день с мамой за столом, Кристабель почти год как была замужем и жила в Австралии с солдатом, которому отдавила ноги на танцах. То есть во Франции ее будущий муж не погиб. Или, на худой конец, она забрала чужого.

– А может, нам после свадьбы поселиться здесь? – спросила я маму.

Но и это не помогло.

– Нет, котенок. – Она похлопала меня по руке, и изумруд замерцал. – Мужу и жене нужен собственный дом.

Я кивнула, понимая, что теперь уже на улыбку можно не надеяться.

Мама хотела отнести чайный поднос к раковине, привстала, и тут скрип пятой ступеньки возвестил, что среди нас появился четвертый.

Мама остановилась, глянула в сторону коридора и села обратно. Джонни стиснул мою коленку.

В кухню вошел, еле ноги волоча, мой отец в одних только перепачканных пижамных штанах в полоску – живот его свисал поверх резинки.

– Марго выходит замуж, – сказала мама, посмотрев на отца и попытавшись поймать его взгляд, но обнаружила, что ловить нечего.

Он достал из раковины немытый стакан, налил туда воды. И ответил:

– Я знаю.

– Знаешь?

– Этот парень просил ее руки, – отец махнул рукой в сторону Джонни, но к нам не повернулся.

Мама посмотрела на нас и слабо улыбнулась:

– Ну конечно. Как мило, что ты просил ее руки. По обычаю. Я и не подумала.

Я читала, что отсутствующий взгляд – один из признаков так называемой боевой психической травмы. Отец мог часами сидеть, вглядываясь во что-нибудь. Так было и в тот день. Он вглядывался в сад – клочок бурой земли, где стояло прежде наше убежище. Где мы с мамой и моей нелюбимой бабушкой сидели когда-то в ожидании смерти или рассвета.

Я смотрела на отца, стоявшего у окна кухни, и дивилась: у этого человека, чью пижаму нам не разрешалось стирать, человека, неделями не выходившего из дому и спавшего на диване с тех пор, как в окно влетела граната, будущему мужу полагалось просить моей руки. И теперь на этой руке было кольцо.

Отец Артур и сэндвич

Отец Артур сидел за столом и в полной тишине ел сэндвич с яйцом и кресс-салатом. – Сначала корку едите? – спросила я.

– Господи!

Отец Артур дернулся от неожиданности вместе со стулом, и кусочек корки, съеденной вне очереди, застрял у него в горле.

– Ленни! – прохрипел он, багровея.

Закашлялся, согнулся, свесив голову между коленей.

– Побегу за сестрой! – крикнула я.

И уже была в дверях кабинета, когда отец Артур выдавил:

– Не надо, все хорошо.

По-прежнему тяжело дыша, он открутил крышку красного термоса и налил себе чаю.

– Простите меня.

Отец Артур махнул рукой – заходи, мол, обратно, – будто ничего и не случилось.

Он понемножку пил чай, вытирая выступившие на глазах слезы, а я тем временем осматривала кабинет. Два книжных шкафа из темного дерева с Библиями, сборниками псалмов, папками. Картина с измученным Иисусом на кресте в рамке за стеклом со следами клейкого ценника на уголке. Фото чернобелого пса и фото самого Артура в очень уж ярком джемпере и с другими людьми.

Окно в кабинете отца Артура было крошечное, на планках прикрытых жалюзи лежал слой пыли. Оттянув одну, я увидела парковку. Что-то тут не так. Не может же парковку быть видно и из кабинета в часовне, и из Розовой комнаты, и из палаты Марго. Когда я впервые здесь оказалась, парковка располагалась с одной стороны здания.

– Прочитал на днях, – сказал отец Артур, заметив, куда я смотрю, – что автомобилей в мире больше, чем людей.

– Вам бы надо жалюзи протереть.

Я вывела в пыли букву Л.

Отец Артур нерешительно надкусил сэндвич, и мне захотелось напугать его во второй раз, но я сдержалась.

Рядом с Л я вывела Е.

– Будь у Иисуса автомобиль, как думаете, он бы на нем разъезжал?

Отец Артур нахмурился и улыбнулся одновременно.

– Я к тому, что так ему проще было бы везде появляться.

– Я не…

– Странно, что Иисус не рассказал жителям Иерусалима об автомобилях – не предупредил их, что будет дальше. Мог бы дать им подсказку, которая привела бы к изобретению автомобиля. Ускорить это дело.

– А откуда ты знаешь, что не рассказал?

Я улыбнулась отцу Артуру, дав понять, что это хороший ответ.

Подождала, пока он снова заговорит, но теперь, когда его не собирались перебивать, отец Артур молчал. Я написала две Н на пыльном жалюзи.

– По правде говоря, Ленни, не могу представить Иисуса за рулем. Очень уж фантастично.

– Но когда он вернется, если вернется, разве не захочет ездить повсюду?

– Я…

– Хотя его ведь подвезут, если попросит. Иисусу никто не откажет.

Я вывела на жалюзи И и повернулась.

– А с другой стороны, вдруг люди не поймут, что это Иисус, потому что он переоденется в нищую старуху, и никто не поможет ему, ведь никто больше не подбирает автостопщиков, и он проторчит на Mi не один час? Весь замусолится и с этой своей бородой и всем остальным станет похожим на бродягу. Пойдет пешком, тут-то его и заберут в полицию – подумают, что наркоман. Захотят поместить в реабилитационный центр, а он им скажет: я, мол, Сын Божий. Но никто ему не поверит – с чего бы? И отправят его в какое-нибудь исправительное учреждение, а там куча народу, и каждый заявляет, что он Иисус, а где настоящий – никто не знает.

Отец Артур стер приставшую к уголку рта крошку.

– А зачем Иисус переоденется в нищую старуху?

– Чтобы посмотреть, на самом деле люди добры или так хорошо к нему относятся только потому, что он Иисус.

– И чтобы выяснить это, ему надо переодеться старухой?

– Да, и если они будут хорошими, он подарит им розу.

– Это не из “Красавицы и Чудовища” случайно?

– Вы же священник, вот вы и скажите.

Первая зима

Черч-стрит, Глазго, декабрь 1952 года

Марго Докерти 21 год

1 сентября 1951 года, в 12.30, мы с Джонатаном Эдвардом Докерти шли к алтарю на трясущихся ногах и с чужим обручальным кольцом. Мама моя плакала, но совсем не поэтому. А потом мы переехали в съемную квартирку рядом с Черч-стрит.

Я работала в универмаге, а Джонни, выучившись, устроился в стекольную мастерскую Даттона, где изготавливали оконные стекла и зеркала, и это было совершенно логично, ведь для меня Джонни стал и окном, и зеркалом. Порой казалось, что вижу его насквозь, а иной раз я смотрела на Джонни или высматривала Джонни, но видела лишь свое отражение.

Он оставался высоким и стройным, вдумчивым, но теперь я смотрела на него иначе, потому что знала, как у него отвисает челюсть во сне. Знала ту единственную песню, которую он без конца насвистывал. Джонни уже не казался таким интересным теперь, когда я понимала, что, сидя рядом со мной, он может молчать часами. Уже не казался таким очаровательным, ведь я слышала, как он сквернословит в гостиной, пытаясь вкрутить непослушную лампочку в патрон. Уже не казался таким умным, ведь я видела, как по воскресеньям в церкви он, в несуразном костюме, причесанный на косой пробор, пинает брата Томаса по ноге за то, что тот стащил его псалмы.

По настоянию матери Джонни мы каждое воскресенье ходили в церковь всей семьей: она, тетка Джонни, Томас, Джонни и я. Всегда садились на одну и ту же скамью – справа, рядом со статуей Девы Марии с младенцем Иисусом на руках. Чтобы занять ее, мы должны были прийти в 8.20, хотя служба начиналась в девять.

К первой годовщине свадьбы Джонни подкопил денег, мы сели в поезд и поехали с ночевкой на север, в высокогорья. Взяли с собой еду для пикника на берегу озера, и, хоть отправлялись в путешествие вдвоем, домой нас вернулось трое. Все шло, как и должно было. Я вышла замуж и теперь ждала ребенка.

Я не говорила Джонни до декабря. Точнее, вообще не говорила. Решила, пусть платьице скажет. Белое, с вышитыми на подоле парусниками. Шелковое, нежное, приятное на ощупь. Хоть для мальчика, хоть для девочки. Под Рождество я завернула его в бумагу, аккуратно уложила сверток в коробку, и тут же мне стало грустно, ведь тайна нашего с малышом сосуществования теперь откроется. Я одна в целом мире знала, что мой ребенок существует. А для него я была целым миром. Я делила с ним каждый звук, каждое ощущение.

Утром 25 декабря Джонни, развернув бумагу, долго смотрел в коробку. Я думала, он улыбнется, разволнуется, но это было бы лишь отражением моих собственных чувств.

Мы ждали его реакции – малыш и я. В конце концов Джонни отложил белое платьице, подошел, сгреб меня в охапку. Чудесная новость, сказал он и настоял, чтобы мы оделись и пошли сообщить обо всем его матери.

Ленни переезжает в Глазго

Эребру – Глазго, февраль 2004 года

Ленни Петтерсон семь лет

Это тоже записано на видео.

Я стою рядом с мамой в пальто, надетом поверх пижамы с динозаврами. В одной руке держу набитого шариками поросенка Бенни, в другой – свой заграничный паспорт, который мне доверили на время путешествия, я ведь уже взрослая девочка.

– Помаши дому на прощание, Ленни! – говорит папа из-за камеры.

Я нехотя машу.

– Скажи: “До свидания, дом!” – велит папа.

Я поворачиваюсь и гляжу в камеру.

К нам присоединяется мама – садится на корточки, обнимает меня, и рука ее утопает в моем пальто.

– Hej då huset![2]

Мы машем запертой входной двери.

Потом все вместе влезаем на заднее сиденье такси, и камера следует за нами. Водитель, кажется, измучился ждать. Папа передает камеру маме, а сам сражается с моим ремнем безопасности.

Затем – темнота.

Камера внезапно оживает в аэропорту, в зале ожидания. Отец, как заправский кинооператор, перемещает ее вдоль закрытых рольставнями магазинов – парфюмерии, одежды для серфинга, дорогих закусок и сладостей. Они не работают, потому что четыре утра, а кому в такой час нужны духи и плавки по заоблачной цене? Мама дремлет в кресле, она почти прозрачная. Я сижу рядом в слезах.

– Не плачь, моя хорошая! – говорит отец, и я, подняв голову, смотрю в камеру.

Затем – темнота.

В иллюминатор видно, что самолет взлетает, но камеру так трясет, к тому же снаружи мрак, и различить можно только пляшущие красно-белые пятна, а потом и они уходят вниз и исчезают из кадра.

– Вот мы и полетели, – тихо говорит папа в камеру, будто сообщая ей большой секрет.

А потом наводит камеру на меня. Я сижу, вцепившись в Бенни. Прижимаюсь носом к его рыльцу.

– Все будет хорошо, шалунья, – ласково говорит папа.

Папа снимает входную дверь и панораму гостиной, где коробок и чемоданов полно, а мебели явно маловато, и комментирует:

– Вот мы и на месте!

А потом продолжает экскурсию по дому – снимает кухню, где только одна лампочка горит, ванную, где прежние хозяева оставили персиковую туалетную бумагу и радио для душа в виде морского конька, спальню с двуспальной кроватью, где мама разбирает одежду. Затем идет в мою спальню, где я наконец-то сплю, сжимая Бенни в руках.

Камера включается вновь примерно через неделю, когда я вбегаю в дом в новенькой школьной форме. В школе Эребру я форму не носила и теперь почему-то очень горжусь своим голубым джемпером и тоскливого цвета юбкой в складку.

– Ленни улыбается! – комментирует папа в камеру. – Как прошел первый день?

Я показываю зрителям конфету – жевательную, желто-розовую – и улыбаюсь так, будто этот миг никогда и ни с чем не сравнится.

– Подружилась с кем-нибудь? – спрашивает папа.

Я хочу ответить, открываю рот, а затем – темнота.

Майские цветы

Элси с Уолтером рисовали деревянных манекенов, которых Пиппа поставила нам на стол. Рядом с Элси лежала белая роза на длинном стебле, одна-единственная, перевязанная черной лентой. Пушистая. Как накрученная на палочку сахарная вата. Элси с Уолтером стеснялись и смотреть друг на друга, и я не сомневалась, что за ее изысканным макияжем скрывается стыдливый румянец.

Увидев розу, Пиппа улыбнулась, но промолчала. Поставила передо мной манекена и объяснила, что художники используют таких для правильной передачи пропорций человеческого тела. Пиппа разрешила мне нарисовать ему лицо, и я, взяв в руки фломастер, наделила манекена распахнутыми глазами и широкой улыбкой. Я высоко подняла ему руки – пусть машет собратьям на соседнем столе. Нарисовала ему ботинки с завязанными бантиком шнурками. Добавила модную рубашку и галстук. И представила, что среди манекенов на соседнем столе есть та, за которой он ухаживает.

Марго рисовала молча. Заполняла полотно желтыми цветами. Их названия не знаю, ни по-английски, ни по-шведски, но очень красивые. Марго словно изображала свое, личное поле желтых цветов – только она имела к нему доступ, только она могла его увидеть. Цветы так тесно жались друг к другу, что белого пространства на листе почти не оставалось. Они как будто сами излучали свет – такие были яркие.

Больница Святого Джеймса,

Глазго, 11 мая 1953 года

Марго Докерти 22 года

Он родился таким пухленьким, что вся одежда, которую мы взяли с собой в родильный дом, оказалась ему мала. Моя мама связала ему целый гардероб. Особенно ей нравился комбинезончик (“На что ребенку летом шерстяной комбинезон?” – спросил Джонни, когда мы остались наедине), но натянуть на него мы смогли только желтую шапочку, да и та недолго продержалась на голове – съехала на макушку и в конце концов соскочила.

Джонни одолжил у своего начальника мистера Даттона на день фотоаппарат. Они в стекольной мастерской делали фотографии всех своих изделий и вешали на стену, чтобы клиенты могли ознакомиться с образцами работ. Так проще завоевать доверие, объяснил Джонни. Фотоаппарат – коробка с цифрами и колесиками, которые Джонни пообещал мистеру Даттону не трогать, был уж очень увесист для своих размеров.

– Улыбнись, – сказал Джонни.

И я улыбалась. Держа на руках человека, которого мы произвели на свет. Завернутого в одеяло, в одном только подгузнике и желтой шапочке.

Мы дали ему двойное имя – Дэвид Георг – в честь отца Джонни и в честь короля, умершего за год до этого. Людей, достойных подражания, думали мы тогда. У меня было время поразмыслить, и теперь я задаюсь вопросом, не слишком ли много потрясений заключалось в этих именах – судьбы их обладателей, уже мертвых, так тесно переплетались с войной. Отец Джонни Дэвид погиб в 1941-м – погиб, сражаясь за короля Георга.

Дэйви было часа три от роду, когда в родильный дом пришла моя мама с букетом желтых гвоздик.

– Апрель с дождями, а май с цветами, – она поцеловала меня в щеку, и сжатые между нами цветы, испустив легкую сладость, блеснули как солнце.

Отец с ней не пришел. Он в это время находился на добровольном лечении в клинике для контуженых солдат. Писал нам время от времени, и я, не обнаружив в последнем письме намека на то, что он вскоре собирается вернуться, к стыду своему, испытала облегчение.

– Улыбнитесь, – опять сказал Джонни, и мама обняла меня одной рукой.

Я взглянула на спящего Дэйви, до сих пор видевшего сны. И ощутила небесную любовь к этому маленькому розовому существу. Какую ощущала и к маме, уже прошедшей через это все, и по большей части – в одиночестве.

– Теперь ты, – мама уступила Джонни место у моей кровати.

Я отдала ему младенца, и Джонни взял его с опаской, как брал за острые края стекло, вставляя в раму. А потом мы улыбнулись.

– Сделаю еще снимок, на всякий случай, – сказала мама.

На этом снимке были только мы с Дэйви. Я натянула желтую вязаную шапочку на голову сыну. Моему мальчику. Я все еще не могла привыкнуть к мысли, что он мой, что мы произвели его на свет. Улыбаясь черной коробке фотоаппарата в неопытных маминых руках, я видела краем глаза, что желтая шапочка Дэйви поднимается все выше и выше. Она соскочила сразу после вспышки.

Но фото я смеюсь, а глаза Дэйви, видно, напуганного вспышками, впервые открыты.

Этот снимок до сих пор у меня в сумочке.

Первый и единственный поцелуй Ленни Петтерсон

Перед нами на столе в Розовой комнате лежала репродукция “Поцелуя” Климта. Где-то я ее уже видела – может, в школе, – но теперь впервые видела по-настоящему. Репродукция была напечатана на матовой бумаге, но теплые золотые краски как будто светились. Пиппа рассказала нам, что первые работы Климта вызвали большой скандал, а эту, напротив, приняли очень хорошо. На ней мы видим обнявшихся влюбленных, добавила она.

Но я с этим категорически не согласна и не могу поверить, что никто не видит одного. Женщина на картине мертва.

Цветы в волосах, глаза закрыты, лицо безучастно, хотя мужчина целует ее и привлекает к себе. Растения оплетают ее лодыжки и тянут к цветам земли, где теперь ей место. Земля требует отдать эту женщину, похоронить, а мужчина ни за что не хочет ее отпускать. Его поцелуй – это желание. Оживить ее, вернуть себе и любить.

Итак, размышляя о поцелуях, я принялась рисовать – фломастерами, очень уж заманчиво они выглядывали из стакана, – и рассказывать Марго историю.

Средняя школа Эбби-Филд, Глазго, 2011 год

Ленни Петтерсон 14 лет

Наш преподаватель английской литературы однажды на выпускном вечере поцеловал ученицу – так гласила школьная легенда.

Я относилась к этим слухам скептически, ведь в соседней школе, например, рассказывали, что один учитель биологии занимался сексом с ученицей в кладовке для учебного инвентаря. На виду у учебного скелета. Эту картинку я никак не могла выбросить из головы – любовники страстно резвятся, а сверху, потрясенно улыбаясь впадиной рта, на них взирает скелет.

Если кое-какие подозрения насчет учителя литературы у меня все-таки были, они моментально усилились, после того как однажды посреди урока, посвященного “Ромео и Джульетте”, он, присев на край парты, которую занимали мы с какой-то незнакомой девочкой, с фальшивой непринужденностью обратился к классу:

– Как понять, можно поцеловать кого-то или нет? Вопрос был встречен озадаченным молчанием.

– Как понять, можно поцеловать кого-то или нет? – спрашивал он потом весь год, словно обижался, что тот давний поцелуй сочли неуместным.

Он спрашивал, и у меня каждый раз горели щеки. Отчасти потому, что я уже начинала думать, а не правдивы ли слухи, но прежде всего потому, что не знала ответа. Я никого еще не целовала.

Наверное, все как-то представляют себе заранее свой первый поцелуй. Я почему-то всегда думала, что впервые поцелуюсь под деревом с мальчиком, чьи внешность и лицо не имели особого значения. А вот дерево было зеленое и пышное, трава – влажная, росистая, и я стояла босая.

Но так живо все себе представляя, воплотить этот замысел я не пыталась – по пышным паркам не бродила, не искала, с кем бы поцеловаться.

Поэтому и не удивилась, что мой первый (и единственный) поцелуй вышел совсем не таким, как в фантазиях. Без деревьев и буйной зеленой травы.

Возвращаясь домой с вечеринки, завершившейся, когда соседи вызвали полицию, девчонки, которые по причинам, до сих пор мне не вполне понятным, приняли меня в свою компанию, решили похулиганить – пробраться на школьную территорию. То самое место, откуда нам всегда хотелось поскорее сбежать, мы решили навестить теперь, на досуге, напившись пряного рома, украденного кем-то из отцовского бара. Вечеринка продолжилась под пожарной лестницей (если, конечно, сборище пьяных подростков, которые слушают драм-н-бэйс на телефоне – а этим-то мы и занимались, – можно назвать вечеринкой).

Он не интересовал меня совсем. Отвращения не вызывал, но привлекал не больше, чем стул, например, или стол. И все же, когда во время танца зашел сзади, положил руки мне на бедра и спросил, не хочу ли я кое-куда сходить, я последовала за ним. Мы ушли подальше от друзей, к кабинету естествознания, и там, под отдаленное дребезжание музыки, он прижался влажным ртом к моему рту, а я постаралась соответствовать.

Домой с “вечеринки” я шла босиком. Одна из девчонок одолжила мне туфли на высоких каблуках, но ходить в них я не могла. Кое-кто из-за этого надо мной посмеивался. После того как поцелуй состоялся, я сняла туфли и протянула хозяйке.

– Отдашь в понедельник, когда встретимся в школе, – сказала она, но я ответила, что все равно пойду домой босиком, поэтому разницы никакой, пусть забирает сейчас.

Я шла одна по тротуару, и ничто не отделяло мои ступни от бетона, смешанного с гравием. Холодная земля была даже приятна. Успокаивала.

Я вошла через заднюю дверь.

Она спала за кухонным столом.

– Мам?

Я убрала ей волосы за ухо, вынула из тарелки с хлебными крошками случайно упавшую туда прядь. Чай ее остыл. Островок молока плавал на поверхности.

Я нарочно гремела посудой, чтобы разбудить ее. Вылила холодный чай в раковину, смахнула крошки с тарелки в мусорное ведро.

Она не шелохнулась. Только глубоко вздохнула.

Я убрала масло в холодильник, взяла банку с джемом, закрутила крышку. Повернулась и посмотрела на маму. Плечи ее слегка приподнимались. Лицо казалось безмятежным, но под глазами опять сгустились тени. После того как мама подала на развод и мы с ней стали жить отдельно от отца, они появились вновь. Темные, как синяки.

– Я сегодня целовалась с мальчиком.

Мама не просыпалась.

– В первый раз.

Она все спала.

– Как-то не так я себе это представляла.

Я пошла проверить, закрыла ли кухонную дверь. Поставила мамину тарелку и чашку в раковину.

– Я ведь должна была что-то почувствовать, правда? Но ничего не поняла. Разве только, что губы у него влажные.

Она снова глубоко вздохнула, и ресницы ее затрепетали от сновидений.

– Мне казалось, это будет что-то значить. – Я выключила свет в кухне, взяла свою сумку. – Но нет, ничего это не значит.

Она шевельнулась, поудобнее укладывая голову на руки.

– Просто подумала, ты должна знать. Про мой первый поцелуй.

Я все ей рассказала, и мне стало легче.

Закрыла дверь в кухню и пошла наверх спать.

Теперь мой первый поцелуй запечатлен навечно – на фломастерном рисунке кабинета естествознания, освещенного луной, который больше и незачем было изображать. Я украсила его скелетом у окна, хотя на самом-то деле он не подсматривал… насколько мне известно. В следующий понедельник учитель литературы опять, закинув ногу, присел ко мне на парту и спросил: “Как понять, можно поцеловать кого-то или нет?” – и мой ответ был (и остается) прежним: не знаю.

Марго и мужчина на пляже

Начав со змеи, Уборщик Пол перешел к героям Диснея, изображенным довольно небрежно, большому кельтскому кресту и наконец добрался до туза пик.

– Вот про эту не помню, – сказал он. – В тот день был мальчишник, и в ресторан я шел без единой татуировочки на плече, а в отель вернулся с пиковым тузом.

– Нравится он тебе?

– Не-а. Хорошо хоть на плече – на глаза попадается, только когда вижу свою спину в зеркало.

– А это, наверное, нечасто бывает, – подхватила я.

– Да уж. А вот еще одна, – он опустил рукав футболки, – моя любимая.

Пол повернул левую руку, и на сгибе я увидела девчушку – кареглазую, с ямочкой только на одной щеке.

– Моя малышка, – объяснил Пол.

Ниже рукописным шрифтом с завитушками было выведено: “Лола Мэй”.

– Как живая! – воскликнула я.

Он заулыбался, достал бумажник и показал мне фотографию – почти точь-в-точь похожую на тату. – Я сказал Сэму…

– Сэму?

– Который Диснея делал.

– Ой-ой…

Пол рассмеялся.

– В общем, сказал ему: “Уж эту ты не испогань. Как можешь постарайся!”

– И он не оплошал.

– Точно. Он ее высоко ставит, одна, говорит, из лучших моих работ.

Вид у Пола был гордый – дальше некуда.

– А сколько Лоле?

– Три. Она, кстати, тут родилась. Самый счастливый день в моей жизни. Хочу, говорит, папа, чтоб у тебя была татуировка с Винни-Пухом, – сделаю к ее четвертому дню рождения. На икре, может, а то на руках уже места не осталось.

Рация Пола громко затрещала, и я услышала чей-то голос – ничего не поняла, но, похоже, дело было срочное.

– Опа! – Пол подскочил. – Побежали скорей в твою Розовую комнату, горе ты мое.

Мы сели за стол в Розовой комнате, и Марго, закатав рукава фиолетовой кофты, задумчиво уставилась в окно, на парковку.

– Как все-таки странно, Ленни, – сказала она. – Я стояла тогда там, на пляже, а твоих родителей еще, наверное, и на свете не было, не говоря уж о тебе.

Она принялась рисовать. Черным углем на белом.

Трун-Бич, Шотландия, ноябрь 1956 года

Марго Докерти 25 лет

Он предложил прогуляться по пляжу таким тоном, что я и не думала спорить, хоть за окном то ли дождь косой летел, то ли снег.

На пляже не было ни души. Сильный ветер трепал росшую с краю высокую траву. Мы постояли немного, помолчали, наблюдая, как свирепые волны смывают песок в море.

– Я ухожу, – сказал он.

И я подумала, это шутка, а потом увидела, что он плачет.

– Ухожу. Должен уйти.

Ревущий ветер пронизывал меня. Я вглядывалась в его лицо, искала просвета. Но не находила.

Мы по-прежнему жили в съемной квартире, где было тесно и шумно – у соседей лаяли собаки, и сами они лаялись. А хуже того, у них родилась девочка. Ее яростные крики врывались из-за стены в нашу спальню, а мы лежали молча, борясь с желанием встать и пойти утешить маленькое существо – чужое.

Мы шли по берегу бок о бок, хоть за руки и не держались. Мои ботинки утопали в песке. Здесь было гораздо холодней, чем в нашей квартирке, но так же тесно; сильный ветер окружал нас, бросал мне волосы в лицо, наполнял мой рот и уши ревом стихий. Пальцы мои скрючились в ладонях, повинуясь инстинкту самосохранения. Но я их все равно уже не чувствовала. Чтобы слышать друг друга, нам приходилось кричать, а мы с Джонни к такому не привыкли. Нам это было несвойственно. Поэтому, наверное, слова, которые он выкрикнул в конце концов, дались ему особенно трудно.

– Не могу я, Мар, ты… – он осекся. – Не могу здесь оставаться.

Он утер слезы, и пальцы мои, инстинктивно разогнувшись, хотели уже потянуться к нему.

– Но почему? – Я старалась перекричать грохот волн.

Все ветры в мире, кажется, взвихрились вокруг нас, а потом вдруг резко стихли. Все замерло на миг.

– У него были твои глаза, – тихо проговорил Джонни.

Марго печально улыбнулась.

Я закрыла глаза и перенеслась на тот пляж, чтобы быть с ней рядом, – кусачий ноябрьский холод сразу проник под халат и пижаму, а рядом на песке сидела молодая Марго в коричневом пальто и неслышно плакала – ветер уносил звуки. Погрузив задник розовой тапочки в сырой песок, я описала дугу. Очертила себя кругом. Марго выглядела совсем иначе с темными волосами, взлохмаченными ветром. Подтянув колени к груди, она уткнулась головой в подол, и тогда я подошла, протянула руку, прикоснулась к ней…

И сказала:

– Все наладится.

– Спасибо, – улыбнулась она, и мы вновь оказались в Розовой комнате.

Остальные изо всех сил старались не обращать на нас внимания. Интересно, слушали ли нас Элси с Уолтером, пока что-то там скребли, размазывали и выцарапывали.

Марго взяла уголь, затемнила траву на краю обрыва. Потом достала из рукава салфетку, но не стала сморкаться или вытирать слезы, а приложив ее к бумаге, растушевала контуры угольного Джонни – высокого, худого, повернувшегося к зрителю спиной и потому безликого.

– Так он оставил тебя одну с малышом? Уж я бы ему устроила!

– Нет, все было не так.

– Но он ведь ушел?

– Да.

– А что стало с малышом?

Отец Артур и мотоцикл

Отец Артур сидел за электронным пианино в углу часовни. Нажал клавишу, извлек глухую ноту. Нажал другую. Потом нажал обе. Звук вышел так себе. Он вздохнул и поднялся.

– Хорошо получилось, продолжайте.

– Боже милостивый! – Отец Артур, пошатнувшись, сел обратно на банкетку, приложил руку к груди. – В толк не возьму, как тебе удается так тихо прошмыгнуть в дверь.

Я подошла к пианино.

– Играете?

– Нет. Просто пыль протирал и решил попробовать. Не знаю, зачем оно вообще здесь, органиста мы все равно не держим.

Я села рядом с ним на банкетку, выжала ноту. Звук вышел будто из-под одеяла. Я выжала еще.

– Вот выйдете на пенсию – будете брать уроки.

Он натянул чехол на клавиатуру.

– Может быть…

– Для этого ведь и выходят на пенсию? Чтобы делать наконец, что всегда хотелось, но духу не хватало.

– Значит, мне надо сесть на мотоцикл?

– А как вы сядете на мотоцикл в вашем платье?

– Это не платье, Ленни.

– Нет?

– Нет! Я уже тебе говорил. Это облачение.

Я помолчала, силясь представить себе отца Артура, который, усевшись на мотоцикл, расправляет свое белое облачение так, чтобы не слишком торчали ноги. Потом он колесил по городу в старомодных мотоочках, и одеяния его нелепо раздувались, а позади ехала банда священников на “харлеях”.

Отец Артур, кажется, опечалился.

– Вообще-то на пенсии облачение мне уже не понадобится.

– А может, вам садоводством заняться? В таких одеждах самое то – на солнце не сгоришь, и в то же время ветерком обдувает.

– Нельзя садовничать в облачении!

– Нет?

– Это священная одежда.

– Да?

– Да! В нем можно только исполнять духовные обязанности.

– А жаль! Сдается мне, очень удобная ночнушка получилась бы.

– Предпочитаю пижаму, – сказал отец Артур.

Встав из-за пианино, он направился в другой конец часовни. Лилово-розовый отблеск витража пятном ложился на ковер, и отец Артур, ступив в это пятно, на мгновение сам стал лилово-розовым.

– Что ж, Ленни, – он взял отбившуюся от остальных, забытую кем-то на скамье Библию, – расскажи про ваши сто лет.

Я подняла чехол и взяла одновременно самую высокую и самую низкую ноту.

– На нашем счету на стене Розовой комнаты уже пятнадцать.

– Блестяще! А как Марго?

Я нажала три клавиши подряд, слева направо, и ноты пошли вверх. Благозвучно получилось.

– Хорошо. Она так здорово рисует! Знай я об этом сразу, не согласилась бы, пожалуй, вывешивать на всеобщее обозрение рядом с ее рисунками свои.

– Ленни… – мягко проговорил отец Артур где-то за моей спиной.

– Так что я их записываю, наши истории. Чтобы восполнить недостаток художественного таланта.

Я извлекла еще три черных нотки.

– Какая она? – спросил отец Артур.

– Я таких еще не встречала.

Я быстро перебрала клавиши, и ноты зазвенели колокольчиками.

– По-моему, у нее ребенок умер.

Вторая зима

Больница Святого Джеймса,

Глазго, 3 декабря 1953 года

Марго Докерти 22 года

– С вашим мужем не можем связаться, – сказала с порога запыхавшаяся медсестра.

Я не просто слышала ее слова, я видела их – они мельтешили в глазах черно-белыми точками. Ее движения я чувствовала тоже. Она подошла, и шипение где-то в моей щеке переместилось вместе с ней.

Закрыв один глаз рукой, я кивнула.

– С вами все в порядке? – Сестра подошла ближе. И, запнувшись, поправилась: – То есть с вашим глазом?

Я кивнула, не отнимая руки от лица, и мысленно велела ей уйти, но она приблизилась еще и снова спросила:

– С глазом что-то не так?

Я отвернулась в надежде, что это поможет от нее избавиться, – не помогло, а какими словами просят уйти, я не могла вспомнить.

Она опустилась передо мной на колени, и ее движение волной прокатилось по моему лицу

– Посмотрите на меня, – сказала она, и я посмотрела. Ее рот и подбородок исчезли, на их месте образовалась серая пустота. – Моргните, – сказала она, и я моргнула. Она была передо мной, а казалось – очень, очень далеко.

– Следите за кончиком ручки, – сказала она, и я попыталась, но ручка все время исчезала.

– Доктор! – позвала она ровным голосом, но я почувствовала в нем беспокойство.

Мужская фигура приблизилась, остановилась рядом с сестрой. И та сообщила:

– Она не видит.

– Я в норме, – хотелось ответить мне, но выходило очень долго и медленно, я не смогла добраться до “В” и удовольствовалась “Б”. “Я б оре”. Я знала, что это неправильно, только как исправить, не понимала. Хотела сказать еще что-то, но сама не знала что.

Заинтересованно хмыкнув, доктор повторил уже проделанное медсестрой. У него тоже частично отсутствовало лицо: на месте лба и подбородка были серые провалы. А то немногое, что я видела, мигало, словно озаряясь вспышкой, хотя фотографировать никто и не думал.

Он открыл и закрыл мне рот, повернул голову. Попросил меня назвать свое имя. Я знала его, оно было в памяти, однако никак не могла придать ему форму. Я хотела попросить их уйти, сказать, что я в порядке и мне каждая минута дорога, но не получалось.

Откуда-то взявшееся слово “инсульт” шипящим аспидом вползло в мое ухо.

Слова “инсульт” и “аспид” очень похожи, просто я раньше внимания не обращала. Уцепившись за эту мысль, я прокрутила ее несколько раз. Будто запоминала свой телефонный номер. Чувствуя, что позже мне это понадобится. Инсульт – аспид. Очень похоже. И почему я никогда не замечала?

– Вас не тошнит? – спросил доктор.

Я помотала головой. Но солгала. Рот уже наполнялся сладостью желудочного сока. Вспомни я, как это делается, попросила бы стакан воды.

Инсульт опять вполз мне в ухо, отдаваясь эхом. Инсульт аспид инсульт аспид.

– Нет, – уверенно возразил доктор. – Больше похоже на мигрень.

Я не поняла этих слов – будто иностранную речь услышала. Попробовала разделить их на части, чтобы отыскать смысл. Ми-грень.

– У ребенка какой прогноз? – спросил доктор.

– Врач говорит, остались считаные часы, – ответила медсестра.

– Мадам, – сказал доктор, и я почувствовала, как что-то придавило левое плечо – рука, вероятно. – Полагаю, у вас глазная мигрень. Бывали раньше такие симптомы?

Я помотала головой.

– Возможно, это из-за стресса. Могу дать вам обезболивающее, но оно вызовет сонливость, и вы можете уснуть. Дать вам его, учитывая… м-м-м… текущие обстоятельства?

– Нет, – удалось выговорить мне. “Нет” ощущалось на языке почти так же, как “мне”. Это было почти одно и то же. А может, совсем одно и то же.

– Понимаю, – сказал он. – У вас может возникнуть рвотный позыв. Здесь есть емкость на этот случай. Вы можете испытывать также светобоязнь, сильную головную боль, помутнение сознания. Предупредите нас, если ваше состояние изменится или ухудшится.

Я кивнула.

– Попрошу сотрудников продолжить поиски вашего мужа.

Он снял руку с моего плеча и быстро что-то сказал сестре, но расшифровать смысл этих звуков мне стоило бы слишком больших усилий.

– Если понадоблюсь – я рядом, – сказала медсестра и, судя по звуку, задернула шторку вокруг кровати.

Наклонившись вперед, я ощупала края матраса – кончики пальцев покалывало.

Передо мной лежал малыш. Мой малыш. И нам пора было прощаться.

– Дэйви, – мой язык вспомнил его, хоть ничего другого не мог правильно произнести.

Он лежал с открытыми глазками – это я еще могла различить. По-прежнему бледный, в ползунках, завернутый в одеяло. Он смотрел вверх, на меня. Не знаю, на кого я была похожа. Его мама, прикрывшая рукой левый глаз. Интересно, помнит он, думала я, как мы играли в “ку-ку”, и считает ли, что именно этим занимаемся сейчас.

Я не знаю, как прощаться с ребенком. Тогда не знала и не знаю сейчас. Поэтому стала беседовать с ним. Рассказала, какую жизнь он будет вести, какую носить школьную форму и как солнечными летними днями мы будем ходить на прогулку в парк. Как он устроится работать на полставки в овощной магазин, а в конце концов выкупит его и сам станет там хозяином. Как однажды в магазин придет девушка за ананасом, они познакомятся и полюбят друг друга. А потом поженятся, и я явлюсь на свадьбу в желтой шляпе. Описала шумную троицу его собственных детей, которые станут помогать ему, немолодому уже, в магазине, а он – обучать их счету на яблоках. Дэйви не сводил с меня глаз, а я тихонько рассказывала, какое невероятное счастье ждет его и как он будет навещать меня, седую и состарившуюся.

Я улеглась рядом с ним на кровать, поцеловала его в щечку. Такую нежную и упругую. Он очень любил эту игру – я целую его в щечку и щекочу под подбородком, – и я лежала рядом и целовала его снова и снова. И говорила о своей вечной любви. Что всегда буду любить его. До конца своих дней и после.

Маячившая в моих глазах серая пустота, чем бы она ни была, ширилась и наконец захватила все. Где было милое личико спящего Дэйви, не стало ничего. Я закрыла глаза и взмолилась всем богам во Вселенной, какие только могли меня услышать.

Я гладила Дэйви по голове, чтобы он знал: я все еще с ним. И чтобы самой знать: он все еще со мной. Приложив руку к крохотной груди, я ощутила, как она тихо вздымается и опадает. Что может случиться с этим сердцем, когда для меня оно стучит громче собственного? Я нехотя закрыла глаза. Слезы текли мне на руку, мочили рукав, а я гладила его волоски, целовала Дэйви в щечку и рассказывала дальше об этом мире – о джунглях, зверях и звездах.

Когда я очнулась, мигрени больше не было.

И Дэйви не было.

Ленни

– Ленни, ты меня слышишь?

– Ленни, милая, скажи что-нибудь!

– Ленни?

Кровать подо мной разложили, зазвучали новые голоса.

– Все в порядке, Ленни, мы здесь. Не волнуйся.

Часть вторая

Ленни

Под общим наркозом я вижу на редкость яркие сны. Настолько яркие, что меня даже обвинили однажды, будто я все выдумала. Рассказала как-то одной девочке – в другой больнице другой страны – свой сон, а она мне не поверила. Но этот сон просто фантастичен и длится, кажется, много дней. В нем есть осьминог, и мы дружим не на жизнь, а на смерть. Он лиловый, а все происходящее так красочно и необычайно. И я слышу самую дивную музыку на свете.

Марго и дневник

Привет, Ленни, это Марго.

Соскучилась по тебе.

Твоя красноволосая медсестра пришла вчера ко мне в палату. И сказала, что перед тем, как тебя увезли на операцию, ты попросила передать мне свой дневник. Что ты все время вела его и про нее там, видимо, тоже есть. И ты хочешь, чтобы я тебе написала.

Ты доверила мне свой дневник, и это честь для меня, но учти: я беру его лишь во временное пользование. А если вздумала мне его завещать, я в этом не участвую, юная леди.

Ты переживешь эту операцию – и глазом не моргнешь, я знаю. Ты ничего не боишься. Не то что я.

А вот тебе история – почитаешь, когда проснешься.

На этой неделе в Розовой комнате я рисовала первое свое жилище, которое любила по-настоящему, всей душой. Грязное и неказистое. Как все добрые персонажи.

Рисунок вышел достойный. Мой школьный учитель рисования наверняка сказал бы, что перспектива хромает и крыша как будто не в ту сторону наклонена, но я довольна все равно. Я, живущая в собственных воспоминаниях, живущая в той маленькой квартирке, гораздо больше похожа на тебя, чем на саму себя.

Как и все мои истории до сих пор, эта начинается в Шотландии.

Глазго – Лондон, февраль 1959 года

Марго Докерти 28 лет

Когда мне исполнилось двадцать восемь, жив был только отец. Мама ушла двумя годами раньше. После ее смерти я все равно что осиротела. Контузия – теперь это как-то иначе называют – разрушила отца, дошло до того, что он и посидеть рядом не разрешал. Но я сидела, когда пробил час. Он уже умер, а я сидела с ним в палате и запоминала его лицо. Шепотом просила прощения и желала счастливого пути, ощущая, как происходит разрыв. Я смотрела на последнее волокно туго натянутой веревки, чахнущий огонек единственной свечи, остатки спасательных шлюпок. Его больше не было – оборвался, потух, уплыл.

Я чувствовала скорбь и в то же время освобождение. Я теперь была ничья. Мать без ребенка, жена без мужа, дочь без родителей со скромным наследством и без постоянного адреса.

Я могла отправиться куда угодно. Я поняла, что вольна начать все сначала, и с этим зернышком надежды вышла из поезда на грязную платформу Юстонского вокзала, твердо намереваясь отыскать своего мужа. Единственного, кто у меня остался.

Первым делом пошла в полицию. Поезд прибыл рано утром; в дороге я спала, но все равно была полусонная. Зубы покрылись налетом – я почувствовала это, облизав их, а почувствовав, облизывала без конца. Съела полпачки мятных леденцов, но свежее во рту не стало.

Выйдя из здания вокзала на свет божий, я увидела вереницы автомобилей и красных автобусов, людей, спешащих на работу, расталкивая друг друга, и почувствовала, что только чемоданы, кажется, и удерживают меня на земле.

Спросила озабоченного мужчину в шляпе, как пройти к ближайшему отделению полиции. Поплутав по одинаковым улицам, наконец отыскала его. И вошла, не позволив себе и на секунду остановиться из страха повернуть назад.

Увидела секретаря за столом, ряд стульев с перепачканной обивкой. В поезде я репетировала про себя, что скажу. Меня зовут Марго Докерти. Я ищу пропавшего человека. Моего мужа Джонни.

Как можно мужа потерять? – таким будет первый вопрос, не иначе, думала я.

Но ошиблась. Меня вообще ни о чем не спросили, а велели сесть и заполнить заявление.

Я села. И тут же поняла, что это заявление требует от меня слишком много. Мое имя? Оно мне известно, а вот адрес? В настоящее время мой адрес таков: Лондон, Холборнское отделение полиции. Но где я проживаю? В съемной квартире в Глазго, из которой только что выехала? Кем я прихожусь пропавшему? Мы женаты? В самом деле до сих пор женаты? А если он успел жениться на другой? Когда я видела его в последний раз? И где? “Несколько лет назад на пляже” – сгодится? Или не зря мне кажется, что это ничего не даст? Как выглядит пропавший? Худощав, как и прежде? Как и прежде, зачесывает волосы на прямой пробор? И почему я разыскиваю его в Лондоне?

Только на последний вопрос я могла ответить. Потому что однажды, много лет назад, мы лежали рядом и он, положив руку мне на живот, сказал: хочу побывать в этом городе, прежде чем родится малыш. Но мы так и не поехали.

Руки у меня вспотели, и ручка выскользнула. Я подняла ее, вытерла влажные ладони о юбку. Взглянула на секретаря – не освободился ли кто-нибудь, чтобы поговорить со мной, – но она покачала головой.

Я задумалась над следующими вопросами – о вещах вроде бы очевидных, но не для меня. Какого он роста, здоров ли и где работает. Мои сведения о Джонни были столь скудны – с тем же успехом я могла разыскивать незнакомца.

– Чем ты занимаешься? – спросила она.

Я и не знала, что рядом кто-то сидит, но она была тут как тут. Женщина моложе меня, хоть и ненамного. В сине-зеленом узорчатом платье, со светлыми волосами, кажется, давно не мытыми. И вполне довольная, похоже, что находится в этом самом месте в это самое время.

– Ну, я…

– Что в чемоданах? Труп?

Она рассмеялась и вытерла размазавшуюся тушь – две черные полоски под глазами.

– Наркотики?

– Нет, там…

– Бомбы?! – воскликнула она, а потом, оглянувшись на людей в приемной, уже таращивших на нас глаза, наклонилась ко мне и повторила шепотом: – Бомбы?

– Нет! – ответила я и опять уронила ручку на пол.

Она подняла:

– Держи!

Заправила волосы за ухо, бренча многочисленными браслетами.

– Напугала тебя, прости.

– Не напугала.

И хоть она в самом деле не напугала меня, слезы вдруг подступили к горлу. Я смертельно устала, недавно осиротела и собиралась заявить о пропавшем человеке, которого и описать-то толком не могла. О человеке, который и не пропадал, собственно говоря, просто я не знала, где он, – мать его умерла, а брат переехал, не оставив нового адреса. О человеке, пообещавшем прожить со мной всю жизнь. По которому я очень скучала и в то же время не скучала ничуть.

Она откинулась на спинку стула, сложила худенькие руки на груди. Пропустила волосы сквозь пальцы, намотала светлую прядь на указательный.

Я вернулась к заявлению. Дату рождения Джонни я знала – хоть что-то. Дальше шла графа “Причина подачи заявления”. Половина бланка оставалась незаполненной. В эту графу я вписала и без того понятное “Не знаю, где он”, потом подумала, что это, пожалуй, выглядит несерьезно, и зачеркнула.

– Чем ты занимаешься? – прошептала она. От нее пахло духами и спиртным.

– Я…

Не в силах объяснить, я просто показала ей бланк на планшете с зажимом.

– “Заявление о пропаже человека”, – прочла она. Приподняла брови, спросила: – Кто пропал? – и, не дав мне ответить, продолжила: – Не ты случайно? А ведь это гениально! Заявить о собственной пропаже и исчезнуть… Бог мой, просто гениально! Так я и сделаю однажды. – Глаза ее блеснули.

– Мой муж, – я будто впервые за много дней заговорила.

– Вот как! – сказала она, и я почему-то все ей выложила. Почти все. Умолчала лишь об одном маленьком, но очень важном человеке.

– Скучаешь по мужу? – спросила она, выслушав меня.

– Не знаю. Он один у меня остался.

– Но ты хочешь проводить с ним время, когда отыщешь?

– Нет, я…

– Хочешь жить с ним?

– Ну…

– Тебе нравится от него зависеть?

– Зависеть?

– Да, ты ведь проделала такой путь ради него. В нем для тебя сейчас весь смысл. Ты зависишь от него.

Ее это, кажется, злило.

– Мне просто хотелось увидеть близкого человека, – сказала я, а сказав, поняла, что это правда.

– Тогда так и напиши. Они поймут, как это срочно, и сразу кинутся его искать.

Бланк заявления глядел на меня, пустой и невнятный.

– Заполнишь и что будешь делать дальше?

– Не знаю.

– Есть где остановиться?

– Нет. – Я почувствовала, как загорается лицо.

– Смелая ты, – сказала она, и я подумала: в самом деле?

– Не знаю, – повторила я.

Плакать хотелось все сильнее.

– Хочешь знать, что я тут делаю?

Я не ответила, но она сообщила мне три вещи. Во-первых, что ждет своего друга Адама, который вломился в университетскую лабораторию с подопытными животными и был арестован. Во-вторых, ждет, не арестуют ли и ее за это же самое. И в-третьих, предлагает переночевать у нее, если первое и второе как-нибудь уладится.

А потом посоветовала мне разорвать заявление о пропаже человека и “раскрепоститься”. Я тогда подумала, это жаргонное словечко, означающее сексуальную свободу, и лишь много позже поняла, что она предлагала мне отделиться от сбежавшего мужа и не преследовать его, а помахать рукой на прощание и пожелать счастливого пути.

Первое и второе улаживалось гораздо дольше, чем мы обе предполагали, рука моя так и осталась лежать на заявлении о пропаже человека, и в конце концов бумага сморщилась в том месте, где к ней прижималась влажная ладонь. Мужчина, у которого украли велосипед, и полицейский, шедшие мимо, споткнулись о мои чемоданы, после чего первый выругался, а второй спросил, что я тут делаю.

Когда Адам вышел из камеры без наручников, моя новая знакомая крикнула “ура!”, полицейский шикнул на нее, пригрозил, а потом вручил Адаму его пожитки и велел – не буду повторять, какими словами – уходить.

– Невинно осужденный на свободе, – сказала она. – Отпраздновать имеем право.

Я подумала, не из Шекспира ли цитата.

– Это Адам. А это Марго, наша шотландская беглянка, познакомься.

Он пожал мне руку. Моя ладонь была все еще влажной, и Адам почти незаметно вытер свою о джинсы.

Мы вышли на улицу, в тусклый солнечный свет.

– Ой! – сказала она, будто только что вспомнив. – Меня Мина зовут.

Мы шли по улице, удаляясь от полицейского участка, и я не сразу поняла, что по-прежнему держу в руке планшет с заявлением о пропаже человека.

– Забыла! – я поспешила обратно, но Мина нагнала меня у входа в участок и, схватив за руку, остановила.

– Ты чего?

– Нельзя же красть у полицейских!

– Пусть забирают свой планшет, но не это, – она открепила листок. – Это доверим судьбе.

И, скомкав заявление о пропаже человека, плотно смяв его в ладонях, эффектным броском отправила в урну.

Ленни и Розовая комната

Марго подбежала так быстро – только лиловое пятно перед глазами мелькнуло. Крепко обвила меня руками, и я вдохнула ее лавандовый запах.

– У вас все хорошо? – спросила я.

И почувствовала, что она кивает.

– Осторожней, – предупредила Новенькая Медсестра, но было поздно: Марго давила на мои свеженькие швы, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

– Как же я по тебе соскучилась! – сказала она.

Весь класс глядел на меня. Но я не обращала на них внимания, рассматривала рисунки и наброски Марго – целую коллекцию, накопившуюся в мое отсутствие. Они были так хороши, что я даже чертыхнулась. Извинилась, но Марго, кажется, не возражала. В тот день мне многое сошло бы с рук – она так радовалась, что я жива.

Пиппа сразу подошла ко мне, едва закончив объяснять классу, как смешивать зеленые и синие оттенки для абстрактных картин на морскую тему, которые она задала нарисовать.

– Ленни! Обниматься не будем. – Она указала на свой фартук, заляпанный зеленой краской. – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо.

– И теперь все в порядке? – не унималась она.

Я кивнула, не собираясь говорить ей ничего, ни единого слова о произошедшем со мной за время недолгого отсутствия на занятиях в Розовой комнате. Пусть она расспрашивала и из добрых побуждений, но меня раздражают люди, которым всё надо знать, все хирургические подробности. Точно знать, насколько ты уже мертв.

– Здорово, что ты опять с нами, – улыбнулась Пиппа.

А потом ушла, мы с Марго переглянулись, и я почувствовала, что в этот момент она прячет подальше вопрос о тех, с кем я когда-то так изысканно завтракала каждое утро. Вопрос, который хотела задать, но знала, что я не отвечу.

Рисунки у нас в тот день были неважные. И истории мы рассказывали неважные. Я сидела в Розовой комнате, Марго – рядом со мной, и только это имело значение.

Ленни и праздник урожая

Новенькая Медсестра уселась на своем любимом месте – у меня в ногах. Не так, как, бывало, садились другие медсестры, миролюбиво и неловко пытавшиеся изобразить непринужденность, которая обычно выглядела фальшивой. Новенькая Медсестра не притворялась, что ей удобно. Ей на самом деле было удобно. Она подложила запасную подушку себе под поясницу, чтобы прутья решетки в изножье кровати не упирались в спину. Скинула балетки, удобно устроилась, скрестив ноги, накинула кофту на плечи, чтобы было уютнее. Задернула поплотнее шторку, и мы остались совсем одни. Ну или не совсем, а насколько это возможно.

Волосы у нее по-прежнему красные, как конфетки “Танго” со вкусом вишни, но длинней, чем в день нашего знакомства. Интересно, сколько времени прошло с тех пор? Вспомнила вишневые “Танго”, и захотелось попробовать – ощутить шипучий фейерверк на языке, лекарственно-сладкий привкус школьных дискотек и походов в газетный киоск.

Новенькая Медсестра заправила прядь конфетно-вишневых волос за ухо. Она хотела знать все обо всем. Хотела знать, хорошо ли она за мной ухаживает. А на самом деле, по-моему, – убедительно ли выглядит в роли медсестры. Я ответила, что ей одной из всех больничных медсестер дважды скажу: она моя любимая.

– Ты вернешься когда-нибудь назад, как считаешь?

– В Швецию? – Язадумалась. – Вряд ли.

– Мама твоя ведь там? – спросила она, и я уловила отголосок какого-то диалекта, но какого? Родись я здесь, знала бы.

– Ага. Но именно из-за нее я и не стала бы возвращаться.

Беспокойство овладело лицом Новенькой Медсестры, рот растянулся в неловкой улыбке.

– Если я вернусь в Швецию, то не для того, чтобы разыскивать мать, но не смогу не разыскивать, раз она там. Встретив темноволосую женщину, буду вглядываться в ее лицо: не мама ли? И в конце концов начну ее разыскивать случайным образом. А я этого не хочу.

Новенькая Медсестра уже открыла рот, хотела что-то спросить, но я ее опередила.

– Да и вообще, если уж я отсюда выйду, то отправлюсь сначала в другие места – множество разных мест.

– А куда?

– В Париж, Нью-Йорк, Малайзию, Россию, Финляндию, Мексику, Австралию, Вьетнам. В таком порядке. А потом поеду еще куда-нибудь. И буду ездить, ездить, ездить, пока не умру.

– Почему в Россию?

– А почему нет?

– Я не могу путешествовать одна. Смелости не хватает.

– Да мне тоже.

Она посмотрела на меня – так пристально, испытующе, что я отвела глаза.

– Ленни, ты смелее всех, кого я знаю.

– Это почему?

– Просто смелее, и всё, – сказала она, и мгновенье осело между нами.

– Умирают не от смелости, а по случайности. Я не смелая, просто не умерла еще.

Новенькая Медсестра вытянула ноги, положила рядом с моими – получились шпалы. На этот раз носки у нее были одинаковые – розовые, с узором из кексиков. Я попыталась представить, какую жизнь она ведет за пределами больницы – ее дом, автомобиль, ящик для носков.

– И все равно ты смелая, – тихо сказала она.

– Вот поедешь в путешествие, тоже буду считать тебя смелой.

Она достала из кармана красную коробочку с изюмом, сняла обертку, просунула палец внутрь и закинула сморщенную изюминку в рот.

– Могу поспорить, русским ты понравишься.

Иногда я имею дело и с другими медсестрами, они приходят и уходят, у них есть имена и лица, но размытые. Их некрасные волосы – вопиющий конформизм, а привычка уделять мне не больше и не меньше внимания, чем всем остальным, просто выводит из себя. Они не перекусывают изюмом среди ночи, сидя на моей кровати. И, могу поспорить, не ходят в носках с кексиками, хоть я и не проверяла. Я их не виню, конечно, – мы узники, а они надзиратели, и, если чересчур с нами сблизятся, тогда может размыться грань между теми, кто в плену, и теми, кто свободен.

В общем, Новенькая Медсестра ушла, и уже другая принесла подборку кем-то отданных газет и журналов. Я сразу взялась за “Христианство сегодня” – поищу, что обсудить с отцом Артуром во время следующего моего визита. Основной заголовок обещал поведать мне о “Послании Христа на празднике урожая”. С обложки широко улыбались детишки, а перед ними стояли в ряд банки с консервами. Похоже было на Рождество, вот только вместо младенца Иисуса – жестянки с фасолью.

Интересно, отец Артур тоже заставит алтарь банками с фасолью? Или у него все пожертвования будут из больничной еды, и часовню наполнят пластиковые подносы с картофельной запеканкой не первой свежести, рисовым пудингом и “Форти-сипом” со вкусом апельсина? Хотя, если отец Артур надеется только на пожертвования посетителей часовни, там вообще еды не будет, кроме моей. Да, опять ему без меня не обойтись. Наведаюсь в часовню и предложу помочь с праздником урожая. Может, даже удастся согнать каких-нибудь детей для фотосессии с тунцом в собственном соку.

После моего недавнего общения с осьминогом кое-что усложнилось. Когда я спросила у медсестер, могу ли пойти в часовню, между ними состоялся разговор. С обеих сторон зазвучали слова “инфекция” и “иммунная система”. И мне велено было возвращаться в постель.

Сначала я не спорила. Час просидела на кровати – болтая ногами, думала о лиловом осьминоге и разглядывала обложку “Христианства сегодня”, – а потом поняла, что быть покладистой мне некогда. Времени почти не осталось, поэтому такой зуд в груди.

Я пошла к сестринскому столу. Там меня встретила Джеки с кислой миной.

– Ничего не хочу слышать, Ленни. Мы очень заняты.

– Чего ей надо? – Шэрон перекинула куртку через руку.

– Пойти в церковь, – ответила Джеки.

– Пф-ф! – Шэрон закатила глаза, взяла кружку, ланч-бокс и направилась к выходу. – До завтра, детка! – крикнула она Джеки, не оборачиваясь.

Шэрон ушла, и Джеки повернулась ко мне.

– Возвращайся в постель, Ленни.

– Но я умираю.

Джеки посмотрела мне в глаза.

– Я умираю, – повторила я, но она меня как будто не слышала.

День был в самом разгаре, и вокруг сновали люди – уборщики катили корзины с растрепанным постельным бельем в прачечную, вбегали посетители в очень уж многослойной для больничных тропиков одежде, старики расхаживали в коридорах.

– Я умираю, – сказала я громче.

Джеки на меня и не взглянула.

– Я уже объяснила: сегодня некому вести тебя в церковь. В этой палате еще пятнадцать человек, и всем нужен уход и присмотр. Так что не позорься и возвращайся в постель.

Вокруг рта у Джеки уже появились ранние морщины заядлой курильщицы, но под кожей, по-моему, был сплошной гранит – твердый камень, который никакой жар не расплавит, никакой свет не оживит. И если эту кожу содрать, можно выцарапать на нем свое имя.

Я могла бы вернуться в постель. Теоретически. Но на практике ноги отяжелели – сила, превосходящая мою собственную, не давала им сдвинуться с места. Что тут поделаешь? Мое тело решило стоять насмерть, и мне приходилось стоять с ним заодно. Мы одна команда. Временами.

– Обсудим это позже, – сказала Джеки.

На нас поглядывали все больше.

– Мне нужно увидеться с отцом Артуром.

Она осмотрелась в поисках подкрепления – проходящий мимо врач или другая медсестра сгодились бы.

– Не собираюсь больше это обсуждать. У меня много дел.

Она вернулась к таблице на своем компьютере. Щелкнула мышкой – перетащила, щелкнула – перетащила, а потом несколько раз быстро нажала “делит”. Ха! – подумала я. – Ошиблась!

Наверное, она надеялась, что, если долго не обращать на меня внимания, я отстану. Как оса. Но я никак не могла. Она еще пощелкала, поперетаскивала и хоть сидела, уставившись в монитор, боковым зрением следила за мной – я видела. И по-прежнему стояла на месте, раздумывая, не напоминаю ли розовой пижамой и светлыми волосами ребенка из фильма ужасов. Она щелкала мышкой, печатала, а я ждала.

Наконец Джеки посмотрела на меня. Теперь уже сверкая глазами.

– Знаешь что? Если сейчас же не отойдешь от стола, я вызову охрану.

– Не нужен мне ваш стол, мне нужно в часовню, к отцу Артуру.

– Говорю же: придется подождать.

– У меня нет времени!

Я зарычала от досады, чем привлекла внимание проходившей мимо пары родителей.

– Честно говоря, Ленни, у меня тоже. Нет времени на твои спектакли, нет времени на глупые выходки.

– Нет, у вас есть время.

– Что?

– Еще целых лет сорок, наверное. Ну, может, двадцать пять-тридцать, если не бросите курить, но все равно у вас времени больше, чем у меня.

Слеза, решившая, видимо, жить своей жизнью, без моего согласия выкатилась из глаза, сбежала по щеке и упала на пол. Вот бы она не останавливалась, подумала я, а катилась дальше, к самой часовне, и, докатившись до отца Артура, поведала ему, что меня тут в плену держат.

– Ну все! – Джеки подняла трубку, набрала трехзначный номер. Подождала, и я вместе с ней. Вторая предательская слеза, пустившись за подругой по горячим следам, скатилась на пол.

– Охрану в Мэй-уорд, пожалуйста, – попросила Джеки, когда на том конце провода все-таки ответили. – Пациентка заблокировала сестринский пост. – Подождала еще, сказала строго: – Ладно! – и положила трубку.

Я промолчала.

Повозившись с бумагами на столе, Джеки щелкнула колпачком зеленого маркера. И стала что-то в этих бумагах выделять, но мне-то ясно было: она просто прикидывается занятой, желая показать, что я ее ни капельки не раздражаю.

– Теперь можно в часовню? Я сама дойду, если вы заняты.

– Слушай, у нас тут не “Шоу Ленни”. Знаю, у некоторых сотрудников к тебе особое отношение, но ты ничем не отличаешься от остальных – разве что работы всем прибавляешь вдвое.

– Неправда, – сказала я, не представив, однако, доказательств обратного.

– Бред какой-то, – пробормотала она.

Еще одна слеза сбежала.

Охрана не явилась сразу, и я, начиная уже ненавидеть Джеки, подумала, что больничные охранники, может, питают к ней те же чувства. Вот и хорошо. Разобраться со мной по-быстрому у нее не получилось, я так и стояла у стола, не собираясь вытирать слезы. Явно думая о том же, Джеки снова подняла трубку.

– Это Джеки из Мэй-уорд. Я вызывала охрану…

Дверной звонок для посетителей, персонала и других узников Мэй-уорд загудел, и в дверях появился высокий мужчина в форме охранника. От силы лет двадцати пяти.

Слезы уже неудержимо катились по моим щекам, капали на пижамную куртку. Нос тоже решил присоединиться, из него потекло на верхнюю губу.

– Эй! – сказал охранник. – Ты… в порядке?

– Мне надо в часовню, к священнику, – ответила я.

– А вы, простите?.. – резко вступила Джеки.

– Санил. Но все зовут меня Санни.

Он протянул руку, однако Джеки ее не пожала.

– Это я вас вызвала. Вот тут пациентка заблокировала сестринский пост.

– Мне нужно повидаться с другом, – повторила я, заливаясь слезами.

Санни посмотрел на меня, на Джеки, опять на меня.

– Так я отведу, – предложил он недолго думая.

Джеки, похоже, готова была взорваться.

– Нет, ей придется подождать. Я ей сказала: пусть ждет.

Санни выглядел озадаченным.

– Да мне не трудно.

– Мы не можем делать для нее исключений, правила одни для всех. – Джеки придавила колпачок маркера ладонью.

– Может, еще кто хочет пойти в часовню? Так я всех отведу, без проблем, – Санни улыбнулся.

Жестокость незнакомых людей меня обычно не расстраивает, убивает почему-то доброта. После того как Санни еще раз спросил меня, все ли в порядке, и предложил отвести куда захочу, я просто разревелась.

– Я позвала вас, чтобы вы проводили пациентку к ее кровати, – сказала Джеки. – А если не можете, поищу того, кто сможет.

Санни взглянул на меня. Вовсе не желая, похоже, физически сдвигать с места. Потом шагнул ко мне.

– Раз так, юная леди, не проводите ли вы меня к своей кровати?

Я кивнула, шмыгнув носом. И пошла, а он шел чуть позади меня, так чтобы все в палате подумали, будто это я веду.

Я дошла до своей кровати, откуда видны были и сестринский пост, и Джеки. Она изогнула и вытянула шею, желая убедиться, что я и в самом деле дошла. Как цапля, высматривающая червячка в траве. Увидев, что я села на кровать, отвернулась, довольная.

Санни задернул шторку, чтобы Джеки меня больше не видела, и сказал:

– Не вешай нос!

Собравшись наконец с силами, я задернула шторку вокруг кровати до конца и выпила воды – чуть не целый кувшин. Ложиться я не хотела, не хотела устраиваться поудобнее. Устроившись поудобнее, я признала бы поражение. Пусть Джеки, не видевшая меня, конечно, не думает, что я смирилась с принятым ею решением держать меня взаперти.

Я просидела час или два, пытаясь разобраться, отчего заплакала – потому что мои планы сорвались? Потому что не увиделась с отцом Артуром? Потому что Джеки плевать, что я умираю? Или потому что я умираю? А может, пришло мне вдруг в голову, я заплакала оттого, что живу в таком месте, где ты и умирая не отличаешься от других.

И тут за шторкой, в тишине послышался шепот:

– Ленни?

– Отец Артур?

– Это отец Артур, – шепнул он в ответ.

– Отец Артур?

– Да!

– Заходите!

Отец Артур прокрался в мою кабинку с таким видом, будто какого-то разведчика времен Второй мировой пародировал.

– Ко мне Санни приходил, – сказал он.

– Вы знаете Санни?

– Знаю. Мы прошлым летом познакомились, на, так сказать, межконфессиональном барбекю для сотрудников больницы. Милый молодой человек, тебе не кажется?

– Кажется.

– В общем, он пришел и рассказал про пациентку из Мэй-уорд, которую не пускают к священнику и поэтому она очень огорчена. – Отец Артур неловко потоптался у постели, улыбнулся. – Я подумал, что только один человек во всей больнице расстроится, если не сможет меня повидать, и это ты, Ленни.

– Я насчет праздника урожая хотела поговорить.

– Праздника урожая? – Он нахмурил бровь.

– Я про него читала.

– Но праздник урожая в сентябре…

Я взглянула на обложку “Христианства сегодня”, лежавшего на тумбочке у кровати. Отец Артур, видимо, тоже его заметил – протянул руку, взял, проверил дату на обложке.

– А сейчас, значит, не сентябрь?

– Нет, – сказал он тихонько, глядя на меня с беспокойством.

Я засмеялась, и он засмеялся. А потом опять закапали слезы, я даже не успела их остановить.

– Ленни, что ты?

– Я ведь теперь даже не знаю.

Отец Артур протянул мне желтый носовой платок. В жизни не видела человека, который пользовался бы матерчатым носовым платком, – только в кино. Он повис между нами в воздухе, как призрак весны.

– Чистый, – сказал отец Артур. – Правда.

Я взяла платок, развернула – получился ровный квадрат – и зарылась в него лицом. Он хорошо впитывал и пах церковью. Как будто в подол лучшего платья папы римского плачешь.

– Спасибо, что пришли, – сказала я. Получилось невнятно, правда.

– Для этого ведь, по-моему, и существуют друзья.

Марго и бутылка

Мину я совсем не так себе представляла. Марго нашла фотографию в сумке с вещами, которую привезли недавно из дома престарелых, где она раньше жила. Мина какая-то неземная. Ее светлые волосы ярче, чем я думала, кожа бледней, глаза круглее. И уши немного эльфийские.

Снимок лежал на столе между нами, а Марго рисовала бутылку, зеленей которой вы и не видели.

Лондон, март 1960 года

Марго Докерти 29 лет

Отец умер зимой. Мрачной, холодной и суровой. Но в считаные дни – дни, когда я встретила Мину и робко въехала в комнату, которую раньше она снимала с Лоренсом, теперь яростно упаковывавшим остатки своих вещей, – настало лето. Настало в день нашего знакомства и не заканчивалось.

Мы собирались на вечеринку. Я сидела на ковре и пробовала накрасить ресницы, глядя в зеркало, выпавшее из рамы и приставленное к камину. У него мы теперь красились, сидя на полу, к тому же из разбитого камина тянуло сквозняком, и зеркало от него защищало. А в трубе, бывало, ворковал голубь.

Мина поставила пластинку, но игла все время застревала. Только Майкл Холлидей успевал допеть до строчки: “Стоит на тебя взглянуть, вижу звездопад… ”, как раздавался скрип и песня смолкала. Когда игла в очередной раз соскочила, я, промахнувшись, оцарапала веко щеточкой от туши и отчаянно заморгала. На глазах выступили слезы, по щекам потекли черные ручейки. Я вздохнула.

– Марго, когда тебе в последний раз было весело?

Мина задала этот вопрос где-то через неделю после моего переезда. И я не смогла ответить. Первое, что пришло на память, – как мы бежали с Кристабель. Просто бежали. Куда и откуда, я забыла, помнила только, как мы бежали и хохотали – до того, что я чуть не задохнулась. И подошвы наших босоножек стучали по тротуару.

– Тебе весело? – снова спросила Мина теперь.

Я повернулась к ней, и лицо меня, видимо, выдало. Я всегда нервничала перед многолюдными вечеринками. Мина познакомила меня с большинством своих друзей, но не со всеми, и я испытывала такое чувство, будто забрела в чужую жизнь. А на самом деле должна сидеть в полупустой церкви в Глазго, на собрании матерей, лишившихся детей, и плакать в платок, сжимая в руках медвежонка Дэйви.

– На-ка! – Перед моими глазами покачивалась бутылка. – Глотни.

Я взяла бутылку. Узкую, с рельефным фруктом на стекле и этикеткой на испанском, а внутри – зеленая-презеленая жидкость, я такой еще не видела.

– Что это?

– Без понятия.

– Тогда зачем купила?

– Я не покупала. Профессор дал.

Этот Профессор был начальником Мины. Она работала машинисткой на медицинском факультете. Благодаря рекомендации ее подруги и коллеги – тоже факультетской машинистки – я, кстати, и получила новую работу в Лондонской библиотеке. Мина говорила, что устроилась к Профессору, чтобы собрать сведения об испытаниях на животных, которые на факультете проводятся. Но ее друг Адам как-то на вечеринке сказал: она там уже столько работает – давно могла бы все узнать. А затем приподнял брови и побрел себе дальше.

Мина пошла налаживать проигрыватель, а я отвинтила крышку и осторожно отпила светящегося зеленого спиртного. Вкус у него был такой, будто все на свете груши перегнали в эту бутылку, одну-единственную.

Мина выжидала. Я сделала еще пару больших глотков.

Тогда она взобралась на кровать и похлопала ладонью по лоскутному покрывалу, подзывая меня, будто собачку Потом расположилась напротив – мы обе сидели по-турецки, так что колени наши почти соприкасались.

– Закрой глаза, – велела она.

Я послушалась не сразу. Огонек в голубых глазах Мины да эльфийские ушки вдобавок придавали ей озорной вид. Словно она замышляет что-то, даже если на самом деле просто улыбается.

Мина расстегнула косметичку с Муми-троллем, и я закрыла глаза.

Она наклонилась ближе, я даже почувствовала прикосновение ее ресниц.

Мина вытерла растекшуюся у меня под глазами тушь салфеткой, пропитанной каким-то кремом с запахом лаванды. Нанесла тени мне на веки, нарумянила щеки. Так легко прикасаясь кисточкой, что меня бросало в дрожь.

Затем, погремев содержимым косметички, отыскала что-то еще. И стала рисовать на моем лице. Сначала я думала, она просто красит брови, но потом карандаш сделал над бровью петлю, спустился к глазу. Обвел его по кругу и прочертил линию по щеке, сверху вниз.

– Что ты делаешь?

– Не шевелись, – велела Мина.

Я и не шевелилась. И чувствуя, как она влажной кистью закрашивает нарисованный контур, совсем переставала понимать, что происходит. На мгновение Мина притянула меня поближе, обдала терпким ароматом духов, дохнула грушевым ликером.

– Готово!

Я открыла глаза, будто проснувшись.

– Что скажешь?

Я слезла с кровати, глянула на себя в зеркало.

Мина нарисовала мне цветок. Мой правый глаз, обведенный синим, был серединкой, а вокруг – розовые лепестки с белой каймой. Вдоль свеженарумяненной щеки до самого рта тянулся, изгибаясь, зеленый стебель.

– Я…

– Не беспокойся, себе тоже нарисую. А теперь давай-ка пошевеливайся и выпей еще, нам скоро идти.

Мы сели в конец автобуса. Обе с цветками на лице. Мина захватила с собой грушевый ликер и отпивала из бутылки, когда автобус сворачивал в темный угол.

Пожилая женщина, сидевшая через проход от нас, принялась цокать языком. В руках у нее были набитые до отказа фирменные пакеты универмага, устроившего распродажу по случаю закрытия.

– Что-то не так? – спросила Мина приятным голосом, в котором звучали, однако, резкие нотки.

Старушка взъерепенилась. Будь она голубем, у нее бы перья встали дыбом.

– Вид у вас идиотский, – прошипела она. – У одной и второй. Имейте самоуважение.

У меня даже живот скрутило. Автобус притормозил у остановки. Мы выбрались из него, пошли по улице. Воспользовавшись тем, что Мина идет впереди, я украдкой одернула юбку, постаравшись больше прикрыть бедра.

– Прекрати, – сказала Мина, не оборачиваясь.

– Что прекратить?

– Смущаться.

– Но я смущаюсь. Мне не следует так одеваться. Я ведь… – едва не сказала слово на “М”, но удержалась, – умней должна быть.

Тут Мина остановилась и, когда я нагнала ее, посмотрела на меня внимательно, как будто чуть дольше обычного.

– Тебе не все равно, правда? – спросила она.

Таким тоном, что я не поняла, хорошо это или плохо, и ничего не ответила. Тогда Мина сказала:

– Ей лет шестьдесят, наверное, а то и шестьдесят пять.

– И что?

– А то, что она родилась где-то между 1895-м и 1900-м. Воспитывалась в викторианскую эпоху. Представь только: твоя мать еще каток для белья использовала и не могла прилюдно лодыжку оголить, а под старость ты смотришь телевизор, и вокруг расхаживают девицы в мини-юбках. – Она помолчала, потом спросила: —Тебе весело? – И, оценив выражение моего лица, криво улыбнулась: – Что ж, скоро будет.

Попадая на такую вечеринку, ты словно под водой оказывался. Мои уши мгновенно наполнил шум музыки и голосов. Все как-то успокоилось, поплыло по течению. Грушевый ликер сгладил острые углы, и, слоняясь по дому, я не чувствовала ничего. Мои движения замедлились, люди вокруг, танцующие или просто идущие мимо, тоже как будто плыли. Я блаженно шаталась по дому, разглядывая танцующих и беседующих, но чувствуя, что вижу жизнь другого мира и вольна за ней наблюдать, не принимая участия. Я перетекала в кухню и разглядывала людей, обследовавших посудные шкафы, открывавших ящики в поисках жемчужин; потом плыла в гостиную смотреть на танцующих. Отстраненная и в то же время свободная.

Я встретила Мину в коридоре. С парнем в какой-то чудовищной шляпе – они держались за руки, переплетя пальцы.

– Весело тебе? – прокричала она.

– Что? – Я ее едва слышала.

Мина подошла ближе и почти что завопила мне в ухо:

– Весело тебе?!

– Да!

Так мы проплавали несколько часов, а после потоки людей утекли через входную дверь, и дом опять сделался домом. Перестал быть моим личным океаном. Я отправилась искать Мину и обнаружила в саду за домом вместе с мужчиной, в котором узнала ее бывшего соседа по комнате Лоренса – он бурно жестикулировал и явно обвинял ее в чем-то, Мина глядела на него бесстрастно, держа сигарету у рта.

Я вышла в холодный сад.

– Знаешь, больше всего меня раздражает… – начал Лоренс.

Мина, прищурившись, затянулась.

– …что тебе попросту все равно, – договорил он.

– Ты прав. Все равно. – Она выдохнула дым и одновременно улыбнулась – прямо как китайский дракон.

Лоренс раздосадованно всплеснул руками – все, мол, сдаюсь – и, оттолкнув меня, вошел в дом. Мина посасывала сигарету. Такая спокойная, невозмутимая – мне показалось даже, что лучше оставить ее одну.

– Слышишь? – спросила она.

Я навострила уши. В гостиной слышался смех – это последние отставшие гости выплескивались на берег.

– Слушай! – сказала Мина.

Бросила сигарету в траву и направилась в дальний угол сада. Я последовала за ней и, дойдя до окаймлявших сад темных деревьев, услышала тоже. Как будто бы детский плач.

Не помню даже, как мы оказались по другую сторону изгороди, в соседском саду. Он совсем зарос, а в траве валялся всякий хлам – старая чугунная ванна, ржавая газонокосилка. Безрукая куколка, глядевшая на меня распахнутыми глазами.

Этот звук, похожий на детский плач, смолк. Мы пробирались к обсаженному деревьями краю сада, трава хрустела под ногами. И там, за полуразрушенным навесом, мы увидели его, прикованного цепью к серебристому стволу вяза. Увидев нас, он заскулил.

– Боже мой! – прошептала Мина. А потом тихо, ласково обратилась к собаке: – Привет, малыш! – И, пригнувшись, стала к нему подкрадываться. Пес пронзительно завыл.

Мина подходила все ближе, а я, робея, стояла позади и наблюдала.

– А вдруг укусит?

– Не укусит. Правда, дружище?

Мина уже почти могла до него дотянуться. Пес смотрел на нее жалобно и скулил. Нос его рассекала гноящаяся рана. Полоска розовой плоти, черная по краям.

Подобравшись совсем близко, Мина присела на корточки, протянула ему раскрытую ладонь. Пес ладонь обнюхал, уставился на Мину. Его кожаный ошейник крепился к цепи, обмотанной вокруг дерева, и шею пса опоясывало красное кольцо – он кожу стер, пытаясь высвободиться.

– Ты ведь хороший мальчик, правда? – сказала Мина, и пес дал ей себя погладить. Закрыл глаза, склонил к ней голову. Когда он делал вдох, под кожей проступали гребни ребер.

– Пойдешь с нами? – спросила Мина, продолжая гладить пса по голове. Тот махнул коротеньким хвостом раз, другой. – А, Роджер?

– Его зовут Роджер?

– Надо же как-то его называть. Почему бы и не Роджер?

В руке у Мины блеснуло что-то серебристое.

– Что это? Нож?!

– Всегда может понадобиться. Я его в ботинке ношу, – объяснила Мина, а затем, поглаживая Роджера, сказала ему серьезно: – Теперь стой смирно.

Роджер смотрел на нее большими карими глазами.

Мина осторожно распилила кожаный ошейник.

– Все хорошо, малыш, – сказала она ласково, когда ошейник надавил псу на шею и тот заскулил.

Оказавшись на свободе, Роджер повернулся к Мине, облизал ей руки. Кротко поблагодарил.

Мы провели Роджера через дыру в заборе, налили ему воды в пустой стаканчик из-под неаполитанского мороженого, принесли кусок мяса из хозяйского холодильника. В доме продолжалась вечеринка, но мы не обращали внимания – у нас теперь была своя вечеринка, на троих.

– Надо его ветеринару показать, – предложила я.

Огибая дом, мы направлялись в другую часть сада, примыкавшую к улице, а пес бежал рядом.

Мина кивнула, засовывая складной швейцарский нож в левый ботинок.

Но стоило мне открыть ворота, как пес пулей рванул с места, царапая асфальт длинными когтями. И быстро скрылся из вида.

– Стой! Роджер! – крикнула я вдогонку.

– Тсс! – прошипела Мина. – Если хозяева все же в доме, пусть у него будет фора.

– Но…

– Он и один не пропадет. Ему свобода нужна.

По пути домой Мину затошнило. Она постояла, согнувшись, над заросшим травой пятачком на тротуаре, неподалеку от нашего дома, но ничего не вышло.

– Почти добрались. – Я погладила ее по голове.

Вверх по лестнице к общему туалету мы бежали, стуча каблуками. Каким был этот туалет, лучше и не говорить. Чаша унитаза побурела внутри, словно в ней чай заваривали.

Едва мы открыли дверь, Мина бросилась к унитазу, и ее вытошнило.

Я смыла за ней, смочила руку в холодной воде, положила ей на лоб.

– Фу! – только и успела выговорить она, прежде чем снова вывернуться наизнанку, напрягшись всем телом.

Я осталась с ней, и после того, как дело было сделано, мы обе сидели на полу, прислонившись к ванне. Понимая, что скоро проснутся ребята, живущие над нами, и начнут собираться на работу.

Мина снова встала на колени, нагнулась над унитазом, сама придерживая волосы на затылке. Но ничего не произошло. Мина сплюнула.

Через некоторое время она, все еще склоняясь над унитазом, попросила:

– Скажи что-нибудь.

– Что?

– Чего я не знаю.

Я подумала.

– Никогда еще не встречала таких, как ты.

– Это я знаю. Чего не знаю, скажи.

– Кажется, я люблю тебя.

Она обернулась. Наши глаза встретились, и у меня мурашки по ногам побежали. Мгновение мы смотрели друг на друга, а потом Мину вырвало опять – вся содрогаясь, она изрыгала ярко-зеленую жидкость в унитаз.

Ленни, Марго и то, чего нельзя говорить

– Ленни, нельзя такого говорить! – прошептала Новенькая Медсестра. – Джеки меня убьет. Всех нас убьет.

– Будешь говорить, что она кого-то убьет, – она тебя и за это убьет.

Новенькая Медсестра захлопнула рот ладошкой. – Как ты узнала, что мы поругались? – спросила я. – Есть у меня способы. – Новенькая Медсестра постучала себе пальцем по носу. Потом села прямо, как следует. Плечи ее опустились, улыбка растаяла, она посмотрела на меня пристально, улыбаясь уже по-другому – пытливо, как делает иногда, чтобы не заплакать. – Совсем было плохо?

Я задумалась. Да, я плакала. Да, вела себя по-идиотски, пожалуй, но совсем плохо не было. Скорее было неловко.

– Охранник очень милый попался, – сказала я.

– Джеки говорит, ты плакала.

– Ага.

– Не видела еще, чтобы ты плакала.

– В конце концов я все равно встретилась с отцом Артуром.

– Да?

– Он сам пришел тайком.

– Сделаю вид, что не слышала этого.

Я улыбнулась.

– Ленни! – Она все еще смотрела пытливо: может, надеялась, что я откроюсь. Или хотела своими глазами увидеть мои легендарные слезы, которых еще не видела. – Правда было плохо?

– Просто выдался трудный день.

Новенькая Медсестра кивнула. Но ей хотелось большего. Всем хочется.

– Джеки уволят? – спросила я.

Новенькая Медсестра отвернулась, глянула через зазор между шторками, натянутыми вокруг моей кровати, в залитый холодным светом коридор.

– У нее теперь неприятности?

– Не могу сказать.

Она не сводила глаз с сестринского поста, где какой-то уборщик веселил медсестру-практикантку, а та громко смеялась.

– Ты на нее кричала?

– Не могу сказать.

Может, Новенькая Медсестра и правда кричала на Джеки, потому что теперь, кажется, слегка улыбалась уголками губ.

– Билеты уже забронировала? – спросила я.

– Билеты?

– В Россию.

– Еще нет.

– Почему?

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде я, по-видимому, должна была все прочесть, но на самом деле не прочла ничего. А посему, воспользовавшись преимуществом больного, сказала Новенькой Медсестре, что очень устала.

Слегка огорченная, она слезла с моей постели, сунула ноги в белые кроссовки. Молча их зашнуровала и задернула мне шторку. Я ничуть не устала. Ну или не больше обычного. Просто хотела, чтобы она потомилась немного и в наказание за свою скрытность вынуждена была уйти и остаток перерыва провести на сестринском посту. Может, после этого она станет больше меня ценить и поймет, что, если людей только дразнить и ничего не рассказывать, дружить с тобой не будут.

Я легла для виду, как и полагается уставшей, а открыв глаза, обнаружила, что уже почему-то утро. И этим утром в мою палату пришла Марго – стоит у приоткрытой шторки и явно нервничает.

– Ленни, – сказала она тихо, – это из-за сердца.

– Что “это”? – прошептала я, еще плохо соображая после сна.

– Я здесь из-за сердца.

Я села в кровати. Вне Розовой комнаты Марго казалась такой маленькой.

– Ой! Как жалко. Мне нравится ваше сердце. У вас просто прекрасное сердце, по-моему.

– Подумала, раз мы обо всем друг другу рассказываем, надо тебе и про мою болезнь рассказать.

Я поманила Марго к себе, она несмело прокралась за шторку, села рядом на кровать.

– А подлечить его они могут? – спросила я, увидев с облегчением, что она не плачет. А точнее, абсолютно спокойна.

– Вряд ли. Но пытаются, дай им бог.

Она улыбнулась, и на секунду мне показалось, что это солнечный луч упал ей на лицо.

Ленни и автомобиль

– Где твой отец, Ленни?

– Где твой отец, Ленни?

– Где твой отец, Ленни?

Трижды Марго меня спросила и трижды не получила ответа. Поэтому удивилась, наверное, когда я заговорила, продолжая рисовать автомобили, стоящие в ряд, – маленькие, просто пятнышки. Красные, синие, белые, серебристые.

– По-моему, Мина была права, – сказала я Марго.

– Насчет чего?

– Насчет того, что преследовать не нужно.

Марго наморщила лоб.

– Помните, когда вы искали Джонни, она сказала: хочет человек начать новую жизнь – помаши ему рукой и не ходи за ним. Дай уйти, если ему так надо. Освободи его.

Больница “Принсесс-ройал”,

Глазго, ноябрь 2013 года

Ленни Петтерсон 16 лет

В кабинете врача-консультанта было темно, но позади его стола располагалось большое окно. За ним, вверху – серое небо, а если вниз посмотреть – больничная парковка. Блестящие бусинки автомобилей. Я смотрела на них, и мир казался таким далеким. Этот врач, наверное, нарочно расставил мебель в кабинете так, чтобы сидеть спиной к окну и не смотреть целыми днями, как зачарованный, на парковку.

– Темно здесь, прошу прощения, – сказал он. – Установили новые лампы с датчиком движения – так экологичнее, но мои, похоже, не работают. Раз двадцать уже махал рукой перед дурацким сенсором, и ничего.

В темноте окно особенно завораживало.

Мы с отцом сидели у стола на пластиковых стульях. Новая папина подруга Агнешка осталась ждать в приемной, до смерти перепуганная. По-моему, она отцу подходила – рассудительная, но ласковая, к тому же умела заставить его смеяться – самостоятельно он редко это делал. Я порадовалась бы, заживи они вместе.

– Могу я называть вас Линнея, мисс Петтерсон? – спросил врач.

Отец сказал: “Для всех она Ленни” – в тот самый момент, когда я сказала:

– Все меня Ленни зовут.

– Понял. Значит, Ленни. Что ж, мы получили результаты твоих анализов, Ленни.

Врач несколько раз щелкнул мышкой, и лицо его озарилось зеленым свечением ожившего монитора.

Он еще пощелкал мышью, покрутил колесико, уставился на экран – наверное, собирался с духом, чтобы сообщить то, что сообщил потом. Наконец, глубоко вздохнув, сказал:

– Этого мы и боялись.

Я попыталась представить, как он сидит дома, в постели, подоткнув под себя одеяло, с женой, хорошей книгой и кружкой бульона, и боится за меня, шестнадцатилетнюю девчонку, которую видел лишь однажды, – одну из сотни пациентов, наверное, бывавших у него еженедельно. Как он играет в сквош и вдруг останавливается, пропускает мяч, испугавшись за результаты моих анализов. Как грызет ноготь на большом пальце, выезжая с больничной парковки каждый день, все две недели, пока мы ждем этих результатов. Боится за меня.

Но теперь, давая нам разъяснения по поводу терминологии, процедур, сроков и ограничений, он выглядел бесстрашным.

Пока это все происходило, я смотрела в окно – следила, как красный автомобиль въезжает задним ходом на парковочное место. Как женщина за рулем выключает двигатель и фары гаснут, как потом она выходит, держа в руках тяжелую сумку и что-то белое. Как закрывает дверцу и не спеша пересекает парковку, направляясь к больнице. Как потом соседний, синий автомобиль аккуратно сдает назад, а подъезжающий белый притормаживает и пропускает его.

Доктор развернул монитор, чтобы показать отцу снимки, но тот сидел весь бледный. Уставился в стол и не дышал.

Пока доктор рассказывал дальше – об операциях, костях и стадиях – в кабинете включилось освещение.

У Марго неприятности

Лондон, июль 1964 года

Марго Докерти 33 года

Мы с Миной опять оказались в полицейском участке, где познакомились пять лет назад. Только на этот раз сидели в наручниках, и Мина, впервые со дня нашего знакомства, молчала. Она была на семь лет меня младше, но я всегда на нее ориентировалась. Она стала моим проводником по Лондону и по жизни. Мина всегда знала, что делать. Но теперь, похоже, перестала понимать, что делает, – я это вдруг поняла.

Мы сидели и – два полицейских по бокам – ждали, когда нас, задержанных, зарегистрируют. Я всячески избегала встречаться глазами с кем бы то ни было из присутствовавших в приемной. Пробовала привлечь внимание Мины, но она смотрела в пол, кусая губу. Один из наших конвоиров, услышав мой акцент, бросил другому: “Ирландка”. Я сказала, что на самом деле шотландка, а он пробурчал: “Все одно”.

– Имя? Адрес? – спросила женщина, сидевшая за столом.

Впервые открыв рот с тех пор, как нас арестовали, Мина пробормотала:

– Кэтрин Эмилия Хотон.

У меня все оборвалось внутри. Она назвала им липовое имя. Я поверить не могла, что Мина врет полицейским, да еще так невозмутимо – сообщая это имя женщине за столом, она даже не отвела глаза. У Мины не будет неприятностей из-за того, что мы совершили, неприятности будут у несуществующей Кэтрин Эмилии Хотон.

Я совсем растерялась. Сейчас и меня спросят. Тоже нужно соврать? А как они поступят, когда поймут, что мы скрыли настоящие имена? Мне стало нехорошо.

Женщина за столом повернулась ко мне, рявкнула:

– Имя?

Я решила назваться Харриет – в честь давней маминой подруги, но, открыв рот, смогла выговорить лишь нечто среднее между моим настоящим именем и новым псевдонимом:

– Маргаррие…

– Что-что?

Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

И поймала говорящий взгляд Мины. “Ты с ума сошла?” – вот что он говорил.

– Ее зовут Марго, – сказала Мина.

Сдала меня. Я опять попробовала сглотнуть, но слюны не было.

– На каком основании нас арестовали? – спросила Мина.

Полицейский фыркнул:

– А ты адвокат, что ли, дорогуша?

На адвоката Мина не походила совсем. Я так живо помню ее наряд в тот день – красное платье с индийским узором и рукавами клеш да старые кожаные босоножки, от которых пахло прелым, когда Мина их снимала. Пока мы ждали, она от беспокойства заплетала длинные волосы в маленькие косички. У Мины была какая-то мания насчет веснушек – мания была, а веснушек не было, и с некоторых пор она рисовала их косметическим карандашом. Нет, на адвоката Мина не походила совсем.

– Многовато на себя берешь, а? – сказал второй полицейский. Он таращился на Мину, будто она голая.

Но Мина, надо отдать ей должное, не обратила на него внимания и повторила вопрос.

– Успокойся, – усмирил ее полицейский, и от его ленивого тона у меня волосы на руках встали дыбом.

Нас посадили в одиночные камеры. По дороге в свою я ловила взгляд Мины, но она по-прежнему не смотрела на меня. В камере пахло мочой, и я, брезгуя к чему-нибудь прикасаться, ходила из угла в угол, пытаясь связать воедино, что следует говорить и что полиция, может быть, уже знает, а потом сопоставить это с предполагаемыми показаниями Мины, или Кэтрин Эмилии.

Если бы я сказала всю правду, она звучала бы так: той ночью, около часа, Мина, Адам, Лоренс и еще кое-кто из ее друзей оставили меня караулить на улице, у отделения биологических наук (дело было в университете, где работала Мина), а сами вломились в медицинскую лабораторию. Хотя вообще-то не вламывались. Ребята воспользовались ключом, раздобытым Миной, – она ведь была машинисткой у Профессора, а тот, помимо прочего, возглавлял медицинский факультет упомянутого университета. Они вошли, намереваясь освободить сотни мышей, тоже узниц, из клеток. Но ни одной мыши не нашли и не освободили и тогда намалевали красной краской на стене лаборатории требование прекратить медицинские эксперименты на животных. Потом перевернули кабинет вверх дном, открыли окно, чтобы никто на своих не подумал, забрали меня, и мы все вместе вернулись в Минину комнатку, где располагалась неофициальная штаб-квартира нашей группировки, и там отметили возвращение с боевого задания бутылкой теплого красного вина. В котором плавали кусочки пробки.

И если уж совсем по-честному, я пошла на это не ради мышей, хотя их маленькие жизни были мне небезразличны. А ради Мины.

На койку в камере я так и не присела – все ходила, мысленно прорабатывая снова и снова, что скажу. Дважды стучала в дверь – хотела воды попросить, но никто не пришел. Из остатков слюны на языке образовалась какая-то слизь.

Было воскресное утро. В другой жизни я сидела бы с Джонни и Томасом в холодных гулких стенах церкви Святого Августина. И от скуки, чтоб хоть немного развлечься, считала бы, сколько всего вьющихся цветочков нарисовано на витражах. Проверяла бы, смогу ли припомнить тексты псалмов, не заглядывая в псалтырь. Сердито смотрела бы на Джонни, пинавшего по ноге Томаса, который пел, нарочито громко и фальшиво, Джонни прямо в ухо. Потирала бы руки в перчатках, чтоб не занемели. Но в своей теперешней жизни, новой жизни, я стояла одна посреди тюремной камеры. Одна в камере, да и в беде одна, поскольку что-то мне подсказывало: Кэтрин Эмилия всегда сумеет выкрутиться.

Интересно, что подумали бы прихожане церкви, увидев меня теперь. Меня, которая ничем не заслужила такого везения – водить компанию с подобными людьми. Меня, которая не имела права вот так развлекаться, а должна была сидеть в Шотландии и горевать.

Узкое окошко в двери открылось, и я увидела пару внимательных глаз.

– Маргот, – сказал полицейский – именно так, с “Т”. – Давай, выходи, милочка.

Я едва не расплакалась от радости, увидев на столе в допросной стакан воды. И так жадно пила, что пришлось потом утереться ладонью. Арестовавших нас полицейских уже не было, вместо них передо мной сидел инспектор в коричневом костюме – тучный и какой-то замученный. Рубашка на нем едва сходилась, между пуговиц выглядывал волосатый живот. Рядом с инспектором сидел офицер в форме – совсем молодой и похожий на кролика.

– Лидия? – спросил толстый инспектор.

– Нет, простите. Я Марго… Докерти.

Я уже встала, хотела выйти, но он махнул рукой:

– Садитесь, садитесь.

В допросной было тесно и пахло носками.

– Марго, Марго, Марго… – пробормотал он себе под нос, роясь в стопке бумаг на столе. – Есть ведь такая песня?

– Кажется, да.

Я была готова во всем с ним соглашаться. А песни такой, если она есть, не слышала до сих пор.

– Ага! – он вынул небрежно исписанный лист бумаги. – Да, взлом в университете.

Сердце мое заколотилось. Он нажал кнопку “запись” на каком-то устройстве с микрофоном и спросил:

– Что вам известно о недавнем взломе на Эдвард-стрит, в здании медицинского факультета?

– Да, – ответила я. Во рту опять пересохло.

– Что “да”? – спросил он сердито.

– Простите. Что вы спросили?

– Где вы были прошлой ночью?

– Там, где вы думаете.

– А что я, по-вашему, думаю?

Инспектор подался вперед, прижимаясь к столу частично оголенным животом.

– Там. У здания факультета.

– Ага! – Он помолчал, ожидая продолжения, и я тоже. – Дальше.

– Я караулила снаружи.

– Снаружи караулила? Но, как видно, не очень старалась.

Тут инспектор расхохотался, а офицер, похожий на кролика, подхватил, только вышло у него фальшиво.

– Шучу, – инспектор утер глаза. – Взлом этот по всем признакам – дело рук вашей братии. Неумело и безрезультатно, но в данном случае преступники располагали информацией, известной только сотрудникам факультета. – Тон инспектора изменился, в нем зазвучало притворное удивление. – И здесь мы выходим на очаровательную мисс Хотон, с которой я имел удовольствие пару раз встречаться, и что бы вы думали? Она-то как раз и работает машинисткой декана этого факультета. И мы имеем то, что имеем.

Я не понимала, надо ли отвечать.

– Итак, вы признаете, что входили в группу, организованную мисс Хотон и действовавшую под ее руководством?

– Да.

– И понимаете, что это признание делает вас соучастницей преступления?

– Да.

– И признаете, что повредили собственность образовательного учреждения?

– Этого я не делала, – возразила я, однако увидев, что он раздражается, сказала: – Но да.

Инспектор откинулся на спинку стула.

– Понравилось сидеть в камере?

– Нет.

– А вы осознаете, что, если дело дойдет до суда, вас могут приговорить к тюремному заключению сроком до семи лет?

Сердце мое скакало так быстро, что я за ним не поспевала. Но старалась дышать.

– Ну?

– Да, – проговорила я еле слышно.

Инспектор написал что-то на лежавшем перед ним листе бумаги и передал его офицеру.

– К счастью для вас и всей вашей веселой шайки декан факультета попросил не давать делу хода.

Что это значит в точности, я не поняла.

– Вам нужно подписать показания, потом мы возьмем у вас отпечатки пальцев для картотеки и освободим из-под стражи, но вынесем предупреждение. Ясно?

Я кивнула.

– Да.

А потом, посмотрев на меня в упор, инспектор сказал:

– И пусть это будет наша последняя встреча, мисс Докерти.

Офицер, похожий на кролика, встал и хотел уже вывести меня из допросной.

– Миссис. Не знаю, имеет ли это…

– Стоп! Миссис? А кто ваш муж? Он тоже участвовал?

– Нет, сэр.

– Хм! Почему нет?

– Он… Я не…

Я искала способ сказать это так, чтобы не выглядеть совсем уж жалкой.

– Я не знаю, где он.

Толстый инспектор был заинтригован.

– Хотите сказать, он пропал без вести?

– Нет. Нет, он… ушел он меня.

– А!

Вся интрига пропала. Инспектор зачеркнул что-то в своих бумагах.

– Вы свободны. Благодарю.

Но благодарным он не выглядел.

Я вышла из полицейского участка в тихий теплый день, сощурилась от яркого света, прикрыла глаза ладонью. Который час? И что сейчас произошло? Прохожий в элегантном коричневом костюме, казалось, знает про мой арест. Словно у меня печать на лбу.

– Тебя отпустили! – С этим радостным возгласом Мина кинулась ко мне, с губы ее свисала сигарета. Она обняла меня худыми руками и засмеялась. – Это всё Профессор! Он снял обвинение! Просто герой!

Солнце и запахи улицы сбили меня с толку, но гораздо больше сбивала с толку Мина. Она казалась пристыженной, когда нас задержали. А теперь – просто бесстыжей. Как она может над этим смеяться?

– Никогда больше, – мой голос охрип, и слова застревали в горле.

– Скалы круша под жарким солнцем… – запела Мина.

– Никогда. Больше.

Я двинулась вперед, а она бежала рядом вприпрыжку.

– Я боролся с законом, и закон победил![3]

Я шла молча, вдавливая излишки ярости каблуками в тротуар.

– Никогда больше. Мне вынесли предупреждение. Мина, это не… Подожди-ка.

Я остановилась. Она остановилась. Я посмотрела на нее пристально. Она бросила окурок в живую изгородь позади.

– Что?

– Твое имя. Ты зачем им липовое имя назвала?

– Липовое?

– Эмилия Кэтрин Хотон?

– Кэтрин Эмилия Хотон, – поправила Мина.

– Так что это? Имя на случай ареста?

– Это мое имя. – Она смотрела на меня как на сумасшедшую. – А ты думала, я правда Мина? – Она опять засмеялась. – Думала, моя мать, ирландка-католичка, назвала меня Миной Стар?

– То есть Мина – липовое имя?

– Это мое новое имя. Просто никак руки не дойдут поменять. Хорошо еще, я не дала тебе назваться Марджори или кем там – тогда бы тебе конец.

Мина пошла вперед, а когда обернулась, я не сдержала легкой улыбки. Так глупо. Пять лет прожила с подругой и даже не знала, как ее зовут. Не только я, оказавшись в Лондоне, себя переосмысливала. Та, на кого мне так хотелось стать похожей, выходит, и сама была вымыслом.

– Чего еще я не знаю? – крикнула я Мине вдогонку.

Она остановилась, дождалась меня и сказала, смеясь:

– Вот дурочка!

А потом схватила за плечи и поцеловала в губы.

Между нами протиснулся мужчина, растолкал нас шляпой. Себе под нос, однако же так, чтобы мы слышали, пробурчал одно-единственное слово: “Лесбиянки”.

Двадцать пять лет

Двадцать пять лет наших жизней лежали на столах в Розовой комнате.

Жестяное ведро на полу бомбоубежища, завтрак на столе, холодный, зато роскошный, призрачный взгляд скелета, ставшего свидетелем первого поцелуя, младенец в желтой шапочке. Двадцать пять историй, которые мы носили в себе, а они терпеливо ждали и дождались: теперь их развесят, похвалят и, полюбовавшись, уничтожат. Что станет с рисунками, когда все будет кончено, меня, впрочем, не так уж волновало.

– Потрясающе! – прошептала Пиппа.

– Не готово еще, – возразила я, разглядывая портрет набитого шариками поросенка Бенни и критикуя про себя бесталанную художницу.

Теперь, когда мы собрали все вместе, мне подумалось вдруг, что заполнить наши умы и мысли и эту комнату еще семьюдесятью пятью воспоминаниями, может, и не получится. В моей жизни есть туманные годы, а в жизни Марго наверняка были такие, которых она не вспомнит. Да и потом впереди неловко маячит тень нашей близкой смерти.

– Но погляди! – настаивала Пиппа. – Это уже что-то – что-то вы уже создали.

– Четверть чего-то.

– Ленни, – ласково проговорила Марго.

Я поглядела на нее, но она смотрела вниз, на лежавший перед ней рисунок. Запечатлевший Марго и мужчину на пляже – из воспоминания, которое было старше моей матери. Что, интересно, подумали бы люди, увидев этот рисунок в галерее? Смогли бы разгадать какие-нибудь или хоть какие-то детали?

Мы еще походили среди рисунков. Вот свадьба Марго, мой первый день в школе, граната – лежит себе спокойненько на цветастом одеяле. Закончить все это невозможно, казалось мне, однако двадцать пять рисунков вышли такими живыми – просто прелесть! Так обнадеживали, хоть некоторые из них увековечили худшие моменты наших жизней.

Марго погладила краешек полотна, изображавшего ополовиненную бутылку ликера со вкусом груши, и спросила:

– Ну, Ленни, что дальше?

Марго и карта

– Они от него в восторге, – говорила Элси, обращаясь к Марго, как раз когда я вошла в Розовую комнату.

А Уолтер отмахивался:

– Они просто хорошие ребята.

– Вы о чем? – поинтересовалась Пиппа.

– Элси так добра – с сыновьями меня познакомила, – объяснил Уолтер.

Пиппа многозначительно улыбнулась. Что, интересно, она об этом знает, подумала я, а Пиппа тем временем прошла вперед, встала перед классом и начала рассказывать нам про поперечную штриховку.

Я целых двадцать минут штриховала стенки коробки с яблочным соком, но объемной она от этого не стала – стала мохнатой. А закончив, рассказала Марго, как однажды устроила прямо посреди тихой художественной галереи истерику в честь своего пятилетия. Я буквально сошла с ума, пока еще совсем небольшого, и заодно вывела из себя маму, а потом ее вывел из себя охранник, попросивший нас уйти. А того вывел из себя начальник – они говорили по рации, после чего начальник этот так и не явился. Я же, как гласит легенда, все это время вопила, потому что соломинка в моей коробке с яблочным соком треснула.

Потом я понаблюдала немного, как Марго рисует. Лицо ее в эти минуты становится умиротворенным. Не то что мое – когда я рисую, оно сердитое, сморщенное. Но Марго не здесь, а в каком-то совсем ином месте, и я терпеливо жду, зная, что эта мирная улыбка переменится, когда рисунок станет обретать форму. Если Марго им довольна, то начинает рассказывать. А историй Марго я готова ждать бесконечно. – Предлагаю отправиться кое-куда, – говорит она. – В съемную лондонскую комнатушку, где очень жарко. Невыносимо жарко. И тут твоей соседке приходит в голову плиту включить…

Лондон, август 1965 года

Марго Макрей 34 года

Не плиту даже, а маленькую круглую горелку, пристроенную кое-как на старом чемодане. Такая у нас была кухня. Словом, Мина ее включила. Она от этой горелки прикуривала, поэтому и включала по нескольку раз на дню. И тогда, хочешь не хочешь, приходилось открывать окно, рискуя никогда больше не закрыть – щеколда-то сломалась.

На этот раз я не выдержала и спросила Мину, шутит она, что ли, ведь по комнате уже распространялся отвратительный запах паленой искусственной кожи – это горелка радостно поджаривала подпиравший ее чемодан. Промолчав, Мина, однако же, опять от нее прикурила. А в тот летний день пекло и так. Я лежала пластом на кровати, глядя в потолок.

– Продолжим совещание, – сказал Адам, расположившийся под окном. – Кто-то должен караулить, это очевидно, по-моему.

Воцарилась тишина.

– Марго Макрей теперь преступлений не совершает. – Мина пососала сигарету. – Так что караулить некому.

У меня все перевернулось внутри. После случившегося в полицейском участке я не звалась Марго Докерти. Снова стала Марго Макрей. И то ли потому, что опять была самой собой, то ли из-за обещания, данного инспектору с волосатым животом, в активистских акциях Мины больше не участвовала.

Лоренс вытащил карту из сумки, разложил на коричневом ковре.

– Ехать туда часа два, – сказал он, – но мой фургон надо будет заправить, так что заложим больше.

– Зачем нам карта, я знаю дорогу, – ответила Мина, стряхивая пепел в нашу единственную кастрюлю.

Совещание продолжалось. Даже с открытым окном мы все уже сварились. Капелька пота побежала по моему животу. Адам потер виски, вздохнул.

– Может, уже приступим?

– Да, поехали. – Мина встала, и все оживились.

Проверили сумки – не забыты ли карманные фонарики, кусачки для проволоки, веревка, изолента. Я по-прежнему лежала на кровати. И даже мое тончайшее летнее платье уже прилипло к телу, мокрое от пота.

– Если придет полиция… – начала Мина.

– Скажу, пусть ищут Кэтрин Эмилию Хотон.

Она рассмеялась и послала мне воздушный поцелуй.

Я заперла за ними дверь, послушала, как они спорят, спускаясь по лестнице, сколько животных поместится в фургон, если кто-нибудь из них вызовется ехать домой на попутке.

Меня тянуло открыть дверь и бежать за ними. Но в день, когда нас задержали, я сказала “больше никогда” и сказала всерьез.

Я выключила горелку, подняла с пола оставленную Лоренсом карту. К картам Мина питала особую страсть. Всю стену над камином ими увешала. Карты эти, в большинстве своем любовно украденные и в основном изображавшие места, никому из нас не знакомые, были приклеены к стене липкой лентой. Я взяла и ни с того ни с сего карту Лоренса приклеила туда же. Карту Англии – бесполезную, конечно, на маршруте, по которому ребята отправились в тот вечер. Я представляла их, втиснувшихся в кузов фургона Лоренса, и спрашивала себя, сколько еще буду разыгрывать спектакль одной актрисы под называнием “Активисты, я теперь не с вами”. Пьесу, не очень-то популярную.

Не принимая больше участия в проделках Мины, я чувствовала, что становлюсь потихоньку Старушкой Марго. Блеклой, застенчивой личностью, с которой случилось однажды нечто яркое – к ней вдруг проявили благосклонность друзья, а она теперь отрекается от них из страха. Я вынула булавку из доски объявлений, “позаимствованной” Миной на работе, закрыла глаза и ткнула в карту. Булавка указала в поля близ городка Хенли-ин-Арден.

Той ночью Мина вернулась домой в крови.

Толкнула дверь, вошла, спотыкаясь, включила верхний свет. Рука ее была замотана футболкой Адама. Подсохшая кровь образовала легендарную реку, бравшую начало над локтем и протекавшую до самой кисти.

Я села и уставилась на нее.

– Мелкий паршивец меня укусил! – сказала Мина.

Из-под мышки у нее – с другой стороны – торчал тощий и бесперый петушок, почти цыпленок. Один из множества освобожденных в ту ночь с птицефабрики на окраине Суссекса.

Увидев этого петушка, я поняла, что еще не готова уйти. Но в карте осталась булавка, пронзившая поля за Хенли-ин-Арден, куда я отправлюсь, когда придет время.

Мать Ленни

Мы учимся умирать каждую ночь. Укладываемся во тьме и соскальзываем в небытие между покоем и снами, где нет ни личности, ни сознания, а наши уязвимые тела может постигнуть что угодно. Мы умираем каждую ночь. По крайней мере ложимся умирать, оставляем весь этот мир в надежде увидеть сны и утро. Может, поэтому мама перестала спать – уж очень сон похож на смерть, к которой она не была готова. Поэтому все время просыпалась, спешила прийти в чувство, цеплялась за жизнь. Боялась руки опустить, но пришло время, когда ничего другого ей и не осталось.

Глазго, сентябрь 2012 года

Ленни Петтерсон 15 лет

Я видела в окно своей спальни, как она вышла из машины и направилась к дверям отцовского дома. Сверху она выглядела старше – из-за причудливо падавших ей на лицо теней, – и я задумалась, не такими ли нас видит Бог. Ну и древними мы ему, наверное, кажемся.

Я не слышала ни дверного звонка, ни ее голоса.

– Ленни! – позвал отец снизу. – К тебе мама пришла!

Она прободрствовала несколько месяцев, а потом отвезла меня к новому папиному дому и высадила. Под глазами у нее опять залегли длинные лиловые тени. А смотрела она на меня, когда везла к отцу, будто бы не вполне понимая, кто я такая. Будто встреться мы на улице, она меня, может, и не узнала бы.

Через неделю или около того она привезла все мои вещи, остававшиеся в ее доме, и бросила на подъездной аллее вместе с письмом, в котором сообщала, что уезжает обратно в Швецию. И вот она тут как тут. Таксометр работает. Пришла попрощаться и официально переложить на отца обязанности родителя, а себя от них навсегда освободить.

Я сидела на полу, обхватив колени. Видела ребенка в такой позе в социальной рекламе против жестокого обращения с детьми. Внезапно съежившись до размеров желудя, я сидела и ждала.

– Ты идешь? – крикнул отец.

Я не ответила. Краем глаза поймала в зеркале собственный взгляд и поняла, что выгляжу глупо. Совсем не как желудь.

– Слышишь меня? – крикнул он снова.

– Слышу! – отозвалась я, и голос мой прозвучал гораздо спокойней, чем можно было ожидать.

Я посидела на полу минут десять, может, двадцать. Чтобы она поняла, как сильно я злюсь.

Я думала, она дождется. Думала, никак не сможет уехать не попрощавшись. И глазам своим не поверила, выглянув в окно, чтобы узнать, заплакала ли она уже, и обнаружив, что такси уехало и мама вместе с ним.

Она оставила отцу бумажку с обратным адресом. Отец приклеил ее к холодильнику. А я решила спалить на газовой плите. От дыма сработала пожарная сигнализация, и я обожгла палец.

Думала, она дождется.

Но ей надо было на самолет. А дочь упрямо сидела в своей каморке.

Оттуда, с подъездной аллеи, самолет на родину, наверное, казался ей гораздо заманчивей, чем одинокая бессонная жизнь.

– Она знает? – тихо спросила Марго.

– Отец написал ей письмо. По-моему. – Я помолчала. – Помню, ему пришлось указать адрес маминых родителей, поскольку в последний раз она сообщала нам, что живет в отеле поблизости от Скоммар-хамна, но с тех пор уже несколько месяцев прошло. Мне нравится представлять ее в тех местах – как она смотрит в окно на воду, окруженную лесом. В общем, она либо знает, либо нет. Если знает, но так и не приехала, пусть лучше остается там, где я ее воображаю, – путешествует по Швеции, счастливая и свободная, и спокойно спит по ночам.

Марго, видно, огорчилась за меня, а может, и за маму тоже.

– А если не знает?

– Я вижу в Мэй-уорд измученные лица матерей. И радуюсь, что для своей могу сделать кое-что напоследок – избавить ее от этого.

Ленни и Марго идут гулять

Марго так и не заговорила, а часы между тем протикали уже 1740 раз. Я подсчитывала, пока она, зажав в руке карандаш, всматривалась в чистый лист. Всматривалась в страницу, как в зеркало, словно не в силах понять ту разновидность самой себя, которую видела в отражении.

– Может, пропустить? – спросила я.

Она поглядела на меня откуда-то издалека.

– Сразу к следующему году перейти, я имею в виду. Она опять уставилась в бумажное зеркало.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что все дальнейшее…

Она замолчала.

Марго казалась такой маленькой, что хотелось подхватить ее на руки, уложить среди мягких подушек и мишек, укрыть теплым одеялом.

– Может, проще будет не рассказывать?

– Нет, котенок. Я хочу, чтобы ты знала. Наверное. Мы посидели молча, часы потикали еще.

В конце концов я встала. Марго улыбнулась мне рассеянно.

– Пойдемте-ка, – сказала я, поднимая ее на ноги, – прогуляемся.

Наш весьма неспешный поход начался с того, что у дверей Розовой комнаты мы повернули направо и двинулись к главному атриуму, в котором располагались дорогой книжный и пропахшее беконом кафе. На повседневно одетых почти не обращали внимания. С людьми в больничных костюмах иногда переглядывались. Мужчина в буром махровом халате, очень уж мрачном, крякнул, проходя мимо. Может, в знак приветствия, а может, неудовольствия. Не понять.

Мы пошли по коридору к отделению, где брали кровь и принимали приходящих пациентов. Но там было слишком много нормальных людей снаружи, так что нам пришлось, развернувшись на 180 градусов, направиться в сторону педиатрии и родильного отделения.

Когда мы оказались в тихом уголке коридора наедине, если не считать корзины с постельным бельем, Марго сказала:

– Если расскажу, что было дальше, ты, может, станешь думать обо мне иначе.

– Думаете, стану?

– Да.

– А если пообещаю не думать иначе, что бы вы там ни рассказали?

– Не можешь ты такого обещать, – сказала она.

Я задумалась, верно ли это. И попробовала иначе:

– Вы ведь рассказали про арест, и мне это еще как понравилось!

Она покачала головой.

– Это другое.

Мы еще продвинулись вперед, обе – осторожными шажками.

– Но вы же хотите, чтобы я знала?

– Да. И нет.

Такой ответ, кажется, расстроил ее саму.

– Я никому об этом не рассказывала.

– Так это тайна?

– Да. И нет, – повторила она.

Мимо поспешно прошла медсестра с полным подносом мисок, и в коридоре опять воцарилась тишина.

– Идемте. – Я взяла Марго за руку.

– А куда мы теперь? – спросила она, однако ладонь мою сжала крепко. И не отпускала, пока мы петляли по коридорам. А когда подошли к Мэй-уорд, я махнула рукой медсестрам, сидевшим на посту, и отвела Марго к своей постели.

– Ленни?

Я усадила Марго на стул для посетителей, задернула шторку, чтобы никто в палате нас не видел.

Подняла лежавший на кровати матрас, под которым хранился мой секрет. Вытащила его. Он потускнел – уже не такой розовый, как когда-то, и рыльце у него разлохматилось, потому что при встрече мы всегда тремся носами. Он был не похож на других – не медведь, не овечка, не лоскутное одеяло. Но я любила его все равно. Мне нравилось, что в палате, набитой мишками и куклами, есть он – поросенок.

– Никто не знает, что он тут, – сказала я.

Марго взяла его из моих рук с таким видом, будто это бесценный бриллиант. Взяла, как берут новорожденных, уложив головой на изгиб своего локтя. Надежно подперев его набитое шариками тельце.

– А ты, наверное, Бенни. – Марго потеребила его за ножку.

Улыбнулась и протянула Бенни мне.

– Нет, пусть побудет у вас. Немного.

– Зачем?

Я пожала плечами, понадеявшись, однако, что Марго поймет: я передала ей Бенни – свой единственный секрет. Доверила целиком и полностью.

Через несколько дней Марго опять явилась в Мэй-уорд. Я прервала свой плотный график дневного сна, освободила место для нее – в ногах кровати. Марго достала Бенни из кармана, поцеловала в лоб, а потом, держа мой секрет при себе, поведала свой.

Лондон, июль 1966 года

Марго Макрей 35 лет

Оно живет где-то там, на дне сознания.

Иногда взмахнет над водой переливчатым хвостом, обрызгает сверкающими каплями картинку перед глазами. А порой я забываю, что оно там, и когда, отяжелев, начну погружаться в глубину, уже готовая утонуть, мы – бух! – и столкнемся, я и мое воспоминание.

Воспоминание о ней.

Счастливо прожив с нами в комнате одиннадцать месяцев, наш новый сосед, петушок Джереми, пропал без вести. Звучит глупо, а когда объясняешь соседям – и того глупей. Один, помню, приоткрыл дверь, не снимая цепочки.

– Простите, у меня петушок потерялся.

– Ирландцам вход воспрещен.

Он стал закрывать дверь, и я увидела мельком козлиную бородку.

– Я не ирландка.

Он пробурчал что-то про картошку и захлопнул дверь у меня перед носом.

А я осталась стоять в темном коридоре. В доме было прохладно, но снаружи буйствовало лето. Мина уже вышла на улицу, останавливала людей, просила взглянуть на снимок нашего петушка, сделанный Полароидом. Она направлялась к парку, предполагая, что Джереми, может быть, запомнил, как мы ходили с ним туда на пикник. Наверное, соскучился по свежей травке, сказала Мина.

А я, растерянная, стояла в темном коридоре.

Я изучила входную дверь изнутри – трещину на стекле, оставшуюся после неудачной попытки взлома, почтовый ящик в клетке – ключами от нее владел один хозяина дома и держал все наши письма взаперти до самого воскресенья, а тогда уж приходил, тяжело ступая, и раздавал их нам, предварительно перехватив – мы так предполагали – те, в которых прощупывалось что-нибудь похожее на деньги.

Щеколда была так высоко, что дотянуться до нее я могла, только встав на носочки. Нет, без посторонней помощи петушок сквозь эту дверь не проник бы.

Когда Мина принесла Джереми в первый раз, я подумала, он наш гость. Необычный, но все-таки гость. Я и не знала, что он квартирант, поэтому была озадачена, когда через несколько дней Мина купила проволочную сетку, чтобы соорудить ему в нашей комнатке “загон” на безопасном расстоянии от розеток.

– Мы разве не отдадим его в общество защиты животных? – спросила я.

– Хочешь отдать нашего сыночка? Что ты за мать такая?

Я понимала, она шутит, но сердце все равно замерло от этих слов. С Дэйви я Мину так и не познакомила.

– То есть он остается здесь?

– Остается, пока мы остаемся.

Я сделала вид, что отнеслась к этому спокойно, а потом совершила ненужную прогулку в магазинчик на углу, чтобы поплакать втайне от Мины. В детстве у меня не было домашних животных. Дэйви – первая живая душа, за которую я отвечала. Взять на себя столь непомерное обязательство – заботиться о живом, вдыхающем воздух существе – казалось невозможным, после того как я с треском провалилась в прошлый раз.

Я вышла под палящее солнце. Мина уже, наверное, в парке. Все дома напротив нашего как будто стали больше и меньше одновременно. Я спустилась с крыльца, перешла дорогу – мальчишка на велосипеде чуть не сшиб меня.

И тихонько постучала в двери дома напротив, который, как и наш, был выкуплен предприимчивым хозяином и превращен в коммуналку. На мой неслышный почти стук никто не отозвался, и я вздохнула с облегчением – теперь можно честно сказать Мине, что я пыталась. Проделав то же самое у дверей домов справа и слева, я приблизилась к следующей и хотела уже постучать, но тут появился высокий мужчина в костюме цвета верблюжьей шерсти. Он придержал дверь, я поблагодарила и вошла.

В прихожей пахло чужой кухней – луком, перцем и тостами. Вокруг было тихо, и я постояла немного, раздумывая, как мне жилось бы в этом доме, а не в нашем. Я ведь могла бы поселиться здесь, а не через дорогу. Могла бы ходить по этому полу, отпирать комнату 2А и называть ее домом. Живи я здесь, Мина была бы просто незнакомкой с противоположной стороны улицы, изредка попадавшейся мне навстречу. Она проплывала бы мимо в своих длинных платьях, а я – смотрела на нее с любопытством, но так ничего и не узнала бы.

Джонни вышел на работу дня через три после нашего с Дэйви возвращения домой. До того момента я не испытывала какого-то особенного страха, каких-то опасений за маленькое розовое существо у себя на руках, завернутое в одеяла, но увидев в окно гостиной Джонни, бредущего прочь, в темноту, вдруг ощутила это невероятное бремя. Я смотрела на спавшего Дэйви с пузырьком слюны на губе, а видела черную бездну. Как, скажите на милость, могла я иметь ребенка, если даже машину не умела водить? Если даже налоги не умела платить? Если даже курицу не умела жарить? Как могла я иметь ребенка, если не умела быть матерью?

По лестнице спускалась женщина в легком оранжевом платье.

– Вы не видели петушка? – спросила я.

Она недоуменно улыбнулась, надела солнцезащитные очки, молча открыла дверь и вышла на белый свет. Оставив после себя сладкий, пудровый аромат духов. Я тоже вышла на солнце вслед за ней.

И побрела по улице дальше.

Когда Дэйви заболел в первый раз, Джонни не хотел везти его к врачу.

Я шла еще минут десять, а потом скрылась от жаркого солнца этого беспетушиного дня, нырнув в магазинчик у нас на углу. Хозяин смотрел крикет, установив черно-белый телевизор с зернистой картинкой на стуле и приспособив плечики из проволоки в качестве дополнительной антенны.

Игрок поймал мяч, хозяин охнул и обернулся ко мне.

– Марго, радость моя, чем тебе помочь?

– Вы… – Я откашлялась, но голос все равно был какой-то придушенный. – У вас петушка не было?

– Увы, моя дорогая. Мы не можем торговать мясом, пока холодильник не починят.

– Нет-нет, нашего петушка. Мы с Миной держим дома петушка, и он потерялся.

– Петуха держите?

Я кивнула.

Хозяин озадаченно улыбнулся, наморщил нос:

– Ну, если зайдет зернышек купить, я вам сообщу. И хрипло хохотнул.

Через два дня после смерти Дэйви я проснулась среди ночи, будто от толчка – померещилось вдруг, что он заплакал, а потом внезапно затих. Я бросилась к кроватке, но Дэйви там не было – куда он делся? Вылезти сам он не мог – слишком мал. Его плач еще отдавался в ушах. Я кинулась обратно, в нашу комнату. Джонни спал, свесив руку с кровати, касаясь костяшками пола.

– Джонни, Джонни, проснись!

Он шевельнулся.

– Малыша нет! – крикнула я.

– Знаю, – пробормотал он, туго соображая со сна.

– Его кто-то забрал! – Я взглянула на запертое окно. – Надо вызвать полицию!

Я притащила телефон из гостиной – провод натянулся, и вилка в конце концов выскочила из розетки. Я протянула Джонни трубку:

– Надо вызвать полицию!

Джонни сел и уставился на меня с таким презрением, что я его нутром ощутила.

– Что?

Сонная пелена рассеялась, и я поставила телефон на кровать.

Рядом с магазинчиком находилась парикмахерская – с такими фенами для химической завивки, куда вся голова помещается. У меня не было сил идти туда и позориться снова. Я отправилась дальше, в конец улицы, но, достигнув перекрестка, испытала такое чувство, будто за перекрестком этим – конец света.

В мастерскую, где изготавливали памятники, мы явились в назначенное матерью Джонни время, но она уже была там. Сказала: “Я пораньше пришла”. Гравер набросал на чертежной бумаге слова, и по сей день высеченные в камне на могилке Дэйви.

Да помилует Господь верную ему душу Дэвида Георга Докерти.

Мне эти слова ужасно не понравились – как будто Господь может и не быть милостив к моему мальчику, – я расплакалась, и мать Джонни сказала ему, что я слишком потрясена и надо отвести меня домой, а она тут сама все уладит.

Мина сидела на ступеньках у нашего подъезда. Со снимком Джереми в руках. Плечи ее порозовели от солнца.

– Бесполезно, – сказала она, когда я подошла. – Ума не приложу, как он выбрался.

– Это не я.

Мина глянула на меня недоуменно.

– Знаю, что не ты.

Я пыталась пропихнуть воздух в легкие, но горло будто сомкнулось.

Мина посмотрела на меня внимательней.

– Что такое?

Я села рядом с ней и разрыдалась, да так, что задыхаться начала, а горячие слезы размазались по всему лицу.

Такой серьезной я Мину еще не видела.

– Что случилось?

Я знала, что должна их познакомить, и немедленно.

– Мой сын. – Я вздохнула. – Мой сын.

Она замерла.

Между нами шевельнулся ветерок, и я ухватила немного воздуха. Мина ничего не говорила, пока я знакомила ее наконец-то с моим Дэйви, чье имя даже шепотом не произносила семь долгих лет. Я достала из кошелька и показала ей фотографию: маленький сверток у меня на руках, только голова торчит в желтой шапочке, которая вот-вот соскочит, а на заднем плане – мамины цветы.

Наконец я замолчала, и тогда Мина взяла меня за руку, повела вверх по ступенькам. Открыла входную дверь, не выпуская моей руки, и повела меня дальше – через два лестничных пролета в нашу квартирку, а там усадила на мою кровать.

Я молча наблюдала, как она стаскивает с меня туфли, аккуратно ставит их рядышком у кровати. Потом Мина проделала то же самое со своими. Взяла стакан из буфета, вышла. В общей ванной зашипел кран. Мина всегда дожидалась, пока вода станет совсем холодной. Когда она вернулась, белые пузырьки в стакане еще вихрились, как подхваченные ветром снежинки. Я пила жадно, будто впервые в жизни попробовав воду.

А Мина тем временем закрыла дверь, задернула шторы. Потом заскрипели колесики ее дивана – она двигала его к моей кровати.

Солнце, по-прежнему яркое, волнами пробивалось сквозь наши голубые шторы, и комната превратилась в океан.

Мина взяла у меня стакан, поставила на комод. Села рядом, совсем близко, я даже была уверена, что слышу, как стучит ее сердце, хотя теперь-то думаю – это мое стучало. Я не сводила глаз с веснушки у нее на переносице, которой раньше не замечала, а Мина тем временем нежно коснулась губами моих губ.

Потом уложила меня на кровать и снова поцеловала.

Проснувшись, я обнаружила с удивлением, что солнце светит.

Я-то думала, земная ось пошатнулась и земля вместе с ней.

Диван Мины вернулся на свое место у противоположной стены, а самой Мины не было.

Петухи и звезды

– Вы любили Мину? – спросила я.

Мы сидели в коридоре у Розовой комнаты – у обеих вылетело из головы, что на этой неделе занятия отменены, поскольку Пиппа взяла короткий отпуск и уехала со своим племянником. Повезла его в Музей естествознания на динозавров смотреть.

В коридоре было тихо, иногда только проходил мимо уборщик какой-нибудь. Девочка в розовой пижаме и старушка в лиловой, сидевшие рядом на полу, натертом до блеска, никого, похоже, особо не интересовали.

– Ну конечно.

Марго поглядела в потолок, подумала.

– Она всегда двигалась, всегда что-то замышляла. Крутилась, курила, говорила. Не знала покоя. Она непрерывно менялась – это-то и восхитило меня, когда мы познакомились, потому что я тоже так хотела. Хотела суметь переродиться из Марго в кого-нибудь получше. Посчастливей. Или хотя бы просто в кого-нибудь другого. Однако Мина при всех ее достоинствах была упряма, ветрена, непредсказуема. И чем больше я находила в ней неприятного, тем больше ненавидела саму себя, потому что все это ничего для меня не значило и не мешало ее любить. Но должно значить, решила я, и должно мешать. Поэтому искала новых причин не любить ее в надежде, что в конце концов их нагромоздится достаточно и они будут иметь значение, и вот тогда я смогу покинуть Лондон, а значит, убежать от нерешенного вопроса: почему наши кровати не сдвинуты?

Марго и Профессор

Лондон, август 1966 года

Марго Макрей 35 лет

Яне пользовалась утюгом с 1957 года, поэтому очень удивилась, вернувшись однажды днем домой с работы и обнаружив сидящего на краю Мининой кровати мужчину в костюме, так тщательно отутюженном, что, казалось, он вот-вот треснет по шву

– Ой! – сказали мы оба.

Он был старше меня. Лет под пятьдесят, наверное. И держал в руке обручальное кольцо.

– Вы из полиции?

Он наморщил лоб.

– Нет.

– Лицензию на телевидение пришли проверить?

– Марго, у нас нет телевизора, – раздался за моей спиной голос Мины. Она вошла в комнату в коротеньких пижамных шортах и почти прозрачной комбинации.

– Ты где была? – спросила я. Мина улыбнулась безучастно, будто и не слышала вопроса. – Я не видела тебя уже… Думала, что… – Я не договорила, почувствовав на себе взгляд мужчины.

– Ты вернулась?

– Вернулась? – фыркнула Мина. – Я и не уходила.

Пока ее не было, я разобрала загончик Джереми, выкинула припасенное для него зерно. Убрала ее диван, купила нам новое зеркало в зеленой раме и повесила на стену. Может, Мина все это и заметила, но ничего не сказала. Она села рядом с мужчиной в костюме и улыбнулась мне как-то непонятно. В обществе полностью одетых людей Мина казалась еще раздетей.

– Надо бы тебя научить не свидетельствовать против самой себя, – сказала она.

– Что?

– Застаешь в своей квартире незнакомца и сразу думаешь, что тебя арестовать пришли?

– Да не меня арестовать! – огрызнулась я. – А сообщить, что ты мертва.

– Господи, Марго, я уехала в отпуск на неделю…

– Три недели.

– И ты уже считаешь меня без вести пропавшей?

– Так, а это кто тогда?

– Твой спаситель.

Я взглянула на мужчину. Тот спрятал кольцо во внутренний карман пиджака.

– Ты в секту вступила?

Мина даже прыснула от смеха.

– Знаешь, меня мама всегда об этом спрашивает. Этот человек, моя дорогая Марго…

Она начала говорить что-то на “X”, но тут мужчина сверкнул глазами, и лицо его на мгновение сделалось страшным.

– … Профессор, – закончила Мина. – Тот самый, кому ты обязана освобождением из двадцатиминутного тюремного заключения.

В ответ на мое “ой!” Профессор впервые улыбнулся.

Я воображала его совсем другим – молодым человеком с бородой в свитере и затемненных коричневых очках. А этот был строг, и волосы его, аккуратно причесанные, у висков подернулись сединой. С виду скорей политик, чем профессор.

– Профессор, – повторила я, примеряя к нему это название.

– Короче, ты не возражаешь?.. – спросила Мина, но я не взглянула на нее – думала, она с ним говорит, – пошла к своей кровати и скинула обувь.

Красные кожаные босоножки, из которых, если надеть их без носков, потом едко пахло прелью. Достиг ли запах моих ног другого края комнаты и ноздрей мужчины в костюме и моей почти раздетой соседки – вот что меня интересовало.

– Марго?

Раздраженный тон Мины изумил меня.

– Что?

– Ты не возражаешь?

– Мне уйти?

Я пошла в парк, уселась на траву – на моем белом платье, предназначенном для работы, остались потом зеленые пятна. И задумалась об угнездившемся в кармане Профессора обручальном кольце, о женщине, на которой он был женат, и о той, которую я любила, а еще – когда теперь можно будет пойти домой.

Ленни и человек перед концом

Новенькая Медсестра пришла исповедаться. Так мне, по крайней мере, показалось – будто она хочет поведать что-то. Смущенная, она торопливо подошла к моей кровати. Я села прямо, пробуя войти в контакт с отцом Артуром, и сказала: “Помилуй тебя Бог, дитя мое”, а потом театрально простерла руки – пусть полюбуется моим (воображаемым) длинным священническим облачением.

– Что?

– Ты ведь исповедаться пришла, овечка моя?

– Что? – Она запыхалась. – Нет, у меня к тебе одна просьба.

Если честно, она меня слегка разочаровала; я-то уже к тайнам приготовилась, к признаниям в злодействах огромного размаха. Приготовилась умолять Иисуса простить Новенькую Медсестру, при этом поглядывая на нее с таким примерно выражением лица: все твои тайны теперь знаю и вряд ли забуду.

Не дожидаясь моего ответа, она продолжила:

– Ты ведь по-шведски говоришь, так?

– Господь говорит на всех языках.

– А перевести сможешь? Ну, со шведского на английский?

– Смогу Когда родители разводились, меня вообще переводчиком назначили – официально.

– Мы с нашим переводчиком со шведского не можем связаться, а один пациент в тяжелом состоянии. Его врач – мой знакомый, и я сказала, что ты, наверное, сможешь помочь. Тебе не трудно? Сделаешь одолжение?

Я пожала плечами. Понять не могла, чего она так разволновалась. Даже когда я согласилась, виноватое выражение не сошло с ее лица. Я пододвинулась к краю кровати, обула тапочки.

И тут мне ясно стало, в чем ее вина, причина обнаружилась. Большая, черная и всепоглощающая. Она явилась вперед Новенькой Медсестры, беззвучно и незаметно. Теперь понятно, почему та не смотрела мне в глаза, приближаясь к кровати. А я-то считала ее другом. В то время как она от начала и до конца была Иудой, предателем – подбиралась ко мне, выжидая момент, а выбранное ею орудие незаметно придвигалось к моей кровати.

– Подумала, так будет быстрее, – сказала она тихо, очевидно, пожалев уже, что не предпочла опоздание предательству.

Я ничего не ответила. Порой лучше не отвечать. Молчание убедительней слов может выразить, как презренно вероломство и велико разочарование. Скажи я хоть что-то, ей полегчало бы.

Сунув ноги в тапочки, я встала. Неторопливо, с достоинством, не позволяя ей отвести глаза.

– Прости! – Мой жаркий гнев уже заставил Новенькую Медсестру вспотеть. – Это необязательно, можем пойти пешком! – Голос ее срывался.

Но оно уже было здесь и поджидало меня.

– Я просто подумала, – продолжила она, запинаясь, – идти далеко. В другое крыло, понимаешь…

Я гордо поднялась, повернулась, позволила усадить себя в него – черное и широкое, не предназначенное для худощавых вроде меня, но на удивление обезличенное, одинаково подходящее всем. У него было название и инвентарный номер – то и другое написано на сиденье, – вдруг кто-то захочет его украсть. Кому это нужно и зачем, ума не приложу. Опустившись в него, я удивилась, какое оно податливое. Положила руки на поручни.

– Ты уверена? – спросила Новенькая Медсестра.

Я поставила ноги на подножки.

– Ну что ж, тогда вперед! – сказала Новенькая Медсестра с фальшивым воодушевлением.

Интересно, заплачет она? Новенькая Медсестра откатила его назад, чтобы развернуть меня в нужном направлении. Оно было из Мэй-уорд – я знала без вопросов, – то есть дожидалось меня все это время. Ему предназначалось везти меня, когда я пойму, что сломалась совсем и не могу уже даже ходить – или не я, а мой друг, как в данном случае. Когда остатки моей самостоятельности будут отняты, словно загнившая конечность. Когда придется наконец признать, что меня можно только устроить как можно удобнее и больше ничего сделать нельзя.

А когда тебя устраивают поудобнее – хуже нет.

Даже самый ярый до этих пор мой сторонник не верил, что я способна дойти в другое крыло и не умереть.

Новенькая Медсестра выкатила меня из Мэй-уорд к сестринскому столу – на Джеки, поедавшую за ним чипсы, я решила не смотреть и задумалась об одной истории, которую где-то услышала. Или не услышала, а прочитала, но это неважно, главное – история хорошая. Два человека лежали в больнице. И оба болели. Одному сказали, что он пойдет на поправку и со временем выздоровеет, ему еще жить и жить. Другому – что он умрет в течение года.

Через год человек, которому предсказали смерть, умер, а второй остался жить, как ему и говорили, и сообщил, что хорошо себя чувствует. И только тогда в больнице поняли: произошла ошибка, обоим пациентам дали неверные сведения – каждому о судьбе другого. Умерший на самом деле был здоров, а живой – смертельно болен.

Если я одна до сих пор верю, что, может, и выживу, то рано или поздно смирюсь со своей участью и в конце концов умру. Если бы результаты моих анализов спутали, была бы я сейчас где-нибудь в другом месте – в колледже, на работе, бродила бы по улицам шведских городов в поисках матери, здоровая и цветущая? Если разум так могуществен, что может убить человека без всякой болезни и спасти умирающего, не хотела бы я дать собственному мозгу убить меня, не веря, что могу поправиться.

Раньше, встречая в больнице людей в инвалидных креслах, я как-то не задумывалась, что они внизу. В самом низу. Совсем не догадывалась, каким маленьким себя чувствуешь, если ты всем по пояс и не имеешь даже сил самостоятельно перемещаться. С сиденья все виделось большим, будто я снова стала ребенком.

Блестящий пол под моими колесиками менял цвет – с голубого на оранжево-красный, а потом серый в разноцветную полоску, – это мы миновали разные отделения, держа путь туда, куда направлялись. Я ничего не говорила, и она тоже. И я радовалась. Но не потому, что хотела помучить ее своим молчанием, просто в таком была состоянии, что и не знала – пошучу или расплачусь. Не знала, буду дальше жить и смеяться или вот оно – доказательство, что двигаться предстоит только вниз, а потом еще ниже, в землю, и там, в темноте, ждать пришествия Вишну, Будды или Иисуса – смотря кто из них пунктуальней.

Мы почти добрались, Новенькая Медсестра замедлила шаг, сверяясь с номерами на дверях, и наконец вкатила меня в отделение интенсивной терапии. Где пищали разнообразные аппараты, а белый дневной свет, разрезая пространство и перемежаясь с тенью, полосовал больничные койки. На одной из них лежал мужчина. С грязной жесткой бородой и в больничной рубашке, тоже перепачканной – пятнами крови на вороте. У кровати стоял врач. Новенькая Медсестра остановила кресло, и я подняла глаза на них обоих.

Врач нагнулся ко мне, пожал мою руку.

– Ты, стало быть, Элли. Спасибо большое, что выручаешь нас.

– Вообще-то я Ленни.

– Ой, прости! Ленни… Ну и необычное имя!

Вид у врача был важный и одновременно смущенный. Растопырив пальцы, он провел рукой по волосам.

– Шведское. Само собой разумеется…

Я сделала знак рукой – мол, разумеется, с учетом обстоятельств.

– Ну да. Шведское. Чудесно.

Я даже нечаянно рассмеялась над его неловкостью. Он приложил руку к подбородку.

– Словом, Ленни, это мистер Эклунд. Поступил неделю назад. У него нет постоянного адреса, и переводчика со шведского мы не можем найти – какой-то кошмар! – праздники ведь. Нам нужно сказать ему, что на завтра назначена операция. И я хочу понять, больно ли ему. Это… м-м-м… – он опять пригладил непослушные волосы, – … это совершенно нестандартная ситуация, и если почувствуешь, что не справляешься, дай нам знать.

Этот врач вообще-то был довольно привлекательный, меня даже в дрожь бросало от его голубых глаз. Если удастся силой мысли продлить себе жизнь еще лет на десять, подумала я, мы могли бы и пожениться. А ему сказала, что все в порядке, только по-шведски мне давно уже говорить не приходилось, поэтому надо размяться, наверное.

Мистер Эклунд выглядел утомленным. Его серебристую бороду не мешало помыть, лицо было изранено, и, кажется, он не ел как следует уже много месяцев, но глаза мистера Эклунда блестели и внимательно смотрели на меня из-за покрывала.

Врач указал на стул рядом с кроватью. Я резво вскочила с инвалидного кресла – глядите, мол, какая здоровая. Подковыляла к стулу и села рядом с мистером Эклундом.

– Для начала, Ленни, не могла бы ты просто представиться и спросить, как он себя чувствует, а дальше будем действовать по ситуации, – предложил врач.

– Hej, jag heter Lenni Pettersson[4].

Повернувшись ко мне, мистер Эклунд, донельзя изумленный, спросил:

– Svensk[5]?

Я кивнула.

Он сел в кровати, с благодарным удивлением разглядывая меня. Поскреб бороду. Кисти его рук были лиловыми от синяков. Словно кто по ним топтался.

Я спросила, как он.

Рассмеявшись, мистер Эклунд глянул на свои ноги, рядом с которыми у кровати стояла Новенькая Медсестра – сторожила пустое кресло. Он говорил по-шведски, но я переведу.

– Я умираю, – ответил он.

– Может показаться, что от этого ваше положение улучшится, но на самом деле нет.

Он подался вперед.

– Как ты сказала?

– Я думала, мне это что-то даст. Думала, люди будут добрее.

– И ты умираешь? – Мистер Эклунд скрестил руки на груди.

Я кивнула. Моя судьба его, кажется, огорчила.

– Они спрашивают, как вы себя чувствуете.

– Как умирающий, – он усмехнулся.

– Вас хотят оперировать завтра.

– Зря время потратят. Мне уже не выкарабкаться, я знаю.

– Сказать им, чтобы не оперировали?

Он задумался, поднял руку в синяках, почесал локоть.

– Пусть попробуют, с другой-то стороны.

Я кивнула и сообщила его мнение доктору, наблюдавшему за нами с интересом.

– Приятно слышать шведскую речь, – продолжил мистер Эклунд. – Как ты тут оказалась?

– Это долго рассказывать. А утомлять вас сейчас не хотелось бы.

– Скучаешь по Швеции?

– Бывает. Но вернуться не могу.

– Да, – согласился он, словно только сейчас осознав, что и сам уже не сможет вернуться.

– А в Глазго где вы живете?

Он улыбнулся:

– Везде.

– Врач сказал, вы бездомный.

Он кивнул.

– Почему у вас нет дома?

– Я прожил ужасную жизнь. И ничего другого не заслуживаю.

Я хотела уже протянуть руку и коснуться его руки, но на эти лиловые синяки больно было даже смотреть.

– Чем мне вам помочь?

– Скажи им спасибо – за то, что пытаются спасти никчемного старика. А еще скажи доктору, что я приехал в Глазго отыскать свою девочку, и попроси их найти ее, если получится, когда я умру. – Он показал на синюю дорожную сумку на столе, рядом с перепачканными кровью джинсами. Потом наклонился вперед и проговорил совсем тихо, хоть никто все равно понятия не имел, о чем мы там беседуем: – Ее свидетельство о рождении в этой сумке. Пусть они скажут ей, если найдут: я сожалею обо всем, что натворил. И скучал по ней каждый день. Пусть отдадут ей эту сумку со всем содержимым – там все ей принадлежит. А если не найдут мою дочь, пусть отдадут сумку первому встречному бродяге.

Я кивнула и быстро глянула на сумку. В начале жизненного пути она явно была совсем другого цвета.

– Они спрашивают, больно ли вам.

– Да. Но я это заслужил.

Чем же этот человек заслужил то, что считает заслуженным, подумала я.

– Скажи им, я спать хочу.

– А вы хотите?

– Нет. Умереть хочу.

– После операции вам, может, полегчает. И вы сами отыщете дочь.

Он улыбнулся мне, как дед внучке – тепло и заботливо, но давая понять, что в жизни повидал гораздо больше и гораздо лучше познал ее тайны.

– Я уже готов.

– Откуда вы знаете?

Он положил ушибленную руку поверх моей.

– Знаю.

Мне хотелось спасти его. Здесь только я могла с ним поговорить, а он собирался сдаться.

– Но откуда?

– Чувствую, да и все.

– И вам не страшно?

Он натужно вдохнул и снова ласково улыбнулся, пристально на меня посмотрев.

– Не бойся умирать, милый носик.

– Но я боюсь, – шепнула я.

– А чего бояться-то? – он рассмеялся и дальше сказал по-английски: – Это как заснуть.

Услышав английский, доктор посмотрел на нас.

Мистер Эклунд опять переключился на шведский.

– Просто закрываешь глаза, и все.

– Откуда вы знаете?

– Ну, я, конечно, еще не умирал, это правда, но так оно и будет.

Еще один натужный вздох протарахтел в его легких.

Я перевела врачу, что мистеру Эклунду не больно, только это, похоже, была неправда.

– Себе, знаешь ли, можно верить, – сказал он. – Верь себе, ты почувствуешь. Как чувствуешь голод или жажду, так почувствуешь и что время пришло. Но с тобой, милый носик, надеюсь, это еще не скоро произойдет.

– Я уже сто лет живу, – ответила я.

Он не спросил, как это так.

– А еще будь добра, скажи им: когда я будто бы прошу воды, на самом деле прошу вина. Убить меня алкоголь уже не успеет, зато успеет приободрить. Проснусь снова, выпил бы стаканчик красного – мерло, если найдется, хотя я не привередливый – шираз тоже сойдет или даже Зинфандель.

Я рассмеялась, и он тоже.

– Скажу, – пообещала я.

– Спасибо, Ленни Петтерсон. А сейчас скажи, спать буду.

Он закрыл глаза, его брови и морщинистый лоб разгладились, и лицо сделалось отрешенно-спокойным. Но мертвым он не казался. Скорее казалось, что он прикидывается мертвым, если уж на то пошло.

– Ну что? – спросил врач.

Я опять перешла на английский.

– Оперируйте, а еще найдите его дочь, отдайте ей эту сумку и ее свидетельство о рождении. Когда найдете – сообщите мне. – Я встала, осторожно подошла к креслу. – Остальное скажу ей сама.

Я села в кресло и покатила себя к выходу. Не так это было просто, как выглядело со стороны.

– А еще он хочет выпить красного вина, когда проснется. Мерло, если можно, хотя он на любое согласен.

Мина, Марго и то, чего нельзя говорить

Лондон, сентябрь 1966 года

Марго Макрей 35 лет

Была глубокая ночь, и чья-то рука касалась моей.

Может, так было всегда, подумала я во сне.

А открыв глаза, увидела рядом, в своей постели, ее, почувствовала пальцами ног ее ледяные пальцы.

Она прошептала что-то – я не расслышала.

– А?

– Не помнишь, что ты тогда сказала?

Я сначала не помнила, вспомнила потом. Ту ночь с грушевым ликером. Как мы сидели на полу в ванной. И я сказала, что люблю ее.

Она смотрела на меня в темноте, долго-долго, не мигая. А когда смигнула, потекли слезы.

Мне хотелось, чтобы она это сказала.

И ей хотелось это сказать.

Но не получалось. А когда я сама смогла заговорить, ее уже не было.

Ленни и маленькие сюрпризы

С тех пор как Временную Сотрудницу бесцеремонно уволили из больницы “Принсесс-ройал” города Глазго, ей не очень-то везло. Сначала она метила высоко и подавала заявки только на такую работу, которая увлекала бы ее или вдохновляла. Если Временной Сотруднице и отвечали, то одними отказами. Тогда она поумерила амбиции, стала откликаться на вакансии машинистки, операционистки, администратора, и… ничего. Отказы приходили такие же безличные и безжалостные, как и в случае с работой ее мечты. Но это было еще хуже, ведь ее не брали туда, куда она и сама не хотела. Ожидая своей очереди у кабинета управляющего круглосуточным супермаркетом вместе с другими претендентами на должность “внештатный продавец-консультант без гарантии занятости”, Временная Сотрудница узнала, что среди них квалифицированный механик, докторант и еще три выпускника со степенями по истории, математике и английскому языку соответственно.

К ее удивлению, управляющий в тот день перезвонил и предложил ей место в отделе кулинарии. Когда-то в университете Временная Сотрудница воображала, как после его окончания станет художницей, устроится в галерею. И представить себе не могла, что будет среди ночи советовать страдающим бессонницей покупателям, какую ветчину в медовой глазури лучше выбрать. Но она приняла решение не отступать и следующим вечером явилась на работу, спрятав волосы под сеточку, а гордость – подальше.

Как-то раз, несколько месяцев спустя, когда Временная Сотрудница вернулась домой из своей кулинарии, мама попросила ее присесть в гостиной, а сама принялась нервно перекладывать с места на место диванные подушки, пряча глаза. Потом слабым голосом она рассказала Временной Сотруднице, что ее отец, которого она видела лишь однажды, в раннем детстве, нашелся и свидетельство о рождении, уже лет двадцать как пропавшее, нашлось вместе с ним. Временная Сотрудница никак не могла определить, какие чувства вызвало у нее, если вызвало, это известие, и, может, хорошо, что не могла: испытай она радость, было бы только хуже, ведь потом мама добавила, что отец в плохом состоянии и, по словам врачей, долго не проживет.

Той ночью они с матерью долго обсуждали, как Временной Сотруднице поступить – навестить его или написать, пойти к нему ей одной или им вдвоем, попросить отдать свидетельство о рождении, давно уже восстановленное, или пусть остается ему. Временная Сотрудница спрашивала себя, злится ли она, что отец ее оставил, или довольна, что он вернулся, хочет попрощаться с ним, или он и приветствия не заслужил. Но пока они решали, поступил еще один звонок. Отец Временной Сотрудницы скончался. Тогда она заплакала. Вроде бы незнакомец умер, и в то же время – ее невосполнимая частица. Огромная потеря, и при этом – не потеря вовсе.

Однако покойному удалось исполнить свое предсмертное желание, миролюбиво сообщила звонившая медсестра, – возможно, это утешит его родню. Мать Временной Сотрудницы поинтересовалась, что покойный украл, зная его склонность брать чужое. После долгой паузы медсестра подтвердила: он украл бутылку вина из больничной часовни. Но умер не от вина, поспешно добавила она, и священник посмертно все ему простил.

Мать Временной Сотрудницы хотела завершить разговор, но медсестра на другом конце провода добавила еще, что при умершем была одна вещь, которую он просил передать своей дочери, если таковая найдется.

На следующее утро Временная Сотрудница приехала в больницу. В голове не укладывалось, как совсем незнакомый ей отец оказался в том самом месте, где она когда-то работала. Матери медсестра сказала, что он тут неподалеку разыскивал их с дочерью и плохо себя почувствовал. Временная Сотрудница шла с парковки, и все вокруг казалось ей значительным. В эти двери он входил? В этом больничном крыле был? По этому полу ступал? Такой близкой с отцом Временная Сотрудница никогда еще себя не чувствовала. Они встречались один раз в жизни. Дома хранилась помятая копия снимка Временной Сотрудницы с отцом, на котором она, в полосатом комбинезоне, стояла, опираясь на подлокотник дивана – потому что, вспоминала мама, только что выучилась держаться на ногах. А отец сидел на диване, смотрел на нее, и лицо его наполовину скрывала тень.

Дежурная медсестра, к которой обратилась Временная Сотрудница, ничего не знала ни про отца ее, ни про то, что он ей там завещал.

– Как его звали? Рекланд?

– Эклунд. Это шведская фамилия.

Медсестра покачала головой и позвала другую, но та тоже не припомнила ни фамилии, ни всей этой истории. В конце концов на помощь Временной Сотруднице пришел некий уборщик с кривыми татуировками на предплечьях.

– Мистер Эклунд? – переспросил он, подходя к сестринскому столу и оглядывая Временную Сотрудницу.

– Да.

– Старый такой? Седой?

– Не знаю.

– Швед? Который вино стащил?

– Да, видимо.

– Вы дочка его?

– Да.

– Ну конечно, вы с ним как две капли.

Временная Сотрудница будто врезалась в невидимую стену – так больно ударили эти слова.

– Прими мои соболезнования, милая, – сказал уборщик.

Временная Сотрудница молча кивнула, понимая, что если заговорит – расплачется.

Тут опять вступила медсестра.

– А ты знаешь, Пол, где этот самый Реклунд что-то там оставил дочери?

– А то! – живо откликнулся уборщик и вышел из отделения, оставив Временную Сотрудницу наедине с медсестрой.

Та как раз окунала в чай шоколадное печенье, способствующее пищеварению. На кружке у нее кувыркались разноцветные котята из мультика. Временная Сотрудница не сводила с этой кружки глаз. Напоминая себе, что в эту самую минуту люди живут обычной жизнью. Пьют чай из своих кружек с котятами.

– Не знаю, что в ней, – сказал вновь появившийся из автоматических дверей уборщик и вручил ее Временной Сотруднице. Ее – то есть грязную спортивную сумку синего цвета. Своеобразный запах прилагался. Аммиака. Сырости. Земли. Ремни были рыжие, но только по бокам. На ручке рыжий вытерся в коричневый.

Слов, чтобы как-то все это оценить, Временная Сотрудница не нашла.

– Чего-то другого ожидали? – спросил уборщик.

Временная Сотрудница помотала головой. Пожалуй, она ожидала только, что сумка будет тяжелей.

– А свидетельство о рождении вам отдали?

Временная Сотрудница опять помотала головой.

Уборщик обошел сестринский стол.

– Пол! Ты чего? – спросила медсестра, увидев, что он открыл верхний ящик стола и принялся рыться в бумагах. Намокшая половинка ее печенья отвалилась и упала в чай.

– Свидетельство о рождении, – объяснил Пол. – У отца этой девушки было ее свидетельство о рождении.

Медсестру это не волновало.

– Не видела. И вообще у меня перерыв.

Она взяла чайную ложку и стала вылавливать плававшие теперь в чашке кусочки печенья.

– Есть! – Пол вытащил из ящика розовый квадратик. Прочел имя и фамилию на свидетельстве. – Это вы?

Временная Сотрудница кивнула.

Пропавшее свидетельство о рождении для Временной Сотрудницы и ее матери всегда оставалось загадкой. Оно исчезло из ящика кухонного шкафа в тот день, когда было сделано фото в полосатом комбинезоне. Зачем отсутствующему отцу свидетельство о рождении дочери? Теперь Временная Сотрудница видела, что ему удалось сохранить документ в идеальном состоянии, если не считать сгибов крест-накрест – лист складывали вчетверо.

Отец его берег.

К отцовскому воровству Временная Сотрудница всегда относилась отрицательно. Мать рассказывала, что он крал, еще когда ухаживал за ней, и всегда эти истории заканчивались плохо. Неловкостью, полицией, дракой или какой-то другой неприятностью. Но тут было иное. Он взял эту вещь на память и так выразил свою любовь, показал, что дочь ему небезразлична.

– Ему одна девчоночка на шведский переводила, – продолжил Пол, – так вот, с ее слов, он просил вам передать: сожалеет, мол, обо всем, что натворил, а эту сумку со всем содержимым хочет оставить вам.

– А что в ней?

– Без понятия, не заглядывал.

Временная Сотрудница кивнула:

– Спасибо!

И уже направилась к двери, но на полпути обернулась:

– Девчоночка, говорите, переводила?

– Да еще как!

И тогда Временная Сотрудница, улыбнувшись, спросила:

– А как отсюда в Мэй-уорд попасть?

Эту часть больницы Временная Сотрудница знала плохо и, тут же забыв, по какому пути уборщик направил ее из отцовской палаты в Мэй-уорд, некоторое время блуждала без всякого направления с сумкой в одной руке и свидетельством о рождении в другой. Наконец остановилась.

Перед ней был пустой коридор и по всей его длине – высокие окна с подоконниками почти до пола, на которые так и тянуло присесть. И Временная Сотрудница села на подоконник, поджав ноги. Сумку поставила перед собой.

Молния наверху тоже была поблекшего рыжего цвета, как и ремни. На секунду Временная Сотрудница задумалась, а сможет ли и правда эту сумку открыть. Или лучше вообще не открывать? Учитывая обстоятельства, отцовский дар мог оказаться и прекрасным, и ужасным, и осмысленным, и бессмысленным. Но ей нужно было это выяснить.

Первым она достала черный свитер. Издававший очень сильный запах. Запах мочи – от этого никуда не денешься. Однако Временная Сотрудница вытащила свитер и положила на подоконник рядом.

Еще в сумке оказался спутанный синий трос и несколько пустых банок из-под энергетика, который выпускала под своей маркой сеть мелких магазинчиков. 19 пенсов за штуку. Временная Сотрудница с друзьями на ночных гулянках смешивали его с водкой.

Отогнув край старой газеты, она увидела первую банкноту. И попытавшись вытащить из сумки, чуть не разорвала: резинка для волос связывала эту банкноту с пачкой точно таких же, они-то и тянули ее вниз. С незнакомых купюр на Временную Сотрудницу угрюмо смотрел длиннобородый мужчина в берете. Что за денежный знак – непонятно, но каждая купюра была достоинством в тысячу. А их в пачке, которую держала в руках Временная Сотрудница, было сотни две, не меньше. Рядом лежала вторая пачка такого же размера, тоже перетянутая резинкой для волос.

Вверху каждой банкноты напечатано было: “Ett Tusen Kronor”[6].

Только с одним человеком она хотела теперь поговорить и, по счастью, как раз держала к нему путь.

Вот так Временная Сотрудница и оказалась у моей кровати с целой спортивной сумкой шведских крон.

Марго и день рождения

Лондон, 11 мая 1967 года

Марго Макрей 36 лет

Дэйви призрак, а его день рождения – и того хуже. Он преследует меня. Крадется по календарю.

Но в тот день, когда Дэйви исполнилось бы четырнадцать, я, открыв дверь в нашу с Миной квартирку, обнаружила, что вся она в желтых воздушных шарах. Их были сотни.

Позже я отыскала Мину в городском пабе, но Профессора поблизости не увидела и облегченно вздохнула, только тут обнаружив, что сдерживала этот вздох. Порой, когда его не было рядом, Мина вновь принадлежала самой себе. И немножко мне.

Я пробовала поблагодарить Мину, но из-за громкой музыки она меня не слышала. Поэтому я просто крепко ее обняла.

Я познакомила Мину с Дэйви, и она его полюбила.

Отчего я полюбила ее еще больше.

Ленни и месса

Отцу Артуру оставалось пробыть отцом всего несколько недель. И я решила – как, наверное, делали люди в черно-белые времена, когда актриса объявляла, что покидает сцену, – ходить и смотреть на него при любой возможности. Побываю на всех спектаклях, которые он еще сыграет, прежде чем уйти на покой, чтобы дать отдых ногам, жениться на своей единственной или переехать в Лос-Анджелес и попытать счастья в кино. И когда-нибудь скажу, помахивая у внуков перед носом измятой программкой: “А ведь я была там давным-давно!” – и стану утомительно рассказывать, как Артур в расшитых блестками одеждах поражал зрителей одному ему известным способом.

Обида на Новенькую Медсестру, Провозвестницу Инвалидного Кресла, еще не испарилась окончательно. Испарение значительно замедлялось тем обстоятельством, что кресло никуда не делось. Теперь Новенькая Медсестра возила меня на нем повсюду, в Розовую комнату в том числе. С тем же успехом она могла высечь первую часть надписи на моей могильной плите: Ленни Петтерсон, январь 1997-го – со дня на день.

Я попросила Сюзи отвести меня в часовню. Сюзи тоже работает медсестрой в Мэй-уорд, только я никогда не видела, чтобы она выполняла обязанности медсестры. Она уж точно не прикатит кресло, а мне хотелось пройтись.

– Это что, католическая месса? – спросила Сюзи.

– Наверное, – опершись на ее руку, я поднялась с кровати.

– Не знаешь? – глянула она на меня.

– Не помню.

– Ха, загадка! Люблю загадки. Отец перестал со мной в “Клюдо” играть, уж очень, говорит, ты напористая. – Она рассмеялась. – Каждую неделю читаю по детективу, не меньше – никак не надоест. А отец этого не любит, говорит, больно умная от них становишься.

Мы вышли из Мэй-уорд, и тут от пальцев ног к горлу стала подкатывать тошнота. Я почувствовала, что меня бросило в жар и вот-вот вырвет.

– Обожаю всю мисс Марпл, а на день рождения друг подарил мне Пуаро. Мне нравится, как он говорит о себе в третьем лице. – Не дождавшись ответа, она продолжила: – Пожалуй, тоже начну так делать, говорить, знаешь, что-нибудь вроде: “У Сюзи есть подозрения насчет капрала”.

Она уводила меня от Мэй-уорд по коридору, а я думала только об одном – что все места, где можно было бы опорожнить желудок, не испортив пол, остаются позади. Мы уходили дальше, и я вспоминала с тоской о больничных картонных лотках специально на этот случай, которые в детстве принимала за одноразовые шляпы. Вот бы навсегда остаться в мире той десятилетней девочки, которая считала, что в больницах всегда готовы к неожиданным коротким торжествам и выдают пациентам картонные цилиндры.

На мою беду, коридор, ведущий к коридору, ведущему к проходу, ведущему в коридор, где находится больничная часовня, никакими емкостями для рвоты не снабжен. Пора бы им уже понять, думала я. Такие вещи здесь должны быть на каждом углу. Столько бы на швабрах сэкономили. Сюзи держала меня за руку, и я сосредоточилась на ее словах, стараясь не замечать нарастающую тошноту, которая прорывалась изнутри, втягивая спинку моего языка, заставляя его опускаться, а меня – давиться.

– … и я прочитала – оказалось так интересно…

В подушечки пальцев будто вонзались иголки с булавками. Пройдет. Как началось внезапно, так и пройдет. Надо просто потерпеть еще немножко.

– … так вот, убийство в порту, рыбак заколот, а рана такая, что ни к какому оружию не подходит. Прости, – она остановилась, – не слишком натуралистично? Тебя от такого не тошнит, нет?

Я только улыбнулась молча и покачала головой. Мы медленно двинулись дальше.

– В общем, дальше убили мужчину на крыше автостоянки во время ливня – тоже закололи, а где оружие – неизвестно. А дальше – убийство в школе, и вот тут они находят главную зацепку – берут у третьей жертвы анализ крови, и оказывается, что она разбавлена водой.

Мы миновали последний дверной блок, я увидела часовню впереди. И подумала: это символично – если смогу побороть природные инстинкты в теле, которые велят мне согнуться и вывернуться наизнанку, все у меня будет в порядке.

– И тогда до них дошло, что на автостоянке, где произошло второе убийство, было мокро, в порту, понятное дело, тоже, и в этом-то заключалась разгадка – оружие сделано изо льда, и убийца его не прятал, просто оставил ледяной кинжал в теле жертвы, и тот растаял, прежде чем приехала полиция. Здорово, правда?

Я кивнула.

– В общем, в конце женщина-детектив и мужчина-детектив начинают встречаться, идут вместе на каток и шутят, что надо быть поосторожней, лед – вещь опасная. Отличный фильм получился бы, по-моему, я за два дня книжку прочитала!

Не помню, чтобы мне хоть раз пересказывали книгу, которую и правда хотелось бы прочесть.

Мы приближались к часовне, и Сюзи замедлила шаг, чтобы успеть рассказать мне еще что-нибудь. Но я высвободилась.

– Спасибо, что отвела.

Странноватый у меня был голос. Натужный. Не мой.

– Да мне не трудно. Надеюсь, не утомила тебя!

Я махнула рукой – нисколько, мол.

– Значит, приду за тобой через час.

– Спасибо.

Не дожидаясь, пока она скажет еще что-нибудь, и не зная, стошнит меня сейчас или упаду на колени и взмолюсь, я толкнула тяжелую дверь часовни. И врезалась с размаху во внушительных размеров живот отца Артура – оба мы отскочили в разные стороны, еще не понимая, что произошло.

– Ленни? – Отец Артур не смог скрыть радости.

– Я на мессу пришла.

– Ты как раз вовремя.

Заглянув в часовню, я увидела, что кроме меня в ней единственный прихожанин – старичок в полосатой пижаме и пиджаке сверху. А когда перевела взгляд с этого одинокого прихожанина на отца Артура, тот только плечами пожал. Хорошо, что он больше не притворяется.

По такому случаю отец Артур облачился в черные брюки и рубашку, а на шею повязал какой-то шарф, что ли, с вышитыми виноградными гроздьями.

Я заняла место в третьем ряду. В первый не пошла – вдруг участие зрителей предусмотрено? Тошнота стала проходить, стоило мне усесться, и теперь я наблюдала, как отец Артур зажигает последние свечи в углу и включает CD-диск с псалмами.

Старичок в первом ряду громко шмыгнул носом, а потом достал платок из кармана пиджака и высморкался в него. Затем развернул платок, изучил содержимое, после чего свернул и положил обратно в нагрудный карман.

Отец Артур проворно вышел вперед, приостановился и оглядел нас обоих. Свою паству. Свое стадо.

Уже готовое к радушному приему в теплом загончике Божьей любви.

– Добро пожаловать! – сказал отец Артур.

И я вняла. Словам, музыке и всему остальному. Не засмеялась даже, когда голова старика в первом ряду качнулась вперед – он задремал. Но потом громко всхрапнул. Втягивая воздух с хрипом, неожиданно прервавшимся, когда старик, вскинув голову, крикнул: “Теодор?!” Вот тогда я засмеялась. И отец Артур тоже.

Марго и президент Хо Ши Мин

Марго была в сиреневом. Солнечный свет бил в крышки столов вокруг нее, и от этого сама она будто светилась.

– Это тебе понравится, – сказала она, наточив карандаш и сдувая стружку с листа.

Недолго думая, Марго стала рисовать овалы, ряд за рядом. Не сразу, но овалы наделены были плечами, а по бокам от них выросли два высоких здания. Потом они удостоились одежды, значков и лиц. А потом и рассказа.

Лондон, 18 марта 1968 года, час ночи

Марго Макрей 37 лет

Я сидела на ступеньках у нашей парадной двери – на руках, будто зарубки, кровоточащие царапины, с левого колена содран лоскут кожи, под ним нечто сырое и кровавое, раздувшееся правое колено превратилось в один бесформенный темный синяк. Я пробовала подцепить ногтями застрявшие в ладонях мелкие осколки булыжника, но только кожу порвала и пустила кровь.

Было темно. И холодно. Но я все равно ждала.

Я не ела с самого утра, и желудок напомнил об этом. На минуту возникло такое ощущение, будто внутри снова плавает Дэйви и, готовясь выйти и увидеть белый свет, поворачивается нужной стороной.

Я так долго просидела на холодных каменных ступенях, что перестала чувствовать место, на котором сидят. Волосы у меня были грязные. Одежда тоже, и я не уставала так с тех пор, как не стало Дэйви.

Но подумала: какая разница – на ступеньках сидеть и ждать или где-то еще? Следующий поезд из Лондона будет только в шесть утра.

Два чемодана ждали вместе со мной. Из одного я вынула свитер, накинула на плечи. Пока решила не надевать, чтобы не испачкать рукава кровью.

Больше никаких акций протеста, нарушений закона, никакого активизма, обещала я себе и все равно 17 марта 1968 года стояла на Трафальгарской площади – стук сердца отдавался в ушах, руки тряслись. Таким образом я надеялась привлечь внимание Мины.

Профессор вернулся. Наша жизнь вообще теперь крутилась вокруг него. Он научился вовремя снимать обручальное кольцо. Я наблюдала за Профессором в окно нашей квартирки. Сначала он тянул кольцо, потом долго крутил (явно растолстел, с тех пор как женился) и, сняв наконец, надежно прятал в левый карман пиджака.

В тот мартовский день они впервые вместе вышли на люди. Мина была радостно возбуждена. Профессор курил, стараясь демонстрировать невозмутимость, но нервничал, конечно, не меньше моего. Он надел солнцезащитные очки с закругленными серебристыми стеклами, надеясь, вероятно, что никто не узнает его, идущего за руку вовсе не с женой.

Мы стояли там, где прежде была Трафальгарская площадь. Только ее больше не было, был человеческий улей. Толпа гудела, пихалась, напирала. Двое мужчин подняли деревянный щит с портретом улыбающегося президента Хо Ши Мина и обращением к американской армии под ним: “Уходите домой!” Протиснувшись мимо меня, они стали пробиваться вперед, в гущу событий. Где-то в этой толпе толкались и Адам с Лоренсом в футболках с небрежной надписью, сделанной черным фломастером: “Скажите дяде Сэму, люди, что во Вьетнаме нас не будет”.

Я ждала в темноте на ступенях.

Приложила к окровавленному колену кусок фланели, который захватила наверху. Но почувствовав жгучую боль, тут же отняла, а вместе с тканью оторвался и последний мокрый лоскут кожи. Розовая плоть под ним блестела. Болело сильно, но я не двигалась.

В сумрачном свете фонарей на тротуаре в конце улицы показалась чья-то фигура. Я вгляделась: нет, не она.

Шум стоял невыносимый. Пришло время двигаться к Гровнор-сквер, где актриса должна была вручить письмо. Все случилось в один миг – людской поток повернул.

– Я пошел. – Профессор бросил сигарету на землю и даже не потрудился затушить.

Мина вытаращила на него глаза.

– Как? Ты не можешь уйти, сейчас будет самое интересное.

Но он сдержанно поцеловал ее в щечку и, работая локтями, стал выбираться из толпы, по пути велев посторониться женщине, которая размахивала плакатом прямо у него перед глазами, скрытыми за стеклами очков.

Мина остановилась. Я тоже. Кажется, она готова была расплакаться. При виде ее недовольного личика я почувствовала, что распаляюсь.

Наверное, она заметила это, повернувшись ко мне, потому что спросила:

– В чем дело?

Толпа вокруг шумела и волновалась все сильней. Из нее было уже не выйти.

– Хватит, Мина! – заорала я. – Хватит уже!

Люди обтекали нас с обеих сторон. Вокруг был такой хаос и шум – казалось, можно выкрикнуть это и никто не услышит, кроме нее.

– Хватит притворяться, что тебе нужен он!

Сзади продолжали напирать – толпа хотела попасть на Гровнор-сквер и увидеть, как вручат письмо, – а мы стояли будто посреди моря, сопротивляясь сильному течению, которое затягивало всех, волна за волной. Но Мина не двигалась, и я тоже.

Я потянулась к ней, взяла ее за руку.

Ко мне приближалась, стуча каблуками, шумная парочка – наши соседи снизу. Они бежали, взявшись за руки, вниз по улице в свете фонарей – он был в одном ботинке, она цокала по тротуару шпильками обеих туфель.

Добежав до ступенек, увидели меня, однако ничего не сказали. Стали осторожно подниматься, но тут у нее подвернулась нога, она оступилась, задела мои чемоданы, и те загрохотали вниз по лестнице. Маленький, подскочив, открылся и изверг все свое содержимое на тротуар. Она ойкнула, а потом они оба, хихикая, вошли в дом и заперли дверь.

Мина смотрела на меня, и, хотя хаос вокруг нарастал, мы по-прежнему не двигались с места.

– Пусти, – сказала она.

Я поняла не сразу, и тогда Мина выдернула руку из моей руки и ринулась в толпу.

– Мина!

Я устремилась за ней.

Я убрала юбки-платья-туфли обратно в чемодан. И замерла на нижней ступеньке над воздушным шариком. Желтым. Схлопывать все эти желтые шары было весело, как и жить с ними в квартире целую неделю – словно на лютиковом поле. Я сохранила один сдувшийся, с веревочкой, так и оставшейся на нем. Не хотела забывать, что она помнила.

Неразбериха была – чем дальше, тем хуже. У встречного мужчины из носа ручьями лилась кровь, стекала к губам, набиралась в рот, и ему приходилось сплевывать ее на землю.

Она двигалась проворно: тут юркнет между людьми, там – под плакат.

– Мина!

Полицейский обрушил дубинку на плечо одного из демонстрантов, и тот скрылся из поля зрения. Его друзья бросились к офицеру, схватили за китель, повалили на землю.

Корреспондент “Патэ” скажет потом в новостях, что таких ожесточенных протестов Лондон еще не видывал.

Из чемодана выскользнули фотографии, упали на тротуар лицами вниз. Я взяла с собой только две. На одной я в зеленом платье отплясываю с Миной на кейли – вечеринке с шотландскими танцами, которую ее подруга Салли закатила в мою первую новогоднюю ночь в Лондоне. Мина смеется, мы ухватились друг за друга, скрестив руки, и кружимся. Той ночью мне не верилось даже, что можно быть такой счастливой. И мое любимое фото: я и Мина с нарисованными на лицах цветками на домашней вечеринке уж не помню у кого. В ту ночь мы спасли пса. И Мина показала, что не только меня, но и другие существа учит быть свободными.

Подобрав оба снимка, я снова села на ступеньки. Было уже, наверное, часа три ночи. Но я все равно ждала.

Взвыл и заржал испуганный конь, всадник-полицейский пробовал его усмирить. Взрывались дымовые шашки, полицейских и протестующих несли на носилках.

– Мина! – кричала я, сама себя не слыша.

А она, наверное, уже далеко вперед убежала. И может, бежала до сих пор.

Тяжелый транспарант треснул меня по голове, перед глазами поплыло. Вокруг поднимался белый дым, казалось, что все это вообще не со мной. А потом кто-то навалился сверху всем телом, и я, помню, упала на землю.

Ее шагов я не слышала, но она была тут как тут, стояла у нижней ступеньки – чужое пальто на плечах, в руках плакат с надписью “Мир”. А на теле ни царапинки.

Удивлялась я ее способности всегда выйти сухой из воды.

От моих побитых голеней взгляд ее поднялся к окровавленному колену, потом к исцарапанным рукам и, наконец, остановился на чемоданах.

Так много хотелось ей сказать. Спросить, почему она такая свободолюбивая во всем, кроме одного. Объяснить, что не надо меня бояться. И к ней я испытываю совсем не то же самое, что испытывала к Джонни, ведь это чувство не основано на обязательствах. Оно добровольно целиком и полностью. И что я буду любить ее вечно, если только она захочет.

Но сказать не получилось.

Ощущая привкус металла и крови, я все же упорно шла вперед, удаляясь от протестующих. Свернула в переулок, потом в другой. И двинувшись вниз по улице, где валялись теперь метательные снаряды демонстрантов – булыжники, ботинки и ненужные уже плакаты, – в последний раз увидела улыбающегося президента Хо Ши Мина, на сей раз лежавшего на земле с перепачканным лицом – по нему непочтительно прошлись ботинками. Домой, говорил он мне, уходи домой!

Но дома у меня не было.

И мне предстояло его найти.

Мина села рядом на холодную ступеньку, положила голову мне на плечо – мы по-прежнему не говорили ни слова. Я боялась сказать это снова. И не услышать этого в ответ тоже боялась.

Я, видимо, задремала, а открыв глаза, увидела, что темное небо обнадеживающе побледнело. Всходило солнце. Она так и сидела рядом, положив голову мне на плечо, и спала.

Я стала вытягивать онемевшие ноги, хотела размять и, видно, этим разбудила Мину. Она открыла глаза, и, увидев ее заспанное личико, я захотела остаться с ней.

Но не могла.

Поэтому вручила ей конверт с деньгами за квартиру на следующий месяц. И фотографию с кейли. Чтобы она меня не забыла.

А потом взяла чемоданы и в бледном свете утра направилась вниз по улице.

Искать дом.

Обмен благами

– Почти 35 тысяч фунтов стерлингов.

– Шутишь?

– Не-а.

– Боже ты мой! И ведь я обязательно пропущу тот единственный день, когда произойдет что-то интересное! И как она с ними поступит?

Новенькая Медсестра совсем забыла, что должна была сделать мне укол от тромбоза, и стояла, уперев одну руку в бедро, а в другой рассеянно держала шприц иглой вверх, будто она модель из каталога шприцов (если такие бывают).

– Сказала, отложит часть и устроит отцу приличные похороны, а дальше не знает – может, в университет вернется, или поедет путешествовать, или вложит деньги в покупку дома, а что-то матери отдаст. В общем, у нее много идей.

– Вот это да!

– И не говори. Она и мне хотела дать одну.

– Одну что?

– Одну купюру. Сначала попросила меня сосчитать, сколько в сумке, а потом предложила взять одну – пусть, говорит, у тебя здесь будет память о Швеции. Сказала, что все это время, после ухода из больницы, помнила нашу встречу, и улыбнулась, увидев свои желтые розы у меня на тумбочке.

– Так ты взяла?

– Нет, как можно? Она ведь придумала Розовую комнату – значит, благодаря ей я узнала Марго.

– Подумать только! Ее папочка повсюду носил эти деньги с собой и не потратил, а ведь был бездомным. И теперь она знает, что отец хоть и пропадал, но все время помнил о ней.

– Такой вот обмен благами. Она преподнесла больнице дар, и больница ей отплатила.

Ленни и человек, который был когда-то ее луной

– Отца твоего я помню, – сказал Уборщик Пол. – Высокий такой? В очках?

– Он.

Пол провожал меня в Розовую комнату, потому что ему все равно нужно было в ту сторону, да и потом мы давненько не сплетничали, как он выразился. Он шел рядом, я крутила колеса. Он спросил, не надо ли меня подталкивать, а услышав “нет”, предоставил мне действовать по своему усмотрению, и я это оценила. Мысленно присудив ему несколько очков в уборщицком первенстве. Других уборщиков он оставил далеко позади.

– Который раньше частенько заходил? – спросил Пол.

– Он, – повторила я, как раз когда мы достигли той части коридора, где пол был ровный, ехать по нему – просто мечта.

– Тихий такой, – добавил Пол задумчиво.

А я засомневалась, верно ли он описывает отца, который, приходя в Мэй-уорд, становился бесцветным. Как будто и свое пальто, и живые цветы, и румянец должен был оставить на сестринском посту, и только тогда мог войти.

– Теперь так часто не заходит. – Пол открыл передо мной двери.

Я проехала в них.

– Не-а. Марго о нем спрашивает. Не знаю, чего она за меня волнуется. Не хочу я, чтобы он возвращался.

– Может, она не за тебя волнуется, – глубокомысленно заметил Пол. – Может, она волнуется за него.

Если бы Пол только что не завоевал еще полторы тысячи очков в первенстве уборщиков – за проницательность, я, наверное, нервничала бы, въезжая в Розовую комнату и готовясь рассказать Марго все остальное.

Марго заколола волосы наверх, в пучок, и на мгновение напомнила мне ту девушку-шатенку на пляже в Глазго.

– Что скажешь? – спросила она.

– Здорово! – Я подъехала к своему месту. – Если вернемся к моему отцу, потом где-нибудь повеселимся?

Марго кивнула.

Больница “Принсесс-ройал”,

Глазго, декабрь 2013 года

Ленни Петтерсон 16 лет

Первую Серьезную Операцию мне сделали через несколько недель после визита к тому боязливому врачу.

Под общим наркозом я видела сон – ярко-апельсиновый, не только цветом, но даже на вкус.

А когда вышла из него, увидела отца.

Изможденного отца, сидевшего у моей кровати. Лицо его было серым, сжатая челюсть окаменела.

– Не могу я, Лен, – голос его надломился. – Не могу сидеть тут и смотреть, как ты умираешь.

– Так не смотри.

Тогда он поднял глаза и глядел на меня долго-долго. Будто хотел прочесть на моем лице что-то, еще ему не известное.

Сначала он все равно приходил – в часы посещений, с трех до шести, – продолжая потихоньку превращаться в горгулью – весь серый, закаменевший. Агнешке пришлось по работе вернуться в Польшу, а значит, смеяться он перестал совсем.

Визиты эти становились короче, иногда отец не показывался день-два, а то и неделю. Он молчал и мрачнел чем дальше, тем больше, а я в часы посещений все смотрела на время и, если он так и не появлялся в дверях – скорбный, ссутулившийся, – вздыхала с облегчением.

– Я не шутила, – сказала я отцу однажды днем, а перед тем, притворившись спящей, сквозь опущенные ресницы наблюдала за ним, наблюдавшим за мной – с таким же отчаянием, как когда-то за матерью, которая, застыв среди кухни в одной футболке и бриджах, глядела неотрывно в сад за окном. Он и хотел бы догрести до меня, вытащить на берег. Но я, подобно матери, уже уходила под воду, погружаясь во тьму.

И понимала: пора.

– Пап! – Много лет уже я так его не называла.

А теперь отпустила тормоза. – Хочу тебя попросить.

Он посмотрел на меня.

– Пообещай, что больше не придешь.

Повисла очень долгая пауза.

– Я не могу, Ленни. Не могу оставить тебя тут совсем одну.

– Я и не одна, со мной все эти милые медсестры, врачи и эти трубки. Смотри, сколько их! Так много – с ума можно сойти!

Я указала на зарывшиеся под кожу трубки, которые, протягиваясь вдоль кровати, соединяли меня с различными аппаратами.

– Ленни… – сказал он ласково.

А я быть ласковой больше не могла.

– Не хочу тебя здесь видеть.

Он молчал.

– А хочу, чтобы ты поехал в Польшу. Чтобы взял отпуск, повидался с Агнешкой, познакомился с ее семьей. А потом вернулся, и начал жить вместе с ней, и она бы тебя смешила.

– Нет, Ленни.

– Умирающим детям не говорят “нет”.

– Вообще-то над этим не шутят, – сказал он, но слегка улыбнулся.

– Уходи, я так хочу.

Пара слезинок скатилась по его щекам – пришлось отцу снять очки и утереть их.

– Дай мне обещание. Пообещай, что уйдешь и не вернешься.

– Но я…

– А когда мне недолго останется, сестры тебе сообщат. Позвонят и позовут тебя. И тогда приходи попрощаться. Но не это будет настоящее прощание. Настоящее – сейчас. Пока я еще Ленни. Пока краснею из-за трубок и жду, когда принесут обед, потому что у них тут вкусный клубничный йогурт.

Отец покачал головой, и слезы покатились опять, тогда он просто снял очки и положил на колени. А потом взял мою руку с трубкой в свою мокрую ладонь.

– Если…

– Если я передумаю – попрошу их позвать тебя, и ты придешь. Знаю. Но ты должен пообещать.

– Почему?

– Потому что я тебя отпускаю.

Он просидел со мной не один час, а когда принесли обед, попросил медсестру заменить лимонный йогурт на клубничный.

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила на стуле для посетителей, где недавно сидел отец, поросенка Бенни со свернутой фотографией – мы с отцом на первом моем дне рождения. Я сижу у него на коленях и, подняв руку, прижимаю ладонь к глазу, а он смеется. Все щеки у меня в глазури от торта, и комбинезон тоже. Снимок истерся посередине крест-накрест – пятнадцать лет обитал у отца в бумажнике.

А на обороте зеленым маркером, позаимствованным на сестринском посту, он написал: “Никогда тебя не разлюблю, шалунья”.

Марго улыбнулась мне, вроде бы понимающе. И вроде бы, хоть я, вполне вероятно, ошибалась, с гордостью за меня.

– Можем теперь отправиться в Лондон? – спросила я.

– Могли бы, но сегодня отправимся в новое место.

Марго и дорога

Уорикшир, февраль 1971 года

Марго Макрей 40 лет

Дорога А4189 между Реддитчем и Хенли-ин-Арден длинна, извилиста и пустынна. А в темноте и того хуже. В Лондоне не бывало таких холодных зим, какие мне довелось пережить в провинции. Там всегда можно укрыться среди высоких зданий и ярких огней, а вне города ты беззащитен и уязвим. Булавка, если она оставалась в карте на стене Мининой квартирки, пронзала место всего в нескольких километрах от другого, где я нашла работу в местной библиотеке и зажила скромной, тихой жизнью и откуда ехала сейчас.

Поймав собственный взгляд в зеркале заднего вида, я с удивлением обнаружила, что теперь выгляжу взрослой. Я не чувствовала себя на двенадцать лет старше той одинокой, горюющей Марго, сошедшей с поезда на Юстонском вокзале, но так оно и было.

И вот я оказалась в темноте на дороге, совсем пустой. Впереди ни одного автомобиля и позади ни одного – и ехать не за кем, и обнадежить некого. Я поднялась на крутой холм, к голым деревьям, тянувшим к небу цепкие, когтистые руки ветвей. Следуя за светом собственных фар, обогнула следующий поворот, увидев мельком, что траву по обеим сторонам дороги треплет ветер. Передо мной пронесся лист и показался мне на мгновение птицей, подхваченной вихрем и потерявшей управление. На лобовом стекле объявились капли дождя, и я включила дворники. Вжик-вжик. Я не сводила глаз с дороги – до Хенли уже недалеко. Бояться нечего. Вжик-вжик. Я ехала дальше – за новый поворот, мимо старой церкви. В темноте похожей на дом с привидениями.

Темнота вокруг автомобильчика сгущалась, и не попадавшее в лучи моих фар таилось в черноте неизвестности.

За очередным поворотом дрожали на ветру живые изгороди, ограждавшие пустоту, – я припала к рулю. Начался прямой участок дороги – заключительная часть моего пути, сразу после него впереди покажется Хенли. Я уже начала успокаиваться, и тут фары осветили темную фигуру мужчины, стоявшего посреди дороги. Которого я едва не сбила. Он застыл, и я, на какой-то кратчайший миг – тоже. Ошеломленный его появлением мозг отключился, но потом в дело вступила нога и изо всех сил надавила на тормоз. Машина вильнула влево. Пытаясь выровнять руль, я ударила по клаксону. Тогда он обернулся и одним широким шагом отошел на поросшую травой придорожную насыпь. Двигатель мой заглох, я встала, левым передним колесом выехав на обочину рядом с незнакомцем.

Длилось все это, наверное, несколько секунд, не больше, но по ощущениям – очень-очень долго. Мгновение я сидела неподвижно. Он стоял передо мной на этом пустынном и с виду бесконечном участке дороги, с ног до головы одетый в черное. И вовсе не напуганный, похоже.

Я попробовала завести двигатель, но руки до того тряслись, что и ключ не могли ухватить.

Когда он постучал в стекло со стороны пассажирского сиденья, я вскрикнула.

Опять попыталась нащупать ключ в замке зажигания и наконец схватила. Двигатель взвыл – и ничего. Я нажала педаль газа, еще раз повернула ключ – и ничего.

А он, нагнувшись, улыбнулся мне через стекло. И опять постучал. Совсем не такое лицо я ожидала увидеть. Мужчина лет пятидесяти, красноносый, в вязаной рыбацкой шапке. Из-под которой торчали вихры седеющих на висках волос.

– Привет! – крикнул он. – Простите ради бога, что напугал!

Я ничего не ответила. Только изо всей силы повернула ключ, и под капотом хрюкнуло.

– У вас, наверное, двигатель залило! – крикнул он мне через окошко.

Я все молчала.

– Отпустите ключ зажигания – двигателю нужна передышка, а потом попробуйте снова.

Я сделала, как он сказал. Во мне было столько адреналина – хоть бросай автомобиль и беги домой бегом.

– С вами все хорошо? – спросил он, всматриваясь в меня через стекло с глупой улыбкой, будто я зверь в зоопарке.

Я кивнула в надежде, что этот человек уйдет.

– Хамфри я! – прокричал он, указывая на себя. – Хамфри Джеймс!

– Что вы делали на дороге? – прокричала я в ответ с водительского сиденья, обретя наконец дар речи.

– Простите?

– На дороге, говорю, что делали?

Он поманил меня – выходите, мол, сюда.

И увидел, наверное, что я колеблюсь.

– Не бойтесь, я не кусаюсь! – сказал он. А потом рассмеялся.

– Что вы делали на дороге? – спросила я опять.

Он указал вверх. Я глянула на потолок салона.

– Да нет! – он усмехнулся. – Звезды!

Не вставая, я подалась вперед – хотела посмотреть в лобовое стекло, но оно так запотело от моего дыхания, что ничего было не различить.

Он опять постучал в окошко.

– Ну что?

Мой голос прозвучал резковато.

– Выходите посмотреть!

Я помотала головой.

– Спасибо, мне и тут хорошо!

Я опять попробовала завестись, но двигатель только выл по-прежнему.

– Как вас зовут? – крикнул он.

Я вздохнула.

– Марго.

– Марго, у вас, похоже, двигатель залило!

– Да, вы уже сказали!

– Пока двигатель перегрет, починить не смогу – минут через двадцать только или около того. И будете на ходу.

– Вы сможете починить мою машину?

– Конечно, смогу! Но надо подождать, пока двигатель остынет!

– Вот как.

– Хотите посмотреть на звезды, Марго?

– Не знаю.

– Это редчайшее астрономическое событие!

Его открытое лицо было таким взволнованным, а воодушевление – таким неподдельным, что я включила аварийные огни и, глянув на всякий случай в зеркало заднего вида, вышла из машины. Ледяной февральский воздух покусывал щеки.

– Пойдемте со мной. – Он опять вышел на середину дороги, теперь освещенную моими фарами и дрожащим отблеском аварийных огней. – Смотрите, – показал он, – смотрите.

Я пошла за ним по насыпи, но на дорогу выходить не стала. Посмотрела наверх и глазам не поверила. Я увидела звезды. Невообразимое множество звезд.

Над нами нависло вангоговское небо. Оно как будто обволокло землю.

– Красота! – сказала я.

– Видите, лук и трезубец вон там почти один над другим? Такого, считай что, и не бывает. Тут дело в земной оси.

– Так вы поэтому стояли посреди дороги?

– Ну конечно. Такое можно увидеть раз в тысячу лет.

– А если бы я вас сбила? Вы ведь были… прямо тут – ни фонарика, ничего. Вы погибнуть могли.

– Нет-нет. Все успевают затормозить, я убедился.

Мы стояли в тишине и смотрели на звезды. Казалось, они сейчас придут в движение и мы в самом деле сможем наблюдать вращение Земли. За все эти годы лондонский смог и засвеченное небо начисто выбили мысль о звездах из моей головы; я не верила до конца, что вижу нечто настоящее, а не яркие лампочки, например, мерцающие сквозь темно-синий бархат.

– Мне очень жаль, что так вышло с вашей машиной, – сказал он, не сводя глаз с неба. – За все поломки я заплачу, не сомневайтесь.

Я поблагодарила его.

– И простите, что напугал вас. По этой дороге ездят не так уж часто, хотя я, надо сказать, сегодня пришел раньше обычного.

– Почему?

– Я ведь уже говорил вам, Марго, это редчайшее астрономическое событие!

Ночь была тихая, и жуткий страх, который охватил меня, едва не сбившую человека, иссяк, стоило только взглянуть на небо.

– Теперь понимаю, почему вас так захватило это зрелище, – сказала я.

– О! На звезды я готов смотреть бесконечно, – ответил он. – Даже телескоп сегодня не взял. Хотел увидеть своими глазами. Как смогу.

Мой автомобильчик стоял позади. Фары горели, и аккумулятор, наверное, уже садился.

– А если другая машина появится? – спросила я.

– Тогда ремонт нынче вечером мне дорого обойдется!

Он так расхохотался, будто смешней ничего и не придумаешь.

– Вы тут каждую ночь бываете?

– Обычно мне и у себя на крыше хорошо, но это заслуживало особого внимания. Заслуживало ведь, как считаете?

– Но вы ведь тут совсем один, в темноте – не страшно?

Тут он улыбнулся мне.

– Вовсе нет, Марго. Чтобы убояться ночи, слишком звезды я любил.

Машину мою он не починил. Двадцать минут мы молча считали звезды, а потом он поднял капот и возился под ним, мычал, вздыхал, пока я, дрожа от холода, глядела то на небо, то на него.

В конце концов он снял мою несчастную машину с ручника и откатил в траву на обочину, пообещав, что утром ее отбуксирует друг-механик, который перед ним в долгу. И мы пошли к Хенли-ин-Арден в темноте пешком. Я шла по траве, держась придорожной насыпи, но звездочет Хамфри Джеймс шагал посреди дороги, прямо по белой разделительной полосе, как канатоходец, ставя одну ногу перед другой. Я все оборачивалась, проверяя, не приближается ли сзади потихоньку автомобиль.

– Итак, Марго, что вам здесь понадобилось?

– Вы стояли на дороге, и я, постаравшись вас не убить, сломала машину.

– Нет, что вам понадобилось в Хенли-ин-Арден?

Я промолчала.

– Жизнь в глуши?

– Нет.

– Уединение?

Я рассмеялась.

– Нет.

– Великий Бард?

– Шекспир никогда мне особенно не нравился.

– Шекспир никогда особенно не нравился? – повторил он.

– Нет.

Тут Хамфри Джеймс расхохотался во все горло и, ловя ртом воздух, проговорил:

– В жизни ничего лучше не слышал!

Мы пошли дальше. Было ужасно холодно, но я этого не замечала.

– А вы чем занимаетесь? Когда не считаете звезды на дороге?

– Всякой всячиной. Но в основном звездами.

В основном звездами?

– Именно.

Он остановился, и я тоже. Он указал на небо.

– Все эти звезды больше солнца.

– В самом деле?

– Да-да, и ярче. Бледные, может быть, такого же размера, как солнце, но яркие – больше. Люди этого не понимают – они думают, если звезды кажутся маленькими и еле мерцают, то они и есть маленькие, но они огромны, массивны и потому мощны.

– Надо же!

– Сегодня ночью, Марго, вы видите вдаль примерно на тридцать квадриллионов километров.

– Правда? Я иногда и дорожные знаки без очков с трудом разбираю.

– Но вы ведь видите звезды?

– Вижу.

– Значит, видите вдаль на тридцать квадриллионов километров.

Я улыбнулась ему. А он мне.

Мы все шли-шли и наконец достигли железнодорожного моста, а это означало, что необжитая местность закончилась и начался Хенли-ин-Арден.

– В какой стороне ваш дом? – спросил он, и я указала.

– Мне как раз нужно в ту сторону к другу. Составлю вам компанию, не возражаете?

– Ничуть.

И мы пошли дальше, теперь уже оба – по тротуару. Он вытащил из кармана белый носовой платок, вытер нос. И сказал:

– Итак, Шотландия, разумеется. А еще, может, Лондон?

– Что, простите?

– Лондон? В вашем акценте есть какая-то примесь.

– А, да. Я жила в Лондоне.

– И долго?

– Около двенадцати лет.

– Замечательный город! Фантастические библиотеки, и университеты действительно первоклассные.

– Вы тоже там жили?

– Нет, но бываю иногда. Я бы не смог там жить – обзор никуда не годится.

Мы свернули на главную улицу, а город в тихом, спокойном сиянии будто ждал чего-то.

– Вам куда? – спросил он.

– Вон туда, – я махнула рукой.

– А чем вы теперь занимаетесь?

– Работаю в библиотеке Реддитча.

– Ага! Слова, значит?

– Что, простите?

– Со словами работаете.

– Пожалуй…

– Но не любитель Шекспира.

Он будто совмещал детали, чтобы разгадать загадку, а эта не подошла. Кажется, он был поражен. Во всяком случае не очень-то верил, что во мне есть одно и нет другого.

– Это же необязательно…

– А ведь вы спорщица, Марго? Бунтовщица?

– Хм! Да нет…

– В этом нет ничего плохого! – воскликнул он. – Все лучшие люди таковы.

Он умолк, и некоторое время мы шли в тишине. Я достала ключи из сумочки.

– Стало быть, здесь мы расстанемся, – заключил он, пока я заледеневшими пальцами выбирала из связки ключ от дома.

– Да.

– Утром первым делом позабочусь, чтобы вашу машину забрали. Вы когда на работу уходите?

– В восемь.

– Тогда машина будет здесь к семи – в полной исправности.

– Будет ли?

– Маловерная! – рассмеялся он.

Я открыла дверь и вдруг захотела поблагодарить его, хоть и не могла понять, с какой стати мне его благодарить. Вечер наперекосяк, машина испорчена – все по его вине, и все же я чувствовала, что в каком-то смысле в долгу перед ним – может, за компанию, за первый на протяжении многих месяцев неделовой разговор… или за обещание эту самую машину починить.

– Спасибо вам, – сказала я.

Он улыбнулся, кивнул:

– Спокойной ночи!

Войдя в квартиру, я услышала, как он крикнул:

– Шекспир никогда мне особенно не нравился!

И, посмеиваясь, пошел дальше.

Открыв дверь на следующее утро, я обнаружила свой автомобиль – его не просто доставили на стоянку у входа, но и двигатель починили, и завелся он как в сказке. На пассажирском сиденье лежал конверт. Автор называл меня добросердечной женщиной, свернувшей с пути, чтобы его не убить, и спрашивал, не преждевременно ли будет пригласить эту женщину вместе поесть тапас и посмотреть на звезды при первой удобной возможности. А потом он написал: “Поскольку вы любите слова, Марго, вот стихотворение от моего мира – вашему”.

И своим паучьим почерком переписал первые строфы стихотворения:

Дай-ка ты мне Тихо Браге, когда встретимся мы там,

Объясню свои исканья, скромно сев к его ногам;

Зная всех вещей законы, он не знает одного:

Как с тех самых пор стремимся завершить труды его.

Я теорию составил, ты об этом не забудь,

И тебе осталось только данными дополнить суть;

Будут над тобой смеяться, и об этом тоже знай.

Так уж повелось, что людям неугодна новизна.

Только цену их насмешкам, ученик мой, знаем мы.

Одиночество нам в радость, сожаленья – не важны.

Равнодушным к развлеченьям – и к улыбкам, и к друзьям,

От богини удовольствий ничего не нужно нам.

Ну а немцам передай ты, что признанья долго ждать,

Но над участью ученого не стоит горевать.

Пусть душа моя в потемках, выйти к свету хватит сил,

Чтобы убояться ночи, слишком звезды я любил.[7]

Часть третья

Ленни

– Не хочу умирать.

Говорю это и чувствую, как на коже высыпают мурашки. И радуюсь. Когда мое тело заявляет, что в какой-то части функционирует нормально, я горжусь. Кожа реагирует на температуру? Это же прекрасно! Лучше не бывает.

Мужчина оборачивается, смотрит на меня пренебрежительно, но в замешательстве. Сигарета его зависла где-то между плечом и ртом, рука отставлена в сторону, будто он предлагает мне затяжку.

Волос на макушке у него нет, все растут по бокам темными с проседью пучками – зато ушам, наверное, тепло. Он в бежевом халате до голых коленей длиной. Ноги белые, а вот волосы на них черные и длинные. Такие длинные, что расчесывать можно… если кому захочется.

Он смотрит на меня, замер в движении.

Вроде бы очевидную вещь сказала, но он не оживился, не показал, что понимает или согласен.

– Окурки лучше всего собирать на автобусной остановке, вы об этом знали? – спрашиваю я. – Ведь велика вероятность, что человек прикурил, увидел автобус и сразу затушил сигарету. Там-то они и лежат. Много-много едва прикуренных сигарет.

– Ну если вдруг вам нужны дармовые, – добавляю я, сомневаясь, что он меня понял. И продолжаю: – Это один бездомный друг объяснил. Сказал, правда, что мне самой вряд ли пригодится, но вот я поделилась с вами. Теперь вы знаете, и может, тоже с кем-нибудь поделитесь – так оно и будет переходить из уст в уста.

Сигарета в его руке неподвижна, и я наблюдаю, как змейка дыма, извиваясь вправо-влево, поднимается к небу.

– Этот друг уже умер, – говорю, хоть он по-прежнему не отвечает.

Сквозь нас проносится ветерок, и я задаюсь вопросом, чувствует ли этот человек что-нибудь.

– А я не готова.

Он отворачивается, глядит на больничную парковку и почти успевает донести сигарету до рта.

– Не готова, – повторяю я.

Он на меня оглядывается. Замешательство отступило, осталось только пренебрежение. Он хочет, чтобы я ушла, не портила перекур. Но я ему даже благодарна. Враждебность не страшна. Убивает сочувствие.

Внешний мир шумит вокруг нас – дорога в отдалении, ветер в кронах, приглушенные разговоры, не попавшие в прорезь паркомата монеты, со звоном падающие на асфальт. Такая разноголосица должна бы утомлять, но нет, она дает чувство свободы. В больнице очень уж тихо. Однако здесь, снаружи, звук может затеряться.

– Как я вообще буду умирать, когда так боюсь? – спрашиваю я его.

Он хочет от меня избавиться, но уйти я пока не могу. Седая щетина вокруг его рта подергивается, он коротко скалит желтые зубы. Может, это такой инстинктивный ответ? Камышовый кот скалится на докучливую птичку. Мужчина бросает окурок вперед по дуге, отчего тот подскакивает, катится по брусчатке, а потом под скамейку.

Затем, кинув на меня еще один взгляд, сообщающий, хоть и невнятно, что благодаря мне перекур испорчен, он, ссутулившись и чуть прихрамывая на левую ногу, заходит обратно в больницу через вращающиеся двери. И застревает на полпути, потому что двери останавливаются. С ними такое бывает, если датчику покажется, что кто-то стоит слишком близко к стеклянной панели спереди.

Я иду за окурком, поднимаю его. Он не потух еще, но огонек постепенно гаснет. Я никогда не держала в руках сигарету, и меня удивляет, во-первых, какая она светящаяся, во-вторых – какая гладкая. Я катаю ее туда-сюда между пальцами, надеясь не увидеть знакомых.

И даже начинаю задаваться вопросом, что будет, если закурить, но отметаю такую возможность, выбросив окурок в урну. Доброе дело на сегодня сделано.

Знаю, лучше вернуться, пока Новенькая Медсестра не заметила моего отсутствия, но я медлю еще минуту-две, наблюдая, как машины исполняют свой забавный танец. Задний ход, остановка, дорогу партнеру, до-си-до на маленьком кольце.

Из зеленой урны начинает потихоньку змеиться дым, и я думаю: пожалуй, пора уходить. А когда над эмблемой на урне – три стрелы летят в одну сторону (не знаю, что они символизируют – здоровье, счастье и богатство? Отца, Сына и Святого Духа? – троиц, достойных прославления, так много) – появляется пламя и рвется наружу, уже определенно пора уходить.

Марго и Астроном

– Пиппа, а блестки у вас есть?

– Блестки, Ленни? – недоверчиво переспросила Марго.

– Да, блестки. Разумеется, блестки!

– А не получится в итоге рождественская открытка? – спросила Марго опять.

– Да нет! Так… есть блестки?

– Вряд ли, Ленни. – Пиппа по очереди выдвигала ящики стола. – Но я, конечно, могу внести их в список.

Я кивком одобрила внесение блесток в список.

– Золотые, пожалуйста.

Марго добавляла последние штрихи к лежавшему перед ней рисунку: темно-синее небо, усыпанное крошечными звездами, а под ними – стойкий домик. – Вы в него влюбились, могу поспорить. Влюбились ведь?

– Так только все испортишь.

– Как “так” – влюбившись или мне рассказав?

Марго только рассмеялась.

– Так расскажете?

– Ну конечно.

Уорикшир, 1971 год

Марго Макрей 40 лет

В доме у него царил хаос. В основном строении – высоком, из крошащегося камня – раньше жил фермер. Наследников у фермера не было, и Хамфри выкупил дом, намереваясь превратить его в самый что ни на есть современный, но как только провел воду, электричество и устроил на чердаке обсерваторию, проделав окна в крыше, эту затею бросил. В окнах свистели сквозняки, батареи не работали.

Были и другие строения – в одном он держал стайку кур, в другом – автомобиль. А третье находилось в процессе преобразования в обсерваторию побольше. Ему уже повезло: прошлой зимой часть черепичной крыши обвалилась сама. Проводя для меня экскурсию, он рассказал, что собирается сделать тут прозрачную крышу из стекла, чтобы смотреть на звезды и не леденеть, цитирую, как ведьмина титька.

Кур было много, он с наслаждением кормил их, брал в руки и говорил с ними, словно они могли понять. Всех он назвал в честь звезд Голливуда прежних времен: Мэрилин, Лорен, Бетт, Джуди… Я спросила почему, и он объяснил: отчасти потому, что они ведь были звездами и ему это нравится, а в основном потому, что поднадоело уже все называть в честь созвездий. Он даже не поверил сначала, когда я сказала, что тоже была однажды гордой мамочкой цыпленка. Сказала – и тут же захотела позвонить Мине. Я часто думала, что сталось с Джереми. По-прежнему ли он живет где-то там жизнью петушка на свободном выгуле и клюет себе зерна по всему Лондону?

Мы вышли в поле, простиравшееся позади его дома, и стали смотреть в небо. Это поле – первоначально коровий приют – теперь приютило необычайно разросшийся сад. Вечер стоял такой холодный, что наши дыхания, отлетая, кружили в воздухе и принимали призрачные очертания, но меня это не волновало. С ним я была словно в храме – вот как, пожалуй, вернее всего описать мои ощущения. Как будто впереди у нас вечность, чтобы наговориться, и еще больше, чтобы насмотреться. Я не спешила говорить, впечатлять его, смешить. Он просто умиротворял меня и все.

Мы ели острые тапас за шатким кухонным столом, с одной стороны подпертым “Желтыми страницами”, с другой – коробкой от “Монополии”. Таких, как Хамфри, я еще не встречала. Он был одновременно связан с миром и оторван от него. Связан через замысловатые перемещения звезд и знание, как всякий спутник, созвездие и Луна расположены сейчас по отношению к Земле, но оторван от всего остального – в холодильнике у него лежал кусок масла с истекшим два года назад сроком годности, календарь на стене утверждал, что на дворе все еще 1964-й. Он хранил рекламные проспекты к давно прошедшим мероприятиям и билеты на них, помнил, о чем говорили в программах “Радио 2”, нравившихся ему в университете, но частенько забывал, кормил ли сегодня кур и когда у сестры день рождения.

– Пойду проведаю кур – вдруг проголодались? – сказал Хамфри.

А я предпочла не напоминать, что за последние два часа, проведенные мною здесь, кур он кормил уже дважды. Напротив, с радостью осталась одна у него на кухне посреди всякого старья и стала читать. Записки Хамфри от Хамфри – они тут были повсюду – и ярлычки, наклеенные на предметы, которые вроде бы в этом не нуждались, например “Большая ложка”. Ярлычок на одной кастрюле гласил “хорошая”, на другой – “плохая”. Зачем он оставил обе, я так и не поняла.

Хамфри вернулся, потоптался, отряхивая резиновые сапоги, по промаринованному в грязи коврику у двери.

– Еды у них много, даже чересчур, пожалуй!

Он расхохотался, будто и эта шутка тоже была превосходна. А потом с горящими глазами взял меня за руку.

– Так пойдемте же, рассмотрим их как следует.

И он повел меня вверх по лестнице на чердак, в самодельную обсерваторию, способную приоткрыть нам, простым смертным, небеса.

Мой друг, мой друг

– У меня в ванной чешуйницы завелись. Отец Артур сел на скамью рядом со мной. – Сначала я подумал – это слизни, когда пошел в туалет рано утром, но нет, это чешуйницы. Я видел только одну, темную, она заползла в щель между плиткой и плинтусом.

– Ты, может, думаешь, я хочу от них избавиться и опасаюсь, что они превосходят меня числом, живут внутри стены омерзительными полчищами, но они мне даже нравятся. Напоминают, что жизнь возможна даже в самых неблагоприятных условиях. И потом, они такие забавные, эти скользкие серебристые полоски, перетекают, как вода, и совсем не похожи на другие известные нам формы жизни.

– Когда я принимаю ванну – и пожалуйста, останови меня, если считаешь неприличным говорить на эту тему, – то больше не читаю. А жду и наблюдаю, надеясь, что отсутствие передвижений внизу, может быть, привлечет одну из них – выманит на поиски приключений, в неведомые края на полу моей ванной комнаты. Чаще всего они не появляются. У меня на этот счет две теории. Первая: они не любят света – когда я ночью захожу в туалет, а это часто бывает, они всегда разбегаются. Вторая: они ведут ночной образ жизни. Хотя я, признаться, ничего не знаю о том, как спят наши беспозвоночные друзья, но часто раздумываю: а может, они не любят день и предпочитают ходить на разведку по ночам?

– Чтобы случайно их не убить, я попросил миссис Хилл не мыть пол в ванной с хлоркой. Она сказала, что тогда я подцеплю микробов и заболею и однажды ей все равно придется это сделать, но я попросил ее воздержаться, во всяком случае пока. Они как мои жильцы, такие крошечные иммигранты, и я их защитник, наблюдатель и друг.

– Сколько их? – спросила я.

– Минимум две, но я надеюсь – больше.

– Можно снять плинтус и посмотреть.

– А потом что?

– Посчитать их.

– А дальше? Совестно будет, что разрушил их жилище.

– Тогда вам нужно побольше пить перед сном.

– Это почему?

– Чтобы ночью ходить в туалет.

Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче.

– Ах Ленни, это же просто замечательно!

– Правда?

– Да!

– Почему?

– Потому что сам я никогда бы не додумался.

А потом улыбка отца Артура растаяла, и он опять сделался грустным, каким я и застала его, когда пришла в часовню, а Новенькая Медсестра, удаляясь к главному входу, сказала, что собирается купить журнал и шоколадку и, если мне чего нужно, самое время сказать сейчас – или замолкнуть навечно.

Он поднял глаза к кресту из коричневого стекла.

– Я столько лет смотрел на этот витраж и принимал его как должное – вот что не дает мне покоя.

– Принимали как должное?

– Мне осталось пробыть здесь священником всего неделю.

– Что? Неделю? Как так получилось?

– Ленни?

Он встревожился, разволновался: что же я, не помню, какое сегодня число? Но тем, кто ходит в пижаме круглые сутки, интересоваться датами, в общем, незачем.

– Я думала, у вас еще четыре месяца есть.

– Было.

– Уже четыре месяца прошло?

– Пройдет, к концу следующей недели.

Я смотрела, как он дышит, медленно втягивая воздух через нос и по-прежнему не сводя глаз с креста.

– Что такое? – спросила я ласково – насколько могла.

– А если никто не придет? – Он наконец взглянул на меня.

– Куда?

– На мою последнюю службу. Боюсь, она может быть малолюдной.

– А тот старик? Который заснул.

– Его выписали. – Отец Артур хрипло вздохнул. – Прости, Ленни, моя обязанность – помогать тебе, а не наоборот.

– Вы помогаете мне, я вам. Так уж обстоит дело.

– Спасибо тебе.

– Эй! Вы навсегда мой друг, мой друг.

Именно этот момент выбрала Новенькая Медсестра, чтобы толкнуть тяжелые двери часовни и споткнуться, когда те, поддавшись, ее пропустят. Хотя вряд ли она и правда выбирала – откуда ей было знать, что происходит за этими дверьми? Но лучше бы все-таки подождала. Мне хотелось задержаться.

Марго выходит замуж

Мы с Марго сидели рядышком, а в окна Розовой комнаты колотил дождь. Как будто он не сам лился с неба, а его швыряли. Я ухитрилась весь рукав измазать в акриловой краске, пока писала типично ужасный автопортрет – себя, трехлетнюю, заплаканную, у ворот детского сада. И все же сидеть в тепле, когда снаружи идет дождь, было очень уютно. Марго рисовала так тонко, что я почти слышала похрустывание листьев и видела их скелетики – сухих цветов, связанных лентой в маленький букет, побуревших, со скрученными лепестками.

Уэст-Мидлендс, сентябрь 1979 года

Марго Макрей 48 лет

Лучи солнца уже перебрались через разложенный наполовину ковер в гостиной Хамфри, а я так ни слова и не написала. В одном месте ковер отходил от пола, и ничего не стоило угодить под него ногой и споткнуться. Так мы часто и делали. Я пробовала скотч, но к плитам он не приклеивался. Зимой по утрам каменный пол был просто ледяным, и каждый из нас уговаривал другого спуститься вниз поставить чайник. Эта комната служила одновременно кухней, гостиной, столовой – всем сразу, а из нее каменная лестница вела наверх в спальню-обсерваторию. Я сидела за письменным столом, который Хамфри для меня соорудил, вытянув ногу и засунув большой палец в зазор между ковром и полом.

– Закончила? – улыбнулся Хамфри. Ведро с куриным кормом качнулось в его руке, и на пол посыпались крошки.

Скоро девочки придут – склюют, будет им непредусмотренная добавка. Вместе с письменным столом Хамфри соорудил и люк для кур в кухонной двери. Это оставлю без комментариев. (“А чем они хуже котов?” – сказал он.)

Я покачала головой.

– Мой с краю лежит, – сказал Хамфри, и я взяла его список приглашенных на нашу “маленькую вечеринку” – так он это называл.

Брат, сестра, всевозможные дядюшки и тетушки, множество коллег из университета и несколько – из обсерватории в Лондоне, парочка знакомых из местного паба – целую паутину друзей и родственников сплел его паучий почерк. Хамфри окружала страховочная сеть.

А моя страница пустовала.

Наконец я написала имя, только одно. И выводя его черными чернилами, словно вскрывала грудную клетку, чтобы показать Хамфри мельком собственное сердце.

Верного адреса я не знала, конечно, и написала последний известный мне.

А потом, затаив дыхание, положила свой единственный белый конверт в пакет с приглашениями.

Ответ, разумеется, не пришел. Тети, дяди и коллеги отправили листочки обратно, отметив галочками в клетках свое намерение присутствовать и гастрономические предпочтения. Я заглянула на дно пакета, чтобы убедиться, что мое единственное приглашение не осталось с нами, и представила, как где-то там, в Лондоне, оно лежит, беззащитное, на колючем коврике у двери и чужие люди, хмурясь, разглядывают его, невнятно обсуждают, а потом оно падает в мусорное ведро, на яичную скорлупу и чайные пакетики, еще испускающие пар.

Хамфри, видно, жалел меня и хотел развеселить, и мы поехали в Ковентри, а в универмаге “Рэкэмс” разделились – он отправился покупать свой первый в жизни парадный костюм, я – свое второе свадебное платье.

В женском отделе не было ни одного окна и ни одного покупателя. Я забрела в слегка освещенный полумрак и оказалась среди притихших вешалок и полок с одеждой. Принялась ее разглядывать, попалась на глаза продавщице, и та подошла. Внезапно почувствовав, что меня как будто бы заподозрили в попытке воровства, я постаралась вести себя как можно нормальней.

– Чем могу помочь? – улыбнулась продавщица.

– Я иду на свадьбу.

Не знаю, почему я так выразилась.

– Прекрасно! А когда?

– В следующие выходные.

Она сделала большие глаза и тихонько ахнула. Очевидно, покупать платье для торжества, которое уже так скоро, было слишком поздно. Правильно я сделала, не сказав ей, что собираюсь присутствовать на собственной свадьбе.

– Так, посмотрим, – она смерила меня взглядом. – Какие цвета предпочитаете?

– Не белый.

Она засмеялась, как будто я сказала, что предпочитаю дышать кислородом.

– Ну разумеется! – Продавщица за голову схватилась от одного только предположения, что я, гостья, могу появиться в белом у кого-то на свадьбе.

– Не возражаете? – спросила она.

– Нисколько, – ответила я, сама не зная, на что соглашаюсь.

Но вскоре поняла – когда она стала брать с вешалок платья и уже через несколько минут держала в руках не меньше десятка плечиков с красными, зелеными, синими. А я так и стояла с пустыми руками.

– Пойдемте? – спросила продавщица и проводила меня в примерочную.

По-моему, она в тот день еще ни с кем не разговаривала.

Первые платья были чудовищны – одно, красное, как почтовый ящик, висело везде, где не надо, другое, атласное, походило на блестящую зеленую трубу. Я чувствовала себя неуютно, потому что теперь, когда мы пустились в эту одежную одиссею, продавщица не желала отходить от меня ни на шаг. Без конца стучалась в шторку, говоря нараспев “тук-тук!”, и просилась посмотреть. Но показаться ей я смогла только в четвертом или пятом платье. Темно-синем, с рукавами до локтя и чуть расклешенной у колена юбкой. При движении она шелестела.

Добрая продавщица нашла мне синюю вуалетку, крепившуюся к волосам, и ворсистый синий жакет с рукавами той же длины, что и у платья.

– Превосходно! – сказала она, а я тем временем разглядывала себя в зеркало.

Хотелось поблагодарить продавщицу, что помогла мне подобрать свадебное платье, но не хотелось нарушать легенду, поэтому я просто ее поблагодарила, пока она укладывала платье в пакет. И добавила:

– Невеста будет в восторге.

Хамфри я обнаружила в кафе торгового центра – он попивал чай и, вытягивая шею, смотрел сквозь высокую стеклянную крышу в холодное синее небо.

– Ну?

– Получилось! – я указала на пакет.

– М-м-м… – он глотнул чаю. – У меня тоже. И если это не совсем под запретом, доложу тебе, что я выбрал синий.

Накануне свадьбы Хамфри отправился ночевать к своему другу Элу.

– Интрига! – сказал он с притворным драматизмом, поцеловав меня на прощание у двери. И крикнул: – Увидимся у алтаря! – усаживаясь в машину Эла с портпледом в руках.

В день второй моей свадьбы я приготовила себе на завтрак тост с джемом, выпила чашку чаю. В доме было необычайно тихо без Хамфри, который громко топал и без конца переставлял вещи с места на место, обычно наводя беспорядок. Я завила волосы и тщательно накрасилась. Взяв бледно-розовую помаду, обитавшую некогда в лондонской съемной квартирке на стопке книг и, к счастью, все еще годную.

До церкви я дошла сама, викарий с сердечной улыбкой пожал мне руку. И предложил подождать в маленькой боковой комнате. Он спросил, не захочет ли кто-то из гостей подождать вместе со мной. Я, стараясь не печалиться по этому поводу, ответила, что буду одна.

Я пришла слишком рано. И стала ждать – в компании сложенных в комнатке Библий и запасных скамей.

А потом дверь распахнулась – на пороге стояла она.

Вдохнув и сглотнув одновременно, я подавилась. На руках у меня были белые кружевные перчатки, сшитые мамой еще на первую свадьбу. Которые я попробовала стащить – кашлять в них не хотелось, – но перчатки сидели слишком плотно. Мина шагнула вперед, протянула мне свадебную программку, и как раз вовремя: я отхаркнула комок светло-зеленой слизи прямо на “Свадьбу Марго Макрей и Хамфри Джеймса”.

И стала извиняться, а она – смеяться.

Отдышавшись, я рассмотрела Мину как следует. Волосы ее, по-прежнему светлые и волнистые, были заколоты на затылке. Лицо почти не изменилось, только пополнело немного. А розовое платье длиной чуть ниже колена непринужденно прикрывало внушительный живот.

На время – достаточное, чтобы это осуществить – мне показалось, что мы можем сейчас взяться за руки и убежать – в какую-то другую, далекую жизнь, и там она будет моей.

А потом Мина улыбнулась, и мысль эта отпала, заместившись другой картиной: рука Хамфри накрыла мою руку, и мы смотрим на звезды, лежа в постели.

Мина давно уже могла бы стать матерью, но выглядела как влипший в неприятности подросток. Она улыбнулась, пожав плечами, и я вспомнила, как смотрела порой ей в глаза и все внутри переворачивалось.

Я сделала глубочайший вдох, будто готовясь нырнуть под воду, а потом подлетела к ней. И, крепко схватив, подумала, что, может, с таким чувством воссоединяются с мертвыми на том свете. Я и забыла уже, что она живой человек – так долго вспоминала и думала о ней, представляла ее, – и вот она стоит передо мной.

– Поздравляю! – сказала она мне.

– Поздравляю! – сказала я ей.

Звук, раздавшийся за много километров, достиг моих ушей – я даже не поняла сразу, что это органная музыка, предваряющая мое появление. Мы-то хотели рояль, но священник предложил нам услуги приходской органистки, а сказать ему, что милейшая горбатая дама по имени Элспет своей игрой действует мне на нервы, язык не повернулся.

На окне, выходившем на церковную парковку, в бутылке из-под молока стоял засохший букет, перевязанный ленточкой. Розовый бутон в центре когда-то был гвоздикой. Я постаралась вынуть стебли из вазы как можно аккуратней, и все же листья-скелетики дрогнули, а кой-какие, отвалившись, упали на пол.

– Вот, – я вручила букетик Мине, – будь подружкой невесты.

Потом мы сидели за чашкой холодного чаю – я не отпускала Мину, пока не узнала все подробности. Она говорила как могла осторожно, но все равно от меня отлетали кусочки и падали, порхая, на землю.

Неважно, как его (отца) зовут, он во всем этом участвовать не будет, сказала она. Из коллеги он превратился в друга, потом в любовника, потом в отца, а потом в пустое место. Я поняла, разумеется, что речь о Профессоре. Он (ребенок) будет носить ее фамилию – Стар, которую Мина наконец узаконила несколько лет назад.

– Если я могу чем-то… Если мы можем чем-то помочь… – начала я, но она замотала головой.

Пушечное ядро внутри нее перекатилось с боку на бок, Мина схватила мою руку и приложила к тому месту, где бедра ее смыкались с животом.

И я ощутила – как ощущаю иногда – движение Земли. Что она вращается и тянет нас вперед, миллионы миллисекунд проносятся мимо, и этот миг драгоценен. Драгоценней, чем время с Хамфри – неограниченное, а потому гораздо менее дорогое. Время с Миной всегда проходило быстрей, чем хотелось бы, всегда было так скоротечно.

Перехватив мой взгляд, она поднялась, положив руку на спинку стула.

– Оставайся, – сказала я, понимая, что она не останется.

Мина поцеловала меня в щеку.

И исчезла.

Через несколько недель на коврике у двери лежал конверт, адресованный “миссис Джеймс”. А в нем – фотография младенца. Надпись на обороте снимка, сделанная знакомым петлистым почерком, сообщала, что это Джереми Дэйви Стар, 3 кг.

Ленни и первое прощание

Я недавно познакомилась со священником. Он уже стар, и часовня его пустует. Мы пожали друг другу руки и нечаянно подружились. Ничего нового про Иисуса я от него не узнала. Скорее сама внесла смуту в его представления о Боге. Но это не так важно.

Сегодня упомянутый священник вышел из кабинета, чтобы провести свою последнюю воскресную службу. Он никого не ждал, кроме обычной аудитории, состоявшей в среднем из двух человек, и потому направился к алтарю, не поднимая головы. А потом поднял. И его покрасневшие уже глаза расширились при виде моря улыбающихся лиц. Перед ним сидели Пиппа и два ее художественных класса – примерно сорок человек. Одни в пижамах, другие – в лучших воскресных костюмах. Все приготовились слушать последнюю мессу отца Артура. Я была в первом ряду вместе с Марго, Элси и Уолтером.

– Боже ты мой! – Отец Артур надел свои очки для чтения. А потом сказал: – Приветствую вас! – и голос его сорвался.

Я махнула ему рукой, он улыбнулся в ответ, кивнул. В руках все держали изготовленные мной программки. Нужны ли они для церковной службы, никто не знал в точности, но должны же мы что-то потом показывать внукам. Со знаменитого прощального представления отца Артура.

– Просто чудесно, что вы все пришли! – сказал отец Артур. – Как некоторым из вас, наверное, известно, это моя последняя служба в больничной часовне.

– Нам известно, – отозвалась Элси.

Она была вся в черном и в черной же шляпе с пайетками. Уж не знаю, из какой она палаты, но рядом с кроватью у нее, наверное, целый склад – никогда, кажется, не видела ее в одном наряде дважды.

– Поэтому прошу простить, – продолжил отец Артур, – если я расчувствуюсь. Должен добавить, однако, что я… – он чихнул, извинился и рассмеялся: —… я к тому же простудился.

Отец Артур зашел за алтарь, постоял немного, приходя в себя. В красно-лилово-розовом свете витража и его белые одежды порозовели. Я вдохнула знакомый аромат и запечатлела в памяти это мгновение. Отец Артур в своей родной часовне. Через минуту-другую мы все умолкли, а он воздел руки.

“Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли… ”

Не все слова этой молитвы я знаю. Но слово “творец” мне известно. По-моему, это необходимое добавление. Нам всем нужно быть творцами. Раз Бог творит на небесах, мы должны следовать его примеру.

– Наша жизнь полна милостей Божьих. Мы можем не считать их, а можем и считать. Я проработал в этой больнице много лет и часто размышлял, сумел ли здесь что-нибудь изменить, а в конце концов могу сказать с уверенностью лишь одно: больница изменила меня. Я провел здесь много времени – работал, молился – и считаю это благословением. И меня навсегда изменили люди, с которыми я здесь познакомился, – их мужество, смелость и исходящий от них свет. – Тут он посмотрел на меня и глубоко вздохнул. – Памятуя об этом, вознесем благодарность Господу…

На этот раз никто не уснул и смеяться мне не хотелось. Хотелось остановить часы. Хотелось, чтобы отец Артур остался. К тому же я беспокоилась: что с ним теперь будет? Получает ли он пенсию? Станет ли миссис Хилл готовить сэндвичи с яйцом и кресс-салатом теперь уже бывшему священнику? И чем, во имя всего святого, ему заниматься целыми днями?

Все закончилось слишком быстро.

– Идите с миром, любите Господа и служите ему, – сказал отец Артур, и я, даже не понимая, как это вышло, зааплодировала.

Сидевшая чуть дальше Марго подхватила, аплодисменты зазвучали громче, и вот уже от всех, таких разных, творцов из Розовой комнаты расходились волны рукоплесканий.

Отец Артур, смущенно краснея, поклонился.

– Благодарю вас.

Мы все, еле ноги волоча, направились к двери, и тут отец Артур спросил Пиппу:

– Можно мне Ленни на пару слов? На секундочку.

Пиппа согласилась и поплелась к выходу вместе с остальными.

– Знаешь, – сказала Марго на ходу, обращаясь к Элси, – у отца Артура такое знакомое лицо, но никак не могу вспомнить откуда. Может, его по телевизору показывали?

– Что служба очень необычная – это точно, – донесся из коридора голос Элси. – Мой первый муж был англиканец, второй методист, третий католик, а здесь, по-моему, все вместе соединилось.

Согласился ли с ней кто-нибудь, я так и не услышала, потому что тяжелая дверь захлопнулась.

Я пошла обратно навстречу грустно улыбавшемуся отцу Артуру.

– Спасибо тебе, – сказал он.

– За что?

– Я буду скучать по тебе, Ленни.

Я протянула руки и обняла его. От одежд отца Артура пахло кондиционером для белья, и этот домашний запах совсем не вязался со священным облачением.

– Спасибо вам за все, отец Артур, – проговорила я ему в плечо.

Он отстранился.

– Можно я буду тебя навещать?

– Не прощу, если не будете.

Протянув руку, я оперлась на скамью, потому что у меня болело все. Я вынудила Пиппу (под страхом смерти) оставить “мое” инвалидное кресло за дверями часовни.

– Буду приходить, обещаю. – Он помолчал. – Когда мы только познакомились, Ленни, ты просила сказать тебе какую-нибудь правду. Помнишь?

– Помню.

– Так вот моя последняя правда: будь у меня внучка, я хотел бы, чтобы она в точности походила на тебя.

Он чуть не плакал, и тогда я протянула правую руку. Отец Артур растерялся.

– Все ведь началось с рукопожатия.

Я улыбнулась.

Он понял, вложил свою руку в мою. И сказал, пожав ее:

– До следующей встречи, Ленни.

А когда я отняла руку, добавил “береги себя” – так веско, словно верил, что от его настойчивости зависит, произойдет это или нет. Как будто мне, черт подери, нужно просто беречь себя, и тогда я, может, не умру.

Я изо всех сил старалась не заплакать, поэтому оставила его посреди часовни, а сама ухитрилась дойти до кресла, ни разу не оступившись. Берегла себя – он ведь на это надеялся.

Тем все и кончилось. Добрая Пиппа катила кресло вместо меня, и мы, обитатели Розовой комнаты, возвращались к своим кистям и карандашам.

– Спасибо вам, – поблагодарила я всех, а когда они сказали “да не за что”, мне пришлось поднять голову и разглядывать яркие лампы на потолке коридора, чтобы удержать слезы.

Шестьдесят

Новенькая Медсестра привезла меня в Розовую комнату, чтобы отметить очередную нашу веху. Пятьдесят – полвека – мы отметить забыли, так что шестьдесят вполне можно было отпраздновать.

– Не знаю уже, где их хранить, – сказала Пиппа, ни к кому конкретно не обращаясь, вытащила с полки над раковиной самые большие рисунки и положила на стол.

Затем стала аккуратно раскладывать их по комнате в каком-то порядке, наверное, казавшемся ей правильным. Больше всего меня поразили цвета. Ночное небо над домиком в Хенли-ин-Арден, почти бесперый цыпленок, мой малолюдный десятый день рождения в моем же кошмарном исполнении.

– Твой, Ленни? – Новенькая Медсестра указала на рисунок Марго, изображавший зеленый парк, где она сидела и ждала, пока уйдет Профессор.

– А вот это подло с твоей стороны.

– Что?

– Ну конечно, не мой!

Я встала с кресла – сейчас Новенькая Медсестра примется меня останавливать. Но она не стала, и тогда мне захотелось рискнуть – побегать, попрыгать, а то и сесть на стол и поболтать ногами. Я стояла рядом с рисунком, на котором была моя мама и ожидавшее ее такси – вид сверху.

– Потрясающе! – сказала Новенькая Медсестра.

– Что именно?

– Всё, – ответила Новенькая Медсестра, и облачко серьезности затмило ее лицо. – Ты сделала нечто потрясающее. И Марго, конечно.

– Это Ленни придумала, и никто другой, – сказала Марго.

– У нее светлая голова, – улыбнулась Пиппа.

И тут я поняла, что это прямо-таки диалог на похоронах, если не брать во внимание шестьдесят рисунков, кисти, краски, карандаши и мое стучащее пока сердце – именно так, держа в руках тарелки с залежалыми сэндвичами, они и обсуждали бы меня и мои заслуги, сентиментально преувеличивали мои достоинства и гадали, какую я могла бы вести жизнь, если б не умерла.

Теперь я только об этом и думала. Не: “Ура, у нас уже шестьдесят рисунков!” А: “Вот так вот. Таким унылым, материнским тоном они станут говорить обо мне, когда я… кончусь при тех или иных обстоятельствах”. А мне хотелось больше. Намного больше. Но, наверное, всем хочется.

Хотелось, чтобы они сказали другое: “Ленни Петтерсон? Да, я помню Ленни. Это ведь она исцелилась чудесным образом и стала циркачкой?”

Я уселась обратно. Вырваться на свободу практически невозможно, если ты в инвалидном кресле с ручным приводом, а силенка у тебя комариная, – незаметно для всех троих не сбежишь. Надо, правда, отдать им должное, они позволили мне выехать за дверь, не пытались остановить.

Проехав полкоридора, я услышала за спиной знакомое поскрипывание белых кед.

– Лен! – позвала она, но – надо же! – не взялась за ручки кресла, не повезла меня, а дала мне самой крутить колеса из последних сил.

– Я просто еду кой-куда.

– Правда?

Она, кажется, забеспокоилась.

– Угу.

– В какое-то конкретное место?

– Подальше отсюда.

– К отцу Артуру?

Я не останавливалась.

– Нет. Он ушел, забыла?

– И куда ты едешь в таком случае?

– Да просто удираю, и всё.

– От своих рисунков?

– С маленьких похорон, которые вы мне там устроили.

Она промолчала, а я тем временем добралась до конца коридора и свернула за угол. Подъехала к двойным дверям. Новенькая Медсестра открыла их и пропустила меня.

Я повернула еще несколько раз – хотела заблудиться. Ведь если законно заблудиться, можно не возвращаться в Мэй-уорд, пока тебя не найдут. Сразу за лабораторией, где брали кровь, я увидела Элси с Уолтером. Оба в халатах, они неспешно шли рядышком. Уолтер опирался на ходунки, которых я раньше не замечала, – наверное, ему наконец прооперировали колено. Он чем-то насмешил Элси. До того, что она, хохоча, даже взяла его за предплечье. Смеясь, Элси становилась другой. Как будто она не та сдержанная дама, какой кажется. Не модный редактор французского журнала, а кто-то другой. Не такой чистенький. Механик, например.

Они свернули за угол (Уолтер – осторожными шажками), так меня и не заметив.

И я поблагодарила больницу, показавшую их мне.

Марго и солнце

На этот раз Марго была в пушистом лиловом свитере и окутала меня крепким объятием, встретив в Розовой комнате. Именно этого мне и хотелось. Потом она расчистила место на нашем столе и принялась рисовать. Тончайшими слоями акварели – оранжевой, красной, желтой – Марго заполняла коктейльный бокал на длинной ножке, пока его содержимое не сделалось таким ярким – хоть пей.

Мальорка, август 1980 года

Марго Джеймс 49 лет

Я ни разу по-настоящему не была в отпуске, и Хамфри тоже. Но планов на медовый месяц мы не строили, пока его сестра не посоветовала отель на Мальорке, заметив, что нам обоим пора погреться на солнышке.

Мы там, как говорится, совсем не вписывались. Люди у бассейна прекрасно знали, что делать, – полотенца на шезлонгах раскладывали еще до того, как мы спускались в столовую позавтракать. Они заказывали по три напитка сразу, чтобы по полной использовать систему “все включено”. Вовремя перетаскивали шезлонги к другому краю бассейна, чтобы по полной использовать дневное солнце.

До чего же забавно было наблюдать, как Хамфри справляется с мыслительной задачей, заключавшейся в отсутствии каких-либо мыслительных задач, имея при себе лишь шпионский роман, который я купила ему в букинистическом магазине, и многие часы безделья в перспективе. Я лежала на солнце, и нечто давно затвердевшее внутри меня понемногу размягчалось, а он тем временем безуспешно пытался как-то освоиться, чем-то развлечься.

В первый день в очереди за обедом Хамфри спросил какого-то незнакомца, хороша ли, по его мнению, обсерватория в Веллингтоне.

– Без понятия, брат, – ответил тот. – Веллингтоны не ношу.

А в первый вечер мы решили опробовать гостиничный бар. Поздний бриз развеял дневную жару, и если бы не люди, заполонившие веранду бара, и не гостиничные музыканты, кое-как исполнявшие “Не плачь по мне, Аргентина!” на сцене, залитой резким светом, мы, наверное, услышали бы, как стрекочут кузнечики и колышется море.

Приветливая парочка поинтересовалась, свободны ли два стула у нашего столика. Уже не помню их имен – пусть будут Том и Сью. Хамфри махнул рукой – забирайте! – но они вместо этого уселись за столик вместе с нами. Ко всеобщему ужасу.

– А дети у вас есть? – спросила Сью. Мы поболтали немного (перекрикивая очень загорелого туриста, горлопанившего – превосходно, надо сказать, – “Рожден, чтобы жить”), и лед между нами начал таять.

Я уже открыла рот, чтобы рассказать Сью, почему нет, у нас с Хамфри нет детей – версию для чужих, но тут он меня опередил.

– О да! – сказал он.

У меня челюсть отвисла.

– Девочки, – добавил Хамфри, – две девочки.

Том со Сью поохали и поахали, как и надлежит в таких случаях.

Я стала потягивать коктейль, давая всем понять, что в ближайшее время ничего говорить не собираюсь.

– Как их зовут?

– Бетт и Мэрилин, – ответил Хамфри, и я чуть не уронила яркий коктейль, который заказала нечаянно вместо апельсинового сока, пытаясь говорить по-испански.

– Необычные какие имена! – заметила Сью.

– Мы оба киноманы, – объяснил Хамфри, подняв руки вверх, будто застигнутый на месте преступления.

И хотя я всячески пыталась донести до него мысль “хватит делать вид, что наши куры – дети”, Хамфри положил руку мне на колено и улыбнулся Тому, интересовавшемуся, сколько же лет нашим дочерям Бетт и Мэрилин.

– По восемь, – ответил Хамфри.

– Так они двойняшки? – оживилась Сью.

– Ну, появились они одновременно! – рассмеялся Хамфри.

– Двойняшки – это здорово! – сказала Сью. – У моей бабушки была двойня. Это, говорят, через поколение случается, так что, заведи мы детей, и у нас, может, родились бы двойняшки.

Сью взглянула на Тома с такой надеждой – больно было смотреть.

– Хлопот, наверное, не оберешься. – Том глотнул водянистого пива.

– Нам с ними повезло! – В глазах у Хамфри загорелся огонек, всегда означавший лишь одно: он очень собой доволен. – Накормишь, напоишь – они и довольны.

Я отхлебнула еще коктейля.

– Но девчонки! Все, небось, розовенькое, – заметил Том.

– Только не у нас. Бетт и Мэрилин целыми днями на улице, – возразил Хамфри. – Хоть кое в чем они неисправимы – всюду клювики суют, правда, Марго?

Фруктовый алкоголь брызнул у меня изо рта прямо на стол, растекся лужицами по столешнице из белого пластика. Я стала извиняться, Сью – промокать извергшийся коктейль салфеточкой. Том встревоженно наблюдал за происходящим.

А Хамфри, сверкнув глазами, спросил:

– Не в то горло попало?

Б

– Тебя мучают боли, Ленни?

Дерек боялся честного ответа – глаза его выдали. Но честной быть я не собиралась, так что ему повезло.

– Нет, – я села, изо всех сил стараясь не морщиться от боли.

– Я на днях разговаривал с одной женщиной, она дочь потеряла из-за…

Он никак не мог подыскать слова и в конце концов просто указал на меня, развернув руку ладонью вверх. Из-за той штуковины, которая у Ленни. Какой-то там. Приятно было, что назвать это в моем присутствии он не осмелился.

– Она сказала, что дочь очень страдала от боли ближе к…

Эту фразу Дерек тоже окончил жестом, а потом, уронив руку, печально шлепнул ею о колено. Даже он понял, что, вероятно, не очень-то утешил меня сегодня, сделав эвфемизмом смерти в нашем разговоре.

– В общем, – продолжил Дерек, повеселев, будто все ему уже простилось, – когда я услышал это, то вспомнил о тебе и захотел спросить. Артур не считает нужным говорить о боли, а я считаю. По-моему, важно честно оценивать свои симптомы.

– У вас медицинское образование?

– Ну… нет.

Он вспыхнул, и я вспомнила, что сказал отец Артур, узнав о моем намерении пойти к Дереку в часовню: будь подобрей.

Легко сказать.

Дерек огладил идеально выбритый подбородок.

– Нам, вероятно, нужно помолиться.

– То есть до сих пор вы за меня не молились?

– Я…

– Не очень-то это милосердно, Дерек.

– Я ведь просил тебя так ко мне не обращаться. Называй меня “пастор Вудс”.

– Но это немузыкально.

– Что?

Вздохнув, я подняла глаза к витражу. Дай мне сил, прекрасное лиловое стекло.

– Вот отец Артур был музыкален.

Дерек явно не понимал, как быть дальше, и мне пришло в голову, что он, во-первых, репетировал наш разговор про себя, а во-вторых, я увела нас очень далеко от сценария и он не знает уже, как этот спектакль спасти.

– Вам не приходило в голову переквалифицироваться?

– В кого? – спросил Дерек, стараясь не показать, что отчаивается.

– Во врача или медбрата. Чтобы, так сказать, иметь дело с болью на практике.

– На что ты намекаешь, Ленни?

– Намекаю, что держать церковь при больнице – это как погоду по картине предсказывать.

Он замер, открыл рот, резко вдохнул и только потом заговорил.

– Больничные священники поддерживают нуждающихся. Но мы делаем не только это, а еще и распространяем любовь Иисуса Христа. Мы уважаем все культуры и религии, тебе же, если позволишь не церемониться, по-моему, уважительности как раз и не хватает.

– Как масло размазываете?

– Что?

– Вы сказали: “Мы распространяем любовь Иисуса”. Когда так говорят, мне представляется, что любовь Иисуса размазывают, как масло.

– Ленни, это не масло…

– Тогда джем.

– Любовь Иисуса не джем.

– Почему же? Значит, он может быть вином и хлебом, и львом, и барашком, и духом, а джемом – нет?

Дерек громко вздохнул, а потом встал со скамьи, на которой мы сидели рядом, обошел мое пустое кресло и исчез у себя в кабинете. Я решила уже, что он признал поражение, но очень скоро Дерек появился вновь с книгой в руках.

Сел в проходе возле меня на корточки – в неподходящей для такого негибкого человека позе. Дерек относился только к вертикальной оси.

– Держи! – он отдал мне книгу. Под названием “Вопросы об Иисусе”. На обложке трое друзей разных цветов кожи, улыбаясь, разглядывали Библию. – Церковь тебя чем-то привлекает, очевидно, – заметил Дерек. – Иначе зачем ты сюда возвращаешься? – Он улыбнулся по-акульи. – Я так тебе скажу: ты не потому возвращаешься, что любишь озадачивать других, и не из любви к отцу Артуру – просто тебе хочется во что-то верить, и ты это ищешь.

Дерек поднялся, и я услышала, как щелкнули его коленные суставы.

– На этом, – добавил он, – я завершу наш разговор.

– Вы что же, не собираетесь давать мне ответы?

– Я собираюсь нанести плановый визит в Сковелл-уорд.

– Но вы не можете уйти. У меня ведь “Вопросы об Иисусе”!

У Ленни и Марго неприятности

Я проснулась ночью – вздохнуть не могу. Будто густого клея глотнула, и горло слиплось. Я втягивала воздух изо всех сил, но он не проходил внутрь. Чуть-чуть отхаркнуть я смогла, но горло не прочистилось – в общем, положение было безвыходное: воздух не всасывается, клей не отхаркивается. Я встала, отдернула шторку. Увидела, что все остальные задернуты. Было темно, только из приоткрытой двери, ведущей в коридор, падал на пол прямоугольником свет. Как же привлечь внимание? В груди горело, глаза слезились. Не сейчас, думала я, не сейчас. Мы не закончили. Я еще не все истории рассказала.

Я, видно, упала, потому что потом увидела свои руки, распростертые на гладком пластиковом полу Мэй-уорд.

– Блин! – ко мне подбежала Джеки. – Что такое?

Я замотала головой, пытаясь вдохнуть. Но вдох застрял на полпути, и Джеки это услышала.

– Успокойся, – велела она.

Я опять попыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Ясно было, что дело плохо.

– Ленни, успокойся, говорю!

По щеке катилась слеза, а я все пыталась вспомнить, сколько минут человек способен прожить без кислорода, и никак не могла. Две с половиной, что ли? По-моему, вторая уже пошла.

Джеки, суровая хозяйка Мэй-уорд, встала на колени возле меня.

– Ты проглотила что-то?

Я помотала головой.

Она положила руки мне на плечи.

– Посмотри на меня.

Еще один провальный вдох увяз в горле.

– Все будет хорошо, – сказала Джеки. – Надо просто прочистить дыхательные пути. Попробуй откашляться.

Я попробовала, но клей застыл намертво. Подавившись, я качнулась вперед.

Джеки встала и ненадолго скрылась из виду.

– Вот, глотни.

Она сунула мне в руку пластиковый стаканчик. Я набрала в рот воды, закрыла глаза и глотнула. Вода протолкнула сгусток клея. Я могла дышать. И хватала воздух ртом, но сгусток клея вернулся на прежнее место.

– Еще, – сказала Джеки.

Я опять глотнула воды, сгусток уменьшился – снова можно было дышать.

– А теперь осторожно вдохни.

Я вдохнула – ухватила немного воздуха, а потом еще и еще. Клей в горле все еще чувствовался. Я вдохнула опять, думая о клетках головного мозга.

Они погибают без кислорода. Я сейчас, может, несколько тысяч убила.

– Молодец. – Джеки уселась на пол рядом со мной. Положила руку на мое трясущееся колено.

– Приготовься и как следует кашляни, – сказала она. – Нужно выплюнуть мокроту.

Но мне не хотелось – я просто дышала и наслаждалась.

– Надо покашлять, Ленни, – настаивала Джеки.

Ненавидя ее за это, я все-таки кашлянула изо всех сил. Сначала горло снова закупорилось и вдох остановился, трепеща, в перекрытой гортани.

– Глотай опять.

Я глотнула. Потом сильно кашлянула и, почувствовав, что сгусток клея оказался во рту, выплюнула его.

Джеки стерла мокроту и кровь с моей горячей ладони.

Глотнув еще воды, я почувствовала металлический привкус.

Вот неприятность.

За такое преступление – кашлять кровью – Ленни Петтерсон приговорили к постельному режиму, а то, чего доброго, ее подлая гортань вздумает склеиться опять. Ленни внесли в черный список, лишив доступа в Розовую комнату, часовню и прочие места, которые могли бы ее порадовать. Ей предлагалось спать, и больше ничего.

Пытаясь заснуть, она размышляла обо всех на свете людях, в эту минуту, в этот вечер пытавшихся заснуть вместе с ней. Одни сидят в залах ожидания, у выходов на посадку, другие скрючились на сиденьях в вагонах ночных поездов. А третьи качают младенцев. И все пытаются соскользнуть в небытие.

Послышался тихий шепот:

– Ленни?

Моя шторка приоткрылась совсем чуть-чуть, и в щелку заглянула Марго. Я поманила ее, она прошмыгнула внутрь, задернула шторку за собой. Марго была в стеганом сиреневом халате и лиловых тапочках. Я и не замечала раньше, какие у нее крошечные ступни. Тапочки как будто детские. От этого Марго казалась еще милей.

– Пришла в себя, Ленни? – шепнула она.

Я кивнула. Марго подошла ко мне, поцеловала в макушку. Потом отстранилась, оглядела меня с озорством.

– Ну что, Ленни, наживем неприятностей?

И мы, две преступницы, совсем беззащитные, но зато малозаметные, сбежали из Мэй-уорд, прокравшись мимо моего инвалидного кресла, потому что Марго не утратила веры.

Марго не сказала, куда мы идем, но мне такая таинственность только нравилась. Может, она меня похищает, думала я, пока мы кружили по больничным коридорам. Правда, если это и похищение, то скорее добровольное, ведь справиться со мной Марго, конечно, не под силу. Начнем с того, что она мне по плечо. Интересно, какое фото покажут в новостях. Неизлечимо больная девочка, уроженка Швеции, похищена пожилой и тоже неизлечимо больной шотландкой. Вряд ли они смогут раздобыть наш совместный снимок. Вместо этого покажем архивное фото каких-нибудь гусей на пруду. А эти двое, скорее всего, умрут, прежде чем будут найдены.

– Нам надо сфотографироваться, – сказала я на ходу.

– Сейчас?

– Нет, как-нибудь на днях. Сфотографироваться вдвоем.

Марго привела меня в освещенный огромными лампами атриум у главного входа с высоким стеклянным потолком. Там никого почти не было, только уборщик с большим круглым полотером.

Марго взяла меня за руку, провела через первый блок автоматических дверей, потом через второй, а потом мы вышли на воздух, в ночь.

Я никогда еще не убегала. Ну то есть бегала по больнице немного, но за главные двери не выходила и от больницы не удалялась. Не думала, что это так просто. Не зря, значит, Марго надела халат и обула тапочки.

Было холодно, ярко горели фонари на высоких столбах, освещавшие больничный фасад. Я видела их всех, других людей в пижамах: один был с кало-приемником, другой в инвалидной коляске, остальные стояли, съежившись от холода, а сигаретный дым уползал в темное небо. Они казались статуями, статуями из холодного мрамора – только поднесут сигарету ко рту, опустят и опять недвижимы.

– Мы ведь не покурить пришли, а, Марго?

– Ленни!

Она слегка толкнула меня локтем в бок, и я рассмеялась.

Встретившись взглядом с мужчиной, который курил, прислонившись к фонарному столбу, я задумалась на секундочку, как мы выглядим со стороны. Как внучка с бабушкой, совершающие на ночь глядя пижамную прогулку вокруг больницы. Мужчина опустил глаза и, кажется, слегка улыбнулся. Некогда мне беспокоиться, что ты там подумал, решила я.

Марго тянула меня дальше, мимо курильщиков, на парковку.

– Все нормально, Ленни? Не очень холодно?

– Все в порядке.

Я замерзла, конечно, но по-хорошему, как будто вернулась из жаркой страны в родную, холодную, и смогла наконец перевести дух.

– Нам надо уйти от света, – сказала Марго и повела меня налево, мимо здания с указателем “Гематологическая лаборатория” и еще каких-то дверей к незаметному пожарному выходу. Отсюда нас было не видно. Фонарь наверху не работал – словом, отличный островок темноты.

Мы постояли немного, и ко мне уже стало подкрадываться разочарование. Какого такого события ждет Марго? Стоим зачем-то в темном уголке, взявшись за руки.

– Марго? – тихонько начала я. – Я…

– Подними голову, Ленни.

Я подняла и тут увидела звезды. А вспомнив, какие слова сказал чудаковатый астроном одной женщине, повстречавшейся ему на темной уорикширской дороге однажды в 1971-м, поняла, что вижу вдаль на миллионы километров.

Когда же я в последний раз видела звезды? Окажись мы на той темной уорикширской дороге, наверное, увидели бы больше, но мне и эти казались целой галактикой. Они напомнили, как огромен мир. Который так долго ограничивался одной лишь больницей.

Я будто много лет уже не дышала – таким свежим, холодным и просто замечательным воздухом. Я ощущала его легкими. Не теплый, лекарственный воздух больницы, а совсем другой – настоящий, чистый, новый. Мой выдох, кружа, улетал к звездам.

– Очень ясная ночь, – сказала Марго. – Впервые за много недель такая хорошая видимость.

Я посмотрела на нее многозначительно.

– И давно вы это планировали?

Она смотрела на звезды и не отвечала.

– “Пусть душа моя в потемках, выйти к свету хватит сил, чтобы убояться ночи, слишком звезды я любил”, – сказала я.

– Запомнила, – улыбнулась Марго.

Так мы и стояли, разглядывая звезды.

– Умиротворяет, – заметила Марго немного погодя.

– И меня.

– А знаешь ли ты, – проговорила она задумчиво, – что звезды, которые мы видим наиболее отчетливо, уже погибли?

– Как грустно.

Я отпустила ее руку.

– Нет, – сказала она мягко и взяла меня под локоть, – не грустно, а красиво. Этих звезд уже бог знает сколько времени нет, а мы их все еще видим. Они живут.

Они живут.

Запрещено

– Ты не в том состоянии.

– Не в том состоянии?

– Не настолько хорошо себя чувствуешь. – Новенькая Медсестра разглядывала свои туфли.

– Я в порядке, – возразила я.

– Бесполезно это.

– Что?

– Прикидываться, что ты в порядке.

– Я правда в порядке.

– Ты…

– Что?

Я наблюдала за Новенькой Медсестрой краем глаза, а она прикидывалась, что изучает висящий над моей кроватью график.

И долго ничего не говорила.

– Ну что? – спросила я снова.

– Ленни, у тебя повышенная температура, слабая реакция на новое лекарство, к тому же ты совсем не спала, насколько я знаю.

– Откуда знаешь?

– Линда сказала.

– Вот подлая. Этой Линде явно нельзя доверять.

– Ленни, она ночная медсестра, и ее обязанность…

– Врет она. Я просто спала с открытыми глазами.

– Не спала ты.

– Как чудовище Франкенштейна.

– Чего-чего?

– Или летучая мышь.

– Они слепые.

– Точно. Так к чему им утруждать себя и закрывать глаза?

– Ленни, это не шутки.

– Вот именно. Ты запрещаешь мне идти в Розовую комнату, потому что я, так уж вышло, спала с открытыми глазами.

– Это…

– Есть у тебя другие основания считать, что я не спала, кроме рассказов Линды?

– Вот они, – указала Новенькая Медсестра.

– Мои глаза?

– Нет, мешки под ними.

– А тебе не говорили, что грубо делать такие замечания?

– Я вовсе не грубила. Просто сказала, что у тебя…

– Мешки под глазами, я поняла.

– Ленни, ну не кипятись ты. Мешаешь думать. Я просто говорю, что на этой неделе тебе лучше, наверное, отлежаться, твоему телу нужен отдых…

– Моему телу не нужен отдых. Отдых нужен голове.

Она посмотрела на меня, как ребенок, готовый расплакаться, и я почувствовала себя мамашей, объясняющей, что лето кончилось, любимый плюшевый мишка забыт в гостинице, а завтра с утра пораньше – в школу.

– Ленни, ну пожалуйста…

– Ладно! – крикнула я громче, чем следовало, и сцепила руки на груди, потому что вознамерилась злиться.

Новенькая Медсестра наклонилась ко мне и прошептала:

– Мне впервые доверили принимать такое решение.

– Ладно, – повторила я и расцепила руки, ведь, может статься, горничная найдет мишку и пришлет по почте.

А потом Новенькая Медсестра ушла.

И никто не пришел.

Ни отец Артур, ни Марго, ни Пиппа.

Даже приветливой улыбки Уборщика Пола я не увидела.

На худой конец и злобный взгляд Джеки сгодился бы.

Но никто не пришел. В конце концов я заснула. И проспала не один день.

Когда сближаются планеты

– Привет, котенок.

Из-за шторки выглянула Марго.

Я попробовала ей улыбнуться, но не знаю, получилось ли.

Она вошла, поцеловала меня в макушку.

– Если Ленни не идет в Розовую комнату, Розовая комната идет к Ленни.

Марго поставила на тумбочку пластиковый стаканчик с фломастерами, коробку с углем, пучок карандашей, положила чистый холст на подрамнике мне на колени и свой разместила на коленях, заняв стул для посетителей.

Взяв черный карандаш, сделала незатейливый рисунок – звездное небо, а на нем планеты выстроились в ряд.

Уэст-Мидлендс, 16 августа 1987 года

Марго Джеймс 56 лет

Этот день мы заранее пометили в календаре – за три года: 16 августа 1987-го. Для Хамфри он был равнозначен Рождеству. Точнее, всем рождествам в его жизни и дню рождения в придачу. Гармоническая конвергенция. День, когда Солнце, Луна и шесть планет нашей Солнечной системы выстроятся в ряд.

Во всякую “чепуху” насчет того, что он положит начало новой эпохе Просвещения (сторонники этого убеждения устраивали празднества по всему миру), Хамфри, конечно, не верил, но хотел насладиться “редчайшим астрономическим событием”. Я сказала, что такое у нас уже было, а он в ответ приподнял бровь.

Меня гораздо больше интересовали две планеты, которые не присоединятся к остальным. Мне нравилось, что они отказываются делать то же, что и все. Их влечет иная сила, ими управляет иной закон.

И я, подобно двум этим заблудшим планетам, получив приглашение на вечеринку, отклонила его. Вечеринку устраивали друзья Хамфри в Лондонской обсерватории. Сначала они собирались несколько часов смотреть на небо и фиксировать, что увидят, а потом есть, пить и танцевать. Все это доставляло сотрудникам обсерватории не меньшее наслаждение, чем астрономические события.

Я не могла объяснить Хамфри, почему не хочу на вечеринку, просто не хотела и все. И предложила посидеть с девочками – не придется отправлять их на ферму к другу. После того как Бетт и Мэрилин улетели в большой небесный курятник, мы взяли двух дамочек постарше – Дорис и Одри. В том году им исполнялось одиннадцать. “Неплохой результат для куриц”, – вот что сказал Хамфри.

Итак, мы с Дорис и Одри остались и наблюдали, как Хамфри, упаковав свой лучший телескоп и облачившись в “праздничное”, отправился в путь.

Ванная была самым холодным помещением в доме Хамфри, и принять ванну получалось только летом. Воспользовавшись теплой погодой, я так и сделала, а заодно побрила ноги и почитала книгу – главу-другую. Потом вышла и собиралась уже посмотреть кино (мы недавно купили видеомагнитофон).

Но тут увидела кое-что на коврике у двери. Появившееся там после ухода Хамфри. И адресованное миссис Джеймс. Мне частенько требовалось время, чтобы вспомнить: так меня зовут. Я сразу поняла, что это от нее.

Она всегда называла меня “миссис Джеймс”. Напоминая таким образом о неизменности принятых мной решений, о том, что она никогда не поменяла бы фамилию ради мужчины. Но фамилию Хамфри я взяла бездумно. Нечаянно, можно сказать.

Я подняла конверт, положила на диванную подушку. Села рядом. В нем могло быть что-нибудь хорошее, а могло быть и плохое, но раз это от нее, тогда, скорей всего, и то и другое.

Час или два я не решалась открыть конверт. Рассуждая тем временем, что Хамфри уже, наверное, съезжает с автострады и направляется к обсерватории. И может, даже успел пролить кофе из термоса на свои праздничные брюки. Солнце описало дугу по ковру, лучик света упал мне на ногу и грел пальцы. Дорис ушла на кухню и постукивала клювом по полу в надежде отыскать зерно в зазорах между каменными плитами.

Я должна была сразу все понять, еще когда потянула за треугольный краешек и он легко отстал, потому что клей не успел засохнуть.

Из открытого конверта выглянули Мина и Джереми. Ему скоро исполнялось восемь, но на фотографии он был еще малышом, стоял в одной только полосатой майке и подгузнике, радостно вскинув руки. А Мина смеялась, обхватив его поперек животика.

В последний раз я видела ее точно такой, как на этом снимке.

Мина и малыш Джереми жили в Эктоне, делили дом с пожилой парой – музыкантами Лондонского оркестра. Джереми тогда еще двух не было. Стоял июль, солнце пекло беспощадно уже которую неделю. Я ехала по автостраде и, минуя указатели на Лондон, чувствовала, что ладони вспотели. Ехала как в бреду, словно и не в машине вовсе, а в одном из часто повторявшихся снов с одним сюжетом: пытаюсь добраться до Мины, но сбиваюсь с пути, или машина ломается, или приезжаю и не нахожу ее там. Я будто наблюдала со стороны, как мой автомобиль движется по загруженной автостраде, а не сидела за рулем. И думала “не погибнуть бы по пути к ней”, в то же время понимая с беспокойством, что такая перспектива меня совсем не тревожит, раз я еду к Мине.

Остановившись у дома со светло-зеленой дверью, я попыталась заглушить двигатель, не включив нейтральную передачу, а потом не могла вспомнить, как поставить машину на ручник.

Я вся вспотела. Не только там, где потеют обычно, – везде: взмок лоб у кромки волос, и бедра, и щеки. Мои ладони оставили влажные отпечатки на руле. На полосатом платье, в подмышках, образовались темные пятна. Я открыла бардачок. Сгодились бы и бумажные платки, и влажные салфетки, и даже карта, чтобы вытереться или хотя бы попробовать. Но в бардачке лежала только десертная ложечка. Черт меня дернул дать Хамфри свою машину.

Я так долго думала, в чем поехать на встречу с Джереми и Миной, новоявленной матерью. Уложила волосы – лишь для того, чтобы, обливаясь потом, проехать по М25 и выглядеть теперь как неизвестно кто. Хотела ей понравиться, черт бы меня побрал.

Но если и дальше сидеть в раскаленной машине, станет только хуже. Я вынула ключ из замка зажигания и вышла. На улице было тихо, дома весело пеклись под жарким солнцем.

Еще не ступив на аллею, ведущую к дому, я увидела в рифленом, с цветочным узором стекле входной двери ручонку. Она исчезла, потом появилась опять. Он был настоящий. И махал мне рукой.

А потом она открыла дверь.

– Привет, миссис Джеймс.

Мне понадобилось время, чтобы ее рассмотреть. Мина обрезала волосы, теперь их кончики касались ключиц. Она стояла передо мной в халате, а на бедре держала малыша. Ей уже сорок два исполнилось, не меньше, но выглядела она намного, намного моложе. И малыш. Неземной, как и мать. Светлые волосы свиваются в тугие кудряшки, глаза голубые, материнские. Он бесстрашно потянулся ко мне – захотел на ручки. И Мина мне его отдала. Так удивительно было ощущать бедром его тяжесть, а он тем временем барахтался у меня на руках, стараясь ухватить кулачком мою сережку.

Я пошла за ней в голубую кухню с высоким потолком. Стены были оклеены нотами. В углу стояла виолончель, а на столе лежал открытый и пустой футляр для скрипки.

Расчистив край стола от бумаг и тарелок, Мина села. Я села рядом, переместила Джереми на колени. А тот, всерьез решив добраться до сережки, барахтался уже изо всех сил. Эту маленькую егозу назвали в честь двух давно исчезнувших малышей, но Джереми был самый что ни на есть настоящий. Румяный и кудрявый, как ангелочек. Я открыла рот, намереваясь что-то сказать, сама не знала что, но тут Мина подскочила.

– Лимонада хочешь?

– Ты лимонад приготовила?

– Да не я, конечно. Джефф. Только за это его можно терпеть. А еще есть лимонный кекс.

Я сказала, что буду то и другое, Мина принялась сновать по кухне, а я наблюдала за ней, и мысль о минувших годах разрывала мне сердце. Пока меня не было, Мина превратилась в нормального человека. С посудой и обязательствами. Конечно, ее сын носил имя цыпленка, но ведь ее собственный сын. Ее ребенок. Он рисовал пальцем, и коллаж из его рисунков висел на стене. У него был детский стульчик, у него был дом. А у Мины – работа, в кассе какого-то театра. Она стала другой Миной, не той, что я сохранила в памяти. Ее безумства остались позади.

Я покачала Джереми на коленке. Изумляясь его тяжести. Не потому, что он много весил, а потому, что был человеком. Сотворенным из ничего.

Она присела, вручила мне тарелку с лимонным кексом. Из пористой мякоти торчал черный волос. Я вытащила его. Волос был толстый. И видимо, принадлежал Джеффу. Забытые стаканы с лимонадом остались на кухонном столе, а у меня пересохло во рту. Мина поставила свою тарелку на колени, отломила кусочек кекса, положила Джереми в рот.

– Не верится…

– Во что?

– Не верится, что ты произвела на свет человека.

Мина просияла:

– Да уж, чудеса да и только!

Пересадила Джереми к себе на колени и краешком халата вытерла ему слюни.

– И неплохого, правда ведь? – обратилась она к нему. – Правда ведь?

Едва не уронив тарелку на пол, Мина подкинула Джереми вверх, и он взвизгнул от удовольствия.

А передо мной будто разверзалась яма, и хотелось в нее провалиться.

В доме Хамфри, в тишине гостиной, я погладила снимок Мины и Джереми. Его безоблачно счастливый визг до сих пор звучал в ушах. Он вырос уже, стал умнее, осторожнее. Интересно, у него до сих пор светлые волосы? И удлинились ли ушки, стали эльфийскими, как у Мины? Больше в конверте ничего не было, зато была надпись на обороте фотографии.

Надпись, сделанная неровным почерком Мины: “Мы переезжаем!” И адрес. Буквы латинские, но с какими-то непонятными значками и закорючками.

Вроде бы что-то знакомое, а вроде и нет.

Мина и Джереми Стар

32 Nguyễn Hũ’u Huân

Lý Thái Tổ, Hoàn Kiếm,

Hà Nội, Việt Nam

Она переезжала во Вьетнам. Ну конечно. Не могла она без приключений. И уж очень давно не совершала безумств.

Я понесла фотографию на кухню, чтобы приколоть к пробковой доске, а заодно и конверт выбросить, и тут поняла, чего на нем не хватает. Цветной картинки в положенном месте. Королевы. Этот конверт не подчинялся монарху. Он был республиканцем. Я уже затаила дыхание, а теперь чуть не задохнулась совсем. И, кажется, выронив и конверт, и фотографию, прямо в полотенце, с мокрыми распущенными волосами выбежала из дома.

Дом Хамфри стоял в поле. К нему вела посыпанная гравием дорожка, ближе ко входу зараставшая травой. А от большой дороги поле заслонял ряд темных высоких деревьев.

Я увидела следы шин, не доходившие до того места, где Хамфри обычно парковал автомобиль. Они сворачивали влево.

Мина была здесь.

Она собственноручно доставила конверт после того, как уехал Хамфри, и до того, как я вышла из ванной. По плечам стекала вода, а я стояла под августовским солнцем и думала, стошнит меня или нет. И такая вокруг тишина – хоть кричи.

Я бросилась на задний двор – вдруг Мина и Джереми пошли на кур посмотреть.

Но увидела только Одри, она сидела в траве, аккуратно подобрав перышки, и жмурилась от солнца.

Мина уехала. Я проглядела ее. Так жестоко она надо мной еще не шутила.

Над нами, в бескрайних небесах, сближались планеты, а мы с Миной сблизиться по-настоящему никак не могли.

Я вернулась в кухню, подняла снимок с пола. И не желая, чтобы Мина смотрела на меня насмешливо с пробковой доски, засунула его в толстую книгу (у Хамфри таких было много) под названием “Пятая ежегодная астрономическая конференция. Калгари, 1972”. Он легко проскользнул между тонкими белыми страницами. Так легко, что и не заметишь.

Пусть Мина остается там, среди звезд.

Отпразднуем счастливую случайность твоего рождения

– Укольчик, – сказала медсестра.

Но я-то знала: это не просто укольчик, игла вонзится глубоко.

Меня будто молния ударила.

– Вот молодец, – похвалил доктор, – теперь не шевелись.

Подлые слезы поползли по щекам.

– Раньше выносливей была, – сказала я, ни к кому не обращаясь.

Марго накрыла мою руку ладонью.

– Смотри на меня, Ленни.

– Еще укольчик, – предупредила медсестра.

– Хочешь, Ленни, уйдем в другое место? – спросила Марго.

Я кивнула.

– Нельзя вам никуда уходить… – предостерег было доктор, но тут Марго начала рассказывать и перенесла меня обратно. В сельский дом, затерянный в Уэст-Мидлендс, где я была уже. И куда наведываюсь порой во сне.

Уэст-Мидлендс, март 1997 года

Марго Джеймс 66 лет

Вместо головы Хамфри на подушке лежала записка. Чернила размазались, а текст был такой: “Отпразднуем счастливую случайность твоего рождения”.

Я перечитала ее несколько раз. Цитата какая-то? Вполне возможно. Хамфри все пытался убедить меня (хоть и разочаровался бы, поддайся я), что Шекспира надо все-таки изучить.

Было ясное мартовское утро. Окошко в углу слегка покрылось инеем, сверкавшим на солнце. Услышав, как на кухне звенит-бренчит посуда, я улыбнулась. Что-то там Хамфри затеял.

Стянув одеяло, я накинула халат, сунула ноги в тапочки – их у меня было множество, ведь каменный пол круглый год оставался ледяным. Угодишь ногой в зазор между кусками ковра, постеленными в гостиной, и кажется – льдинка в пальцы впилась.

Снизу мне навстречу поднимался аромат бекона и кекса.

Остановившись у подножия лестницы, я наблюдала, как Хамфри кухарничает. Сработал таймер для варки яиц, и Хамфри вынул кекс из духовки. Пока обмахивал его полотенцем, задел что-то в кастрюле. Что уж там было, не знаю, но пар валил густой. Включенный фоном радиоприемник вдруг оживился, Хамфри уронил ложку и выругался. Все это выглядело очень мило. Если бы не кое-что еще.

На столе я увидела три воздушных шара, кое-как упакованный в розовое подарок и открытку, адресованную мне.

Я тихо вошла в кухню.

– Хамфри?

– А! – Он повернулся ко мне с улыбкой. – Виновница торжества!

Я вглядывалась в его лицо, но не находила того, что искала.

– Зачем это все?

– Не каждый день твоей девушке исполняется шестьдесят шесть!

Он расхохотался, считая, видимо, что здорово пошутил. И стал насвистывать в такт радиоприемнику.

– Ты ведь знаешь, когда мой день рождения? – спросила я осторожно.

– Ну конечно! – Он легонько стукнул меня пальцем по носу.

– И когда?

– Восемнадцатого января.

Он улыбнулся озадаченно, как будто это я какая-то странная.

Я потеряла дар речи.

– Испек тебе ромовый с изюмом, – махнув прихваткой, он указал на кекс, стоявший на кухонном столе.

Содержимое кастрюли, судя по внешнему виду, потихоньку становилось вареньем. Хамфри помешивал малину деревянной ложкой.

– Но мы уже отметили мой день рождения. – Я подошла и выключила забытую им духовку. – Ходили в ботанический сад. Обедали с твоей сестрой. В январе.

– Правда? – удивился он.

И я заплакала.

У врача на вельветовых брюках было пятно, прямо над коленом. Отвлекало оно меня. Желтое на зеленом. Может, соус карри. Или лимонное желе.

Жестикулируя, врач что-то объяснял. Я оторвала взгляд от его брюк и постаралась сосредоточиться.

– Я просто перепутал, – сказал Хамфри. – Со всяким может случиться.

Он говорил это по нескольку раз на дню после торжества по случаю моего рождения. На которое Хамфри подарил мне шелковый шарфик с бабочками.

– Не о чем волноваться, я в порядке, правда.

Врач кивнул, но, по-моему, не согласился.

– Да, такое бывает. – Он коротко глянул на меня. – Однако с учетом того, что рассказала ваша жена, думаю, имеет смысл сдать кое-какие анализы – на всякий случай.

Хамфри кивнул. И показался вдруг таким маленьким. Старым. И напуганным.

– Сначала сделаем анализ крови, – сказал доктор.

А мое внимание опять обратилось к пятну. Может, его белым вином удастся вывести?

– Потом с помощью простых тестов проверим вашу память.

Или питьевой содой. Я бы взяла сухую зубную щетку и соскребла его.

– А там посмотрим.

Врач протянул Хамфри руку, тот пожал ее. Потом врач протянул руку мне. Пока мы стояли, доктор сам слегка потер пятно на вельветовых брюках, и мне пришлось отвести глаза.

– Я правда в порядке, – сказал Хамфри уже в коридоре. – Просто нечаянно состарился.

Серебро

– Серебристые чешуйницы опять появились. Я как будто упала с кровати. Ощутила вдруг, что стремительно снижаюсь, а земля летит навстречу, и удар неизбежен.

Села, хватая воздух ртом.

– Прости, я не знал. Думал…

Я не сразу разглядела стоявшего передо мной мужчину. В джинсах, рубашке и опрятном синем джемпере.

– Отец Артур? – прошептала я.

– Привет, Ленни! – сказал он тоже шепотом, взяв пример с меня.

– Вы в джинсах.

– Ага.

– Вы выглядите так…

Он улыбнулся.

– Как?

– Необычно. Как пес, разгуливающий на задних лапах.

Отец Артур рассмеялся.

– Как я рад тебя видеть, Ленни!

Он сел у кровати, стараясь не зацепить новый аппарат, к которому меня прикрепили.

– Сколько времени прошло? – спросила я.

– Несколько недель. – Он, кажется, смутился. – Я был на конференции. И… м-м-м… рассказал о тебе своим коллегам. Это ведь ничего?

– И что они сказали?

– Очень заинтересовались. Я рассказал про твои сто рисунков. Они увидели глубокий смысл в этом начинании.

– Так я теперь знаменита?

– Да, в кругу недавно вышедших на пенсию священников.

– Всегда об этом мечтала.

Он рассмеялся.

– А ведь я уже семнадцатый рисунок закончила.

– Правда?

– Правда.

– И как ты увековечила свой семнадцатый год?

– По-моему, лучше остальных. Я изобразила сто сердец на белом фоне. Восемьдесят три лиловых и семнадцать розовых.

– Которые символизируют вас с Марго?

– Именно.

– Как я рад тебя видеть, Ленни! – повторил отец Артур.

Тут мне понадобилось прерваться и покашлять. Отец Артур налил воды в чашку, подал. Первый глоток прошел как по маслу, но потом что-то там застряло, я закашляла сильней и выплюнула воду, к счастью, успев вовремя подставить чашку.

Отец Артур очень старался не подавать виду, что он в ужасе.

– Плохо выгляжу?

– М-м-м…

– Значит, да.

– Я давно усвоил, что делать женщине замечания по поводу внешности не стоит.

Он улыбнулся, но печальной улыбкой.

– Так что там с чешуйницами? – сглотнув жидкий клей, спросила я.

– Ах да. Я вытирал пыль в ванной и…

– Пыль?

– А что?

– Ну просто… В ванной бывает пыль?

– В моей не бывает. Потому что я ее вытираю.

Теперь рассмеялась я, а он откинулся на пластиковом стуле, будто это мягкое, удобное, глубокое кресло, в котором можно утонуть. Я почти поверила, что сейчас отец Артур утонет в его складках. Что эти складки образуются и обнимут его.

– Рассказать тебе, как было дело?

Я кивнула, и отец Артур начал – опять со слов “я вытирал в ванной пыль”, при этом глянув на меня предостерегающе: не перебивай, мол.

Я промолчала, и он продолжил.

– Миссис Хилл взяла с меня обещание, что раз я не разрешаю ей мыть пол с хлоркой, то всю ответственность за чистоту в ванной беру на себя. “Это негигиенично, – все говорила она, – негигиенично, когда на полу микробы”. Я спросил ее, откуда она вообще знает, что эти микробы есть, а она ответила: знаю, и всё. Я сказал, что беспокоюсь за чешуйниц, хлорка может им навредить. Она спросила, откуда я вообще знаю, что эти чешуйницы есть, а я ответил: знаю и все. Она засмеялась и оставила меня в покое.

– В общем, я вытирал пыль в ванной, но плинтус в том месте, откуда обычно появлялись чешуйницы, не трогал, и тут увидел одну – под раковиной, представляешь? А раковина довольно далеко от двери, особенно для такого маленького существа, как чешуйница. Она уползла в безопасное место – под мусорное ведро, а я удалился, прошептав “навредить не хотел”, выключил свет и запер дверь в надежде, что она вернется домой и сообщит подругам: он приходил с миром.

Я улыбнулась.

– Я не схожу с ума, – сказал отец Артур.

– Конечно, нет.

– Просто чувствую, что должен их защитить.

Я кивнула. А он вздохнул. И спросил:

– Хочешь правду?

– Всегда.

Он подался вперед, оперся локтями на джинсовые колени.

– С тех пор как вышел на пенсию, не знаю, куда деваться. Я какой-то… – Он помолчал. – Потерянный.

– Вам нравилась эта работа?

– Я любил ее.

– Так возвращайтесь.

– Не могу. На моем месте теперь Дерек, а он хороший молодой человек, нельзя с ним так поступать. Да и стар я уже. Прости, Ленни, что я все о себе да о себе, хотя пришел навестить тебя, больную.

– Возвращайтесь, – повторила я.

– Не могу.

– Можете. Ну если не главным священником, то в каком-нибудь другом качестве – можете волонтером стать, читать для пациентов или Пиппе помогать в художественном классе.

– Может быть…

– Не может быть, а точно.

– Ты правда так считаешь?

– Вы для меня как та чешуйница.

– Что, прости?

– Я вытираю пыль в ванной, а вы все время сидите под раковиной. Вам надо вернуться под плинтус у двери, вернуться на свое место.

Слишком звезды я любил

Уэст-Мидлендс, февраль 1998 года

Марго Джеймс 67 лет

Мы заключили договор, мы с Хамфри, вскоре после того, как ему поставили диагноз “болезнь Альцгеймера”. Договор был следующий: если Хамфри забудет вдруг, кто я такая, я должна пожелать ему спокойной ночи, крепко, даже чересчур крепко, его поцеловать и уйти навсегда. Сначала я не соглашалась. Говорила, что никогда его не оставлю, буду рядом до конца, пусть даже к тому времени мы станем незнакомыми людьми.

Но Хамфри настоял. Заставил меня подписать соглашение. Которое составил сам, поэтому в нем, конечно, ничего почти было не разобрать.

– Для меня это важней всего, Марго, – сказал он, – знать, что тебе не придется мучиться со мной долгие месяцы, а то и годы, когда я давно уже там, среди звезд.

Тут я заплакала. И он заплакал. И я подписала соглашение.

В конце концов нам повезло: почти целый год все шло хорошо, и я оставалась с ним, в отличие от воспоминаний и некоторых других вещей. И только под конец этого года Хамфри стал забываться. То был собой прежним, то не был.

В соглашении оговаривалось также, когда Хамфри надлежит переселить в дом престарелых. Этот день настал слишком быстро. Сопровождать его мне не позволялось. Только помочь тем, кто приедет за ним, собрать вещи и отпустить с богом. Я осталась одна в доме Хамфри – он был вокруг, но его не было – и не знала, куда деваться, поэтому пошла на чердак и стала разглядывать небо в самый большой телескоп – в доме престарелых сказали, что он слишком велик и в одноместную комнату не войдет.

Только спустя три дня Хамфри разрешил его навестить.

– Мои окна выходят во двор.

Это было первое, что я от него услышала, когда меня впустили после звонка. Хамфри сидел на стуле в приемной, держа в руках свою трость, и в окружающую обстановку не вписывался.

Я отметилась в журнале посещений и подошла к нему. Думала, он обнимет меня, но нет.

– Во двор! – повторил он, будто я не слышала.

– Присядем где-нибудь? – спросила я, и он повел меня по длинному коридору.

Мы осматривали это место вдвоем, когда подбирали ему дом престарелых, но тогда ощущения были совсем другие, словно мы в школу пробрались после закрытия и ни мне, ни ему тут находиться не следует.

– Это лучшее место здесь, – Хамфри привел меня в маленькую общую комнату под названием “Поле”. – В главной комнате отдыха воняет, а все почему-то делают вид, что это не так. Воняет как будто гнилой капустой, там ведь одни старые пердуны да забытые грязные чашки. Вообще в этом проклятом месте никуда не деться от запаха картофельной запеканки, хотя никто и не думал до сих пор, – он уселся в кресло с высокой спинкой, – нас ею кормить.

Я невольно рассмеялась. Я знала, или по крайней мере надеялась, что это место не для Хамфри.

– Здесь все такие старые! – сказал он.

– Да мы и сами старые!

– Мы не такие старые. И такими старыми никогда не станем. Мы сдаваться не собираемся, вот в чем разница.

В “Поле” мы были одни, а еще шесть или семь кресел и несколько кофейных столиков, расставленных в беспорядке. Все вокруг – желтое и зеленое: стены, кресла, ковер. И одно большое окно, выходившее, в отличие от остальных, в поле рядом с домом престарелых – широкое, окаймленное вереницей деревьев.

– Вот почему тебе нравится эта комната. Что-нибудь интересное видел?

– Пока нет. Чтобы пронести телескоп по коридору, не будучи спроваженным, как школьник, обратно в постель, мне нужно знать, когда приходит и уходит ночная смена.

– А ты просто спроси – может, разрешат принести его сюда.

– И будут заполнять бумаги по технике безопасности? Исключено.

– А приятные люди тут есть?

– Нет, конечно.

– Уверена, это не так. – Я стиснула его коленку.

Он посмотрел мне в глаза, и на мгновение я почувствовала что-то неуловимое, неопределенное, но точно нехорошее. Борода Хамфри выглядела опрятнее, чем в день его отъезда. Я хотела спросить, сам ли он привел ее в порядок, но понимала, что если не сам, то обсуждать это хочет меньше всего.

– Значит, окна твоей спальни выходят во двор?

– Который с шести вечера до шести утра освещают два прожектора. Ни черта не видно.

– А нельзя попросить переселить тебя?

– Просил. Сказали: не раньше, чем через три месяца. Три месяца не видеть звезд! Я с ума сойду.

– Так возвращайся домой, – сказала я, не успев подумать, хорошая ли это идея.

Так, наверное, чувствуют себя родители, отправившие детей в школу-интернат и приехавшие их навестить. Виноватые, опечаленные, они смотрят на своего ребенка и каждый раз не узнают, а когда снова приедут навестить, то и совсем не узнают.

Я ждала ответа, но не дождалась.

– Не бери в голову. Сыграем в домино? – спросил он, и мне захотелось плакать.

– А что если, – сказала я после того, как он выиграл в домино и закончил торжествовать по этому поводу, – мне смотреть на звезды за тебя?

– Хм!

Не обращая на него внимания, я настаивала на своем.

– У меня ведь есть большой телескоп, он по-прежнему настроен. Ты скажешь мне, на что смотреть, я посмотрю, а потом…

– Позвонишь мне, – закончил он. – И опишешь, что увидела.

– Попробуем?

– Да! Я буду как алкоголик, который с сомелье общается по телефону.

Итак, каждый вечер я связывалась по телефону со спальней Хамфри и сообщала – точно и обстоятельно, насколько могла, – обо всем увиденном в небе. Он задавал вопросы, просил повернуть телескоп на градус в одну или другую сторону и напомнить ему, если в последнее время что-то там, наверху, не меняло местоположения. Хамфри все записывал – я слышала поскрипывание карандаша. Даже когда его переселили в комнату, из которой небо было видно лучше, ровно в 7.30 я звонила ему и сообщала, что вижу, а он говорил, видит ли то же самое. Мы смотрели в одну точку в миллионах километров от Земли, и это связывало нас.

А однажды во вторник – дело было в феврале – я позвонила, и он не ответил. Я позвонила еще раз.

Трубку взяла молодая женщина:

– Алло?

– Я хотела бы поговорить с Хамфри. Хамфри Джеймсом.

– А с кем я говорю?

– Это Марго… Его жена.

– Марго, миссис Джеймс, как раз хотела вам звонить. Хамфри немного упал, когда вылезал из ванны. Он сейчас у врача. Мы сразу сообщим вам, как только узнаем больше.

– Я могу навестить его? Может, мне нужно приехать?

– Простите, миссис Джеймс, на сегодня время посещений окончено, но если врач обнаружит что-то серьезное, мы сделаем для вас исключение. А пока давайте подождем новостей.

Я приехала на следующее утро. “Просто ушиб” – таков был вердикт врача. Но я чувствовала, что меня предали. Он же обещал: мы никогда не станем такими старыми. А теперь даже ванну принять самостоятельно не может, теперь ему нужна ванна с дверцей.

Казавшаяся уж очень молодой для такой профессии медсестра в кофте, увешанной значками за всякую благотворительную деятельность, отвела меня в “Поле”.

– Его любимое место, – сказала она.

– Знаю. – Я попыталась улыбнуться, но лицо мое как будто и не помнило, как это делается.

– Сразу вас предупрежу, что ему перевязали ногу и ее нужно держать в приподнятом положении, чтобы уменьшить отек, а так он в отличной форме.

Она улыбнулась, открыла мне дверь.

Хамфри смотрел в окно, нога его и в самом деле была приподнята и подперта тремя подушками, а голень перевязана.

Я села рядом.

– Дорогой, как дела? Мне сказали, ты упал.

Он повернулся ко мне, сказал:

– Все видели мой пенис!

А потом расхохотался, и я вслед за ним.

Мы сыграли три партии в домино – Хамфри почти наверняка мухлевал, – и мне захотелось нагнуться к нему и поцеловать в щеку. Уже не такую упругую, но все-таки его щеку.

– Ты же не забыла? Про обещание?

Я подвинулась поближе к нему и накрыла его руки ладонями.

– Не забыла.

– Марго, я серьезно. Когда меня уже не будет, не приходи. Зачем тебе здесь сидеть, если меня тут нет?

– Конечно. Я все помню.

– И ты обещаешь?

– Ну я же подписала договор.

– Я серьезно.

– Обещаю.

– Я люблю тебя, ты ведь знаешь. Ты моя звезда, Марго.

– И я тебя люблю.

Он откинулся назад, вытянул пальцы ног, на которых были носки, подаренные мной на прошлое Рождество.

– Есть новости от нее, от…

– От кого?

– От твоей подруги из Лондона, у нее еще сын Джереми. Ой, как ее зовут?

– А! От Мины?

– Вот-вот. Есть новости от Мины?

– Да, она писала на Рождество. Восемнадцатый день рождения Джереми удался на славу. Он поступил на университетские курсы при какой-то международной школе.

– И у нее все хорошо?

– Наверное.

– Написала бы ты ей.

Как ни стараюсь, не могу припомнить, чем мы занимались в оставшееся время или даже как попрощались, – этот визит и это прощание смешались со всеми остальными. Иногда я пробую хитростью заставить себя вспомнить – невзначай взглянуть на этот день со стороны, развернуть другим боком и обнаружить, что мы говорили, что делали перед моим уходом. Но не могу.

Той ночью я видела метеор и должна была сообщить об этом Хамфри лично.

На следующий день приготовила ему угощение – морковный торт. Я редко навещала Хамфри два дня подряд и надеялась, что он приятно удивится.

– Ни за что не догадаетесь, где он, – сказала мне с улыбкой медсестра в той же самой, вчерашней кофте.

– В “Поле”?

Хамфри сидел на прежнем месте, демонстрируя новую пару носков, а нога опять лежала на подушках. В комнате царили тишина и покой, солнце пригревало ковер. Он смотрел в окно куда-то через поле.

Я села рядом.

– Привет!

Он вздрогнул. А потом тоже приветливо поздоровался.

– Прости, что напугала.

– Вовсе нет.

– Подумала, ты не откажешься от морковного пирога.

Я достала контейнер с пирогом из сумки.

– Спасибо! Морковный пирог – один из моих любимых.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты сам мне сказал.

– Я?

Он нахмурился.

– Вот. – Я отрезала кусочек и положила на бумажную тарелку, которую захватила с собой. Тянула время.

Он взял тарелку, но глядел на меня озадаченно.

– Как нога?

Он уставился на свою ногу, будто впервые увидев, что она перевязана.

– Честно говоря, не имею представления!

– Я…

– А еще, уж не обижайтесь, никак не могу вспомнить, кто вы.

Я падала с огромной высоты. Хотя по-прежнему сидела на стуле.

– Я Марго.

– Марго… – он повертел мое имя на языке, но огонек узнавания не забрезжил, не осветил ему путь домой. – Какое замечательное имя.

– Спасибо.

Мое сердце билось так быстро, что сотрясалась грудь.

– Откуда я вас знаю, Марго?

– О, мы старые друзья.

– Правда? Мне ужасно неловко. Как это невежливо с моей стороны – забыть вас!

– Не страшно, мы познакомились очень давно. – Здесь я не соврала во всяком случае. – Но ничего, я искала другого человека.

– Кого же именно?

– Свою вторую половинку.

На глаза уже наворачивались слезы, и я отложила морковный пирог, встала перед ним. Обняла любимое лицо ладонями, посмотрела ему в глаза.

– Я дала тебе обещание.

Он улыбнулся сердечно, хотя и с легкой растерянностью. И я постаралась хорошенько запомнить эти сияющие глаза и теплоту его лица под своими ладонями. Потом поцеловала его и долго не отнимала губ, и он, как ни странно, целовал меня в ответ. Даже потерянный, Хамфри своего не упускал, таким уж уродился. А после я сказала:

– Прощай, Хамфри Джеймс. С тобой было просто чудесно.

Он как-то странно улыбнулся. А когда я дошла до двери, спросил:

– Так кого вы искали?

– Свою любовь, – ответила я, вытирая слезы украдкой, чтобы он не заметил.

– Что ж, не сомневаюсь, вы найдете его… или ее.

– Спасибо.

– Посматривайте вечером на небо. Сегодня можно наблюдать редчайшее астрономическое событие.

Нужно было уходить тотчас, иначе я уже не смогла бы, а значит, нарушила бы последнее данное ему обещание.

– Мне пора, – почти прошептала я.

– Что ж, прощайте, Марго, спасибо за поцелуй, – сказал он.

И подмигнул.

Несколько месяцев спустя Хамфри Джеймс мирно скончался, заснув в кресле у окна рядом со своим телескопом.

Утро

Уэст-Мидлендс, май 1998 года

Марго Джеймс все еще 67 лет

Лиловый – цвет утра

мгновенья

когда угрюмая сфера делает

оборот и чернота

сменяется синевой

свет,

заря,

день.

и ожидаемый нами

световой промежуток продлится минутами

дольше, чем

накануне

и назовется средой

но он не среда, не один из семи,

а новое

окошко света, разделившее

темноту

и кто может точно сказать

будет ли это снова?

при свете этой среды проносят

гроб, а мы говорим “прощай”,

и наша печаль – окошко тьмы, разделившее

свет

и священник в фиалково-белых одеждах

говорит нам,

“лиловый – цвет траура”

На похороны Хамфри собралось очень много народу – вся обсерватория и кое-кто из-за границы, его многочисленная родня под предводительством сестры, которая перед этим провела со мной целую неделю – помогала с приготовлениями. Даже медсестра в кофте со значками из дома престарелых пришла попрощаться.

На похоронах я прочла стихотворение Сары Уильямс, которое Хамфри написал мне после нашего знакомства, – своих слов не хватало. А сама написала стихотворение, посвященное ему, в ночь после похорон – сон не шел, и чтобы хоть как-то успокоиться, я смотрела на звезды.

А потом все закончилось. Сестре Хамфри нужно было возвращаться домой, и я вдруг осталась одна. С грязной посудой.

Включила радио, чтобы отвлечься от мыслей о нем – от навязчивого понимания, что тело его там, в ящике, в церкви, где все мы сидели. Что он лежит в этом ящике, холодный, и как будто спит. По радио звучала популярная песня. Я стала подпевать. Хоть и представить себе не могла, что знаю слова этой песни. Когда перед глазами всплыл его гроб, опускающийся в землю, я запела громче. Когда в памяти возник образ его сестры, которая, плача, бросает горсть земли в открытую могилу, я запела еще громче. А потом забыла про похороны и перенеслась в дом престарелых – в “Поле”. Лицо Хамфри вновь оказалось в моих ладонях, он смотрел на меня.

Я поцеловала его.

А потом он сказал…

Тарелка, которую я только что разместила более-менее устойчиво на стоявшей в сушилке кастрюле, соскользнула на пол и разбилась вдребезги.

И я словно упала вместе с ней, потому что поняла тогда, нутром поняла: в последнюю нашу встречу Хамфри Джеймс вовсе не забыл меня. Он притворялся.

Он поцеловал меня в ответ. И улыбнулся. “Редчайшее астрономическое событие”, – сказал он. Редчайшее астрономическое событие.

И еще: говоря, что я найду свою любовь, он сказал “найдете его… или ее”, а ведь только накануне спрашивал меня о Мине, хотя много лет уже о ней не вспоминал.

Этот ужасный, прекрасный человек притворился, что не узнает меня, чтобы попрощаться, пока еще узнает. Избавил меня от необходимости навещать его, а значит, вот так, по-своему, освободил. И, без сомнения, мог проверить, сдержу ли я обещание.

Я хохотала минут двадцать: как это возмутительно, как глупо, что Хамфри притворялся, будто не узнал меня, и в то же время как на него похоже! А потом заплакала.

Свет… заря… день

Отец стоит у моей кровати.

Или не стоит.

(Я плохо себя чувствую.)

Он как будто стал меньше ростом.

Я начинаю говорить и понимаю, что на лице у меня маска. Мои слова, отражаясь от нее, возвращаются ко мне. Я стягиваю маску и вспоминаю разговор с медсестрой. Эта маска помогает мне спать или, наоборот, бодрствовать. Помогает жить или, наоборот, умереть. Одно из двух.

Отец говорит что-то по-шведски. Но слова не подходят друг к другу и не подходят мне.

– Привет, шалунья, – говорит тогда отец по-английски, берет меня за руку, поглаживает большим пальцем катетер – в том месте, где он зарывается мне под кожу. Туда-сюда, ритмично. Мне больно, но я не знаю, как его остановить, – ни на одном языке слов не помню.

Казалось бы, столько времени прошло, нам есть о чем рассказать друг другу, и я должна взахлеб рассказывать о своих приключениях, а он – о своих. Но мы оба молчим. А может, это все-таки сон, и мой мозг силится воспроизвести отцовский голос. Каким он был? Высоким? Низким?

– Ленни, – говорю я ему и тут же задаюсь вопросом зачем, но слово сказано, и теперь мне приходится наблюдать, как лицо отца озадаченно морщится. Он хватает за руку кого-то размытого, проходящего мимо, и просит меня повторить, что я сказала, но я уже не помню.

– Что-нибудь с мамой? Ей восемьдесят три. Нам почти сто на двоих.

– Анестезия может вызывать помутнение сознания, – говорит размытый, и отец садится опять.

– Ты поехал в Польшу? – кажется, спрашиваю я.

Он кивает и показывает мне черно-серый снимок какой-то фасолины.

– Как только мы удостоверились, я решил сразу тебе сообщить, – говорит он, – ты скоро станешь старшей сестрой.

А я отвечаю:

– Это Артур.

– Что-что?

Я мотаю головой и думаю, понимаем ли мы оба, о чем вообще идет речь.

– Это отец Артур.

Отец в ужасе поворачивается к Агнешке:

– Не узнает меня!

– Она носит лиловое из-за Хамфри, – говорю я, наконец связав мысли воедино. – Потому что она в трауре. И потому что утро. Вот почему она всегда в лиловом.

– Ленни?

А потом я вижу у кровати Агнешку, но только изменившуюся. Не только прическа у нее изменилась, лицо тоже. Она что, все время там стояла? И всегда выглядела так? Она ускользает, ускользает, ускользает…

– Ленни? – говорит отец.

Я мотаю головой – это проще, чем говорить.

– Ленни, мне позвонила медсестра.

И тогда я улыбаюсь.

– Ты сдержал обещание.

Марго и коробка

– Не хочу подводить тебя, Ленни.

Я и не знала, что она здесь. Я открыла глаза. Поморгала, чтобы навести резкость. И сначала увидела двух Марго, сидящих на стуле и склоняющихся ко мне.

– Подводить меня?

– Ты ведь закончила свою половину из ста.

– Мои семнадцать процентов.

– Нет, половину. А я свою – нет, – тихо проговорила она.

И покачала головой, как будто собираясь что-то добавить, но передумала.

– Все помогают, – сказала Марго наконец. – Элси, Уолтер, Пиппа и остальные из Розовой комнаты – разбились на команды, каждая взяла по рисунку. Я делаю наброски, подсказываю, какие нужны цвета, и руковожу.

– Ух ты!

– Одна беда – мы, конечно, вместе работаем, я команды раздаю, а вот истории рассказывать некому.

– И вы пришли сюда?

– И я пришла сюда. Рассказать тебе следующую историю, если захочешь.

– Всегда хочу.

Уэст-Мидлендс, весна 1999 года

Марго Джеймс 68 лет

После его смерти у меня началась морская болезнь. Мир приобрел какой-то странный наклон, и все теперь было не так. Ровное накренилось, я стала держаться за перила и спотыкаться на ступенях, чего раньше со мной не случалось. Боль утраты не утихала, хотя все говорили, что утихнет.

Сестра Хамфри предложила пожертвовать кое-какие его книги университету, где они оба учились и где Хамфри когда-то начал исследовать небо. Она составила список, и я стала укладывать их в коробки, взятые в овощном магазине. Книжные полки занимали в гостиной две стены. Большинство из этих книг Хамфри и в руки не брал с тех пор, как мы познакомились, однако настаивал, что все они необходимы. Они стояли здесь давным-давно и, казалось, утратили собственное предназначение и стали частью стен, поддерживали крошащийся каменный остов маленького коттеджа как дополнительные балки. Снимая книгу с полки, я словно вынимала кирпич из стены дома. Без него и его книг все это, конечно, долго не простоит.

Казалось, я отдаю то, что непременно должна сохранить, но я изо всех сил старалась не обращать внимания на это чувство. Ну когда я буду их читать? И что толку, если они заплесневеют в углу домика старой вдовы?

“Пятая ежегодная астрономическая конференция. Калгари, 1972” – большая белая книга, как раз поместившаяся в коробку, где некогда лежали бразильские бананы, – была последней в списке. Свой секрет она выронила на пол – так тихо, что я и не заметила.

Только после того, как отнесла коробки в машину, я увидела ее. Обнимая херувимчика Джереми и словно собираясь что-то сказать, она улыбалась мне с холодного каменного пола.

Я подняла ее, подержала в руке. И почувствовала, что ближе, чем сейчас, к ней уже не буду – до того она далеко. Известий от Мины я не получала с прошлого Рождества. Джереми к тому времени уже исполнилось девятнадцать. Интересно, стал он похожим на отца, думала я, – отутюженного профессора, не полюбившегося мне много лет назад. После их отъезда в глубине души я не переставала надеяться, что Мина не сможет выполнить задуманного и вернется, но они с Джереми и правда переехали на юг и поселились в городе, названном в честь небезызвестного президента Хо Ши Мина. Человека, который однажды, давным-давно, дал мне замечательный совет.

Я окинула взглядом притихшую гостиную.

Порой я принимала любовь Хамфри как должное, а такое бывает, только если ты по-настоящему уверен в чувствах другого. Но он был счастлив, я это знаю, как знаю, что и сама была.

“Вы найдете его… или ее”, – сказал Хамфри по случаю нашей последней встречи.

Поэтому я села, написала ей письмо и отправила, не оставив себе шанса передумать.

лес между нами вырос

сначала в молчании росли листочки с побегами,

совсем небольшие,

и мы легко сокрушили бы их при желании, но молчали

и дальше,

ни разу не преодолев пространство меж нами,

не раздавив ногой

ни травинки, ни почки

месяц за месяцем шел, и наша нехоженая

отдаленность

заросла деревцами, мне преградившими путь,

и я не осмеливалась пройти это пространство

меж нами, думала,

что обдеру все коленки в чаще и понимала: нет сил

годы сменяли друг друга, сменяли, сменяли, а с ними

густела

живая колючая изгородь, и только вооружась пилой

можно было продраться к тебе через то, что

сделало время

с пространством меж нами

и вот наконец пространство меж нами так прочно

заполнилось жизнью, густыми стволами, дремучей

зеленой

листвой, что стало стеною, и мне уже

не разглядеть тебя

на другой стороне

теперь лишь рискуя жизнью можно преодолеть

пространство

меж нами, но если, расчистив дорогу, пробившись

сквозь лес,

я увижу, что там, на другой стороне,

тебя уже нет?

Старая подруга

– Марго?

– Что?

– Если я скажу, что люблю вас, это прозвучит странно?

– Вовсе нет.

– Просто хочу, чтобы вы знали: я вас люблю.

– И я тебя люблю, Ленни.

– Какой он был, Вьетнам?

– Удивительный. Жаркий, людный и полный жизни. С трудом верилось, что вся эта жизнь кипела, в то время как я жила совсем одна в старом сельском домике Хамфри. И конечно, там была Мина.

– Вы нашли ее?

– Нашла.

– И?

– Мы сожгли лес.

Где-то в 1999-м я села в самолет вместе с Марго. И после долгого перелета с двумя остановками мы приземлились в аэропорту Таншоннят. Ошарашенные не столько жарой, сколько влажностью воздуха, мы неуверенно шли от самолета к притихшему зданию аэропорта. Был поздний вечер, следующий за нами рейс ожидался только утром. Я путешествовала без багажа, поэтому шагала налегке следом за Марго, а та жонглировала паспортом, бумагами и разговорниками. Марго нервничала. Она заказала билет и собралась слишком быстро, не оставив себе времени на подготовку. И теперь благодарила и проклинала себя за это. Время позволило бы ей успокоиться, но могло и остановить.

Впрочем, беспокоилась она зря. Живший на другом краю света почти незнакомец, на которого Марго возлагала надежды, ждал ее. Он был похож на Мину – тот же овал лица, ее глаза. Но высокого роста, хоть и не совсем еще выросший в самого себя. Он держал в руках табличку с именем Марго, написанным от руки, и та, увидев его, испытала такое облегчение, что бросилась к нему и обняла, крепко-крепко.

Я шла за ними и слушала их беседу: Марго объясняла, что видела его, еще когда он был маленьким ангелочком, а он говорил, что сразу узнал ее, ведь где бы они с матерью ни жили, на стене всегда висела фотография в золотой рамке – размытый снимок Мины и Марго, танцующих на вечеринке. Марго на нем в зеленом платье, и они кружатся, скрестив руки и крепко держась друг за друга. Этот снимок всегда путешествует с нами, сказал он.

Когда на парковке они подошли к мопеду и он сказал: “Запрыгивайте!”, Марго засмеялась, а потом засмеялась по-настоящему. Он вручил ей шлем, и Марго – она ведь потрясающая – взобралась на мопед позади него, а чемодан втиснулся посередине. Они выехали на оживленную улицу, влились в гудящую городскую артерию – поток такси, мотороллеров и людей, для которых этот вечер был таким же, как и все остальные, а не самым что ни на есть необычайным.

А потом они въехали на узкую покатую улочку, где в квартире на верхнем этаже жили Мина с Джереми, и я, встав рядом с ним, наблюдала, как Мина подлетела к Марго с такой скоростью, что обе они чуть не упали, обвила ее руками и беззаботно, не сдерживаясь, крикнула:

– Tao yêu mày![8]

День рождения

Наверное, у меня день рождения, подумала я, увидев свечу. Села, не успев еще сообразить, как относиться к происходящему. Перед этим я, видно, спала – не помню, чтобы кто-то нарочно выключал свет.

Они подкрадывались ко мне. Подкрадывались со свечой. Марго, Пиппа, Уолтер и Элси (взявшись за руки), отец Артур, Новенькая Медсестра и Уборщик Пол. Они улыбались, и на секунду я подумала, не умерла ли уже. Свеча мерцала, освещая их лица, а располагалась она на торте, который Марго очень осторожно, не спеша несла к моей кровати.

Она бережно поставила торт мне на тумбочку, подвинула ближе, чтобы я все видела. Надпись с завитками, сделанная черной сахарной глазурью, гласила: “С сотым днем рождения, Ленни и Марго!” – Нам сто? – спросила я. – У нас получилось?

Пиппа показала рисунок, которого я еще не видела. Лучше всех, что я видела. На нем мы с Марго, в пижамах, стояли рядом под небом, усеянным звездами, и я смеялась.

А в уголке было написано:

Больница “Принсесс-ройал” города Глазго

Марго Макрей 83 года

– Ваш последний год – это мы? – спросила я. Не верилось даже, что Марго запечатлела меня кистью и красками. Я вышла как настоящая.

Марго, улыбнувшись, похлопала меня по руке:

– Ну конечно.

Новенькая Медсестра раздобыла стулья, и все расселись вокруг меня. Будто пилигримы.

На торте горела не настоящая свеча, а пластиковая рождественская, с пластиковой же каплей воска, стекающей сбоку, и яркой, мерцающей светодиодной лампочкой. Она неплохо имитировала настоящую.

– Открытый огонь запрещен, – объяснила Новенькая Медсестра.

А потом взяла торт и поднесла к нам поближе:

– Загадайте желание.

Мы с Марго дунули на свечу, и какое-то колдовство или волшебство заставило светодиодную лампочку погаснуть.

Пиппа раздала бумажные тарелки, нарезала торт большими кусками. Я не могла припомнить, когда ела торт в последний раз. Он был восхитителен. Прекрасный выбор. Теперь я могла честно сказать, что отведала свой сотый именинный торт.

– Не думала, что доживу до сотого дня рождения, – заметила я.

– Поздравляем! – ласково улыбнулась Элси.

– Ты заслужила, – добавил отец Артур.

– Серьезное достижение, – сказала Пиппа, – и сейчас, по-моему, самое время сообщить вам, что я говорила с хозяйкой одной городской галереи художеств и она хочет сделать выставку ваших рисунков. Если вас это, конечно, интересует.

– Что думаешь? – Марго посмотрела на меня.

Я кивнула.

– Сто лет! Как ощущения? – спросил отец Артур.

– Странноватые, – ответила я. – Как будто только вчера мне было семнадцать.

– А я, говорят, выгляжу на восемьдесят три, и ни днем больше. – Марго подмигнула мне.

Мы ели торт, болтали, смеялись и праздновали наши с Марго сто лет на этой земле. Долгую и короткую жизнь.

Они принесли с собой свет, который потом долго еще не угасал.

Марго

Нам исполнилось сто лет и один день, когда в окошке моей палаты появилось чье-то личико. Сначала я подумала: это Ленни.

Говорят, однажды начинаешь замедляться, но сначала не замечаешь этого. Говорят, это случается довольно рано – лет в пятьдесят – постепенное замедление, и тебе уже нужно аккуратнее ходить по лестницам, забираться в ванну и вылезать из нее, бежать не со всех ног, а трусцой или даже не бежать, а идти. Но теперь я точно знаю, что это неправда. Я не двигалась так быстро уже много месяцев, а то и лет. Бежала со всех ног. Наверное, следовало смотреть по сторонам, но в коридорах было тихо. Утро едва наступило.

Артур уже сидел рядом и держал ее за руку. Медсестра Ленни, бежавшая вместе со мной, объясняла что-то – я слышала слова, но не слушала.

Лицо Ленни скрывала маска, а дыхание ее было хриплым. Шероховатым. Я села с другой стороны и взяла ее за руку. Почувствовала, что она холодная и тяжелая. Но не отпустила.

– Наверное, пора прощаться, – сказала медсестра, не в силах сдержать слез, ручьями стекавших по ее лицу. Заправив прядь вишневых волос за ухо, она утерла глаза. Подошла к Ленни, поцеловала в лоб:

– Ленни! Марго пришла.

Глаза Ленни блеснули, приоткрывшись. Она меня увидела.

– Привет, котенок. – Я через силу улыбнулась.

Она шевельнула головой – почти кивнула. А мне пришлось поморгать, чтобы прояснить взгляд.

– Я люблю тебя, Ленни. И всегда буду любить.

Она стиснула мою руку и беззвучно ответила из-под маски.

– Тебя ждет такая счастливая жизнь, – сказала я. – Ты выйдешь замуж за высокого парня с темными волосами, но светлыми глазами, и он будет петь. Все время будет петь тебе. Сначала вы поселитесь в маленькой квартирке, потом переедете в дом, и ты станешь присылать мне открытки, а после у вас родится ребенок или даже двое, и одного ты назовешь Артур, а другого – Стар, и в твоем садике заведутся улитки, но ты скажешь: ну и пусть. И будешь так счастлива, а вспомнив нас всех здесь, только удивишься. Я приеду в гости, и ты заправишь мне постель покрывалом с цветочками.

Я говорила и не могла остановиться, но Ленни, кажется, не возражала.

Потом она повернулась к отцу Артуру, стащила кислородную маску и спросила чуть слышно:

– Я попаду на небеса, как думаете?

Отец Артур закрыл глаза, но, совладав с болью, устремил на Ленни полный уверенности взгляд.

– Конечно, Ленни, конечно.

Он погладил ее по руке, и тогда она закрыла глаза.

– И когда попадешь на небеса, Ленни… – продолжил отец Артур.

Глаза ее открылись.

– … задай им там жару.

И Ленни улыбнулась – впервые в этот день.

И снова Марго

Я думала, что уйду первой.

Как она могла так тихо ускользнуть? Я думала, она сгорит, как фейерверк: лампочки будут мигать, сирены – гудеть, дефибрилляторы – мчаться, огибая углы. Вот это ей очень бы понравилось. Хаос и суматоха – два ее ближайших спутника жизни – оставили Ленни в последние часы. Она умерла в благословенной тишине, и мы не отходили от нее, пока могли.

А потом Ленни забрали. Можно было подумать, что она просто спит, вот только все провода и трубки, поддерживавшие ее жизнь, теперь вынули, аккуратно свернули и положили рядом с ней. Ненужные больше.

А потом осталась только палата. И место, где стояла кровать, на которой лежала девочка. И не было больше отца Артура и Марго – остались священник и старушка. Суррогатные родители, лишившиеся настоящей дочери.

Я впала в истерику, зарыдала, но Артур, благослови его Бог, крепко меня обнимал.

А когда я успокоилась – проводил до палаты, и мы, усевшись на мою кровать, поплакали вместе.

Самая малость

Если мама теряла терпение, пугалась или уставала, то всегда говорила два слова. Бывало, повернется ко мне и скажет что-нибудь вроде: “Ну не знаю, Марго, времени-то осталась самая малость”, или “Мы можем сделать лишь самую малость”, или “В буфете осталась самая малость”.

Я часто думала, на что похожа эта Самая Малость. Какой-то стеклянный пустячок, может быть, голубой и поблескивающий на свету. Эту Самую Малость нужно очень осторожно брать в руки. А если хочешь куда-нибудь отнести – завернуть в бумагу, но мне всегда хотелось незаметно сунуть ее в карман. Я представляла, как мама и я шестилетняя сидим за кухонным столом друг напротив друга, а Самая Малость лежит между нами, и мы раздумываем, как поделить ее, чтобы наесться.

Вот и теперь, кажется, осталась самая малость. Я не знаю, куда деваться. Поэтому закончу свою историю – больше ничего не приходит в голову.

Хошимин, январь 2000 года

Марго Макрей 69 лет

В аэропорту мы с Миной уцепились друг за друга, и я почувствовала себя крошечной, будто мы две частицы, случайно столкнувшиеся в облаке космической пыли. И возблагодарила всевозможных богов за то, что позволили нам столкнуться. Мы не давали клятв и обещаний снова встретиться. Через год мне исполнялось семьдесят, и я понимала, что обещать вернуться в эту влажную, суматошную и такую далекую страну не могу. Город стал нашим, пусть всего на несколько месяцев. Мы вошли в новое тысячелетие вместе – и это было уже так много. – Прощай, любовь моя, – сказала она, крепко меня обняв и уткнувшись в мои волосы.

И я почувствовала умиротворение.

Потому что вопрос о несдвинутых кроватях наконец разрешился.

Глазго, декабрь 2003 года

Марго Макрей 72 года

Вскоре после похорон мы с Джонни пошли на могилку Дэйви. Я положила к надгробному камню букет цветов, перевязанных голубой лентой, мы с мужем посмотрели друг на друга, и меня поглотило чувство, что оба мы глубоко под водой, далеко-далеко от поверхности и уже не видим солнца. Мы кричим, но не можем услышать друг друга, ведь наши рты заполнены водой.

Пятьдесят лет спустя я стояла на том самом месте с перевязанным желтой лентой букетиком цветов.

Пятьдесят раз время обернуло этот пятачок кладбища Глазго вокруг Солнца, а он едва ли изменился. Пятьдесят зим морозили надгробную плиту, носившую имя моего сына. Пятьдесят летних солнц светили туда, где он спал. И хотя ноги далеко меня завели, я и близко не подходила к тому месту, где стояла сейчас.

На кладбище царила тишина. Трава подмерзла – ночь накануне выдалась суровая. А холодно ли там, в земле, думала я. Мой букетик выглядел жалким извинением. Образ Дэйви до сих пор оставался ясным как белый день – его наморщенный лоб, распахнутые глаза, обследующие всякий новый предмет. Ручонки, такие крошечные, что я диву давалась, как он существует вообще.

Встав на колени в холодную траву, я ощутила, как роса просачивается сквозь брюки. И прошептала:

– Привет!

Неподалеку от меня шли по тропинке через кладбище две женщины в темно-синем, одна несла хозяйственную сумку, из которой высовывались головки белых тюльпанов.

– Извини, что так долго не приходила, – сказала я ему. – Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Я уехала из Вьетнама, потому что должна была увидеть Дэйви в последний раз. Не могла умереть, не попрощавшись. Поэтому, вернувшись из Хошимина, продала коттедж Хамфри и отправилась домой, в Глазго.

Я положила перед ним цветы. Целлофановая обертка зашуршала.

– Я так боялась тебя. Потому что так по тебе тосковала, так тебя любила и так подвела.

Я глубоко вздохнула. Уж очень громко звучали некоторые мысли.

– Будь здесь твой отец, он напомнил бы мне, что порок сердца – это ведь не наша вина. Но его здесь нет. И, честно говоря, я не знаю, где он. Но, может, ты знаешь.

Рядом с цветами, которые я положила на холодную траву, стояла белая свечка в стеклянном подсвечнике. Я подняла ее. На подсвечнике сбоку прочла: “Покойся с миром”. Свечка была довольно чистая и довольно новая. Ее зажигали, но горела она недолго – в воске вокруг фитиля образовалась лишь маленькая ямка.

Ни у кого из спавших рядом с Дэйви я такой свечки не увидела, значит, это не подношение от церкви. Зачем чужому человеку ставить свечку к надгробию младенца, умершего больше полувека назад, – тоже непонятно. Меня дрожь пробрала, и я поднялась, ощущая, как холод от промокших на коленях брюк проникает под кожу.

Удивительно, какую силу имеет эта вещица в моей руке, думала я. На свете так мало тех, кто мог бы помнить Дэйви.

Конечно, все эти годы я не забывала о Джонни, но Мина, выбросив заявление о его пропаже в урну, выбросила из моей головы и мысль о том, что я обязана его найти и неважно, хочет он того или нет.

Декабрь гармонировал с кладбищем. Небо, казалось, состоит из того же серого, что и надгробные камни.

Я поставила свечу обратно и поцеловала камень, носивший имя моего Дэйви. За то, что сквозь все эти зимы и обороты Земли пронес его таким отчетливым.

Глазго, июль 2006 года

Марго Макрей 73 лет

– Добрый день! Разрешите?

– Пожалуйста.

Я подвинулась, и священник присел рядом на скамью. А присев, вздохнул. От его одежд пахнуло кондиционером для белья. Не жарковато ли ему, подумала я. Эти черные брюки и рубашка для знойного солнечного дня очень уж теплые. – Я вас раньше здесь не встречал?

– В последнее время частенько прихожу.

– Навещаете кого-то?

– Вроде как.

– Сегодня прекрасный день для этого.

Для чего “этого”, интересно. Для скорби? Или ожидания того, кто оставил свечу, – вдруг он появится вновь? И правда ли день для этого замечательный? Но все же я с ним согласилась. Он достал из сумки обед – сэндвич, завернутый в пленку и разрезанный на четвертинки. Один квадратик протянул мне, и я неожиданно взяла.

Священник откусил большой кусок сэндвича.

– Днем эта часть церковного двора так красиво освещена, – заметил он.

– Красиво.

Мы посидели молча. Я смотрела, как он жует сэндвич, и думала, почему этот симпатичный человек в конце концов стал священником в такой безлюдной церкви.

– Что ж! – Он поднялся. – Боюсь, мне пора. Пойду к себе в кабинет, а то как бы не расплавиться. В три часа явятся звонари – просить разрешения включить песню “Снежного патруля”[9] в свой репертуар.

– Боже ты мой! – сказала я.

– Вот и я так думаю. Еще увидимся, не сомневаюсь.

Но больше мы не увиделись. Я перестала ждать того, кто навещал Дэйви и принес свечу. У меня возникло чувство, что больше он не вернется.

Священник удалился – он шел по кладбищу, по пути стряхивая крошки со строгих черных брюк.

Он скрылся в церкви, и тогда я надкусила сэндвич. С яйцом и кресс-салатом.

Дом престарелых “Мурленде-хаус”,

сентябрь 2011 года

Марго Макрей 80 лет

Я просто нечаянно состарился. Так сказал Хамфри, когда память стала изменять ему и я впервые отвела его к врачу. Только сама проснувшись в доме престарелых и после визита медсестры направившись завтракать в комнату отдыха, я вполне осознала, что он имел в виду. Придраться здесь было не к чему, персонал аккуратный и внимательный, но печальная неотвратимость сквозила во всем. Розетки – именно там, где придется подключить дыхательный аппарат, когда я не смогу уже дышать самостоятельно, тревожная кнопка – на случай, если я так встревожусь, что понадобится встревожить кого-нибудь еще. Блоки на потолке, чтобы закрепить подъемник, когда в конце концов я уже не смогу сама вставать с кровати.

Намечался праздничный обед в честь одного пациента, которому исполнялось семьдесят. Нам должны были подать лазанью. Я сидела у себя в комнате перед зеркалом и немного нервничала. Я красила губы. Красновато-коричневой помадой “Маркс энд Спенсер” – может, хоть она оживит мое лицо. Я рассматривала глаза, свои собственные – единственное, что не изменилось в этом лице с течением времени, – и думала, чем, интересно, занята сейчас Мина. Отправляя ей свой новый адрес, слова “дом престарелых” я опустила, так что она ничего не подозревает.

Лазанья была не такой, как мне помнилось, с каким-то пластиковым привкусом. Но я разговорилась с двумя женщинами, давно уже проживавшими здесь, – Элейн и Джорджиной (“Можно просто Джордж”). Они рассказали о своем детстве, которое провели в одном и том же приморском городке неподалеку от Плимута, но так и не познакомились, хотя общих друзей у них было много. Мы обсуждали, как тесен мир, и тут я увидела его. Он сидел за пару столиков от нас и ел в одиночестве. По-прежнему худощавый, но от старости немного сплющенный посередине. Он не совсем облысел, белый пушок на голове еще остался. Сидел и смотрел в окно, как будто хотел выплыть отсюда и плыть себе дальше. Плыть и плыть.

Джонни.

По рукам замерцали мурашки, и я уже не слушала, как Джордж рассказывает Элейн про узор для вязаных домашних сапожек. Потому что увидела его.

Как во сне, он погрузил ложку в лазанью, съел немного.

Я все думала, не ошиблась ли. Ведь я частенько узнавала его в других людях – прохожих на лондонских улицах, посетителях Реддитчской библиотеки, даже в худощавом мужчине из Хойана, – но это точно был он. Я знала. Чуяла нутром.

Я вспомнила, как когда-то, еще в конце 1970-х, подавала в суде запрос о расторжении брака с человеком, которого не могла найти – предоставляя подтверждения того, что искала, последний известный адрес, письма семье, оставшиеся без ответа, доказательства, что мы уже больше двадцати лет не живем вместе, – а Хамфри терпеливо стоял рядом и ждал. Интересно, узнал Джонни в конце концов о нашем разводе?

Я колебалась, думая, не оскорбляю ли память Хамфри. Он велел мне идти искать свою любовь, и я пошла. Но Джонни не моя любовь. Теперь нет, а может, и тогда не был. Как на это посмотрел бы Хамфри? Должна ли я вообще подойти к Джонни, когда на левой руке у меня обручальное кольцо? Не чужое, мое собственное. Я задавалась этими вопросами, но понимала: Хамфри, будь он здесь, уже сидел бы за тем столом, жал Джонни руку и спрашивал, что тот думает о Нептуне.

Мое сердце принадлежало тогда, и принадлежит сейчас, этому забавному мужчине, витавшему среди звезд, который собрал осколки моей жизни и помог сделать нечто цельное. И женщине, научившей меня быть свободной. Но прошлое принадлежало тогда, и принадлежит сейчас, тому долговязому парню, вставшему передо мной на одно колено сразу после моего двадцатого дня рождения. Не обратиться к нему было бы непростительно. Означало бы начисто отрицать сокрытую во всем этом загадку – а Хамфри любил загадки.

С колотящимся сердцем я заставила себя подняться.

Подошла к его стулу, уронила на него взгляд и будто старую мелодию узнала, такую знакомую. Осмотрела его. А потом он поднял голову, и наши глаза встретились.

Я улыбнулась, размышляя, какова Марго восьмидесятилетняя в сравнении с двадцатипятилетней. Сколько жизней я прожила с тех пор, как мы в последний раз виделись? Сколько минут? Сколько дней? И если бы я знала, что в итоге окажусь здесь, с ним, сделала бы все точно так же?

– Джонни?

Он посмотрел на меня, прищурившись, и рот его приоткрылся. А потом сказал:

– Марго! – И это был не вопрос, а ответ. – Как ты тут?..

А потом все медленно встало на свои места, и я не совру, если скажу, что земля ушла из-под ног.

Брат Джонни не сводил с меня глаз.

Я покачала головой – слезы уже проступали, и воздух выдавливало из груди.

На мгновение все скрылось в горячей белизне, а потом я вернулась обратно. Томас по-прежнему смотрел на меня.

– Прости! – сказал он, будто виноват был в том, что так похож на старшего брата. Когда-то он, пятнадцатилетний мальчишка с худыми ногами в синяках, стоял на пороге маминого дома, прикидываясь Джонни, и теперь история повторялась.

– Ну и ну! – Он улыбнулся. – Никак не ожидал увидеть тебя снова!

Мне всегда представлялось, что он рано женится, переедет в Америку, пойдет служить в воздушный флот, научится летать. Но его обаятельный глазгианский акцент, ничуть не смягчившийся, говорил об обратном. В последний раз я видела Томаса, наверное, на похоронах Дэйви. Или на семейном обеде вскоре после них. Я пыталась вспомнить, как он тогда выглядел, но разные воспоминания сшивались в одно, да и те казались ошибочными.

– Так значит, это был ты?

– Где я был?

– Свечка. Ты приходил на могилу Дэйви?

Он кивнул.

– Давненько уже, правда. Джонни перед уходом просил за ней приглядывать.

– Вот спасибо тебе. Мне самой следовало бы почаще приходить.

Томас отмахнулся. Судить меня ему было неинтересно. Ни теперь, ни в то далекое время, когда он и мужчиной-то не стал еще.

– Как?.. – Томас запнулся. – С чего бы начать? – Он рассмеялся сам над собой. – Боже мой, Марго… Как оно?

И мне подумалось, хоть, может, и неверно, что он имеет в виду: как ты прожила жизнь? Как обошлись с тобой последние пятьдесят восемь лет? Такой ты себе эту жизнь представляла? Жила ли ты счастливо, свободно, благополучно? Но уж больно огромный, астрономический это был вопрос, а может, я и вовсе поняла его неправильно.

Поэтому сказала просто:

– У меня все хорошо. А ты как?

Он махнул рукой – сама, мол, видишь где я, – и ответил:

– Состарился!

А потом засмеялся, и я вспомнила, почему любила Томаса. Он всегда был такой веселый и счастливый, не то что Джонни.

– Давно Джонни умер?

Томас кивнул, улыбка сошла с его лица.

– Года два как. Уж прости за такое известие. Упал с лестницы, сломал ногу. Потом у него началась пневмония. Все закончилось быстро.

– Ты при этом присутствовал?

– Нет, но он был не один.

Я кивнула.

– Ну а ты? Что стало с малышом Томасом Докерти?

– Когда Джонни уехал, я пошел работать к Даттону на его место. А потом уже и сам управлял мастерской – вместе с другом.

– Никаких самолетов, значит?

– Самолетов?

– Ты ведь их любил. Помню, у тебя был красный, игрушечный, с крутящимся пропеллером.

Томас улыбнулся.

– Даже не верится, что ты помнишь. Все так быстро забывается!

– А ты женился?

– Женился. Жена года три назад умерла. У нас родилась дочь, Эйприл. Сама она уже третьего ждет.

Мы посидели молча. Я все не могла поверить, что он и правда передо мной, отделаться от ощущения, что вижу сон. Или прорвалась сквозь барьеры времени и заглянула в жизнь, для моих глаз не предназначенную. Я слышала ответы на вопросы, которые вынашивала так долго, что и не надеялась уже узнать ответы.

– Я искала Джонни. Поехала за ним в Лондон через несколько лет после того, как он ушел.

– Правда?

– Но не нашла. В любом случае этого делать не стоило. По правде говоря, я ведь даже не знала, переехал ли он в Лондон. Только предполагала.

– И ты была права.

– Все хотела узнать, что с ним сталось.

– Джонни и правда жил в Лондоне пару месяцев, но там у него не сложилось, и в конце концов он переехал в Бристоль, стал работать на верфях.

– Он был счастлив?

– Да.

– Хорошую жизнь прожил?

Томас подался вперед, положил свою старческую руку на мою, такую же.

– Да.

Я вздохнула. Только это мне и хотелось узнать.

– Большую часть жизни он прожил в Бристоле. А лет десять назад вернулся сюда. Говорят ведь, что домой тянет, да? Под конец?

– И вот мы здесь, – сказала я.

– Мы здесь, – улыбнулся он.

Больница “Принсесс-ройал”,

Глазго, февраль 2014 года

Марго Макрей 83 года

Я проснулась в доме престарелых “Мурленде” от болезненного хруста в груди. Подумала, несварение желудка, но дальнейшие события показали иное.

Тревожная кнопка, так прозорливо предсказывавшая, что она мне понадобится, оказалась права. Она мне понадобилась. Я встревожилась не на шутку и надеялась, что кто-нибудь еще все поймет, забеспокоится и придет тревожиться вместе со мной.

Потом появилось лицо, которое я знала – знала, но не могла вспомнить откуда. А дальше все в тумане. Помню, как в отделении неотложной помощи с меня сняли кофту, приклеили электроды на подушечках, сделали кардиограмму, и я от души пожалела, что не надела лифчик.

В следующий раз опомнилась утром. После диагностической операции, не ответившей на все вопросы. Врач в платье с белыми цветочками под стетоскопом сказала, что для следующей операции мне нужно набраться сил и на это уйдет несколько недель. Роскошная дама с соседней кровати, громко цокнув языком, повторила:

– Недель!

Я заметила на ее красном халате монограмму “У. С.” и задумалась, какую же жизнь ведет человек, если ему так часто приходится распознавать свой халат среди других, что ничего умней и не придумаешь, как вышить на нем инициалы.

Врач задернула шторку вокруг моей кровати, подошла поближе. От нее пахло сладкими ванильными духами.

– Не беспокойтесь. Отдыхайте, и всё. Вы скоро окрепнете.

И я благополучно проживала день за днем в маленьком пространстве, огороженном шторкой. Где-то через неделю дама с монограммой дала мне книжку почитать и угостила парочкой груш – из личной вазы с фруктами, стоявшей у нее на прикроватной тумбочке. Она, как оказалось, тридцать лет проработала хирургом-гинекологом, а теперь “вот во что превратилась – самой противно”. Сейчас ее недвижимостью управляет бывший муж, но она уже которую неделю не может отсюда выйти: только одну инфекцию вылечат, появляется другая, и так без конца. Будь она своим лечащим врачом, саму себя бы невзлюбила – уж очень долго занимает койку.

– Попробуйте груши, – предложила она. – “Конференция”.

Через несколько дней мне пришло письмо.

Событие не такое уж невероятное само по себе. Но мне показалось невероятным.

Неужели в эпоху имейлов и СМС бумажные письма до сих пор летают по миру?

Пришло оно в мой почтовый ящик в доме престарелых “Мурленде”. Было извлечено и отдано помощнице Эмили, которой поручили привезти мне чемоданчик со сменой пижам и другими предметами первой необходимости.

– Вот, вам пришло, – сказала она, засовывая чемоданчик под кровать.

На конверте была марка с портретом незнакомого мне мужчины. И обратный адрес: город Хошимин.

На мгновение я почти перестала слышать милую Эмили, хотела только одного: распечатать письмо. Она же хотела рассказать мне, что у брата Джонни Томаса родился третий внук и как перед этим его дочь Эйприл предложила отцу жить вместе с ней и ее семьей. Эмили задержалась, мы немного побеседовали, а потом пришла медсестра делать мне укол от тромбоза, а потом принесли обед.

Я проснулась и была очень удивлена. Прежде всего потому, что и не заметила, как уснула. Поднос с обедом унесли, вчерашнюю газету тоже. И что-то еще. А вот что?

Я молнией выскочила из кровати. Вытащила из-под нее чемодан. Порылась в пижамах и кофтах, хотя знала уже, что его там нет. Стащила одеяла, подняла подушки. Сунула ноги в тапочки и, отдернув шторку, пошлепала к даме с монограммой.

– Мусорщик был?

– Что, простите? – Она сняла очки с носа, посмотрела на меня, прищурившись.

– Уборщик. Кто-нибудь мусор уносил?

– Да.

– Когда?

– Ну… – Хотелось встряхнуть ее, чтоб поторапливалась. – Примерно… уже давно, это точно.

Я, кажется, даже спасибо не сказала. Впервые я передвигалась по больнице самостоятельно. И чувствовала себя беглянкой. Неповоротливой, правда. Я старалась мыслить как уборщик. Теперь я его вспомнила – парня с татуировками, которые лично мне не давали бы покоя – такие были корявые.

Плутая, я вышла из отделения для пожилых к родильному и повернула обратно – у них была камера на входе. Двинулась по длинному коридору с едва заметным уклоном, но таким, что я почувствовала себя Алисой в Стране чудес, уменьшающейся, чтобы пройти в замочную скважину. Я воображала конверт – надпись черной ручкой, синие штемпели – таможни и авиапочты. Саму марку с портретом мужчины на зеленом фоне. Не раз я оказывалась на перепутье и дальше шла по наитию – той дорогой, которую выбрала бы на месте татуированного уборщика. У него был мусорный бачок на колесиках, с четырьмя отделениями – для медицинских, пищевых, смешанных отходов и вторсырья. Если повезет, мое письмо окажется в последнем.

И вот он, мусорный бачок. Ждет себе терпеливо, без всякого присмотра. Я подкралась к нему. Встала на цыпочки, высматривая среди отходов свое письмо, но ничего не увидела. Уборщик с дурацкими татуировками был за дверью, в кабинете медсестер, и я взобралась на тележку с бачком. Сунула туда руку, поворошила салфетки. Показался острый уголок. Вот оно! Еще чуть-чуть, и я бы дотянулась…

Услышав за спиной какой-то шум, я повернулась. Из другого конца коридора за мной наблюдала светловолосая девочка лет шестнадцати-семнадцати в розовой пижаме. Тут дверь в кабинет медсестер открылась, и я застыла, не сомневаясь, что сейчас попадусь. Но девочка заговорила. Отвлекла уборщика с татуировками и мрачную медсестру.

Письмо лежало прямо под белым комом салфеток. Я еще раз нагнулась над бачком, сунула туда руку. Пальцы коснулись письма, и наконец я его вызволила.

Ни секунды не сомневаясь, что увижу сейчас уставившихся на меня уборщика и мрачную медсестру, я повернулась, но они ушли – направились в Мэй-уорд. Осталась только девочка в розовой пижаме. Она улыбалась.

Сжимая в руке письмо от Мины, я двинулась обратно, к своей постели.

И когда сочиняла ответ, написала ей: “Я залезла в мусорный бачок, чтобы отыскать твое письмо. Это любовь”.

А на ее вопрос, конечно, ответила “да”.

Вчера ко мне заглянул отец Артур. Он часто приходит. И в основном, Ленни – ты порадовалась бы, – мы говорим о тебе.

Я показала ему письмо от Мины и рассказала, как ты помогла мне вызволить его из мусорного бачка. И твое имя показала, написанное стойкими чернилами на маркерной дощечке, висевшей на стене у тебя над кроватью. Твоя медсестра успела ее спасти, и теперь дощечка эта висит рядом с моей.

А потом, набравшись духу, я спросила отца Артура, как ему нравится такая перспектива: я и мои старые гремящие косточки да неисправное сердце полетим во Вьетнам, чтобы ответить на вопрос, который задала мне вторая половинка, веским “да”. И чтобы она надела на четвертый палец моей левой руки самодельное кольцо. Пусть даже, раз Мина изготовила его сама, оно наверняка из меди и палец от него позеленеет.

С печальной улыбкой он осмотрелся в поисках листка бумаги, а потом вынул из кармана какую-то квитанцию и написал: “Экклезиаст 9:9”.

Взял свой шарф, махнул мне рукой и ушел восвояси.

Я попросила медсестру найти мне Библию – обычно в больницах их полно, так что это не трудно. Американка из отделения напротив одолжила свою.

Аккуратно переворачивая страницы из тонкого пергамента, я внутренне готовилась к тому, что там может быть написано.

Про побиение камнями и вечные муки? Про то, как отвратительна моя любовь? Не иначе проклятия какие-нибудь, раз Артур постеснялся сказать такое мне в лицо. Наверное, это и есть самое трудное для священника. Когда приходится напоминать грешникам об их участи.

Перевернув страницу, я прочла Экклезиаста 9:9. Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей.

Больница “Принсесс-ройал”,

Глазго, март 2014 года

Днем я дремала, а проснувшись, увидела у своей кровати женщину. В толстом шерстяном свитере, облепленном собачьей шерстью, и платье в горошек с пятнами зеленой краски на подоле. Она рассказала, что в больнице открылся кабинет арт-терапии для пациентов всех возрастов, и пригласила на занятия. Вручила листовку и улыбнулась.

А потом улыбнулась еще раз, когда я пришла на занятия для пациентов от восьмидесяти и старше. Я заняла место у окна и подумала, будем ли мы, интересно, когда-нибудь рисовать звезды. Урок и в самом деле посвящался звездам, а может, и нет – теперь уже не помню, вместо него я запомнила Ленни. Явившись в кабинет, где сидели восьмидесятилетние старики, она держалась не по годам уверенно. Яростная, худенькая и светловолосая – сразу видно, скандинавский ребенок. С озорным выражением лица и в розовой пижаме.

Она подошла ко мне, представилась и начала менять мою жизнь к лучшему, да еще как.

Марго желает спокойного сна

Так несправедливо, Ленни. Что я успела состариться, а ты не успела. Что я и сейчас старая и продолжаю стареть, а тебя уже и на свете нет.

Если б можно было взять мои годы и отдать тебе, я бы отдала.

Никто толком не объяснил, как тебе удалось упокоиться на том самом кладбище, где спит мой Дэйви.

Мне не хватает твоей честности и смеха твоего не хватает, но больше всего – твоего волшебства.

В художественной студии лежат сто рисунков, и всё благодаря тебе. Скоро их выставят в городской галерее, большой и светлой, и они заработают немного денег для Розовой комнаты. Может, я одна схожу на выставку, а может, мы вдвоем – вернее, наши души – побродим рука об руку среди твоих и моих ста лет.

В следующий понедельник, с утра, у меня серьезная операция. Твоя милая медсестра пришла ко мне в палату с поросенком Бенни и передала от тебя пожелание, чтобы он был со мной в операционной – тогда мне не будет страшно, – и я расплакалась, ничего не могла с собой поделать. Я-то думала, ты захочешь взять его с собой – ведь там, в холодной земле, так одиноко, но потом поняла, что ты вовсе не в земле, а в каком-то другом месте. Где нет боли, только красота и свобода. О Бенни обещаю заботиться. Пока мы знакомились поближе, все время терлись носами в знак приветствия, и я не расстанусь с ним до конца своих дней.

Я собрала сумку, Ленни. Ты бы одобрила, не сомневаюсь. Она под кроватью и ждет своего часа. У меня есть и еще кое-что. Листок бумаги. Для билета на самолет выглядит несерьезно, но, похоже, это он самый. Отец Артур мне его распечатал у себя на компьютере. Если операция пройдет успешно, я сяду в самолет. Чтобы еще раз увидеть Мину. Увидеть, подойдет ли мне ее кольцо. И наконец сказать “да”.

А если не проснусь, сяду в другой самолет и полечу искать тебя. Так и так приключение меня ждет захватывающее.

Вижу, ты написала что-то на самой последней странице, и раз уж ты сказала последнее слово, я ничего говорить не буду. Просто пожелаю тебе спокойного сна.

Ленни, где бы ты ни была. В каком бы чудесном мире ни оказалась сейчас. Где бы ни обреталось это пылкое сердце, быстрый ум, обезоруживающее обаяние. Знай, я тебя люблю. Всю ту короткую жизнь, что мы были знакомы, я любила тебя как собственную дочь.

Ты посчитала старую женщину заслуживающей своей безграничной дружбы, и за это я перед тобой в вечном долгу.

И должна сказать спасибо.

Спасибо, милая Ленни. С тобой умирать было гораздо веселей, чем ожидалось.

Ленни. Последняя страница

Когда я слышу “терминальный”, думаю про аэропорт.

И теперь улетаю. По всей видимости.

Кой-какой багаж еще при мне, но в основном я от него освободилась, и меня ничто не держит.

Я буду скучать по Марго всем сердцем, но ей покидать терминал пока рано. У нее остались дела. Купить большущий “Тоблерон”, дорассказать нашу историю, прожить еще сто лет – в общем, много чего.

Здесь тишина, а в блестящем полу отражается солнце, и свет оживляет все вокруг. Я в зале вылета, среди других пассажиров, смотрю в огромное окно на самолет и думаю: “Так вот оно? Этого я боялась столько времени?”

Ничего страшного.

Вблизи таким уж грандиозным не кажется.

Благодарности

Ленни явилась ко мне однажды вечером, в январе 2014 года. Я должна была работать над эссе для поступления в магистратуру, но никак не могла сосредоточиться. Поэтому, как всякий приличный студент, тут же это дело забросила и принялась писать. И последние семь лет прожила в мире Ленни и Марго. А теперь с большим волнением наконец выпускаю их историю в свет.

Огромнейший желто-розовый букет благодарностей моему агенту Сью Армстронг из литературного агентства C&W. С тех пор как Ленни и Марго попали к ним, Сью поддерживала меня и направляла. Без нее Ленни и Марго не оказались бы там, где они сейчас. А еще я благодарна потрясающему коллективу C&W – особенно Александру, Джейку, Кейт, Матильде и Мередит – за то, что с такой энергией и энтузиазмом продвигали эту книгу по всему миру.

Громадное спасибо Джейн Лоусон, моему редактору из Transworld, которая делилась со мной мудростью, чувством юмора и терпением и поддерживала меня все время, пока книга готовилась к печати. Как только мы познакомились, я сразу поняла, что Ленни и Марго в надежных руках. И спасибо всему коллективу Transworld, который верил в Ленни и Марго и много работал, чтобы поведать их историю.

Я благодарна всей своей семье – вы подбадривали меня, терпеливо выслушивали мою болтовню про количество слов и все такое, а прочитав мои первые наброски, говорили только хорошее. И благодарна друзьям, приобретенным в самых разных местах: в католической средней школе, где прошли мои трудные и страшные годы, в университете, на комедийных импровизациях, где мы хохотали часами, и между всем перечисленным. Мы разделили это волнующее путешествие, и нам было так весело. И если уж говорить начистоту, сюжеты моей книги отчасти навеяны этими людьми: друзьями, с которыми мы, подростками еще, устраивали вечеринки в самых странных местах; моими дорогими дедушкой и бабушкой, уже ушедшими в мир иной, которые познакомились в поезде; другом, пожавшим мне руку, когда настало время прощаться.

А еще я благодарна судьбе за то, что вышла замуж за человека, сразу полюбившего Ленни и Марго. Он открывал письма с отказами, когда мне страшно было заглянуть во входящие, пришел домой в слезах, дочитав книгу, прозвал меня “красноречивой ведьмой” и прыгал по кухне вместе со мной, когда мы получили первый контракт. Спасибо, что верил, Гус.

Но больше всего я благодарна Ленни, явившейся ко мне тем январским вечером. Ее голос отчетливо зазвучал в моей голове, так что эта история принадлежит ей. Она делила со мной минуты одиночества, а когда у меня обнаружились проблемы с сердцем и слова “внезапная сердечная смерть” зазвучали с тревожной регулярностью, – отметала мои страхи. Она учила меня терпеть и сопротивляться. И наполнила мою жизнь волшебством.

Примечания

1

Из песни “Как глубок океан” на стихи Ирвинга Берлина.

2

Пока, дом! (шв.).

3

Из песни Сонни Кертиса «Я боролся с законом».

4

Здравствуйте! Меня зовут Ленни Петтерсон (шв.).

5

Шведка? (шв.).

6

Тысяча крон (шв.).

7

Из стихотворения «Старый астроном – ученику» английской поэтессы Сары Уильямс (1837–1868).

8

Я люблю тебя! (вьетн.).

9

«Снежный патруль» (Snow Patrol) – шотландско-северо-ирландская рок-группа.

Content

Мэриэнн Кронин
Сто лет Ленни и Марго

Часть первая

Ленни

Ленни и священник

Ленни и вопрос

Ленни и Временная Сотрудница

Ленни и художественная студия

Побег

Ленни и Марго

Ленни знакомится со сверстниками

Семнадцать

Ленни и Марго счастливы

Сто лет Ленни и Марго

Одно утро 1940 года

Ленни и Новенькая Медсестра

Один вечер 1941 года

Ленни и прощение Часть I

Марго и одна ночь

Ленни и прощение Часть II

Первый поцелуй Марго Макрей

Марго выходит замуж

Отец Артур и сэндвич

Первая зима

Ленни переезжает в Глазго

Майские цветы

Первый и единственный поцелуй Ленни Петтерсон

Марго и мужчина на пляже

Отец Артур и мотоцикл

Вторая зима

Ленни

Часть вторая

Ленни

Марго и дневник

Ленни и Розовая комната

Ленни и праздник урожая

Марго и бутылка

Ленни, Марго и то, чего нельзя говорить

Ленни и автомобиль

У Марго неприятности

Двадцать пять лет

Марго и карта

Мать Ленни

Ленни и Марго идут гулять

Петухи и звезды

Марго и Профессор

Ленни и человек перед концом

Мина, Марго и то, чего нельзя говорить

Ленни и маленькие сюрпризы

Марго и день рождения

Ленни и месса

Марго и президент Хо Ши Мин

Обмен благами

Ленни и человек, который был когда-то ее луной

Марго и дорога

Часть третья

Ленни

Марго и Астроном

Мой друг, мой друг

Марго выходит замуж

Ленни и первое прощание

Шестьдесят

Марго и солнце

Б

У Ленни и Марго неприятности

Запрещено

Когда сближаются планеты

Отпразднуем счастливую случайность твоего рождения

Серебро

Слишком звезды я любил

Утро

Свет… заря… день

Марго и коробка

Старая подруга

День рождения

Марго

И снова Марго

Самая малость

Марго желает спокойного сна

Ленни. Последняя страница

Благодарности

Примечания