Елена Станиславская

Пять глаз, смотрящих в никуда

МИЗИНЕЦ – НЕМОЙ,

БЕЗЫМЯННЫЙ – ГЛУХОЙ,

СРЕДНИЙ – ЗАНЕМОГ,

УКАЗАТЕЛЬНЫЙ – БЕЗ НОГ,

БОЛЬШОЙ – СЛЕПОЙ.

ПОИГРАЙ СО МНОЙ

© Елена Станиславская, текст, 2024

© ООО «РОСМЭН», 2024

Глаз первый

ЗАЧЕМ, ЗАЧЕМ ВО МРАК НЕБЫТИЯ

МЕНЯ ВЛЕКУТ СУДЬБЫ УДАРЫ?

УЖЕЛИ ВСЁ, И ДАЖЕ ЖИЗНЬ МОЯ —

ОДНИ МГНОВЕНЬЯ ДОЛГОЙ КАРЫ?

Из стихотворения А. А. Блока «Зачем, зачем во мрак небытия»

«НЕДОТЫКОМКИ – самое слабое семейство призраков, не представляют опасности, невидимы для большинства людей»

Из записей П. А. Тартарова

Дверь отворилась, и они переступили порог заброшенного дома, откуда люди обычно не возвращались.

– Какого черта я здесь делаю? – просипел Ипполит Аркадьевич.

За последние полтора часа опекун произнес эту фразу двенадцать раз – Полина посчитала от скуки. Менялась лишь интонация. От негодующего крика Ипполит Аркадьевич перешел к громкому ворчанию, от ворчания к шипению и вот теперь к едва слышному страдальческому сипу.

«Голос умирающего», – подумала Полина и поежилась. Опекун, конечно, не был даром небес, но ничего дурного она ему не желала. А тут, за порогом, пахло весьма дурно. Пахло смертью.

Поведение Ипполита Аркадьевича не удивляло, как и стылые волны страха, расходящиеся от него. Он ни разу в жизни не ходил на охоту, а нынче пришлось.

Дореволюционная дача, двухэтажная деревянная махина с асимметричными башнями, замерла в предвкушении: так самка богомола выжидает наивного самца. Скачи, скачи в мои объятия. Опекун и правда походил на длинноногое насекомое. Даже лицом стал зелен.

Полина прислушалась – к месту и к себе. В доме было тихо и удручающе спокойно. Ни скрипа, ни шороха, ни мышиной возни под досками – на кладбище и то пошумнее, поживее будет. Молча взирала из угла белая скульптура какой-то древнегреческой богини: нос отбит, на груди темные потеки. Многолетним безмолвием дышала широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Пилястры изъел древоточец, да и ступени выглядели ненадежными: ступишь – провалишься.

Воздух был наполнен гниением: не древесным, не дачным, а самым отвратительным – мясным. Полина глубоко вдохнула, и чуткое обоняние подсказало: кроме трупного запаха здесь витало что-то еще. Подвальное. Испорченное. Особый душок продуктового магазина, где каждый товар просрочен.

Приподняв подол юбки, Полина пошла вперед. Пол мягко проседал под ботинками. Запах усиливался с каждым шагом и манил, будто палец руки, покрытой livor mortis[1]. Он обещал: пойдешь за мной – найдешь, что ищешь. Полина едко усмехнулась самой себе: руки, руки, повсюду мерещатся руки. Тронула перчатку. Глянула через плечо: как там опекун?

Тонкими дрожащими пальцами, унизанными перстнями, Ипполит Аркадьевич вытянул из кармана одноразовую маску черного цвета. Нижняя часть лица слилась с воротником бадлона. Внушительный нос оттянул полипропилен. Драматично искривились мефистофелевские брови.

Из-под маски он провыл:

– Меня сейчас вырвет.

– Стой тут, – велела Полина.

Дальше пошла одна.

Запах привел к высокой двери и стал совсем уж невыносимым. В створке виднелась щель – пробитая, похоже, топором. Разило оттуда премерзко, будто кто-то на несколько дней оставил на солнце освежеванную тушу. Полина коснулась двери и взглянула на левую руку. Алый цвет перчатки, как всегда, взбодрил и напомнил о главном: кровь уже пролилась. То, что будет дальше, не является чем-то неправильным. Стянув перчатку, Полина сунула ее в карман платья, засучила рукав и вошла. Левую руку – серую, покрытую трещинами и опутанную черными венами – дернуло от нехорошего предчувствия.

Первым в глаза бросился стол, накрытый как для ужина. Для странной, жуткой трапезы. Полина шагнула к нему, но заставила себя остановиться. Вначале нужно было осмотреться. До главного блюда (Полина поморщилась от собственной мысли) она еще доберется.

Взгляд заскользил по комнате.

Стены и потолок обшиты панелями из бука или дуба, покрыты резьбой, по углам опутаны паутиной. Слева возвышается пара массивных буфетов. У печи, повернутые друг к другу, стоят кресла, закрытые пожелтевшими от времени чехлами. Над комнатой парит большая хрустальная люстра с многочисленными подвесками. Легко представить, как этот водопад играл когда-то праздничными бликами, стоило солнечному свету коснуться его. А сейчас и хрусталь грязен, и света недостаточно. Большое окно заколочено, как и везде в доме, – Полина видела снаружи, когда подъезжали. Плотник сделал работу кое-как, прибил доски вкривь да вкось, явно наспех. Торопился он неспроста. Собственно, по той же причине, по которой дача до сих пор не разграблена. Сюда больше не ходят: не обнаруживают на картах, сбиваются с пути, внезапно забывают о ее существовании. А те, кто успел посетить проклятый дом до того, как менделеевцы запечатали его, расплатились за любопытство жизнью.

По столовой разбросаны лучи, в них крутится пыль. Там, снаружи, не по-петербургски погожий апрельский день и сосны подпирают синее небо. А тут, внутри…

Полина на мгновение смежила веки и почувствовала, как кровь замедляется и холодеет в венах. Везде, кроме левой руки, где она и так холодна. Вновь распахнув глаза, Полина посмотрела прямо на стол.

Большой, овальный, он стоял посреди комнаты, как алтарь. На нем, в завалах гниющих фруктов, овощей и копченых окороков, лежал мертвый мужчина в темном пальто. От чего он умер, было неясно, но если судить по искаженному лицу – то от страха. Приоткрытый рот кривился, обнажая крупные нижние зубы. Пышные рыжие усы казались ненастоящими, маскарадными. Остекленевшие глаза словно забыли, что их владелец мертв, и умоляли в бесконечной агонии: убей меня, скорее убей, лишь бы не мучиться.

Полина подошла ближе. В голову, хоть этого так не хотелось, полезли мысли об отце. Мужчине, лежащему на столе, было чуть больше сорока лет. Отцу столько же. На этом сходство заканчивалось, но мысли, как странники, проделавшие долгий путь, уже обосновались в голове и не хотели никуда уходить.

Папа вмиг бы распутал дело о смерти рыжеусого: просто вызвал бы дух усопшего и спросил, кто загубил его плоть. Если бы оказалось, что виновник не человек, он подошел бы к Полине, встал на одно колено перед ней, сжал левую руку и процитировал: «Зачем, зачем во мрак небытия меня влекут судьбы удары?» – а она бы ответила: «Ужели все, и даже жизнь моя – одни мгновенья долгой кары?»[2] Больше они не проронили бы ни слова. Когда отец и дочь отправлялись на охоту, стихи заменяли им разговоры – такова была их традиция, и этого хватало обоим.

Тут Полина заметила, что в руке мертвеца что-то влажно поблескивает. Маленькое, круглое, бледное. Пара стремительных шагов – и она склонилась над телом. На ладони, в окружении частокола скрюченных пальцев, покоился глаз. Такой живой, чистый – даже голубая радужка не помутнела. Его словно только что вынули из глазницы, аккуратно отрезав зрительный нерв и смыв кровь. Полине показалось, что зрачок направлен прямо на нее.

Левая рука загудела от напряжения и сама потянулась к находке. Осторожно вытащив глаз, Полина завернула его в платок и спрятала в сумку, висящую на боку. Из прихожей, не давая обдумать собственный поступок, донесся вопль. Напряжение в руке сменилось болью – в жилы будто коршун вцепился. Знакомое мерзкое чувство. Полина побежала на крик.

Опекун, оставленный в прихожей, теперь был не один. Он стоял, широко расставив ноги, орал что-то невразумительное и безуспешно пытался прицелиться из макарова. Дуло ходило ходуном. С другого конца коридора на Ипполита Аркадьевича бежал, оставляя за собой след потустороннего сияния, высокий, плотный мужчина. Во внешности его было нечто волошинское. Курчавые волосы и окладистая борода отливали такой чернотой, что казались обмазанными дегтем. Щекастое лицо искажала ярость. Мужчина сжимал топор и, отмахиваясь им, аршинными прыжками приближался к Ипполиту Аркадьевичу.

Всюду со скрипом раскрывались и хлопали двери, слышались шаги, скрипели половицы, звенели люстры и разносились вздохи. Дом ожил, наполнившись звуками. Ожил по велению своего хозяина.

– Не стреляй! – крикнула Полина.

В тот же миг грохнул выстрел. Пуля прошла сквозь привидение и с аппетитом вгрызлась в стену, брызнув щепой. Мужчина с топором остановился. Изображая, что тяжело дышит, он посмотрел на проделанную дыру и задрожал от гнева. Полина знала не понаслышке: потусторонцы ненавидят, когда кто-то хозяйничает в местах их смерти. А ненависть делает их сильнее.

Гулко и отчаянно зарычав, призрак бросился на Ипполита Аркадьевича. Топор взметнулся, оставляя в воздухе шлейф свинцового света. Опекун оцепенел и выронил пистолет.

– Без ног! – крикнула Полина.

Она вытянула левую руку и загнула указательный палец. К щиколоткам призрака протянулась едва заметная золотая нить. Он сделал еще один, последний, прыжок и мешком повалился на пол. Нитка натянулась и тихо-тихо зазвенела. Призрак, скалясь и скрипя зубами, пополз вперед. Он был совсем как живой. Пыхтел от натуги, волоча непослушные ноги. Краснел, потел. Не хотел верить, что давным-давно умер.

Ипполит Аркадьевич рванул к выходу. Дернул за ручку, толкнул створку плечом. Бесполезно. Пока ехали в машине, Полина спешно рассказывала ему, что обычно происходит на охоте. Для человека, двадцать лет работавшего на отца, Ипполит Аркадьевич был удивительно несведущ в потусторонних делах и чурался их, как кошка воды. А за полтора часа все детали не выложишь, тут нужны недели, если не месяцы. О том, что призраки способны управлять местом, в котором обитают, Полина рассказать не успела. А они способны, еще как. Запирают двери, бьют зеркала, зажигают и тушат свет, двигают мебель. Места смерти подчиняются им, словно из жертвенного сочувствия: «Вы лишились здесь жизни, потеряли все в моих стенах, можете на мне отыграться».

Когда призрак подполз достаточно близко, Ипполит Аркадьевич издал рыдающий звук и помчался в противоположную сторону – к столовой. Останавливать его Полина не стала, только крикнула вслед:

– Сфотографируй труп!

– Т-труп? – заикнулся опекун. От страха он, похоже, забыл цель их вылазки.

Скрывшись за двустворчатой дверью, Ипполит Аркадьевич опять заорал.

Если призрак рыжеусого не присоединится к компании, можно считать, что опекун в безопасности. Лишь бы не надумал снова портить имущество. Присев на корточки, Полина вгляделась в лицо хозяина дачи. Жилы взбухли на выпуклом лбу, борода встопорщилась старой щеткой.

Синеватые растрескавшиеся губы шептали:

– Неверные. Неправедные. Как она. Как этот.

Полина всем видом показывала: «Мне важно ваше мнение». Раз призрак заговорил, получается, хочет быть услышанным. Отец учил: потусторонцы не раскрывают рты просто так. Правда, Полина еще ни разу за все годы охоты не узнала от них ничего ценного. Призраки либо ругались, либо жаловались, либо – что от них и требовалось – раскрывали свои маленькие тайночки. Иногда, чтобы потусторонцы наконец заговорили по делу, приходилось надавливать.

– Этого, говорит, не тронь. А этих-то трону. Ох трону. Неверные. Неправедные. Как она.

Полина разочарованно вздохнула. Вот опять: никакой стоящей информации. Просто жалобы – по кругу, по кругу, целую вечность. Хозяин ни в убийстве не признается, ни тайн вселенной не откроет. Пора кончать с ним. Остается лишь выбрать метод.

Отец досконально изучил это семейство потусторонцев: пассажиры, после бесцветных недотыкомок, встречались чаще всего. Такие призраки изо всех сил цеплялись за прежнюю оболочку и жизненный уклад. Логично, что на них эффективно действовали предметы, связанные со смертью. Горстка земли с кладбища, стружка с гроба, лоскут вдовьей вуали. Против особо крепких – прядь волос, взятая с их же трупа. Нечто, что напомнит мертвецу, откуда он прибыл и куда ему незамедлительно стоит вернуться.

Отец сравнивал их с пассажирами, не знающими, что их поезд ушел. Перепутали расписание, приехали на вокзал, почитывают «Петербургский листок» и охлаждаются продукцией «Новой Баварии» – кто пивом, кто квасом. Ждут и не понимают, что никуда уже не поедут.

Хозяин дачи толкался на вокзале больше столетия.

Полина вынула из сумочки перо ворона – подобрала на Смоленском, когда гуляла там три дня назад. В голове прозвучало: «Ты со мной и не со мною – рвешься в дальние края. Оплетешь меня косою и услышишь, замирая…» – и Полина с тоской подумала: «А папа продолжил бы: мертвый окрик воронья!»

Применить перо она не успела. Призрак замер сам по себе, глядя Полине за спину. Гамму эмоций, отразившуюся на его лице, редко можно было увидеть даже у живого человека. Ненависть и страсть, как два рыцаря на турнире, схлестнулись в темных глазах.

– Стерва! – прохрипел призрак. – Дражайшая!

Полина обернулась. В дверях, не касаясь ногами пола, покачивалась дама, туго затянутая в малиновое платье. Незнакомка была бы чудо как хороша – бездонные глаза, аккуратный тонкий нос, белоснежные покатые плечи, – если бы не одно но. Голова у нее была почти отрублена и держалась, как говорится, на честном слове.

Малиновая дама ядовито и чарующе улыбнулась пухлыми губами. На щеках появились ямочки. Полина сразу отметила: не пассажирка. Другое семейство, куда более опасное и непредсказуемое. Папа называл их нарциссами.

– Неверная! Неправедная! – дико взревел призрак. – Любимая! Единственная!

Полина, замахнувшись, бросила в него пером. Порыв ледяного ветра подхватил частичку кладбищенского ворона и отнес в сторону – не иначе, малиновая дама постаралась. Перо мирно опустилось на орнамент паркета, а секунду спустя взметнулось опять – вслед за привидением с топором. Золотая нить, прокинутая между ним и Полиной, натянулась. Руку пронзила боль, подошвы заскрипели по паркету. Полина зашипела сквозь зубы. Странная ненависть-любовь к малиновой даме наделила потусторонца такой силой, что дом встряхнуло. Сверху посыпалась древесная труха. Призрак, размахивая топором, промчался сквозь возлюбленную. Та захохотала и взмыла к потолку.

– Занемог! – крикнула Полина, загнув средний палец.

Золотой луч черкнул по воздуху и растаял, не уцепившись за цель. Мужчина, держа топор над головой, тяжело оттолкнулся от пола и полетел за малиновой дамой. Способность, о которой он и не подозревал, мигом опьянила его. Он поглядел вниз с восторгом, с превосходством – и в следующую секунду яростно обрушился на Полину. Она едва успела откатиться в сторону, собрав на платье и волосы многолетнюю грязь.

Теперь мужчина с топором знал, что мертв, в этом Полина не сомневалась. Он должен был понять это иначе – через легкое прикосновение пера. Тогда он успокоился бы, смирился со своей участью и покинул мир живых. А сейчас… Сейчас он упивался властью, данной иным миром. Полина впервые видела, чтобы призрак менял семейство в процессе охоты, но в папиных записях такое встречалось. Мужчина с топором больше не был пассажиром. Он мимикрировал под возлюбленную.

– Что делать будешь, Ромаша? Ты меня уже убил. Второй раз не выйдет. – Малиновая дама запрокинула полуотсеченную голову и обнажила жемчуг зубов. – А, каково? Думал, зарубил меня, сам отравился, и все? Свободен, Роман Сергеич? Я тебе свободы не давала. Ты – мой. А я… – она провела ладонью по крутому бедру, – не твоя.

Мужчина петлял в воздухе, не позволяя Полине поймать себя в ловушку, но в ее сторону даже не смотрел. Тяжелый, безумный взгляд был прикован к малиновой даме. Похоже, он и правда раздумывал: не броситься ли на нее с топором? Снова.

Полина застыла на полу, стараясь лишний раз не дышать, и взвесила шансы. Средство против нарцисса у нее было только одно. Сейчас оно лежало на колене и слегка сжимало ткань юбки. Можно, конечно, кинуться в атаку. Полина не сомневалась, что успеет ослепить мужчину, загнув большой палец. А дальше-то что?

Дальше он прижмет ее к доскам и уж как-нибудь, на ощупь, сообразит, где рубануть. Призрачным топором голову не отсечь, но смерть все равно наступит – достаточно одной-двух минут контакта. В крайнем случае, если Ромаша получит еще пару лучей, ему поможет возлюбленная – вон как плотоядно скалится.

Нет, так не пойдет. Лучше выкрутить терпение на максимум и подождать: вдруг призраки разберутся друг с дружкой? На бытовой, так сказать, почве. Да и фонило слишком: в воздухе потрескивал свежий страх и гудел давний, въевшийся в стены гнев. Полина чувствовала, что сама тоже подкармливает призраков негативом: не ожидала, что их будет двое, да еще таких прытких. Волнение следовало унять, но на это тоже требовалась минута-другая.

– Пошто? – просипел мужчина, не решаясь приблизиться к возлюбленной.

– Ради чего рога тебе наставляла? – с издевательским участием спросила она.

– Пошто замуж пошла, коль… – Он не смог договорить и прикрыл ладонью кадык, будто горло простудил.

– А как же я тебя унизить могла, если б замуж не пошла? Как править тобой? Только так, Ромаша. – Малиновая дама наклонила голову, еще сильнее обнажая рану. – Да и дом был хорош, и квартира на Морской, и капиталец. Дом и капиталец, но не ты сам. – По воздуху пролетел, стрекоча остренькими крыльями, стервозный хохоток.

Полина почувствовала себя так, будто провалилась в какую-то мелодраматическую фильму, снятую на заре синематографа. Даже название придумалось: «Страсть и смерть в усадьбе г-на Р.». Может, отползти по-тихому и, прихватив опекуна, покинуть дом? В конце концов, заказ Губернатора она выполнила: нашла рыжеусого и, можно сказать, установила причину смерти. Вон она, причина, под потолком мечется…

Нелепое ощущение «фильмы» пропало, стоило мужчине броситься на малиновую даму. Сила, с которой он рванул в ее сторону, всколыхнула пространство вокруг и ударила Полину в грудь, как шквал ледяного ветра. Малиновая дама, напоследок одарив убийцу кривой усмешкой, театрально щелкнула пальцами и растворилась в воздухе.

Ромаша взвыл и лихорадочно заметался, рубя топором все, что встречалось на пути: потолок, стены, пол, балясины и перила лестницы. Дерево подчинялось призрачному лезвию, покрываясь кривыми разломами, в Полину летели щепки. Даже удары по воздуху отзывались по всему дому дрожью. Подлетев к древнегреческой богине, призрак ногой сбил ее с постамента. Ударил топором по мраморной шее, отбив кусок.

«Я следующая», – невольно подумала Полина.

Вскочив, она подняла руку. Самое время загибать палец…

Из столовой раздалось сочное древесное «хрусть!», а следом тонкий скрип старых гвоздей. Призрак сорвался с места, и Полина чуть не застонала от досады. Похоже, Ипполит Аркадьевич, не выдержав ужаса и миазмов, решил покинуть дачу через окно. История с дверью, которая неожиданно оказалась заперта, ничему его не научила.

До того как потусторонец нырнул в столовую, Полина успела прижать к ладони большой палец и крикнуть:

– Слепой!

На этот раз золотая нить достигла цели. Тонкий блестящий ручей скользнул за призраком. Прицепился, закрепился. Полину потянуло следом.

Ипполиту Аркадьевичу хватило ума отползти от окна и затаиться в углу, за креслом. С одной стороны выглядывал длинный нос, обтянутый маской, с другой – каблуки щегольских ботинок. Спрятался так спрятался!

В столовой посветлело. У опекуна получилось освободить окно от одной доски. Ее обломки валялись на полу, щерясь гвоздями, и ржавчина на них походила на запекшуюся кровь. Призрак подлетел к окошку, пару раз ударил по доскам топором, а потом обернулся и прислушался. Бельма на его глазах напоминали луны.

– Глухой! – Безымянный палец присоединился к указательному и большому.

Рука начала недовольно зудеть и подрагивать. Три пальца были загнуты – три нити тянулись к призраку. Полина могла бы вернуть ему ноги, но беспокоилась, что это придаст ему сил. Она никогда ничего не возвращала потусторонцам, лишь забирала.

Оглушенный и ослепший, призрак излучал ярость. Полина знала, что злая энергия недолговечна – как та, которую люди получают от кофе или сладкого, – но пережить прилив было не так-то просто.

Пометавшись по комнате, мужчина застыл в воздухе и снова забормотал:

– Неверные. Неправедные. Многоликий придет, всех вас к ногтю прижмет!

Какой еще Многоликий? В руке засвербело пуще прежнего, и Полина насторожилась: неужели призраки, как и утверждал папа, порой рассказывают о важном? Или Ромаша заговаривает зубы? Вспомнилось, как один потусторонец – первый заказ, на который Полина отправилась без отца, – поскуливал, хныкал и все силился что-то сказать. Поддавшись искушению, Полина подошла ближе, и призрак бросился на нее – с оскаленными зубами и скрюченными пальцами. Если бы она не успела лишить его ног, опрокинув на пол, все было бы кончено.

– Многоликий до вас доберется, до каждого дотянется. Всех неверных, всех неправедных – к ногтю!

«Забалтывает, наверняка забалтывает», – решила Полина. В словах призрака не было никакого смысла. Как и в словах любых потусторонцев. Папа, будучи медиумом, проявлял к ним излишнюю снисходительность. Он даже отворачивался или выходил из комнаты, чтобы не видеть, как Полина расправляется с ними.

– Многоликий…

«Довольно».

Полина, загнув средний палец, крикнула:

– Занемог!

Хозяин дачи не мог ни видеть, ни слышать ее – и не имел шансов увернуться. Ослабев от трех нитей, от четвертой он должен был быстро зачахнуть и кануть в небытие – где ему самое место. Пассажирам и нарциссам хватало нескольких доз золотой магии, чтобы отправиться в мир иной. С другими семействами, стоящими выше в отцовской классификации, работалось сложнее.

Малиновый вихрь метнулся наперерез, увлек за собой Ромашу и рассыпался по комнате гулким хохотом, точно далеким громом. Золото нити растворилось в золоте дневного света, бьющего в брешь между досок. Малиновая дама меньше всего хотела, чтобы игра так скоро закончилась.

Взвившись к люстре, мужчина наугад махнул топором, попал по цепи, и хрустальный каскад хлынул вниз – на стол, на гниющие яства, на рыжеусого. По комнате пролетели звон и грохот. Подвески, как застывшие слезы, омыли труп с головы до ног и брызнули в стороны.

– А я так любила сие паникадило, – вздохнула малиновая дама.

Будто услышав ее, Ромаша взвыл и заметался из стороны в сторону. Он, верно, надеялся попасть по возлюбленной или незваным гостям, но вместо этого устроил бойню собственному дому. Чтобы крушить все вокруг, ему не нужны были ни зрение, ни слух, ни возможность ходить. Он рубил потолок, стены и буквально раскачивал всю дачу. Она, точно избушка на курьих ножках, шаталась и подпрыгивала.

Полина нырнула за кресло, где прятался опекун, и тронула его за плечо. Ипполит Аркадьевич заголосил, замахал руками и чуть не повалился на спину, как беспомощный майский жук. В его лице не осталось ни кровинки.

– Уходим. – Полина схватила опекуна за грудки, не давая упасть.

– Как?! – простонал тот.

Хороший вопрос. Поднимешься по лестнице на второй этаж – только загонишь себя в ловушку. Спустишься в подвал – завалит обломками сверху. Полина почувствовала себя героем былины: направо пойдешь – коня потеряешь, налево – смерть найдешь. Она бросила взгляд на хозяина дачи. Тот двигался быстро, судорожно, точно в припадке. Только что метался под потолком, а вот уже с ревом вылетел за дверь. Успеть набросить на него новую нитку почти невозможно. Разве что повезет.

Дом трещал по швам. Полина чувствовала его неустойчивость и шаткость. Пол вздрагивал и полз, словно ледник по склону, и с хрустом ломался под ногами. С потолка постоянно летела труха – так много, что стало трудно дышать.

Сверху раздались тяжелые удары: призрак бросился крушить второй этаж. Золотые нити поволокли было Полину за собой, но она мысленно приказала им растянуться. Сработало, всегда срабатывало, хотя Полина всякий раз готовилась к худшему: сложно быть уверенной в результате, когда ничего не знаешь о природе собственного дара.

«Музыканты, поэты и архитекторы тоже не понимают, откуда взялись их таланты. Важно лишь одно: умение управляться с ним», – говорил папа, когда она приходила к нему с расспросами. У Полины не повернулся бы язык сравнить свой дар с поэтическим, уж скорее с Мидасовым, но папе было можно.

– Продолжай ломать доски, а я покараулю у двери.

Возле стола тотчас возникла малиновая дама.

– Суаре только началось, я вас никуда не отпускала, – с придыханием произнесла она. – Вы мои самые последние гости и останетесь здесь до конца. До самого конца.

Рана на ее шее так и притягивала взгляд. Заметив, что Полина смотрит на отметину топора, дама с удовольствием опрокинула голову. Среди рваной темной ткани белели обломки шейных позвонков. Это совсем не походило на забавный грим, который наносят в канун Всех Святых, чтобы изобразить ожившего мертвеца. В обрывках и осколках все еще горела боль. Нестерпимая и настоящая.

Не сводя взгляда с призрака, Полина отчеканила:

– Ипполит Аркадьевич, ломай доски.

– Приятно познакомиться, Ипполит, – протянула малиновая дама. – Вы, смотрю, настоящий денди, да только мертвечиной несет за версту.

Она то ли намекала на расправу, то ли просто перепутала: запахом мертвечины давно пропитался весь дом. Крякнув перепуганной уточкой, опекун поволок себя к окошку. Полина, прикрывая, двинулась вслед за ним.

Пухлые губы малиновой дамы растянулись в усмешке, а затем потемнели, иссохли и съежились. Обнажились гнилые зубы, обвисли и потускнели щеки. Высокая прическа опала, волосы рассыпались по плечам и истончились до состояния паутины.

Полина бесстрастно наблюдала за представлением. Ничего нового, ничего удивительного – типичное поведение нарцисса. Поняв, что спектакль не произвел должного впечатления, малиновая дама бросилась на Полину. Золотая нить врезалась призраку в грудь, отбрасывая к двери. Полина мысленно похвалила себя, что не израсходовала все запасы на хозяина, – вот и хозяйке досталось.

Вперив в Полину тяжелый взгляд, та просипела что-то, но голос утонул в треске ломающихся досок. А треск – в страшном грохоте: в столовой частично рухнул потолок.

На голову Полине полетели куски дерева и какое-то крошево. Паркет под ногами стал расползаться быстрее, как истертая, застиранная ткань. Полина попятилась.

– Готово! – крикнул Ипполит Аркадьевич.

Его «готово» оказалось небольшим проемом, при беглом взгляде на который нельзя было сказать, пролезешь или застрянешь. Подхватив кресло, Ипполит Аркадьевич швырнул им в окно. Взметнулось облако пыли, и стекло, пробитое ножкой, брызнуло наружу. Поболтав креслом из стороны в сторону, чтобы расширить пробоину, Ипполит Аркадьевич отбросил его. Под звуки гибнущего дома он прикрыл глаза воротником и нырнул в проем. Следом прыгнула Полина.

Ипполит Аркадьевич упал на доски веранды, Полина – на Ипполита Аркадьевича. Оба тотчас вскочили. С легкостью перемахнув через поручень, опекун обернулся и протянул руки, чтобы помочь своей подопечной. Полина подобрала юбку, села на перила и соскользнула вниз. Они припустили прочь. Отбежав на безопасное расстояние, обернулись.

Раздался дикий призрачный вой, и дача с грохотом сложилась внутрь, как раздавленный пряничный домик.

Нити, тянувшиеся от руки Полины, лопнули и растворились. Она разжала пальцы, пошевелила ими и поскорее натянула перчатку. Сплюнула труху, набившуюся в рот. Отряхнула волосы от щепок. Поправила юбку и поглядела на опекуна.

Он сидел в траве. Острые коленки, обтянутые черной тканью брюк, походили на пики гор в безлунную пасмурную ночь. Маска висела на одном ухе. Ипполит Аркадьевич держался за голову и слегка раскачивался из стороны в сторону.

Нужно было идти – невдалеке их поджидала машина, – но никто не двигался с места. Полина фыркнула, представив, как водитель Губернатора все это время помирал со скуки. Ему запретили брать с собой телефон, чтобы никто не смог отследить место.

Наконец, не сговариваясь, Полина и Ипполит Аркадьевич побрели к дороге. Задание они выполнили. Правда, частично: труп нашли, но не забрали. Впрочем, Полина не сомневалась: у Губернатора есть люди, готовые без лишних вопросов достать мертвеца из-под обломков. Призраки им больше не грозят. Привязанные к своему дому, они сгинули вместе с ним.

Водитель, окинув взглядом замызганную одежду, спросил:

– А где жмур?

– Вон его могильный холм. – Ипполит Аркадьевич махнул в сторону разрушенной дачи. – Если есть лопата – милости прошу!

Больше водитель не проронил ни слова. Сели, поехали. По пути в город Ипполит Аркадьевич тоже молчал, и в его безмолвии таился огонек, бегущий по фитилю. Стоило переступить порог квартиры, как опекун взорвался бранью. Таких выражений Полина еще не слышала, хотя Ипполита Аркадьевича нельзя было назвать сдержанным и благовоспитанным человеком. Бледный до лиловости, он ушатами выливал все, что скопилось в душе.

Полина вздохнула, достала из сумочки отцовскую флягу со святой водой, открутила крышку и плеснула Ипполиту Аркадьевичу в лицо. Тот вздрогнул, заморгал. Утершись рукавом, недовольно уставился на Полину. Выглядел Ипполит Аркадьевич как человек, который впервые за долгое время прилег поспать, а его наглым образом разбудили.

– Чтоб я еще раз, – процедил он.

– Сам виноват, – отрезала Полина. – Зачем наврал Губернатору, что всегда сопровождаешь меня на охоте? И это… – Наморщив нос, она процитировала: – «Помогаю святому дитю избавлять мир от сатанинских отродий»?

– Ну, это же Губернатор. – Ипполит Аркадьевич задвигал желваками: мол, трудно не прихвастнуть перед важной персоной.

Обычно заказы поступали через секретаршу Губернатора, а тут позвонил он сам. Вызвал к себе и дал задачу со звездочкой: найти пропавшего человека, да еще в доме, населенном призраками. Полина догадывалась, как рыжеусый попал на дачу: члены общества Менделеева сами сняли защиту, чтобы помощник Губернатора посмотрел на дом. Разумеется, снаружи. А вот внутрь его, не иначе, завела глупая бравада. Не заманили же его, не силком затащили? Рыжеусый, небось, не верил во всю эту потусторонщину. Обычно люди понимают, что перед ними чудовище, когда оно откусывает им голову. Не раньше.

Скупо рассказывая о деле, Губернатор медленно, с нажимом катал по столу ручку с изображением сфинкса, словно раздавливая крохотных врагов. А когда закончил, тяжело посмотрел на Ипполита Аркадьевича и сказал: «Поедете с Полиной. Две пары глаз лучше, чем одна. Пришлю водителя».

– Наконец-то я смогу ходить на деловые встречи без тебя, – пробормотала Полина: она искренне недоумевала, почему отец обязал опекуна таскаться с ней к Губернатору вплоть до восемнадцатилетия. – Одно не пойму: зачем ты вышел из машины? Отсиделся бы, и все.

Ипполит Аркадьевич возмущенно фыркнул, словно Полина задела его честь. Благо долго обижаться было не в его духе. Короткий путь от коридора до гостиной – и настроение опекуна снова пришло в норму.

– Так что мы ему скажем, Губернатору? – полюбопытствовал он. – Кто из двоих прищучил усатого? Ставлю на дамочку.

Надо было бы разойтись по спальням и сменить грязную одежду, но Ипполит Аркадьевич рухнул в кресло, и Полина последовала его примеру. Взгляд скользнул по высокой коробке, стоящей рядом. Она нелепо смотрелась в окружении четырех винтажных английских кресел. Внутри томился обеденный стол: тяжелые ножки в виде львиных лап, столешница с лиственным узором – все обложено войлоком. Не завелась ли в нем моль? Грузчики хотели перевозить стол целым, не разбирая и не упаковывая, но папа настоял, что так безопаснее. Красивые вещи с мистической историей были его слабостью. Конкретно этот стол, по преданию, участвовал в знаменитом столоверчении Владимира Даля: когда дух Жуковского явился к нему и напомнил, что его стихи из рук вон плохи.

Грузчики, по недогляду Ипполита Аркадьевича, оставили коробку нетронутой. А самим доставать и собирать стол было недосуг. Да и тягостно это: смотреть на еще одну любимую папину вещь.

– Не знаю. – Полина медленно покачала головой, отвечая на вопрос Ипполита Аркадьевича. – Что-то здесь не так. Еда, глаз…

– Какой глаз?

– Неважно. – Она отмахнулась, пожалев нервы опекуна: на сегодня с него хватит.

В голове промелькнуло: «Этого, говорит, не тронь. А этих-то трону». Под «этим» призрак, похоже, имел в виду рыжеусого. А под «этими» – Полину и ее опекуна. Оставался только один вопрос: кто, собственно, сказал «не тронь»?

А может, Полина ищет смысл там, где его нет? Пытается расшифровать белиберду – лишь для того, чтобы найти подтверждение папиным словам? Уж больно хочется разрешить противоречие. Он считал, что призраки обладают особыми знаниями, недоступными живым. Полина думала иначе, но постоянно искала опровержение. Ей так хотелось, чтобы папа был прав. Всегда, во всем. Даже в том, как поступил с ней.

Полина повела плечами, и с них посыпалась древесная труха.

– Успел сфотографировать труп?

Кивнув, опекун положил телефон на коробку. В руки давать не стал: за время работы на семью Тартаровых у Ипполита Аркадьевича сломался не один мобильный. Любая техника, которой касалась Полина, магическим образом приходила в негодность. Один телефон – разумеется, последняя модель с прекрасной камерой, памятью как у слона и заоблачным ценником – даже вспыхнул синим пламенем от легчайшего прикосновения Полининых пальцев.

Она скользнула взглядом по размытому фото. Первым шло селфи – Ипполит Аркадьевич не сразу переключился с фронтальной камеры. На снимке он дико, как напуганная лошадь, косил глазами. Чуть съехавшая маска обнажала искривленный угол рта.

– А знаешь ли ты, – удалив первый кадр, опекун принялся листать галерею, – кем был наш покойничек?

– Он работал на Губернатора.

– Да, как и половина города. Но у него была и основная профессия. Очень интересная.

Палец перелистнул еще одно фото и застыл. На паркете валялись раскрытые документы. Маленькое фото рыжеусого, имя-фамилия, какая-то печать – все слишком размытое, чтобы разобрать. Полина вопросительно взглянула на Ипполита Аркадьевича.

– Следственный комитет, – пояснил он. – Корочка валялась под креслом. Да, я не просто прятался там, а проводил, как ты это называешь, рекогносцировку. – Опекун самодовольно сверкнул зубами.

Стоило ему снова взглянуть на фото, и усмешка померкла. Со следственным комитетом, как и с другими подобными структурами, у опекуна были натянутые отношения.

– Губернатор об этом не предупреждал. – Полина в задумчивости потянула за прядь, выбившуюся из пучка.

– Я вот что подумал, Полина Павловна. – Когда Ипполит Аркадьевич называл ее по имени-отчеству, копируя манеру самой Полины, дело было нечисто. – Мне бы, как в старину говорили, на воды. Здоровье подлечить. А заодно старушку-мать проведать. Она у меня сейчас, кажется, в Баден-Бадене. Проживает остатки наследства покойного батюшки. – Опекун натянул улыбку. – А ты не переживай, одну не оставлю. Надо исполнить волю Пал Саныча и найти тебе компаньона.

Полина скривила губы.

Он по-своему истолковал ее гримасу:

– Будешь скучать?

– Не смею тебя удерживать. – Откинувшись на спинку, Полина скрестила руки на груди. – Но компаньон мне не нужен. Я могу и хочу работать одна.

Конечно, наличие медиума в команде означало больше заказов. Папины услуги всегда пользовались большей популярностью, а Полина шла так, довеском, на всякий случай: вдруг призрак забалует. Вызовут какого-нибудь дядюшку, чтобы поведал безутешным родственникам пароль от банковского аккаунта, а он возьмет да взбунтуется. Начнет выть, по комнате метаться и лампочки колотить. Тут-то Полинин талант и пригождается. Ослепленного, оглушенного и обессиленного проще допрашивать. Такие услуги, конечно, оплачивались по двойному тарифу.

Однако Полина знала: без заказов она не останется. Губернатор, например, никогда не просил вызывать призраков. Только отправлять восвояси. Ее это полностью устраивало.

– Я говорю не про медиума. – Ипполит Аркадьевич догадался о ходе Полининых мыслей. – А про того, кто подстрахует. И на кого в случае необходимости можно будет все свалить. – Он едва заметно подмигнул.

Его маравихерские замашки всегда заставляли Полину закатывать глаза. Вот и сейчас она возвела взгляд к потолку.

Возвести-то возвела, но задумалась.

– Да и Пал Саныч велел найти тебе компаньона. – Ипполит Аркадьевич немедля подлил масла в огонь сомнения. – А в этом доме, сама знаешь, его слово – закон.

Помолчав, Полина кивнула:

– Хорошо, попробуем. У нас будет три попытки, не больше. Если не выйдет, значит, не судьба. – Она побарабанила пальцами по подлокотникам. – Вот кто мне нужен. Человек с хорошей восприимчивостью к потустороннему. Умеющий подчиняться приказам. И бесстрашный. Если поможешь такого найти… – лицо и голос Полины оставались невозмутимыми, но внутри волчками крутились эмоции, не до конца понятные ей самой, – освобожу от обещания, данного отцу.

Ипполит Аркадьевич крякнул, пробормотал: «Ах вот как, прекрасно» – и отвернулся к окошку. За ним стояла темная апрельская ночь, ждущая, когда наконец можно будет одеться во что-нибудь посветлее.

Полина поднялась с кресла. Надо было положить глаз в холодильник.

* * *

На поиски компаньона Полина и Ипполит Аркадьевич отправились на следующий вечер. Опекун вначале не хотел брать Полину с собой. Говорил, что осмотрится, потолкует с нужными людьми, соберет сведения про кандидатуры, а ей останется только дать несколько отказов и одно согласие.

Полина отрезала:

– Я еду.

Она скрутила волосы в жгут, заколола на макушке, но одна непокорная прядь все-таки выскочила и пружиной закачалась перед носом. Вернув ее на место, Полина решительно направилась к двери.

Пока ехали в такси, Ипполит Аркадьевич глядел в окно на Троицкий мост, а Полина щурилась в телефон, лежащий на среднем сиденье. Смотрела видеоподборку новостей, пытаясь выцепить что-нибудь про вырезанный глаз или исчезновение следователя, но в сводках ничего не было.

Выйдя из машины у Ораниенбаумского сада, Ипполит Аркадьевич повел Полину узкими улицами Петроградской стороны, а после дворами. Пахло сыростью: влажной штукатуркой и небом, набухшим от дождя. С желтых стен глазели горящие окна: иногда воспаленно-красные, реже волшебно-лиловые, но чаще болезненно-лимонные. Будто уловив чувства Полины, из открытого, а может разбитого, абсолютно темного окна кто-то надтреснуто пропел: «В бананово-лимонном Сингапу-уре, в бу-уре…»

Полина хоть и была равнодушна к Вертинскому, поддалась порыву и прошептала в ответ: «Когда поет и плачет океан».

Спустившись по разбитым ступеням, опекун постучал в дверь на цокольном этаже – да не просто постучал, а как-то по-особому, будто сообщал что-то азбукой Морзе. Вход отворили, из него пахнуло духами, дымом, алкоголем, по́том и еще черт знает чем. Тихий двор наполнился приглушенным гулом толпы.

Полина запоздало поинтересовалась:

– Куда мы идем?

– В «Сердце тьмы», – сладко улыбнулся Ипполит Аркадьевич. – Сюда стекаются те, кто не нашел себе места в современном мире. – Он странно поглядел на Полину сверху вниз. – Думаю, тебе понравится. Только не отходи от меня, даже в туалет.

Взметнулись бордовые бархатные шторы, затертые тысячами пальцев, и новые посетители оказались под низким кирпичным сводом. Ипполит Аркадьевич шепнул что-то подскочившему официанту с крупными серьгами-кольцами в обоих ушах. Тот кивнул, окинул Полину любопытным взглядом и скрылся из виду, забрав с собой оба пальто. Подхватив спутницу под локоть, опекун уверенно двинулся к одному из свободных столиков. Если среди призраков Ипполит Аркадьевич чувствовал себя запуганной мышью и вел себя соответствующе, то здесь, среди разношерстной и чудаковатой публики, он был как рыба в воде.

За одними столиками сидели томные дамы в чалмах по моде начала двадцатого века и щегольски одетые господа. За другими – кто-то вроде сотрудников секретных лабораторий, помятые и большеглазые из-за очков с толстыми линзами. Ближе к маленькой сцене, оформленной в виде боттичеллиевской ракушки, расселись мужчины бандитского вида – таких Полина встречала в доме Губернатора. А на галерке, прямо на полу у стены, разместились молодые люди в черных одеждах и темных очках.

Большинство посетителей громко разговаривало, горячо спорило, жестикулировало и смеялось. Казалось, в «Сердце тьмы» собрались люди из разных эпох, но всем было комфортно в тесном зале под низким потолком. Полина внезапно почувствовала, что ей здесь тоже неплохо. Плечи, поначалу напряженные, расслабились. Настороженность сменилась деловым любопытством: возможно, за одним из столов сидит будущий компаньон?

Рассматривая публику, Полина в первые минуты не заметила, что на нее саму тоже бросают взгляды. Должно быть, любой, кто не был тут завсегдатаем, привлекал внимание.

Не прошло и полминуты, как на столешницу опустились бутылка минеральной воды, пустой стакан, бокал красного вина и еще один стаканчик, низенький, наполненный чем-то прозрачным – должно быть, джином, любимым напитком Ипполита Аркадьевича. Следом принесли тарелки с закусками, на которые Полина и не взглянула. Она не ела с полудня, но совершенно не ощущала голода. Будь тут папа, он бы сурово поглядел из-под бровей и заставил затолкнуть в себя с десяток канапе. А Ипполиту Аркадьевичу было плевать.

Он отпил вина, закинул в рот маленький бутерброд с гусиной печенкой и, промокнув губы салфеткой, вполголоса сообщил:

– Четвертый столик от нас, справа, близко к сцене. Тот, что с бакенбардами.

Полина скосила глаза и со скепсисом выдохнула:

– Этот?

Мужчина, на которого указал опекун, выглядел как пышущий здоровьем и не отягощенный разумом орангутан. Он весело гикал, взмахивал волосатыми ручищами и пучил глаза. Похоже, рассказывал анекдот, и наверняка пошлый. Дамы в чалмах, сидящие за соседним столиком, кривились и с возмущением поглядывали на него. Закончив, орангутан зашелся визгливым хохотом. Товарищи, сидящие с ним, отреагировали по-разному: одни масляно ухмыльнулись, другие по-конски заржали.

– Антон Остопов, – представил Ипполит Аркадьевич. – Говорят, кто с ним свяжется, обязательно потонет. Два друга детства, сестра, племянница, невеста, трое… – он воздел указательный палец, – сослуживцев. Вот эти господа, которые сидят с Остоповым, нарочно его позвали, чтобы нервы пощекотать. В некоторых кругах он вместо русской рулетки.

Полина исподлобья взглянула на опекуна.

– Мы вроде компаньона ищем, Ипполит Аркадьевич, а не возможность пойти ко дну. Тут сразу нет, даже тестировать не буду. Этого Остолопова полиции надо проверить. Может, он сам всех и утопил.

– Очень даже может быть, – с легкостью согласился опекун. – Тогда другой вариантец. Вон та дамочка, обрати внимание. – Он указал глазами направление: там сидела женщина, чуть полноватая, с наивным детским лицом. – Сестра-близнец художника Энского, застреленного на бандитской разборке в девяностых. Утверждает, что чувствует присутствие брата. Старая дева, живет одна, умеет стрелять.

– А попадать умеет? – прищурилась Полина.

Она удивилась, что опекун предложил в компаньоны женщину, но затем подумала, что идея неплоха. Можно выдать ее за какую-нибудь двоюродную тетушку. Да и поладить, наверное, будет проще.

Полина вытянула левую руку к Энской, стараясь не слишком привлекать к себе внимание. Пальцы слегка задрожали, под перчаткой разлился холод. Похоже, про связь с братом та не врала.

Энская опрокинула рюмку водки и удивленно захлопала глазами, словно ребенок, которому вместо гоголь-моголя подсунули микстуру от кашля. Выдохнув, улыбнулась и увлеченно заговорила с кем-то. Сидела она одна.

Бросив взгляд на опекуна, Полина покачала головой. Раз Энская общается с призраком, в компаньоны она не годится. Будет сочувствовать потусторонцам. Видеть в них не задачи, которые надо решить, а людей. Полина знала, как это бывает. Вспомнились темный лед Пряжки, соседний берег с сутулыми кранами, два голых тополя – и тень у окна. Живая, мертвая тень. В качестве подарка, разве что без ленточки.

Полина поежилась. Славное и страшное вышло тринадцатилетие. Остальные дни рождения, по просьбе Полины, проходили без подарков.

Вот и вчерашний обошелся без них. Как, впрочем, и без поздравлений.

– На полу, в дальнем углу, – вновь направил Ипполит Аркадьевич. – Зеленые волосы.

В стае воронят, свивших гнездо на галерке, выделялась одна птица. Тоже в черном, глаза густо подведены и словно заплаканы, из-под цилиндра свисают спутанные водоросли волос. Ни дать ни взять русалка с залива, так долго плескавшаяся на мелководье, что наставила себе синяков. Предплечья, шея – всюду, где кожу не скрывала одежда, виднелись фиолетовые кровоподтеки и бордовые ссадины.

«Совсем молодая, не подходит», – сразу решила Полина.

Девушка по виду была ее ровесницей – лет семнадцати-восемнадцати, но Полина всегда ощущала себя старше своих лет. Она не была готова отвечать за неопытного и, скорее всего, эмоционально неуравновешенного птенца. По статистике, молодые люди делают больше глупостей, чем те, кто постарше. Впрочем, Полина понимала: все зависит от конкретного человека. Просто русалка, покрытая синяками и царапинами, не казалась подходящим вариантом.

– Дочка Малявина, у которого продуктовый холдинг. – Ипполит Аркадьевич пригубил вина и подался вперед. – Не сомневаюсь, что девчонка кормит всю свою шайку-лейку. Я имею в виду, платит за них, а не колбаской угощает. Это видно, когда дружат из-за денег. Хотя с нашей Машей водятся не только из-за папиного холдинга. Девчонка умеет забирать чужую боль. Одному поможет, другому, а потом выглядит, будто с лестницы загремела. Как бы в компенсацию.

– Много на ней отметин. – Полина нахмурилась.

– Друзья хорошо ею пользуются. Как пилюлями Пеля или советской мазью «Спасатель». От всего.

Потянувшись рукой к русалке, Полина ощутила привычный холод. Мелькнула мысль: нанять ее компаньонкой, но не таскать на задания, а посадить за бумажную работу. Будет заполнять экселевские файлы с заказами вместо Ипполита Аркадьевича. Чем плохо? А дармоеды пусть сами лечатся. Полина окинула компанию презрительно-суровым взглядом, достойным старушки, подозревающей молодежь в поголовной наркомании.

Рука задрожала и резко метнулась в сторону, будто кто-то ударил по ней. Бокал, стаканы, бутылка – все полетело на пол и со звоном разбилось, уцелели лишь тарелки. Полина изумленно посмотрела вниз, потом на руку и, наконец, туда, куда она указывала.

В ракушке, возле рояля, стояла девушка – высокая, чуть угловатая и хлесткая, как ливень в полночь. Она была старше Полины, но ненамного, лет на пять. Алое платье блестками растекалось по телу, на шее полыхала лента того же цвета. Черты лица были грубоваты, словно у статуи, которую высек из камня не скульптор, а сам ветер. Твердую линию подбородка и острые скулы смягчали невесомые пепельные локоны. Широко распахнутые глаза – издали было не разобрать, какого цвета, – смотрели на Полину.

Ей отчего-то стало трудно дышать. Левая рука, вконец заледеневшая, с трудом опустилась на стол. Официант подскочил, чтобы убрать битое стекло, но Ипполит Аркадьевич отогнал его.

– Как приятно, когда встречают фанфарами, – сказала со сцены девушка. Голос был низкий, с хрипотцой. Казалось, он создан для того, чтобы вызывать мурашки. – Вы, душенька, разволновались при виде меня?

По залу прокатился смешок. Полина не ответила, Ипполит Аркадьевич тоже промолчал. Томно взмахнув ресницами, артистка отвела от Полины взгляд, а вместе с ней отвернулась и любопытная публика. Все уставились на сцену.

Полина подумала, что девушка будет петь, но ошиблась. Артистка, с жесткой полуулыбкой на лице, начала декламировать:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

«Пошлый выбор», – подумала Полина, но тело не согласилось. Рассыпался по спине бисер мурашек. Дыхание стало прерывистым, будто мельчайший глоток воздуха набивал легкие до отказа. Нельзя было пускать в голову всякую ерунду, но ворота здравого смысла не выдержали и рухнули под напором.

«Почему Блок? Разве это может быть совпадением? Она что-то знает обо мне и папе?» А главным тараном, сбившим ворота с петель, стал вопрос: «Рука выбрала ее?»

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Полина зажмурилась и стиснула зубы, пытаясь совладать с чувствами. Не вышло. Снова замаячила перед глазами Пряжка с канцелярской скобой моста, а следом – папа на пороге квартиры. Эти, именно эти строки он произнес перед отъездом – и ушел, не дождавшись ответа. Полина всегда откликалась строфой на строфу, а тут язык свело от обиды. За то, что все решил, не посоветовавшись. За то, что не позвал с собой. И за то, что в очередной раз пренебрег всеми ее вопросами… Воспоминание сдавило горло, как туго завязанный шарф из колючей шерсти.

После «Незнакомки» в зале воцарилась гробовая тишина. Раздались первые робкие хлопки, следом волной накатила овация. Девушка улыбалась со сцены, но совсем не так, как подобает артистке. Улыбка была мрачной, кривой, точно излучина той же Пряжки. Это еще больше распаляло публику.

– Спустись ко мне, дивное виденье! – заорал Остопов.

– Мне еще рано идти ко дну. – Слова девушки снова вызвали овацию.

Она прочла еще около дюжины стихов. Полина узнала Брюсова, Белого и Сологуба, но авторов большинства произведений, к своему стыду, определить не смогла. Возможно, незнакомка декламировала стихи современных поэтов, а в них Полина не разбиралась. Она чувствовала себя слегка пьяной от поэзии, голоса и того, что случилось до выступления. Никогда еще Полина не ощущала себя такой взбудораженной и растерянной.

– Кто она? – прошептали онемевшие губы.

Ипполит Аркадьевич развел руками.

Нужно было что-то предпринять. Отвлекшись от стихов, Полина задумалась. С девушкой определенно стоило поговорить, но не кричать же из зала по примеру Остопова? Полина поморщилась. Надо сказать опекуну, чтобы подозвал официанта, и расспросить про девушку. Хотя нет, лучше не тратить время на пустые разговоры. Нужно сразу дать денег и попросить передать записку. Да, так будет вернее. Только сначала раздобыть ручку и бумагу, а для этого…

Полина потянулась к Ипполиту Аркадьевичу, чтобы изложить мысли, и тут поняла, что заиграло пианино. На сцене больше не было декламаторши. Разволновавшись, Полина заметалась взглядом по залу. Слева, совсем близко, полыхнуло алым. Во рту пересохло. Сглотнув, Полина подняла глаза.

Она подошла – под ногами захрустели осколки – и села рядом с Ипполитом Аркадьевичем, будто это был ее столик. На скатерть легли крупноватые, не слишком изящные, но по-своему красивые руки. По переплетению вен и сухожилий бежал ток жизни, в них таились сила и бесстрашие перед любой работой. Лучше рук были только глаза: темные, ночные, по-совиному круглые и окруженные густыми ресницами. Во взгляде то ли ничего не читалось, то ли – слишком многое.

Девушка в алом молчала. Полина тоже.

– Чем обязаны? – Тишину нарушил Ипполит Аркадьевич.

Полина чуть не зашипела на него по-гусиному, а почему – сама не поняла. Как будто молчать и глядеть друг на друга было лучшим решением.

– Хотела убедиться, что с вами все в порядке и вы не поранились осколками, – сказала артистка, и Полина подумала: она только что выдумала эту причину. – У вас перчатка в цвет моего платья. Почему только на левой?

– Я расскажу, но позже, – выдавила Полина. – Как вас зовут?

Она вдруг вспомнила, что давно, очень давно не разговаривала с кем-то, кто более-менее соответствует ей по возрасту. И никогда – с кем-то настолько красивым. Артистка напоминала Неву в летний день: когда вода темна, но блестяща – смотреть почти невыносимо, а оторвать взгляд практически невозможно.

«Не глазей! – одернула себя Полина и следом подумала: – Хорошо хоть это девушка». Если бы сейчас перед ней сидел юноша (с такими-то глазищами), она могла, чего доброго, последовать за несчастными стаканами – повалиться под стол и расколоться на части.

Право слово, с призраками было гораздо проще. Загибай пальцы да следи, чтобы тебя не убили.

– Мм, Жозефина, – представилась девушка, и Полине вновь показалось, что она придумала ответ на ходу.

– Давно здесь выступаете, Жозефина? – подхватил Ипполит Аркадьевич. – Я вас ни разу не видел. Запомнил бы.

– Достаточно давно для того, чтобы надоело.

Полина и опекун переглянулись.

Ипполит Аркадьевич наклонился к Жозефине и сказал:

– В таком случае у нас есть для вас заманчивое предложение, – и подчеркнул: – Исключительно делового характера.

Жозефина откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и подняла брови. Я жду, говорил весь ее вид.

Не успел Ипполит Аркадьевич раскрыть рта, как к столу, толкая соседние стулья, подошел Остопов. Темно-рыжие обезьяньи волосы, спускаясь с макушки к щекам, возбужденно топорщились.

– Дивная, – он пожирал Жозефину глазами, – позвольте представиться: Антон Остопов. Человек-несчастье. Человек-проклятье. Человек…

– Человек – швейцарский нож[3], я поняла. Жаль только, никто из ваших жертв не додумался использовать вас в качестве плота.

Ипполит Аркадьевич прыснул, и Полина подумала, что в словах Жозефины скрывается какая-то поп-культурная отсылка. Полина разбиралась в этом примерно так же, как в светских беседах. На троечку по десятибалльной шкале.

Остопов тоже не понял шутку, но на всякий случай дернул ртом и игриво погрозил Жозефине пальцем.

– Почему бы вам не пересесть за мой столик? Я и мои друзья в восхищении от вашего выступления. – Он низко наклонился, почти касаясь бакенбардами ее лица.

– Вот уж не думала, что вы любитель поэзии, – небрежно бросила Жозефина, не поднимаясь с места. – Я бы предположила, что вам ближе естественные науки. Увидев вас, любой поверит в теорию Чарлза Дарвина.

Остопов опять не понял шутку, Ипполит Аркадьевич крякнул, а Полину разобрал беззвучный смех. Внутри разлилось приятное чувство. Вот так подумаешь о чем-то, а собеседник вдруг возьмет и скажет это вслух – и сразу ощущаешь с ним общность. Совсем недавно Полина сравнила Остопова с орангутаном, и вот Жозефине на ум пришло нечто схожее. Возможно, это хороший знак. Знак того, что они поладят.

– Так что же? Я жду. – Остопов уже не просил, а настаивал.

– Благодарю, но я останусь с моими новыми друзьями.

Человек-несчастье до неприличия близко придвинул к артистке орангутанскую физиономию.

– Дивная, что вы забыли в компании… кхем… – он то ли кашлянул, то ли хихикнул, – извращенца и его малолетки-любовницы? Вы вообще в курсе, что они работают на главного питерского мафиози?

Молчаливый смех Полины оборвался. Взгляд потяжелел. Пальцы, стянутые перчаткой, задрожали. Иногда она жалела, что ее рука бесполезна против людей. Разве что пощечину отвесить.

Резко скрипнули ножки стула – Ипполит Аркадьевич поднялся с места, сверкая глазами.

– Повтори, что сказал.

Из тени у входа выдвинулся человек в сером костюме – наверняка охранник. Примагнитившись взглядом к Остопову и опекуну, он красноречиво положил руку на пояс – вряд ли на пистолет, скорее на электрошокер или дубинку. Остопов попятился.

– Осторожно, – бросил он и, развернувшись на каблуках, добавил через плечо: – Тронешь меня, выловят из Невы.

– А тебя не выловят, так как ноги будут в губернаторском бетоне, – проворчал Ипполит Аркадьевич.

Полина двумя пальцами потянула его за рукав.

– Поедем домой, – сказала она и перевела взгляд на Жозефину. – Вы не откажетесь составить нам компанию? Понимаете, для нашего разговора лучше найти уединенное место.

– Ага, только возьму клатч из гримерки. – Жозефина улыбнулась.

Полинины брови сползлись к переносице, внутри нехорошо екнуло. Улыбка у артистки получилась теплая, но абсолютно фальшивая. Она отразилась только на губах, но не в глазах – в них стояла февральская ночь. Что-то изменилось в ее лице и мыслях, но Полина не знала почему. Списала на надоедливого Остопова.

Жозефина скрылась за сценой, и Полина невольно глянула на галерку. Русалки там не было – она мялась у бара, пытаясь ухватить пять стаканов разом. Воронята с ироничным презрением наблюдали за ней. Полина поморщилась, сказала себе: «Не твое дело», но встала и направилась к галерке.

Сдвинув перчатку, она показала воронятам кожу и безэмоционально произнесла – будто и не им, а в воздух:

– Есть тот, кто боль забирает. А есть тот, кто дает. – Теперь надо было добавить какую-нибудь ахинею наподобие заклинания, и Полина пробормотала: – Черная кровь чует. Черная кровь рыщет. Черная кровь отомстит.

Воронята не знали, что рука бесполезна против живых, и во все глаза уставились на серую кожу. Ухмылки сползли с лиц, и в Полининой груди заурчало удовлетворение. Заметив Жозефину, завернутую в видавшую виды лисью шубу, она устремилась к выходу.

* * *

Когда прибыли на Фурштатскую, перевалило за полночь. Швейцар Афанасий, отложив нон-фикшн о поиске внутренней гармонии, впустил загулявших жильцов и с легким подозрением покосился на незнакомку: Ипполита Аркадьевича и Полину он знал давно, а эту юную особу, явно попрыгунью-стрекозу, видел впервые.

– Спасибо, Афанасий. – Полина сунула швейцару банкноту.

Хозяева и гостья зашли в лифт, задвинули решетку и поехали на верхний этаж.

– У вас, как это называется, консьерж? Да еще в ливрее. Никогда такого не видела. – Жозефина стиснула клатч.

– Лучше всяких камер наблюдения, – сказал Ипполит Аркадьевич. – Хотя они тоже есть.

– Чудный дом, – отметила артистка, а когда зашли в гостиную и расселись вокруг коробки, добавила: – Чудная квартира. – Жозефина говорила сухо, будто думала о чем-то другом, важном и неприятном.

– Мы переехали сюда недавно, – зачем-то соврала Полина. – Еще не обжились. Если хотите, заварю вам чаю.

– Сами заварите? – Она цокнула языком. – Не хотите будить слуг?

– У нас только приходящая горничная. – Проведя по коробке, Ипполит Аркадьевич с ухмылкой показал серые пальцы. – Редко приходящая.

– Так что насчет перчатки? – Жозефина бросила взгляд на алую ткань.

– Так что насчет чая? – повторила Полина. – Есть черный и зеленый с жасмином. Или лучше кофе? Или… у нас, должно быть, есть шампанское… – Полина вопросительно посмотрела на опекуна.

– Джин. Водка. Конфеты, – перечислил тот.

Жозефина пробежала пальцами по клатчу, будто сыграла allegro molto, и случайно задела застежку. Сумочка бесшумно открылась.

– Благодарю, но давайте к делу.

– Что ж. – Полина наморщила лоб: с чего лучше начать? – Мы…

– Не к вашему делу, – оборвала Жозефина, и в руке у нее блеснул маленький пистолет. – К моему.

Ипполит Аркадьевич грязно ругнулся.

– Вы хотите нас ограбить? – Удивление, смешанное с разочарованием, сдавило Полине горло.

– Что ты, я просто хочу забрать ваши конфеты и водку, – ухмыльнулась Жозефина. – Хотя постой-ка. Нет, я все-таки предпочитаю деньги и драгоценности. Тащи, дядя, все, что есть. – Она с ледяной наглостью уставилась на Ипполита Аркадьевича.

– У нас коробка вместо стола, не видишь? – Он не двинулся с места. – С нас нечего взять.

– С вас? С губернаторских шавок? Ну коне-ечно, – протянула Жозефина. – У таких, как вы, всегда полно черного нала. Тащи все, что есть, повторяю в последний раз.

– Тебе отсюда не уйти. Афанасий не выпустит. Наши гости приходят и уходят только по предварительному звонку. А уж если выстрелишь…

– Не беспокойся за меня, – перебила Жозефина. – Я уйду незамеченной, как тень. Даже если выстрелю. Даже если выстрелю два раза. – Она взглянула на Полину. – Хотя тебя будет жалко, ты симпатичная.

– Вы что-то не поделили с Губернатором? – спросила Полина, приказав себе немедленно выкинуть из головы несвоевременный комплимент.

Глаза Жозефины полыхнули, и она слегка прищурилась, будто пытаясь скрыть злое антрацитовое пламя.

– Мы можем уладить это, – подхватил Ипполит Аркадьевич. – Долги. Невыполненные обязательства. Все что угодно. Договоримся.

– Такое улаживают только одним способом. – Жозефина качнула пистолетом.

– Мы не работаем на Губернатора в том смысле, в котором вы подумали. – Полина, ухватившись за кончики перчатки, медленно потянула ее с руки; Ипполит Аркадьевич предостерегающе качнул головой. – Вы хотели узнать, почему только на левой. Взгляните.

Показалась серая, покрытая трещинами кожа. Жозефина как завороженная уставилась на мертвую плоть.

– Вниз! – гаркнул Ипполит Аркадьевич и обеими ногами толкнул коробку.

Стол опрокинулся на артистку, и та хрипло выкрикнула: «Батат!» Гадать, при чем тут сладкий картофель, Полине было некогда. Вниз – значит вниз. Прыгнув за кресло, она выглянула из-за спинки.

Опекун, пригнувшись, бросился на Жозефину. Сцепившись, они рухнули на пол, покатались туда-сюда, и Ипполит Аркадьевич уселся на артистку. Руками он пригвоздил к паркету ее запястья: теперь стреляй не стреляй, попадешь только в плинтус. Жозефина, отчаянно рыча, пинала Ипполита Аркадьевича коленями по спине и пыталась вырваться.

Выскользнув из-за кресла, Полина поправила перчатку, наклонилась и вытащила пистолет из крепких пальцев. Взглянув на артистку, растерянно захлопала глазами. Пепельные локоны отвалились. Голову покрывала тонкая сетка, под которой прятались темные короткие волосы. Лицо, лишенное нежного блондинистого обрамления, утратило всякую женственность. Сомнений не было: Жозефина оказалась вовсе не Жозефиной. Скорее, Жозефом.

– Остопов сильно бы удивился, – пропыхтел Ипполит Аркадьевич. – И это кто еще извращенец. Я хотя бы не ношу женское белье.

Подол алого платья задрался, под прозрачными колготками показались черные боксеры, и Полина вслух отметила:

– Белье у него не женское. – В голове два раза мигнуло «зачем?». Зачем посмотрела и зачем сказала. – И вообще, – она поспешно отвела глаза, – каждый волен носить то, что хочет. Не будь ретроградом, Ипполит Аркадьевич.

Присев на корточки, Полина заглянула Жозефу в лицо и тотчас все поняла.

– Вот почему вы сказали, что уйдете незамеченным. Вы бы нас связали, взяли одежду Ипполита Аркадьевича, переоделись – и все. Исчезли. А если бы Афанасий спросил вас, откуда идете…

– Сказал бы, что это не его собачье дело, – прохрипел Жозеф: опекун продолжал придавливать его к полу.

– А он бы подумал, что вы приходили к какой-нибудь одинокой даме.

– Кстати, как у вас тут по одиноким дамам?

– Их много, как везде. – Полина опять отвела взгляд. – Мужчины статистически уходят из жизни раньше. В этом здании умерло около шестисот мужчин против ста пятидесяти женщин.

– Какой интересный факт.

– Да, любопытный.

– Не забудь еще разок предложить ему чаю! – рявкнул опекун. – Да хватит уже колошматить меня коленками, мразь!

– А ты слезь с меня, скотина!

– Оставь его, Ипполит Аркадьевич. Он не опасен.

– При всем уважении, Полина Павловна, в людях ты разбираешься хреново, – с раздражением произнес опекун. – Запомни простое правило: если человек тычет в тебя оружием, он по умолчанию опасен.

– Хорошо, запомню, но это не наш случай. – Она нажала на спуск, и из дула вырвался слабый огонек. – Это всего лишь зажигалка.

Ипполит Аркадьевич, тяжело дыша и потирая спину, сполз с Жозефа. Проворчал: «Двинуть бы тебе», но к рукоприкладству переходить не стал.

Усевшись на полу, Жозеф одернул юбку, стянул сеточку и взлохматил волосы. Голова ощетинилась ежовыми иглами. Отметив, что платье по-прежнему ему к лицу, Полина спешно поднялась и указала на кресла. Все как ни в чем не бывало расселись по прежним местам. Лишь коробка со столом осталась лежать. Жозеф закинул на нее ноги.

– Что тебя связывает с Губернатором? – Он скользнул взглядом по Полининому лицу, а следом по перчатке. – И что случилось с рукой?

– Перво-наперво, – начала Полина, – уверяю вас, что вам ничего не угрожает.

– Йося. Ты.

– Что, простите? – Полина чуть подалась вперед.

– Йося. Сокращенное от Иосиф. Так меня зовут.

– Хорошо. Приятно познакомиться, Иосиф.

Ипполит Аркадьевич застонал сквозь зубы, показывая, что не разделяет мнение Полины.

– Йося, – снова поправил гость. – А ты всегда так разговариваешь?

– Вы… ты имеешь в виду вежливо? – Полина выпрямила спину и сложила руки на коленях.

– Нет. Как посетители «Сердца тьмы». Ну, из тех, которые помешались на Серебряном веке.

Полина подумала пару секунд.

– Да, я всегда так разговариваю.

– А, ну ок. – Йося пожал плечами. – Так что там с Губером?

Всякий раз, упоминая главного Полининого заказчика, Йося мрачнел лицом, а его глаза, хотя это казалось физически невозможным, становились еще чернее.

– Как я уже сказала, мы не работаем на него в прямом смысле слова. Считайте… считай нас… – Она огляделась в поисках подсказки, и в глаза бросилась картина, оставленная предыдущими хозяевами: топорная копия врубелевской сирени. – Скажем, людьми, у которых Губернатор заказывает цветы.

– Похоронные венки для своих жертв? – мрачно предположил Йося.

– Контракт на поставку цветов заключил мой отец, – невозмутимо продолжила Полина, – но теперь дела веду я. Исполняя волю отца, мы с опекуном – его, кстати, зовут Ипполит Аркадьевич – ищем для меня компаньона. Я хотела предложить вам эту должность. Для того мы вас и пригласили. Правда, теперь я думаю, что это плохая идея. – Левую руку кольнуло, и Полина накрыла ее правой. – Раз у вас проблемы с Губернатором, вы, вероятно, откажетесь от работы.

– Нет-с, отчего же… тьфу, да это заразно… – Йося ухмыльнулся и почесал бровь. – Короче, я не против поработать. Только речь ведь не о цветах, так?

– Скорее, об уборке помещений. – Ипполит Аркадьевич подобрал куда более точное сравнение. – Ты как, готов примерить костюм горничной? – Он скривил рот, презрительно поглядывая на Йосю.

– Ох, Аркадьич, иногда фантазии лучше держать при себе.

– Это не мы ему не подходим, Полина Павловна, а он нам. Ненадежный товарищ. Если говорить прямо: преступная морда.

Полине так не казалось. В чертах предполагаемого компаньона читалось что-то вроде красивой изможденности и тайны, как у юноши с картин Караваджо. Правда, поверх был нанесен густой грим иронии.

Руку снова царапнуло изнутри. Почему она так реагирует на него? Должно быть, этот Йося обладает особым талантом – посильнее, чем у Энской или Малявиной. Неужели медиум? Как папа.

– Что вы умеете? – прямо спросила Полина.

– Ну, как тебе сказать? – Платье сползло с плеча, и он не стал поправлять. – Все по классике. Стрелять, варить халву, подковать жеребца, вскрыть сейф, подделать документы…

– Принять роды[4], – фыркнул Ипполит Аркадьевич, и они с Йосей обменялись взглядами, все еще враждебными, но понимающими.

«Опять какая-то отсылка», – подумала Полина.

Обычно ее не раздражало, когда люди вокруг обменивались непонятыми шутками или говорили на сленге, но сейчас кольнуло. И в интернете-то не посмотреть. Один ноутбук заперт в ящике опекунского стола вместе с запасным телефоном, пистолетом и круглым бархатным мешком, о содержимом которого Полина ничего не знала и никогда не спрашивала. Второй, лежащий в кабинете, содержит слишком ценную информацию, чтобы рисковать ею. Там все контракты, таблицы, оцифрованные папины записи. Если сгорят – Полина себе не простит.

– Меня интересует, что вы умеете в потустороннем направлении, – уточнила она.

Йося чуть нахмурился, а потом протянул:

– А-а, понял. – Лицо просветлело. – Тут можно всю ночь перечислять. Таро, кофейная гуща, хрустальный шар, толкование снов, вызов духов…

Вначале Полина слушала с недоумением, но слова про духов прозвучали как чистый аккорд среди какофонии. Вот оно! Рука не ошиблась и не взбрыкнула: она выбрала для Полины медиума. Нашла замену тому, кто был незаменим.

Что ж, с компаньоном-медиумом у Полины прибавится работы. Спокойствие, как вечерняя прохлада после знойного дня, растеклось внутри. Впереди много, много заказов. А чем больше заказов, тем меньше времени на дурацкие мысли, сомнения и воспоминания. Полина на мгновение зажмурилась, представив, как приятно будет снова раствориться в делах.

– Вы приняты, Иосиф. – Ее губ, впервые за несколько дней, коснулась улыбка. – Будете нашим медиумом.

– Ты. Йося, – снова поправил компаньон.

– Ты принят, Йося, – торжественным тоном произнесла Полина.

– Полина Павловна, я бы на твоем месте…

– Давай каждый останется на своих, Ипполит Аркадьевич. – Она красноречиво пошевелила левыми пальцами: рука сделала свой выбор.

– У него проблемы с Губернатором. – Опекун закинул ногу на ногу и обхватил колено. – Что скажет главный заказчик, если увидит эту морду в нашей компании?

– Губер не скажет ничего. Он видел меня один раз в жизни, десять лет назад, и ни за что не узнает. Даже маскарад, – Йося оттянул платье на груди, – не нужен.

– Вот видишь, все в порядке. – Полина выразительно посмотрела на Ипполита Аркадьевича и поднялась с кресла. – Теперь о расписании. Вы… ты, Йося, должен приезжать сюда к пяти часам вечера каждый день. Заказы бывают не всегда, но иногда возникают внезапно. Заканчиваем работу мы около трех-четырех ночи. – Она посмотрела Йосе в глаза и для самой себя неожиданно добавила: – Возможен вариант с проживанием.

Опекун застонал сквозь зубы и прикрыл ладонью лицо.

– У нас шесть… – Полина задумалась на секунду, – или семь комнат. Одну занимает Ипполит Аркадьевич, одну я, гостиная и кабинет – общие. Остальные помещения свободны.

– Губер тут бывает?

– Нет. Никогда.

Удовлетворенно кивнув, Йося пробежался взглядом по гостиной. Покривился на репродукцию Врубеля. Задержался на напольных часах в виде готической колокольни, пару лет показывающих без четверти три. Затем встал, прошелся. Под ногами заскрипел паркет – его не успели переложить к приезду новых жильцов, а потом уж стало не до того. Достигнув окна, Йося приставил ладони к лицу, глянул во двор-колодец и двинулся обратно. Он намеренно наступал на вспученные половицы – и комната пела, будто волшебное существо: язык был незнаком, но взывал к сердцу.

– Музыка времени. – Йося улыбнулся, озвучив мысль Полины. – Я такое люблю. Надоели панельки. Если уж жить в Питере, то так. Короче, мы переезжаем.

– Мы? – дуэтом спросили Ипполит Аркадьевич и Полина.

В голосе опекуна звенело возмущение, а что слышалось в ее собственном, Полина не понимала. Вероятно, растерянность – сегодня это чувство, будто наверстывая упущенное, не раз ее посещало. Вроде бы все решили, пожали руки, а тут – новое обстоятельство. Неизвестная величина. Еще один человек.

А где люди – там проблемы.

– Без Жеки я никуда, – отрезал Йося.

– Жека – это ваша… ваш… – Полина никак не могла подобрать ни правильного местоимения, ни существительного.

– Жека – мое все.

То, как Йося произнес это, не оставляло сомнений: он не врет и ни капли не преувеличивает. Полинино воображение нарисовало Жеку кем-то вроде феи: с длинными волнистыми волосами и розовым нежным лицом. «Весна» Альфонса Мухи, да и только. Рядом с Йосей легко было представить такую девушку: он – жилистый и резкий, она – мягкая и плавная. Разумеется, без всяких горбинок на носу, безжизненной бледности и непослушной пряди, вечно лезущей на лоб. Без страшной серой руки, которую надо прятать от посторонних глаз.

Полина скрипнула зубами и подумала, что один заказ в две недели – просто катастрофа для ее мозгов. Они начинают копаться сами в себе, извилина цепляется за извилину, и в итоге – вот: в голове охотницы на призраков появляются мысли о внешности. Недостойные. Глупые. Пустые мыслишки. Полина тряхнула головой, и прядь закачалась перед носом. Вскинув подбородок и поправив волосы, она по-деловому сообщила:

– Хорошо. Жека может переехать вместе с вами. Давайте предварительно договоримся на среду. Вам хватит четырех дней на сборы?

– А чего зря время терять? – оживился Йося. – Мы можем въехать прям счас.

– Прям счас, – повторила Полина, как бы пробуя редукцию на вкус. – Хорошо. Я закажу вам машину и…

– Деньги на такси у меня есть.

– Уже кого-то ограбил сегодня с помощью зажигалки? – Ипполит Аркадьевич наморщил нос.

– Вчера, – усмехнулся Йося: было неясно, шутит или нет.

– Полина Павловна, можно тебя на пару слов!

– Ой, Аркадьич, еще успеешь перемыть мне кости. – Йося вдруг прихватил Полину за локоть и заглянул в глаза. – Съезди со мной. Жека может заупрямиться. Слишком… – он на мгновение прищурился, подбирая верное слово, – своеобразный характер и пытливый ум. Да и согласись, подозрительно звучит: какие-то типы увезли меня к себе, уговорили работать медиумом, предлагают жить вместе. – Он улыбнулся. – Жеке надо увидеть тебя. Чтобы понять, что все ок. Ну что ты не представляешь опасности.

– Хорошо, – согласилась Полина, быстро взвесив все за и против.

– Я тоже еду, – проворчал Ипполит Аркадьевич.

Подобрав парик, Йося сунул его под мышку. Потянулся за пистолетом-зажигалкой, лежащим на коробке, но передумал и бросил рядом искусственную шевелюру.

– Зачем что-то забирать, если все перевозить, так? – Он снова блеснул улыбкой.

– А если Жека не согласится? – спросила Полина.

– Согласится, когда познакомится с тобой, – заверил Йося. – У тебя ужасно честное лицо.

– Поэтому ты и решил ее ограбить, – вклинился опекун.

– Нет, именно поэтому я не смог ее ограбить. А еще из-за руки.

– А на самом деле – из-за того, что я тебе навешал.

– Что с ней? – пропустив его реплику мимо ушей, Йося кивнул на алую перчатку. – С твоей рукой?

– Это с рождения, – пробурчала Полина.

Она искренне надеялась, что компаньон не станет расспрашивать о деталях и ей не придется придумывать более-менее реалистичную легенду.

* * *

Напрасно осень носит звание самого мистического времени года. Может быть, это верно для других городов и стран, но не для Петербурга. Когда вскрываются вены рек и небо шире раскрывает сонный желтый глаз, пробуждается не только природа. То, что противоестественно и аномально, тоже выходит из спячки. Когда света становится больше, растут и тени. День, бледный, как четвертый всадник Апокалипсиса, не то чтобы дружелюбен и человеколюбив. Если осенний свет – умирающий, но живой, то весенний – еще не рожденный. Он пробивается прямо из лимба, где скопище душ ждет своей участи: спокойно уйти за грань или, уловив голос зла, вернуться к живым в виде потусторонца. Неспроста обострения у призраков, как и у сумасшедших, случаются по весне. Об этом Полина размышляла в дороге.

Ехать пришлось длинным путем – через западный скоростной диаметр, мимо неулыбчивой Невской губы, под взглядами гигантских башен-флагштоков. Такси съехало с ЗСД, свернуло в широкий двор, заставленный машинами, и остановилось у серого панельного дома. Обшарпанный и невзрачный, он походил на старого, плешивого пса. Дореволюционные дома, по наблюдениям Полины, дряхлели намного благороднее.

Стоило вылезти из машины, как ветер сразу хлестнул по щеке, показывая, кто тут главный. Полина подняла воротник пальто, прикрывая лицо. По небу беспорядочно метались клочки темных туч. Ветер злобно терзал их, то открывая, то пряча полную луну. Круглая и одинокая, она напомнила Полине о найденном глазе. Под сердцем колыхнулось тревожное чувство, и руку кольнуло. Едва заметный, легкий укус, а все-таки что-то он значил. Рука не подавала сигналов просто так, и Полина с детства привыкла прислушиваться к ней.

Пикнул домофон, и Йося распахнул дверь. Полине вспомнилось, каким взглядом Афанасий провожал его – в платье, без парика, – и тревога рассеялась от внутреннего смешка. Кем бы ни был (или ни была) Жека, это правильно, что они заберут Йосино «все» с собой. Так ему не придется разрываться между двумя домами и убегать к Жеке – физически или мысленно. Да и Полине будет спокойнее.

Йося и Жека жили на первом этаже, из зарешеченных окон открывался вид на шины-клумбы. Фонарь, висящий над подъездом, топил комнату в электрическом свете – тонкие шторы были ему нипочем. Полина заметила стол, стул и советский сервант во всю стену. У противоположной стены стояла односпальная кровать, возле нее лежал свернутый матрас. На стене висел ковер, над ним вихрились обои, а по полу расползался дырявый линолеум.

Только пахло тут – совсем не так, как можно было представить. Не пыльным хламом, не грязным бельем. В воздухе стоял сытный запах, одновременно простой и вкусный. Пожалуй, его можно было емко охарактеризовать двумя петербургскими словами: «греча» и «кура».

Синее одеяло, взгорбленное на постели, зашевелилось. Край откинулся, и показалась взлохмаченная мальчишеская голова. Заметив незнакомцев, мальчик поспешно начесал вперед длинную челку. И волосы, и кожа выглядели так, будто луна прошлась по ним белесым языком.

Мальчик исподлобья поглядел на Полину, потом на Ипполита Аркадьевича и спросил:

– Йо, у нас проблемы?

– Нет, Жека, наоборот, – мягко произнес Йося.

«Это – Жека?» – образ феи превратился в пыльцу и рассыпался в Полининой голове.

Компаньон представил:

– Мой брат Евгений, более известный как Жека или самый-доставучий-ребенок-в-мире. А это Полина и Ипполит Аркадьевич. Они дали мне работу и приглашают нас пожить у себя. В центре, рядом с Чернышевской. У них большая квартира с вот такенными потолками.

Какое-то время Жека молчал, поглядывая на Полину из-под челки, а потом поинтересовался:

– У вас холодильник работает?

Ипполит Аркадьевич кивнул:

– Само собой.

– Здорово. Наш сломался, а хозяйка отказалась менять. Еще и сказала, что мы должны компенсировать. А вы хорошие люди? – без перехода спросил Жека.

– Средние, – ответила Полина, а опекун добавил:

– С теми, кто к нам хорошо, – хорошие. А с теми, кто плохо, – плохие. – Он метнул в Йосю красноречивый взгляд.

Жека кивнул. По лицу было видно: ему близок такой подход.

– Ну, что скажешь? – спросил Йося. – У тебя будет своя комната. А главное, нас ждет стабильный заработок. Не как сейчас. – Он не лгал: они с Полиной обговорили условия, пока ехали в такси.

– Звучит довольно хумусяво, – ответил мальчик.

– Я бы сказал: шашлыкично! – Компаньон выдохнул и расплылся в улыбке.

При чем здесь хумус и шашлык, Полина не поняла, но уточнять не стала. Она не знала наверняка, но догадывалась, что у близких людей бывают какие-то свои словечки и шуточки. Зависть кольнула внезапно открывшейся булавкой: у них с папой такого не было. Если не считать Блока.

Йося вытащил из-под кровати большой походный рюкзак, достал из шкафа еще один, поменьше, и огляделся в поисках вещей. Хмыкнув, пожал плечами: видимо, у братьев ничего больше не было.

– Иди забери зубную щетку, – сказал он Жеке. – Поедем прямо сейчас.

– Утром. – В голосе прозвучали строгие нотки.

Йося покачал головой:

– Нет уж. Одевайся.

– Утром должна прийти хозяйка квартиры. – Жека смотрел на Полину. – За оплатой. Она берет только наличными. Йо хочет обмануть ее, поэтому спешит съехать. Думаю, вам лучше знать о его… – он замешкался, – темной стороне. Раз вы нанимаете брата на работу.

– Же-ека, – сквозь зубы процедил Йося. – Вот тебе урок на будущее: не нужно говорить о минусах кандидата, надо расписывать его плюсы.

– Да мы уж нагляделись на его темную сторону, – отозвался Ипполит Аркадьевич. – Твой братец хотел нас ограбить.

– С помощью зажигалки? – Получив кивок в ответ, Жека вздохнул. – Так и знал, что надо было ее выбросить. Ты говорил, она для самообороны! – Он негодующе поглядел на брата.

– Это все Жозефина, я тут ни при чем. – Йося провел рукой по платью. – А хозяйка – вылитая старуха-процентщица. Таких паршивых квартиренок у нее штук пять, так что не обеднеет. А еще холодильник, Жека, помни про сломанный холодильник.

– Не думал, что скажу это, – устроившись на стуле, Ипполит Аркадьевич окинул взглядом бедную обстановку, – но решение Йоси не лишено смысла.

– Нет, так поступать нельзя. В мире слишком много несправедливости, – с грустью заметил Жека.

– Я же говорю: самый-доставучий-ребенок. – Взглянув на брата, Йося сокрушенно покачал головой. – Так и быть. Оставлю деньги на столе, но уедем сейчас. Не хочу торчать тут еще одну ночь. Тебе пофиг, спишь как сурок, а я… – Он поежился и, покопавшись в рюкзаке, выложил на стол несколько пятитысячных купюр.

Жека одобрительно кивнул и сполз с кровати. Босые ноги, торчащие из коротких пижамных штанов, прошлепали по линолеуму – должно быть, мальчик отправился за зубной щеткой.

Йося, вытащив из рюкзака цветастый ком одежды, без всякого стеснения скинул платье и, прыгая на одной ноге, принялся стягивать колготки. Полина уставилась на ковер. Прислушавшись к себе, определила: в этой квартире умирали. Двое. Может быть, трое. Тот, кто ощущался сильнее остальных, скончался прямо на кровати, где спал Жека. Теоретически призрак мог проявиться в любой момент: ему достаточно лишь напитаться, как клещу кровью, негативной энергией. А она тут была, и в избытке: потрескивал в воздухе гнев, гнил залежалый страх, слизью растекалась беспомощность. Чьи это эмоции? Жеки? Йоси? Или тех, кто жил тут до них? Полина сделала мысленную заметку: уведомить о квартире менделеевцев. Пусть приедут и все уладят.

Братья собрались быстро. У них действительно почти не было вещей. Два рюкзака, большой и маленький, да холщовая сумка – вот и весь скарб. Лисья шуба осталась лежать на кровати, усиливая ощущение призрачного присутствия: казалось, синие руки вот-вот выползут из рукавов, а над воротником появится оскаленная голова с кудельками. Ипполит Аркадьевич по настоянию Полины вызвал такси, и все четверо вышли во двор. Ждать в квартире никому не хотелось, хотя только Полина знала, в чем причина.

Ключ Йося бросил в почтовый ящик, протиснув в щель между ворохом рекламных листовок. Одна выпала, и Полина проследила за ее полетом. Что-то про семейные фотосессии на заливе. Лицо, размещенное на листовке, показалось смутно знакомым. Жека поднял бумажку и, не найдя взглядом, куда выкинуть, сунул в карман пальто. Одевался он как маленький интеллигентный старичок: опрятно, в приглушенные тона и классические покрои. Под пальто скрывались белая рубашка, серая вязаная жилетка и темные брюки – все чистое, хоть и неглаженое. Полина мысленно одобрила Жекин выбор: она и сама стремилась выглядеть взрослее, а потому не носила ничего светлого, короткого и, что называется, молодежного. А вот одежда Йоси оставила Полину в недоумении. Красивое, хоть и слегка кричащее алое платье он сменил на спортивные штаны, футболку с огромным цветочным пацификом, пеструю длинную рубашку и что-то вроде куртки американского школьника, а туфли-лодочки без каблука – на вопиющие белые полуботы-полусандалии с какими-то бирюльками. Полина лишь раз видела такую обувь – когда они с папой из-за пробок и спешки спустились в метро. Правда, тогда было лето. Надетые на толстые носки, полуботы-полусандалии выглядели еще чудовищнее.

В тишине двора раздалось механическое жужжание. Ипполит Аркадьевич достал телефон и, раздраженно проведя по экрану пальцем, выругался. Йося, молниеносно зажав Жеке уши, зашипел:

– Тут вообще-то ребенок!

– Я не маленький, – пробубнил Жека, выворачиваясь из Йосиных рук. – Знаю и эти слова, и похуже.

– Что случилось? – Полина нахмурилась.

– Секретутка, – процедил опекун.

– Просила же, Ипполит Аркадьевич. – Взгляд упал на наручные часы: без четверти четыре. Рановато даже для Губернатора. – У нее есть имя.

– Да-да. Падла Гнидовна.

Жека хихикнул, и опекун подмигнул ему.

– Аркадьич, имей совесть! Ипполит Аркадьевич, довольно! – хором возмутились Йося и Полина.

– Павла Геминидовна осведомляется, не спишь ли ты. Хочет поговорить. Пишет, что дело срочное. – Опекун скривился. – Сообщение я не открывал, так что она не знает, что оно прочитано. А тут еще и три пропущенных. Хорошо, что замьютил мобильник на ночь. Нет, ну какая наглость!

Секретарша Губернатора не нравилась Ипполиту Аркадьевичу по трем причинам. Во-первых, он считал (небезосновательно), что она много о себе мнит и конкурирует с ним на поле «у меня столько связей, что я могу достать даже дьявола из ада». Во-вторых, Павла Геминидовна звонила и писала в любое время. В-третьих, Ипполит Аркадьевич ей тоже не нравился, и при каждой встрече она непременно вздыхала: «Ах, как славно мы сотрудничали с Павлом Александровичем. Понимали друг друга с полуслова. Недаром у нас и имена одинаковые!» Присказка про имена, которую секретарша повторяла из раза в раз, Полину тоже порядком достала.

В остальном Павла Геминидовна неплохо справлялась. Назначала встречи, переводила гонорары и не лезла в Полинины дела. Раз написала в такую рань, значит, произошло что-то серьезное. Ответственность полыхнула внутри, как зарница, а по краешку пробежала искра любопытства.

Подъехало такси. Сев между Жекой и Ипполитом Аркадьевичем, Полина сказала:

– Напиши ей. Спроси, что случилось.

Опекун закатил глаза, но телефон все-таки вынул и быстро застучал по экрану тонкими пальцами. Павла Геминидовна ответила тотчас же, но ничего не пояснила: настаивала на звонке и личном разговоре с Полиной.

– У тебя есть наушники? – спросила она.

– Ты их угробишь. – Ипполит Аркадьевич насупился. – Подожди полчаса. Приедем домой, запрешься в комнате и поговоришь по громкой связи.

– Наушники. – Полина протянула руку.

Громко скрипнув зубами, опекун достал из футляра два белых электронных боба и самостоятельно сунул их в Полинины уши. Ее рукам он мог доверить только одно: уничтожение призраков. Технику – никогда.

Павла Геминидовна ответила после первого гудка. Высокий голос винтом вкрутился Полине в мозг, мешая с ходу уловить суть. Секретарша говорила быстро и напористо. Мелькали общие слова про постоянство, качество и доверие.

– Мы же всегда обращаемся к вам, Полиночка, хотя в городе есть другие охотники за нечистью. Вот и с Данечкой так же. С Даниилом. У нас грядет большое мероприятие, потому-то я и занялась его поиском. Он нам нужен. В таких делах свой человечек лучше двух чужих. Вы, кстати, тоже приглашены. Только найдите Даниила. – Голос скрипнул щеколдой, запирая поток слов.

Полина поморщилась на «других охотников за нечистью», мысленно отмела шелуху в виде приглашения на «большое мероприятие» и сосредоточилась на имени. Даниил. Раз секретарша ничего не сказала о нем, значит, думает, что Полина его знает. Возможно, так и есть? Даниил, Даниил. Она покатала в голове имя, как китайские металлические шарики, и оно отозвалось звоном узнавания.

Одна из стен в доме Губернатора, куда конфиденциально приезжала Полина, была увешана фотографиями. Непринужденную съемку тот не любил, предпочитая выверенные постановочные кадры: зал снятого напрокат дворца, курульное кресло времен Елизаветы Петровны, напряженная поза и задумчивый взгляд вдаль. Семейные фото почти не отличались от одиночных. Впрочем, родни у Губернатора было мало: престарелая мать, брат-погодок с супругой и двумя детьми – вроде усыновленными, а еще жены-блондинки, сменяющие одна другую. От их похожести возникало странное чувство: будто Губернатор больше всего на свете боялся разнообразия.

На единственном «большом мероприятии», где Полине пришлось побывать, уступив папиным уговорам, Павла Геминидовна представила ей человека с фотоаппаратом. Только ему Губернатор доверял снимать себя. Фотограф был высок, упитан, с желтоватым загаром – словом, походил на гору копченого мяса. Звали его Даниил Козлов.

Полина быстро уточнила у Павлы Геминидовны:

– Речь о Козлове? Он пропал? Когда?

– Уже неделю не могу дозвониться, а сроки поджимают. Списывала на запой… – секретарша осеклась, – на рабочий запой. На занятость. Но неделя – слишком даже для Данечки.

– Почему вы обратились ко мне, а не в… – Полина отмела слово «полиция», подвернувшееся на язык, – не к частному детективу?

– Тут такое дело: он сам собирался вам звонить, – глухо произнесла Павла Геминидовна. – Просил ваши контакты. Говорил, что в студии неспокойно. Слышал шаги и стук сверху, а над ним никого, только крыша.

«Туристы», – сразу подумала Полина.

Дело казалось легким: съездить в студию, проверить энергетику места и, вероятно, обнаружить невменяемого фотографа в окружении пустых бутылок из-под водки. В Данииле Козлове угадывался любитель крепких напитков. Да и оговорка про запой наводила на определенные мысли.

– Это заказ? – уточнила Полина.

– Заказ, Полиночка. Конечно, заказ, – подтвердила секретарша. – Все по стандартному тарифу.

– Где находится студия?

– На…

Связь оборвалась. Полина пару раз окликнула Павлу Геминидовну, но та не отозвалась. Сумрачно глянув из-под бровей, Ипполит Аркадьевич вытащил наушники, проверил их на пригодность и изрек:

– Что и требовалось доказать: угробила.

– Напиши Павле Геминидовне. Спроси адрес. – Полина указала рукой на телефон, лежащий на его коленях.

Неверно истолковав ее движение, опекун резво схватил мобильный: лишь бы подопечная не коснулась драгоценной «последней модели». Телефон, крупноватый для изящной ладони Ипполита Аркадьевича, выскользнул и грохнулся на пол. Опекун наклонился, но Жека оказался проворнее. Подняв телефон, мальчик сунул его Полине, и она непроизвольно дотронулась до дисплея. Экран зажегся, по заставке с лошадьми пробежала разноцветная рябь – и телефон превратился в бесполезный кусок металла и микросхем.

Ипполит Аркадьевич снова выругался, но себе под нос, и Йося не услышал.

– Купим тебе новый на гонорар за Козлова, – пообещала Полина.

– Завтра же начну собирать вещи. Пора, пора в Баден. К маменьке, – зловредным шепотом отозвался опекун.

Полина кивнула, скрестила руки на груди и велела себе сосредоточиться на деле. Прокрутив в памяти все, что знала о фотографе, она широко распахнула глаза и чуть не ахнула в голос.

Полина видела его. Сегодня, буквально десять-пятнадцать минут назад.

– Жека, дай, пожалуйста, тот листок. Из парадной.

Повторять и объяснять не пришлось – Жека сразу понял, о чем речь. Вытащив бумажку, он протянул ее Полине.

Точно. Память не подвела. С листовки смотрел Даниил Козлов. Лицо желтовато лоснилось, как сыровяленый свиной окорок. Почему-то Полине вспомнился рыжеусый, лежавший в окружении деликатесов. Хамон там, кажется, тоже был.

На бумажке, кроме телефона, нашелся адрес студии. Располагалась она на Васильевском острове – там, где узкая зеленоватая Смоленка впадала в темно-синюю Малую Неву.

– Зачем печатают такие штуки? – спросил Жека. – Нет, я понимаю, бумажные книжки. А это? Просто перевод деревьев. – Он вздохнул.

– Доверия больше, – обернувшись, сказал Йося. – Ну, среди определенной категории населения. Тех, кто думает, что в инете одно вранье. Многие люди верят в то, что написано на бумаге, как во что-то незыблемое. Дай-ка глянуть.

Полина протянула листок.

– Какая отвратительная рожа, – покривился Йося. – А кто это?

– Фотограф. Он пропал. Мне надо его найти. – Полина повернулась к таксисту. – Уважаемый водитель, отвезите нас, пожалуйста, на Васильевский остров, мы вам доплатим.

– А? – вскинулся таксист.

– На Ваську съезжай. Вот адрес. – Йося ткнул в листовку. – Крюк тебе компенсируют.

– Ага, – выдохнул водитель.

– Я выйду, а вы езжайте домой и обустраивайтесь, – сказала Полина.

– В смысле «выйду»? – Йося сверкнул глазами. – Одна? В такое время? Аркадьич, ты с ней?

– С чего бы, – буркнул опекун.

– Жека, – он повернулся к брату, – побудешь с Ипполитом Аркадьевичем. Только не слушай, что он говорит. Ему рот надо помыть с мылом. Три раза.

– Ты не обязан идти прямо сейчас. – Полина нахмурилась, хотя мышцы лица порывались воспроизвести что-то другое. – Вначале мне надо ввести тебя в курс дела. Рассказать про семейства, показать схемы, обсудить паттерны поведения и статистику.

– Звучит очень увлекательно, – в сторону Йося буркнул «нет», – но учиться лучше на практике, так?

– Что ж. – Правая рука стиснула левую. – Хорошо. Пойдем вместе.

– Полина Павловна. – Опекун выразительно поглядел на нее.

– Ипполит Аркадьевич. – Полина бросила на него не менее выразительный взгляд, и больше они не проронили ни слова.

Глаз второй

ШЕВЕЛЬНУЛАСЬ БЕЗМОЛВНАЯ СКАЗКА ПУСТЫНЬ,

ГОЛОВА ПОДНЯЛАСЬ, ВЫСОКА.

ЗАДРОЖАЛИ СЛОВА ОСКОРБЛЕННЫХ БОГИНЬ

И ГОТОВЫ СЛЕТЕТЬ С ЯЗЫКА…

Из стихотворения А. А. Блока «Сфинкс»

«ПАССАЖИРЫ – семейство призраков со средним уровнем опасности. Ключевая особенность: не верят, что мертвы»

Из записей П. А. Тартарова

Пролетели за окнами металлические ванты, и машина покатилась по безжизненной набережной. Когда в свете редких фонарей замелькали старые краснокирпичные корпуса и вросшие в асфальт столетние малоэтажки, Полина легонько кивнула, приветствуя родную среду. Блеснули в окне золотые кораблики Уральского моста, и вскоре машина остановилась у высокого здания со странной башней: левая сторона была квадратной, а правая круглой. Взглянув на нее, Полина сразу догадалась: вот она, студия Козлова.

Выбравшись из машины вместе с Йосей, Полина внимательнее присмотрелась к дому. Он глядел на реку разномастными окнами: где-то трехстворчатыми, где-то – немногим больше форточки. В башне окошки тоже были небольшими, но выстроились так, чтобы занимать всю окружность. Ни одно не светилось.

На листовке были указаны только улица, дом и номер телефона: предполагалось, что, прибыв на место, заказчик позвонит фотографу. Сейчас, как уже знала Полина, им это не помогло бы – Козлов не выходил на связь. Наверное, Павла Геминидовна подсказала бы, как попасть в студию, но не сложилось. Единственная дверь была затянута металлическим рольставнем. Рядом – ни кодового замка, ни домофона. Йося попытался поддеть панцирь снизу, но он не дался. Обойдя здание, они обнаружили типичный офисный вход, предсказуемо закрытый в начале пятого утра, а рядом – высокие глухие ворота. Похоже, здесь когда-то базировался завод, а теперь находились разные конторы. Полина вернулась на набережную, Йося – следом. Она видела, что он наблюдает за ней и копит вопросы.

Можно было не волноваться и не спешить: рекогносцировка – тоже часть работы. Изогнутые фонари заливали дорогу желтым светом. Полина отошла к парапету, чтобы лучше рассмотреть башню. Наверху, на самой крыше, колыхнулось что-то темное – будто ворох листьев приподнялся и опал. Полина достала из сумки бинокль, приставила к глазам, подкрутила. Ничего. За спиной плескалась вода. От нее тянуло предрассветной весенней прохладой, а в руке похрустывал мороз. Наверху точно таилось что-то. Потустороннее, злое и терпеливое. Оно тоже не волновалось и не спешило. Ждало.

– Итак, что мы имеем? – пробормотала Полина.

Так говорил папа, когда они заканчивали сбор информации. Пока он все структурировал и перечислял пункты, Полина почтительно молчала и лишь в конце добавляла пару-тройку пропущенных фактов. Папа бывал рассеян.

Йося расценил фразу как предлог к диалогу.

– Мы имеем новенькую водосточную трубу и достаточно дури в моей башке. – Он усмехнулся и постучал по виску.

– Что, простите?

– Труба. – Он указал на серебристую вздутую вену, ползущую по стыку двух зданий. – Она ведет прямо к башне. Нам же туда надо, так? Могу залезть. – Йося говорил таким тоном, будто речь шла об обычной лестнице.

Полина смерила высоту взглядом. Если упадет с середины – может быть, сломает только ноги, руки и, при невезении, позвоночник. Если сверху – верная смерть.

Предложение было безрассудным и скоропалительным. Полине оно совсем не понравилось, если не считать какого-то дальнего закутка мозга, внезапно пришедшего в дикий восторг. Он-то, по-видимому, и сгенерировал мысль: «Компаньон – человек взрослый, сам за себя в ответе, да и не рубить же на корню инициативу в новом сотруднике. Пусть лезет, а мы посмотрим!»

Было только одно но. С длинной белой челкой.

– Кто позаботится о Жеке, если вы…

– Ты.

– …если ты разобьешься?

– А я не разобьюсь. – В Йосином голосе было столько самонадеянности, что Полина почувствовала себя на перепутье: то ли отговорить, то ли согласиться, то ли заключить пари. – Знаешь, сколько раз я так лазил?

– В чужие форточки, чтобы ограбить?

– А может, в окна к любовницам?

– Не рискуй. В том смысле, что не надо карабкаться по трубе.

Здравый смысл победил. Но не у Йоси.

– Не переживай. – Он устремился к дому. – Я быстро.

– Стой, – приказала Полина. – Ты должен слушаться меня, а не…

– Смотри внимательно, шеф, сейчас пойдет титр: «Все трюки выполнены профессионалом, не пытайтесь повторить в домашних условиях». – Йося метнул в нее беспечную улыбку.

Бежать за ним и хватать за руки было выше Полининого достоинства. Да и закуток мозга, восхищенный лихостью компаньона, велел оставаться на месте. Когда еще посмотришь, как человек, точно в нем пробудился далекий гоминидовый предок, карабкается по отвесной стене.

– Не поднимайся на крышу! – крикнула она вслед, поднося к глазам бинокль. – Даже если что-то услышишь. Остановись на балконе и поищи дверь.

Полуботы-полусандалии остались на асфальте. Компаньон покачал трубу, примерился и по-кошачьи полез вверх. Со стороны это казалось несложным, но Полина на секунду представила себя на месте Йоси и почувствовала легкую дрожь в коленях. Она направила на компаньона бинокль, ловя каждое движение. Одну ногу поставить на крепление, вторую упереть в стену, руками вцепиться в ствол трубы. Плавный рывок – и вот Йося уже на уровне второго этажа. Теперь на подмогу ему пришли внешние подоконники соседнего здания. Добравшись до середины, компаньон пристроил обе ноги на отлив, обернулся и помахал. Беззаботный, как ветер.

Левая ступня на миг соскользнула с ненадежной поверхности, и Полина закусила изнутри щеки. Не то чтобы она успела привязаться к Йосе, но увидеть его размазанным по асфальту тоже не хотелось.

Добравшись до балкона, Йося перевалился через сетчатое ограждение и пропал из виду. Полина сильнее сжала бинокль, невольно отсчитывая секунды. Двадцать, сорок, минута. Балкон уходил вглубь, а нижняя часть башни нависала над ним, как большой круглый козырек. Полина все ждала, что компаньон сейчас выглянет из тени и даст знать, нашел дверь или нет. Но тот не появлялся.

Возможно, беспокоиться стоило вовсе не о подъеме, а о том, что поджидало наверху. О темном сгустке, собранном из могильного холода и застарелых обид. Полина чувствовала: потусторонец обосновался на крыше, под открытым небом, но вдруг чутье подвело ее? Ошиблось на пару метров, отделяющих балкон от крыши? Что, если тьма, почуяв живую, теплую плоть, протянула к ней щупальца? Сдернув перчатку, Полина подняла руку. Освобожденные, пальцы тотчас превратились в ищеек. Вначале настороженно замерли, а следом задрожали от предвкушения. Они перебирали воздух, как шерсть, выискивая застрявшие колючки. Подушечки закололо. Нащупала! По руке побежала вибрация, золотые лучи запросились наружу, но Полина подавила желание и быстро натянула перчатку. Главное она выяснила: потусторонец находился на крыше.

Значит, все-таки не туристы донимали Козлова. Интересно, поднялся ли фотограф наверх? Встретился ли с призраком? Жив ли?

Окно на первом этаже распахнулось, и в квадрате рамы показался довольный Йося.

– Входная дверь не открывается, но я помогу тебе залезть. Только подай кроксы. А то знаю я эти тихие районы: оставишь хорошую вещь – сопрут за секунду.

Полина догадалась, что речь идет о тех белых чудовищах, которые Йося таскал на ногах. Немного посомневавшись – стоит ли приносить обувь подчиненному? – она все-таки сходила за кроксами. Выражение ее лица явно давало понять, что она делает это в первый и последний раз.

Забрав обувь, Йося протянул руки, схватил Полину за талию и затащил внутрь. Она резко вдохнула от неожиданности и возмущения, но ничего не сказала – отвлеклась на запах. От компаньона солоновато тянуло по́том, но куда сильнее – сосновым бором на излете осени. Древесная кора, влага на прелой опавшей хвое, густое смолянистое спокойствие. То ли необычный парфюм, то ли так пахла кожа. Дикий и неуместный запах – тут, в каменной перчатке города. Полина отпрянула, развернулась и чеканно пошла к двери, поправляя на ходу выпавшую прядь. Впрыгнув в кроксы, Йося пошлепал рядом.

– Спасибо, что впустил, – сухо сказала Полина, когда они вышли на лестницу. – Но впредь слушай, что тебе говорят. Что я тебе говорю. Не стоило рисковать, был другой способ попасть в студию.

– Интересно, какой же?

– Ждать и дождаться. – Они миновали пролет. – Я видела два возможных варианта. Первый: кто-то приходит, я даю ему денег, и нас впускают без лишних вопросов. Второй: Ипполит Аркадьевич включает дома свой второй телефон, созванивается с заказчицей, и она уточняет, как попасть в студию.

– И как бы Ипполит передал инфу… – Проглотив слово «нам», Йося качнул головой. – Ну да. Жека.

Будто в подтверждение Полининых слов, из его кармана донеслось тихое «ж-жу».

– Мм. – Коротко взглянув на экран, он хмыкнул и провел ладонью по волосам. – У таких, как ты, всегда есть план, так?

– Да, есть. Его первый пункт, когда имеешь дело с людьми, – это терпение. А когда с призраками – внимательность.

– С призраками, ага, – фыркнул Йося. – Ну а с оборотнями – не забыть антигистаминное, чтобы не замучила аллергия на шерсть.

Полина пожала плечами: поводов для веселья она не видела, но кто их, медиумов, разберет. Вероятно, вызов духов и общение с ними накладывает некоторый отпечаток на людей. Даже папа порой вел себя странно…

Стиснув зубы, Полина приказала себе не думать об отце. Слишком часто она обращалась к нему в мыслях, а потом бродила по кладбищенским тропам в тревожных снах – и все искала, искала ту самую могилу. Ее поиск грозил большими и непредсказуемыми переменами, а потому искать ее не следовало. Ни в сновидениях, ни тем более наяву.

Одна лестница сменилась другой, более узкой, и Полина с компаньоном добрались до башни. Дверь в студию оказалась не заперта. Зайдя внутрь, Полина сразу заметила ступени, ведущие вверх: путь на крышу. В оконный ряд лился холодный свет: серебро раннего утра, которое иные ценят выше дневного золота.

В студии было чисто и степенно. Никаких пустых бутылок, гор окурков и пропотевших диванов, сочащихся похотью. Запах тоже стоял приятный: из ароматического диффузора тянуло цветущей липой. Легонько кольнула совесть: Полина ожидала увидеть гнездо порока, хотя совсем не знала Козлова. Помнила лишь его желтоватое лоснящееся лицо, масленый взгляд и громоздкую фигуру. А еще то, как он постоянно облизывал губы, разглядывая девушек. Может быть, это ничего не значило. Полина не была сильна в невербальных сигналах.

Она внимательнее оглядела пространство. На дубовом столе стопками лежали артбуки. Возле окон стояли кожаные кресла. С потолка свешивалась золотистая геометрическая люстра в стиле ар-деко. Во всем чувствовалась продуманная солидность. Только от горчичной тканевой ширмы с вышитыми аистами, отгораживающей часть студии, веяло непонятной тревогой. Полина заглянула за нее: там стояла аппаратура – объективы, светильники, штативы, зонтики, мониторы, громадный принтер. Много всего. В том числе черный фотофон на металлической стойке. Пальцы уцепились за плотный виниловый край, отогнули, открыв взгляду темноту между фоном и стеной. Там лежало что-то. По размеру и форме – колесико от чемодана. Предмет когда-то был ярким, но теперь зарос пылью.

Опустившись на корточки, Полина провела пальцем по находке – и на нее уставились два белых каплеобразных глаза. Ни радужки, ни зрачков, но все равно узнаваемо. Сбоку свешивалась веревочка.

– Надеюсь, ты там не дохлую крысу с таким интересом разглядываешь? – спросил Йося.

Оставив непонятный предмет, Полина выпрямилась и указала на лестницу.

– Пойдем наверх. Только осторожно.

Крыша напоминала перевернутую тарелку. Ограждение выглядело совсем ненадежным, а кое-где и вовсе отсутствовало. Легко можно было представить, как отсюда не раз и не два прыгали отчаянные самоубийцы, снося на своем пути хлипкую ограду. А вот Даниил Козлов кончать с жизнью точно не собирался, хотя находился на самом краю башни.

Полина застыла, с хмурой внимательностью изучая открывшуюся картину.

Йося лез следом и без умолку тараторил:

– Ты была на крыше Зингера? Нет? Как-нибудь проведу. Надо же хоть раз в жизни почесать пятку женщине, держащей земной шар. Кстати…

Он осекся.

Значит, тоже увидел.

На краю крыши, раскинув руки, крестом лежал фотограф. Синеватое лицо опухло и покрылось мелкими разрывами. Из-под задранной рубашки, мокрой и прилипшей к телу, набок свешивался вздутый живот. К речному запаху примешивался резкий душок сероводорода, сигнализируя, что разложение идет по плану. Трупное окоченение успело сойти на нет: вероятно, тело пролежало на открытом воздухе больше трех суток. Несмотря на жуткий вид, Полина узнала Козлова.

Вокруг фотографа валялись какие-то черно-белые листки. Он лежал в них, словно добыча в огромном гнезде. Казалось, вот-вот прилетит грифон и начнет трапезу.

Йося пробормотал: «Батат» – и странно булькнул. Полина не стала оборачиваться: если компаньона вырвет, ей лучше этого не видеть. Вспомнив про отцовскую флягу, она спросила через плечо:

– Воды?

– Н-нет.

Недалеко от трупа стоял штатив с фотоаппаратом – объектив был таким длинным, что напоминал телескоп. Направлен он был не на реку, а на дома. Возможно, Козлов снимал зеленые луковки храма Благовещения. Или ловил, как сонное рассветное солнце растекается по лоскутному одеялу крыш. А может, подглядывал за соседями.

– Когда придешь в себя, включи фотоаппарат и посмотри, не снял ли он убийцу, – проговорила Полина.

Она не надеялась на милость фортуны – скорее, хотела занять компаньона. Пусть отвлечется, пообвыкнет, а там можно будет вызвать и допросить дух Козлова. Полина украдкой вздохнула, мысленно сетуя на человеческую глупость и неосведомленность. Фотограф знал, что на крыше творится что-то неладное, даже обратился к Павле Геминидовне за контактами охотницы, а все равно полез. Почему? Не иначе, думал, что призраки приходят лишь по ночам. Частое заблуждение. Потусторонцы являются когда угодно: и на рассвете, и под полуденным солнцем, и в темной золе отгоревшего дня. Как только в воздухе разливается зло – тут-то они и слетаются, точно остроклювые вьюрки на растекшуюся кровь.

Ветер подогнал один из листков к Полининым ногам. Она наклонилась и перевернула его.

Черно-белая фотография. Мальчик, одетый в гусарскую форму, сидит на пони. Кадр мог бы выглядеть милым, если бы не закрашенные глаза. Размашистые, яростные штрихи расчерчивали лицо ребенка.

Подняв еще одну карточку, Полина увидела схожую картину: мальчик, по виду первоклассник, стоял с букетом подсолнухов. Глаза тоже были заштрихованы. Кто-то так долго черкал по снимку, что процарапал его насквозь.

Выпустив фотографию, Полина направилась к Козлову. Карточек становилось все больше: на всех – дети с замазанными глазами. Внезапно посетила мысль: если бы их не закрасили, было бы хуже. Милые детские снимки, а рядом – гниющий труп, распухший от газов. А так: и фотографии жуткие, и тело в той стадии, что без дрожи не взглянешь. Гармония.

Полина посмотрела на руки фотографа, и резкий вдох обжег горло. В мясистой ладони покоился глаз. Такой же, как у рыжеусого? Полина наклонилась. Нет, другой, но тоже чистый и блестящий – словно живой. Не пара тому, что она нашла вчера, но явно связан с ним. Странно, очень странно. Полина тронула глаз пальцем: упруг, как маленький резиновый мячик. Недолго думая, она спрятала находку в сумку. Оглянулась на Йосю. Тот, бледный до синевы, смотрел на экран фотоаппарата.

– Есть что-нибудь? – спросила Полина.

– Го… голые люди в окнах, – выдавил Йося. – Вуайеризм какой-то. Двадцать снимков. Больше ничего.

Полина вздохнула, почувствовав смесь удовлетворения и сожаления: все-таки не ошиблась в Козлове. Подойдя, она положила руку на фотоаппарат, и экран погас. Совсем скоро тот попадет в руки губернаторских помощников, а от них, может быть, к полицейским. Ни тем ни другим незачем глазеть на голых жителей Васильевского острова, снятых тайком.

– Что тут вообще… – прохрипел компаньон, мельком посмотрев на труп. – Что за жуть?

– Надеюсь, сейчас выясним. У вас… у тебя есть идеи, с чего начать?

– Есть! – нервно выпалил Йося. – Вызвать ментов и свалить. Нет, вначале свалить, а потом вызвать.

– Я про духа, – уточнила Полина.

– Про что?

Вид у него был ошарашенный: глаза в пол-лица, бескровные губы. Вначале Полина удивилась, но быстро нашла объяснение: медиумы почти никогда не контактируют с мертвыми телами. Чтобы вызвать дух, этого не требуется. Вот Йося и растерялся. Вероятно, он еще никогда не видел трупов.

– Надо вызвать дух усопшего, чтобы он рассказал нам, что случилось, – терпеливо пояснила Полина. – Только действовать надо быстро. Не ровен час, то, что его убило, придет и за нами.

Йося медленно моргнул и издал сиплый звук, похожий одновременно на стон и смешок.

– Вам… тебе плохо? Может быть, все-таки воды?

Компаньон кивнул, не сводя с Полины странного взгляда.

Сделав глоток из фляги, он прокашлялся и сказал:

– Ты же понимаешь, что я не вызываю призраков? Ну, по-настоящему. Потому что их, – он резко развел руки, и из фляги выплеснулось немного воды, – не существует.

– Что значит не вызываешь? – Полина почувствовала, как мрачная тень наползает на лицо. – Ты же сказал…

Осознание влетело в голову птицей и забило крыльями прямо по мозгу.

– Ты не вызываешь духов. Ты изображаешь, что вызываешь духов, – упавшим голосом проговорила она. – Так же, как изображал Жозефину.

Йося кивнул, а потом еще раз. Видимо, для большей убедительности.

– Вам нужно было сознаться, а не нести какую-то чушь. Оборотни, антигистаминное… – Пальцы сдавили виски.

– Я шутил! У тебя что, нет чувства юмора? И что за хрень про призраков?

Полина стиснула зубы и, глухо рыча, направилась к трупу.

Таро, хрустальный шар, толкование снов – перечисление должно было насторожить ее. Нет, не просто насторожить, а дать понять: перед ней не медиум, не будущий компаньон, а обыкновенный обманщик. Мошенник, который ради выгоды притворится кем угодно.

Прядь выскочила на лоб, и Полина, разозлившись, чуть не вырвала ее. Впрочем, куда больше ей хотелось вырвать собственную руку. Зачем она указала на лгуна?

Снимки беспокойно зашуршали и вдруг всколыхнулись, как от порыва ветра. Взметнулись в воздух, закрутились в воронку. Бледные дети с зачеркнутыми глазами заметались перед Полиной. Взгляд выхватил из вихря несколько деталей: у одного – галстук-бабочку, у другого – новогодний свитер с оленями, у третьего – щербинку между зубами. Дети, казалось, тянулись к Полине в немой мольбе. Хотели вырваться из картонного плена, выпасть в реальность и рассказать, почему оказались на этой крыше. Громкий, но бессильный шорох наполнил воздух. Охваченная снимками и предчувствиями, Полина обернулась к Йосе.

Фляга выскользнула из его руки и бахнула о кровлю. Лицо горе-компаньона посинело еще сильнее и покрылось испариной. Он смотрел не на труп, не на вихрь фотографий и не на Полину, а туда, где зияла пустота за краем крыши.

– Уходи! – крикнула Полина и, отмахиваясь от снимков, уставилась туда же, куда и Йося.

Мельтешение, мельтешение, ничего не разобрать из-за детских лиц, но тут фотографии с сухим звуком осыпались на крышу – и Полина увидела.

В воздухе, за хлипкой оградкой, висел сгусток тьмы. Полина прищурилась, пытаясь разглядеть получше. Призрак не пытался маскироваться под живого: широкая рубаха и брюки клеш висели истлевшим мешком, а на лице почти не осталось кожи. Значит, нарцисс. Или гниль. Лучше уж первое, чем второе. Если нарциссы агрессивны, но предсказуемы, то гниль…

Призрак качнулся, полетел вперед и, даже не заметив ограды, прошел сквозь нее. Он был словно смят с одной стороны: правая рука изломана, череп сплющен, часть нижней челюсти отсутствует. Бесцветные волосы сохранились только слева. Спускаясь ниже плеч, они покачивались на ветру и напоминали бумажный наполнитель, которым перекладывают подарки.

Потусторонец, правда, был тем еще подарочком. На костях висели куски гниющей плоти, в которых копошились трупные черви. В пустых глазницах колыхалась тьма: мертвое сознание, которое изо всех сил цеплялось за жизнь. На шейных хрящах болтались бусы. Внутри у Полины растеклось вязкое чувство – не страх, но его близкий родственник. Чтобы заглушить эмоции, она переключилась на аналитику.

Похоже, потусторонец упал с крыши: или сам спрыгнул, или столкнули, а может – по неосторожности. Умер раньше, не долетев до земли, иначе появлялся бы возле здания. А так, можно сказать, повезло – отхватил себе побольше пространства. Судя по одежде, смерть настигла его примерно в середине – конце семидесятых.

Призрак застыл и чуть склонил голову, словно приглядываясь к алой перчатке.

– Защита, – выпалил над ухом Йося, и Полина опалила его взглядом: почему не ушел? – У тебя есть какая-то защита? Крест, святая вода? Соль, железо? Что там еще? – Из него посыпались все знания, почерпнутые из популярных фильмов и книг.

– Есть рука и считалочка.

– Шутишь?! – Компаньона трясло.

– Сам же сказал, у меня нет чувства юмора.

– Возьму свои слова назад, если ты сейчас достанешь огромное распятие! – скороговоркой проорал Йося. – И лучше бы оно стреляло!

– Уходи отсюда, – повторила Полина и потянула за перчатку.

Призрак, тряхнув волосами, заговорил. Для человека, потерявшего кусок челюсти, это было бы проблематично, но не для потусторонца. Звук шел из смятой грудной клетки: пробирался сквозь кости, остатки плоти и ветошь одежды. Голос был легкий, как рыбацкая сеть, и такой же опасный. Того гляди запутает, затянет да и выдернет на потусторонний берег.

– Могу рассказать, от чего помер толстобрюхий. – Призрак качнул головой в сторону трупа. – Интересно?

«Гниль, точно гниль», – поняла Полина. Она быстро взвесила все за и против: стоит ли вступать в беседу? Научный интерес и здоровая осторожность схлестнулись внутри.

– Это и так ясно. – Сунув перчатку в карман, Полина сжала кулак, не давая лучам вырваться на свободу. – Ты его задушил.

– Не-ет.

Белесый червяк выпал из его тела и растаял в воздухе. Полину это не удивило: разумеется, личинки cynomyia mortuorum[5] не были настоящими и состояли из той же сверхъестественной материи, что и тело призрака.

– Но я видел, кто это сделал, – продолжил потусторонец. – Могу рассказать.

– А взамен, – Полина все еще взвешивала: стоит ли продолжать разговор, – попросишь не отправлять обратно в ад?

– Ада нет, милая герлица, как и рая. Все мы остаемся тут: где родились, там и пригодились, а где отдали концы, там навеки мы жильцы. – Призрак издал свистящий смешок.

Полина удивилась его осведомленности, но виду не подала. Действительно, любое место, где когда-либо умирали люди – то есть буквально каждый уголок планеты, от Северного до Южного полюса, – сохраняло на себе незримый отпечаток былой жизни. Своеобразную вмятину, которую, как форму для гипса, могла залить призрачная материя.

Это и усложняло, и упрощало жизнь охотников. С одной стороны, потусторонец мог появиться где угодно, стоило лишь там вырасти градусу негатива. С другой, призрак всегда оставался привязан к месту смерти.

– Хотя бывает и по-другому, – вдруг добавил потусторонец.

Направив на Полину подвижную тьму глазниц, он проскрежетал:

– Ты же убийца. Серийная убийца таких, как я. А убийцы всегда знают своих жертв. Это мне и надо: чтобы ты поделилась информацией.

Как осмысленно, как гладко говорила гниль. Пассажиры и нарциссы так не умели. Зацикленные на своем состоянии, они бесконечно отыгрывали одни и те же сценарии. Гниль была умнее, хитрее, и это Полине совсем не нравилось. Она встречалась с этим семейством всего трижды за десять лет.

Папа называл их гнилью за внешний вид, но Полина вкладывала дополнительный смысл: гнилыми были не только тела, но и слова.

Они знали, что мертвы, в отличие от пассажиров. Они не упивались своим состоянием, в отличие от нарциссов. Гниль хотела что-то изменить. А каждый, кто жаждет перемен, потенциально опасен.

Полина, осторожно пошевелив пальцами, крепче стиснула кулак. Руку грызло и морозило изнутри: магия чуяла потусторонца и хотела с ним покончить. В черных венах пульсировала золотая сила.

– Я могу избавить тебя от страданий. Может, рая или ада нет. Покой – есть. – Полина внимательно наблюдала за призраком. – Расскажи, что здесь случилось, и тебе больше не придется сидеть на этой крыше.

Потусторонец качнулся. Левый край рта пополз вверх и приоткрылся, обнажив пару целых зубов и ряд жалких осколков.

– Нет, герлица, ты не поняла. Я не ищу покоя. Мне нужно знание. – Призрак дернул остатками шеи, точно разминаясь после тяжелого дня, и бусины тихо стукнули друг о дружку. – Я хочу знать, как он это делает? Тот, кто пришел сюда. Тот, кто прикончил толстобрюхого. Тот, у кого много лиц.

– Многоликий? – выдохнула Полина.

Призрак дернулся, и тьма плеснула из глазниц, точно крепкий кофе из крохотных чашек. Рот снова пришел в движение, изогнувшись кривой и дрожащей волной. Кисти рук, обглоданные временем, дважды провели по штанам: потусторонец будто вытер с ладоней несуществующий пот.

– Зна-аешь. В ку-урсе… – протянул он. – Расскажи. Расскажи мне все!

Призрак раскачивался из стороны в сторону – так люди, нетерпеливо ожидая чего-то, переминаются с ноги на ногу. Черви бешено вертелись на кусках мяса, точно их бросили на сковородку. Волосы шевелились – теперь они напоминали не бумагу, а мелких, проворных змей.

Раскачиваясь влево-вправо, потусторонец понемногу продвигался вперед, и это не ускользнуло от внимания Полины. Внезапно она почувствовала, что ток энергии в руке снизился. Золотые нити, будто устав ждать, начали затухать. Раньше такого не случалось. Впрочем, прежде Полина никогда не сдерживала их так долго. Увидев призрака, она пускала в ход оружие. Даже пассажирам, которых можно было одолеть без помощи руки, нередко доставалось по лучу или парочке.

Гниль подтвердила Полинину догадку: не Ромаша и не его супруга задушили рыжеусого. Похоже, это сделал Многоликий. Он пришел в дом с привидениями, заманил туда следователя и велел хозяевам не убивать его – так как хотел сделать это сам. Полина нахмурилась: ерунда какая-то. Потусторонцы не будут слушаться человека, если тот, конечно, не угрожает им расправой. Многоликий сумел запугать их. Вероятно, у него есть для этого средство.

А еще эти вырванные глаза…

Загадка сгустилась, как туча. Только одно оставалось очевидным: Многоликий был человеком. Иначе не смог бы побывать и за городом, и на крыше Васильевского острова.

– Расскажи, что здесь случилось, – потребовала Полина. – Все, что знаешь о Многоликом.

– Не-ет, – напряженно протянул призрак, – ты первая.

Полина поморщилась, чувствуя растерянность и раздражение. Вести переговоры с потусторонцами она не умела. Не продолжать же, право, как заведенная: «Нет, вначале ты!» К тому же Полина ничего не знала о Многоликом, но не спешила признаваться: неизвестно, как на это отреагирует гниль.

Можно решить все привычно: оглушить, лишить сил и посмотреть, будет ли призрак упорствовать дальше. Полина слегка тряхнула рукой, приводя ее в чувство, и от гнили не ускользнуло это движение. Левая сторона рта оскалилась, взметнулись волосы-змеи. Воздух наполнился удушливым напряжением. Полина изготовилась.

– Пис, ч-чувак. К-клевое у тебя «море разливанное», – раздалось сзади.

Йосин голос дрожал, а сказанное, очевидно, было бредом насмерть напуганного человека. Сленговое словечко «клевый» Полина знала, но при чем тут море? Что ж, не каждый разум способен выдержать встречу с потусторонцем.

Слова компаньона, безвременно сошедшего с ума, подействовали на призрака удивительным образом. Он застыл, повернул к Йосе голову и слегка обмяк. Пропал оскал, волосы покорно улеглись на плечи. Даже тьма в глазах стала мягче и светлее, будто ее заволок туман.

– Клевое, – повторила гниль. – Сам распарывал и вшивал клинья.

– Там цветы на вставках? Незабудки?

– Не видно уже, но это ландыши. – Призрак провел по штанам снизу вверх и коснулся пояса. – А тут ксивник был, из мешка из-под картошки, но сгнил.

– А я шить не умею, только вот, – вжикнула молния, – акрилом нарисовал.

– Ка-айф.

– Ага.

Не выдержав, Полина бросила взгляд через плечо. Йося стоял в расстегнутой куртке и показывал призраку пацифистский символ, изображенный на футболке. Лицо у компаньона по-прежнему отливало вечерней синевой, но в глазах не было прежнего ужаса. Если бы Полину спросили об эмоциональном составе его взгляда, она бы сказала: двадцать процентов страха, двадцать – сомнения и шестьдесят – решимости. Совсем неплохо для того, кто впервые столкнулся с потусторонцем.

– Вообще, мы искали вот этого чувака, – Йося указал рукой на труп, – и не ожидали, что встретим тут тебя. Ну, я точно не ожидал. Но, как пел Скотти, «you're gonna meet some gentle people there».

Во тьме глазниц шевельнулось узнавание, и звук просочился сквозь ребра: «If you're going to San Francisco»[6].

– Нам бы понять, что с ним случилось. Поможешь? А потом мы тоже инфой поделимся. – Компаньон бросил вопросительный взгляд на Полину, и она кивнула.

Покачиваясь из стороны в сторону, призрак заговорил:

– Тот, у кого много лиц. Многоликий, как сказала герлица. Он убил толстобрюхого.

– Почему? – спросила Полина.

– Не знаю, – выдавил потусторонец. – Многоликий ненавидел его, и было за что. Думаю, было. – Он медленно кивнул. – Толстобрюхий делал плохие вещи. Не знаю какие, но чувствую: мерзкий был тип. Эта мерзость, его мысли, чувства… его поступки… они-то и пробудили меня. Почему нас притягивает все безобразное? – с философской задумчивостью пробормотал он.

– Как Многоликий попал на крышу? Фотограф впустил его?

Сплющенная голова нервно дернулась, и остатки кожи на лбу пришли в движение: казалось, призрак нахмурился.

– Многоликого не надо впускать, он приходит сам. Куда хочет, когда хочет. Он свободен. – Тьма в глазницах сгустилась. – Я хочу быть как он. Стать как он.

Полина почувствовала, как напряжение сковывает плечи и ползет дальше вдоль позвоночника. В желудок будто упала гиря, вторая, чуть меньше, опустилась на лоб. В левую руку вернулся холод – и закрутил, задергал изнутри. Все, что сказал призрак, вело к короткому, простому и невозможному выводу.

Многоликий не человек.

Полина знала: этого не может быть. Потусторонцы не разгуливают по Петербургу, вольные, как сквозняки. Они остаются прикованными к местам своей смерти. Это незыблемо, как законы физики, химии и биологии. За все десять лет, со времен первой охоты, Полина не сталкивалась ни с чем подобным. Ни одна запись отца, ни одно его слово не давали ей повода усомниться: призраки не способны перемещаться по городу. Даже главный папин тост звучал так: «Выпьем за то, что мы входим в клетки к хищникам, а не хищники – в наши дома». У Полины пересохло во рту.

Чувствуя, как трещит и расползается картина мира, она спросила:

– Как он выглядит, Многоликий?

Вдруг призрак даст хоть какую-то надежду, что убийца принадлежит этому миру, а не иному? Скажет что-то про маску, грим, да хоть поглощенного близнеца, чье искаженное лицо застыло на затылке убийцы. Всего одна деталь, крохотная зацепка, все что угодно – лишь бы ей не пришлось дополнять записи отца: «Обнаружено новое семейство потусторонцев».

– Ты ничего не знаешь про Многоликого, да, герлица? – Тьма в глазницах налилась тяжестью. – Ты меня обманула. Вы обманули.

Призрак понурил плечи, опустил расплющенную голову и качнулся назад, будто намереваясь повторить прыжок с крыши, совершенный при жизни. Полина услышала, как за спиной глубоко вдохнул Йося, – должно быть, ему хотелось оправдаться перед потусторонцем. Огорченный вид призрака сбил компаньона с толку. Напрасно.

Вместо того чтобы покинуть крышу, потусторонец рванул к фотографу. Подбросил раздутое тело, точно оно ничего не весило, и метнул в Полину.

Она ожидала атаку, но не такую. Не подумала, что призрак использует труп, хоть и знала: каждый предмет, попавший во владения потусторонца, может быть использован им против тебя. Мертвый человек – тоже предмет. Труп, отвратительно бултыхнувшись в воздухе, сшиб Полину с ног. Тяжелая туша придавила к кровле, что-то вытекло на платье, и гнилостный запах вышиб слезы. Рядом сухим дождем попадали фотографии.

Гниль взметнулась, набрала высоту и застыла над крышей. А мгновение спустя, выставив вперед обглоданные руки, хищной птицей бросилась на Йосю. Компаньон побежал: замелькали белые кроксы. Один слетел, Йося запнулся и растянулся на кровле – вся его ловкость, похоже, вылетела в водосточную трубу.

Полина не стала тратить время на то, чтобы выбраться из-под трупа. Она вздернула руку, загнула палец и крикнула:

– Слепой!

Глазницы потусторонца были пусты, но призрачное зрение работало по иным законам. Взвыв, гниль схватилась за лицо и заметалась в воздухе. Сквозь серые косточки пальцев, прижатые к глазницам, сочилась тьма – словно из скорлупок вытекали отравленные яйца. Йося, вскочив на ноги, метнулся к Полине. Схватил под мышки и, морщась от запаха и вида гниющего тела, выволок из-под фотографа.

– Занемог! – К большому пальцу присоединился средний.

Призрак захрипел и медленно, как жухлый ноябрьский лист, осел на кровлю. Дернулся, потом еще и еще – точно зашелся в беззвучном, но сильном кашле. Теперь оставалось главное: разорвать его на куски. Если Ромаша и его супруга сгинули сами, сровняв с землей место собственной кончины, то тут все ложилось на Полинины плечи.

Выпустив три недостающих луча, она сделала рукой несколько пассов, и золотые нити опутали гниль с головы до ног. Призрак не вырывался. Лишь хрипел, повернув голову к Полине и ее компаньону. Она натянула лучи и почувствовала, как на лбу вздулась вена, а по вискам потек холодный пот. Сильнее, надо давить сильнее. Дыхание стало прерывистым и тяжелым, рука задрожала от натуги. Глаза застелила дымка. Нити вонзились в призрака, и золотое свечение наполнило его. Свет хлынул: из глазниц – как слезы, изо рта – как крик. Части тела отделились друг от друга, точно над ними потрудился опытный мясник. Призрак развалился на бесформенные куски, и его плоть растаяла в свете восходящего солнца. Растаяли и нити.

Полина перевела дух, утерла лицо рукавом и поправила волосы. Взглянула на компаньона. Только что Йося выглядел вполне обычно для напуганного юноши, но сейчас его лицо изменилось. Оно окаменело. В руке компаньон держал один из снимков. Застывший взгляд, казалось, был направлен вовсе не на фотографию. Он смотрел сквозь нее. Вернее – вглубь.

– Иосиф, – окликнула Полина.

Он встряхнулся и, выронив снимок, механически поправил:

– Йося.

– Надо уходить. – Она натянула перчатку. – Только сделаем кадры для отчета. Не мог бы ты сфотографировать труп и отправить фото Ипполиту Аркадьевичу?

Йося молча протянул ей телефон. Полина отступила на полшага:

– Нет, сделай сам, пожалуйста.

Компаньон, не глядя на тело, пару раз стукнул пальцем по экрану смартфона. Показав результат Полине – снимки получились смазанными, но удовлетворительными, – он послал их Ипполиту Аркадьевичу, сразу удалил из галереи и поплелся к люку. Одна нога в обуви, вторая в носке. Поглядев ему вслед, Полина тяжело вздохнула, пробормотала: «Самый последний раз» – и подхватила потерянный крокс.

Какое-то время Йося угрюмо молчал, но умение держать рот на замке явно не входило в число его добродетелей.

Когда они с Полиной вышли из студии, он процедил:

– Цветы, значит. Ты поставляешь Губеру цветы. Так сказать, из сердца и из почек дарю тебе цветочек.

– Как ты уже понял, я не поставляю цветы. Даже не убираю помещения, хотя это ближе. Я убиваю призраков, – спокойно отозвалась Полина. – К слову, у них нет ни почек, ни сердец. То, что ты видел, было имитацией. На самом деле призраки выглядят как бесформенные сгустки материи. С подачи Шарля Рише, ученого-физиолога, ее принято называть ectoplasm – от древнегреческого…

– А фотограф? – перебил Йося; в голосе звучала надежда. – Тоже имитация?

– Нет. – Полина села на подоконник открытого окна и спрыгнула на асфальт. – Он был настоящим.

Йося вылез следом. Согнувшись пополам, уперся руками в бедра и шумно выдохнул. Его не вырвало во второй раз – это был добрый знак. Полина подумала, что Йося только что пережил самый темный час в своей жизни. Нечто подобное она испытала, когда ей было восемь.

– Никогда еще фраза «выйти в окно» не звучала у меня в голове так оптимистично. – Йося распрямился и, поежившись, застегнул куртку. – Что теперь?

Покусав изнутри щеки, Полина ответила:

– Поедем домой.

– Я все еще твой компаньон?

– Это ты мне скажи. – Она прямо и строго посмотрела ему в лицо.

Да, Йося обманул ее: он не был медиумом и ничего не знал о призраках. Также не стоило забывать, что он целился в нее из пистолета, пусть и ненастоящего.

С другой стороны, Йося не сбежал, заговорил зубы призраку и вытащил Полину из-под трупа.

А еще – рука. Конечно, рука. Всегда рука. Она выбрала его – так же решительно, как когда-то определила Полинину судьбу. У золотой магии, пожалуй, был единственный изъян: с ней невозможно было спорить. Дети, бунтующие против родителей, по крайней мере имели возможность донести свои мысли – и уже потом топать ногами и валяться по полу. Не подчиняться легче, когда на твое: «Не буду!» – заявляют: «Нет будешь!» А что делать, если крик улетает в пустоту? Имеет ли смысл кричать?

«Я дам ему шанс, но только из-за руки, – сказала себе Полина. – Магия выбрала Иосифа, а иначе я бы мигом отправила его обратно в обдуваемый всеми ветрами панельный дом и немедля забыла о нем». Конец предложения звучал фальшиво, но она велела себе не обращать на это внимания. Главный вопрос, который Полина задавала себе сейчас, звучал так: «Выдержит ли он снова?» Когда они опять столкнутся с потусторонцем, когда окажутся в опасности, когда воздух затрещит от ужаса… что сделает Йося?

– Поедем, – компаньон кивнул, – домой.

* * *

Три часа сна пролетели, словно вихрь черно-белых снимков, и оставили такое же тревожно-гнетущее чувство. Полина, как всегда, проснулась сама по себе, без будильника, это было делом привычки. Какое-то время она лежала в постели и думала про Многоликого, убийства и найденные глаза, лежащие сейчас в отсеке для овощей. Последовательность действий постепенно прорисовывалась в голове.

Перво-наперво: передать обе находки Губернатору, сказав, что забрала их из соображений сохранности – чтобы улики не сгинули во время схватки с призраками. Второе: донести до заказчика мысль, что поиск людей не входит в ее обязанности. Конечно, оба дела так или иначе были связаны с призраками: следователь пропал на даче с привидениями, а фотограф жаловался на потустороннюю активность. И все же два последних заказа сильно отличались от того, чем Полина занималась обычно. Наконец, третье (она тяжело вздохнула): продолжить расследование. Свое, независимое. То, что она узнала про Многоликого, нельзя забывать или откладывать в дальний ящик. Если он действительно призрак и может перемещаться куда заблагорассудится, проникать в любые дома, быть свободным от якоря…

Чувство неминуемой катастрофы надвинулось на Полину, точно гигантский айсберг. Она резко села в кровати и, размяв руку, натянула перчатку. Как бы ей хотелось сейчас, чтобы отец был рядом.

«Если будет худо, – прозвучал в голове знакомый голос, – если почувствуешь, что теряешь силы, обратись за помощью. Запоминай: Литераторские мостки, дорожка близ Волковки, провалившаяся могила под белой плакальщицей».

Полина встряхнула головой, поправила непослушную прядь и спустила ноги с кровати. Нет уж, ей еще не настолько худо. Внутри теплилась надежда, что Многоликий – все-таки человек. Только необычный. Тот, кто постоянно соприкасается с миром мертвых, а потому носит на себе его незримый след. Либо медиум, либо охотник. Кто-то вроде нее самой.

Правда, прежде Полина не встречала никого похожего. Никого, кому подчинялась магия. Все охотники, о которых она слышала от папы, входили в общество имени Дмитрия Менделеева и не обладали сверхъестественными способностями. Да и не охотились они в прямом смысле слова – лишь запечатывали места, где призраки проявляли активность. В крайнем случае могли отправить восвояси какого-нибудь квелого пассажира. Менделеевцам крупно повезло, что папа поделился с ними своими изысканиями: стоило им вооружиться мешочками с кладбищенской землей, китайскими сувенирными скелетиками да траурными лентами – и кривая смертности на графиках поползла вниз.

Менделеевцев, пожалуй, можно было не вносить в список подозреваемых. Да и зачем им убивать людей – следователя и фотографа? Если это сделал человек, обладающий некой паранормальной силой (например, способностью менять лица – вдруг такая существует?), то он – охотник-частник и не входит в общество. Тогда мотивом могла быть конкуренция. Губернатор и все его люди обращались за помощью только к одному охотнику – и перечисляли гонорары только на один счет. А что делают с человеком, который перестает справляться с работой? Ему находят замену. Подставить Полину – первая идея, которая могла бы посетить другого охотника. Версия выглядела стройной, но лишь одно осталось неясным: при чем тут глаза?

А глаза – важны.

Полина встала, быстро оделась и подошла к двери. Из гостиной доносились звуки приглушенного разговора. Подавив недостойное желание прижаться ухом к створке и послушать, о чем речь, Полина вышла из комнаты.

Ипполит Аркадьевич, Йося и Жека сидели вокруг коробки – лица всех троих освещали смартфоны. Опекун выглядел свежим и довольным: он выспался и сейчас наверняка заказывал новую «последнюю модель». Лицо компаньона, с лиловыми тенями под смолью глаз, выражало сосредоточенность. Бросив взгляд на Полину, он выдвинул ногой свободное кресло рядом с собой. Жека, по привычке зачесав челку на лицо, повернулся к ней:

– Доброе утро. Вы знаете, как называется объединение поэтов, в котором считали, что сочинение стихов – это не дар свыше, а ремесло и каждый может ему научиться? – скороговоркой спросил он и пояснил: – Я играю в квиз.

– «Цех поэтов». – Полина чуть поморщилась: ох уж эти акмеисты. – К слову, они, безусловно, заблуждались.

– А вы умная, – сказал Жека, и она поняла: вопрос был проверкой, он и так знал ответ.

– А ты наблюдательный. Может, стоило нанять тебя на должность компаньона? – Сев, Полина покосилась на Йосю: вообще-то она тоже умеет шутить.

– Ты в курсе, что у тебя совсем нет еды? – осведомился тот. – В холодильнике шаром покати. Только какой-то контейнер валяется. – Заметив, что у Полины вытянулось лицо, компаньон добавил: – Я его не трогал, если что. Вот, заказываю доставку. А заодно увольняюсь с предыдущих работ.

«Как много информации», – отметила Полина.

Подумав, что еще пожалеет о своей вежливости, она спросила:

– И много у ва… у тебя работ, с которых надо уволиться?

– Было шесть. Включая чтение стихов в «Сердце тьмы». Батат! Как же хотелось двинуть обезьяне с бакенбардами. Надеюсь, как-нибудь подвернется случай.

– Кстати, хотела спросить. Ты декламировал Блока. Любишь его стихи? – осторожно поинтересовалась Полина.

– Да не особо. Просто читал то, что нравится людям. – Йося скользнул глазами по ее лицу, похлопал ресницами и протянул телефон. – Вбей номер карты. Тут заказ на двадцать косарей. Аркадьич сказал, ты все оплатишь.

Полина чуть отодвинулась:

– Это к Ипполиту Аркадьевичу.

– Давай сюда. – Опекун перехватил мобильный. – И хватит фамильярничать. Аркадьич, Аркадьич. Мне не идет. Какой из меня Аркадьич? – Он пригладил волосы рукой, украшенной двумя перстнями.

– Действительно не идет, – подтвердил Жека.

– Вот, слушай брата. Матерь Божья, ты чего поназаказывал? Я думал, будет пицца, хот-доги и прочие жареные гвозди. Что еще ест оголтелая молодежь?

– Мы таким не питаемся, – с тонкой улыбкой ответил Йося. – Послушай, Ипполит, а как тебя звали в детстве?

– Зачем тебе? А-а. – Ипполит Аркадьевич погрозил пальцем. – Ну уж не Кисой.

– Эх! – Йося с досадой махнул рукой.

– На кису он тоже не похож, – задумчиво сказал Жека. – Скорее, на древнего вампира или на летучего мыша.

– Точно, Мыш! Без мягкого знака, – встрепенулся Йося. – Ну решено.

– Только попробуй. – Ипполит Аркадьевич вернул ему телефон и подмигнул Жеке. – А за древнего вампира – мерси. Звучит импозантно.

Полина, склонив голову набок, не без интереса наблюдала за их маленькой перепалкой. Разумеется, это была напрасная трата времени, но сейчас пустые разговоры почему-то не раздражали. Возможно, в них, как в стакане на самом донышке, блестели капли смысла. Воздух будто становился теплее, а пустая квартира – наряднее. То же происходило с елью, когда на нее вешали гирлянду.

Тем не менее пора было приступать к делам. Полина громко постучала пальцами, затянутыми в алое, по коробке.

– Ипполит Аркадьевич. Ответ поступил?

Вернувшись в квартиру, она первым делом написала отчет о смерти Козлова и подсунула под дверь опекуну, чтобы он отсканировал и отправил заказчице. В постскриптуме Полина указала, что при необходимости дошлет фотографии. К отчетам, отсылаемым Губернатору, всегда прикладывались снимки, но тут Полина засомневалась. Все-таки Козлов выглядел непрезентабельно, а Павла Геминидовна вряд ли часто видела трупы.

– Да, секретутка…

– Кхм.

– Павла Геминидовна, – приторно-сладким тоном поправился опекун, – прочитала отчет, что-то там провякала про приглашение и перевела деньги.

– Хорошо. – Полина кивнула. – Что дальше?

– А все. Ни она, ни Губернатор больше нам не докучали.

– Свяжись сам и назначь встречу.

– Губернатор? – шепотом повторил Жека, бросив на Йосю взгляд из-под челки. – Тот самый?

– Ох, не нравится мне это, – прищурился Ипполит Аркадьевич. – Ты-то, ребенок, откуда знаешь про Губернатора?

– Про него все знают, – быстро ответил Жека. – Он крупный бандит.

– Правильно. А какой синоним к «крупному бандиту»? «Уважаемый человек» – вот так-то. Слово «синоним» тебе знакомо?

– Да, и еще много слов на «с». Справедливость, совесть и другие. – Он уткнулся в экран.

В комнате простудным сквозняком потянуло недосказанностью. Как бы не простыть, не ослабеть от нее. Встав, Полина сверху вниз посмотрела на Йосю. Он поднял лицо. При таком ракурсе глаза компаньона казались еще больше, и в целом он напоминал безобидного щенка. От томной Жозефины не осталось и следа, как и от лихого парня, который лез по трубе. То ли у Йоси был широкий эмоциональный диапазон, то ли большой набор масок.

– Следуй за мной, – велела Полина, и он немедленно поднялся.

Она повела его в святая святых – в кабинет.

Стоило Йосе переступить порог, как его лицо снова переменилось. Оно стало как у мальчишки, оказавшегося в парке аттракционов. Странноватом и немного пугающем парке. Всю левую стену кабинета занимали незастекленные витрины, полные самых разных вещиц: янтарных ожерелий с насекомыми внутри, шаманских бубнов, помутневших ручных зеркал, клинков с орнаментами на лезвиях и десятками черепов – птиц, зверей и людей, включая кельтский череп-кубок и резную тибетскую капалу.

– Ого, сколько магических штук! – воскликнул Йося, бесцеремонно сунув руки в одну из витрин.

– Теперь на тебе ужасное проклятие до пятого колена, – ровным тоном сообщила Полина.

Компаньон немедленно отпрыгнул и вытер ладони о штаны, словно таким образом можно было очиститься не только от пыли, но и от зла.

– Правда? – Он шумно сглотнул.

– Нет. Это просто вещи. – Полина пожала плечами. – Папа собирал их в юности. В силу своего таланта он рано заинтересовался изнанкой мира, но тогда еще не знал, что в предметах нет магии. Она существует только в людях. – И мысленно добавила: «Как паразит».

– Много тут. Всякого. Небось стоит кучу деньжищ. – Йося больше не совал руки в витрины, только рассматривал. – Твоя семья всегда была богатой?

– Ничего подобного. Папа вырос в Чекушах, в месте, которое называл «скотский двор». Деньги у него появились, когда стал работать медиумом.

– А это что? – Йося шагнул к шкафу-каталогу из вишни, занимавшему половину правой стены. – Похоже на эти штуки в библиотеках, ну, где карточки. Жеке тут понравится, он любит книжки.

– Ему сюда нельзя. – Выдвинув один из ящиков, Полина достала папку.

– Почему?

– Вот поэтому.

Потянув за тесьму, она раскрыла папку и повернула к компаньону. Дернулся кадык, уголки губ поползли вниз. Рыжеусый, обложенный едой, страдальчески взглянул с фотографии. «Убей меня, скорее убей», – умоляли остекленевшие глаза.

– Тебе знакомо это лицо?

Йося помотал головой.

– Хорошо. А фотограф, которого мы нашли? Ты знал его?

– Нет. Видел на листовке. До того, как…

Полина положила папку на стол.

– Подойди и достань ноутбук из нижнего левого ящика.

– Прикольно, когда ты говоришь таким тоном. – Йося усмехнулся, и его лицо опять изменилось. – В этом что-то есть. Даже мурашки бегают.

Стоило ему сказать про мурашки, как у Полины они тоже появились. Наверное, это был инстинкт – как с зеванием.

Заложив руки за спину, она отошла в дальний угол комнаты.

– Включи ноутбук, найди папку «Семейства» и введи пароль: двадцать четыре, ноль, четыре.

– Чья-то дата рождения, так? – Клацая по клавишам правой рукой, левой компаньон захлопнул папку с фотографиями.

– Моя.

– Позавчера? – Повернувшись к Полине, Йося вскинул брови.

Она не ответила.

– Здесь какие-то файлы. – Он снова смотрел в экран. – «Пассажиры», «Нарциссы»… Что это?

– Это работа. Ты, конечно, не будешь ездить со мной на… – Решив не пугать его словом «охота», она смягчила: – Выполнение заказов, но разбираться в классификации – обязан. Ипполит Аркадьевич собирается покинуть меня, поэтому ты вместо него будешь заниматься документами.

– Бумажки? – Йося резко повернулся к ней, на лице читалось глубокое недоумение. – После вчерашнего? После всего, что видел? Ты хочешь, чтобы я возился с бумажками? – Судя по тону, он оскорбился.

– Ты не медиум. – Полина скрестила руки на груди. – А документы – важная…

– Плевать. – Он захлопнул ноутбук и поднялся, сверкая глазами. – Плевать, что не медиум. Вчера я говорил с призраком.

– Технически это было сегодня.

– Технически это было невозможно!

– Чего же ты хочешь? – спросила Полина, стараясь не подталкивать компаньона в нужном направлении.

Задумавшись, он уперся руками в край стола. Взгляд скользнул по закрытой папке.

– А трупы часто бывают?

– Крайне редко.

– Ну, тогда я хочу работать с тобой, как и договаривались. Ездить на заказы.

– Как ты себе это представляешь? – Полина склонила голову набок.

– Так же, как вчера. Технически сегодня. – Йося приподнял уголки губ. – Не отрицай, от меня была польза.

– Да, ты правильно подобрал слова. Откуда все это: «море разливанное», «чувак» и другой сленг?

– Одна из моих работ: знать все по чуть-чуть.

– Ты… – она прикинула в уме с десяток профессий, – писатель?

– Хуже. Экскурсовод. Плохой, зато необычный. Никаких: «Перед вами Медный всадник, – заунывно затянул он, – монументальный конный памятник, открыт в тысяча семьсот каком-то».

– Восемьдесят втором.

– Да, без этой фигни. Я вожу – то есть водил – по бывшим рокерским и хиппарским местам, по крышам, еще по кладбищам.

Старой пластинкой зашипело в ушах: «Провалившаяся могила под белой плакальщицей» – и Полина сильнее переплела руки. Йося по-своему истолковал ее жест.

– Все, что надо, я выучу. – Он кивнул на ноутбук. – Прочитаю, как ты сказала, «классификацию». Память у меня хорошая, даже чересчур.

Последняя фраза прозвучала как-то неоднозначно, и Полина поняла: пора задать главный вопрос.

Сосредоточившись на том, чтобы не «выкнуть» и не отвлечь компаньона, она спросила:

– Йося, с тобой не будет проблем?

Прямой Полинин взгляд столкнулся с таким же прямым взглядом Йоси.

Ему ничего не стоило соврать, но он с серьезным видом ответил:

– Этого я обещать не могу. – Оценив спокойную реакцию Полины, Йося кивнул и добавил: – Но я буду стараться.

– Что ж. Надеюсь, уровень пользы превысит уровень проблем. – Она дотронулась до перчатки. – Раз ты не хочешь заниматься документами, я согласна брать тебя на заказы. Вначале легкие, не как сегодня утром, а потом посмотрим. Однако тебе все же придется взять на себя часть бумажной работы, когда Ипполит Аркадьевич отбудет в Баден. Чем-то я могу заниматься сама, но не всем.

– А как ты относишься к детскому труду? – Йося усмехнулся, опять как-то по-новому, из-за чего на левой щеке появилась ямочка.

– Жека? – Полина нахмурилась. – Не думаю, что ему стоит видеть нечто подобное. – Она кивнула на папку. – Иногда трупы все-таки бывают. К тому же в отчетах всегда фигурируют призраки.

– Поверь мне, – странным тоном произнес компаньон, – если бы Жека вчера оказался на крыше, у него на лице не дрогнул бы ни один мускул. Он очень, – интонация стала еще страннее: Йося будто хвастался чем-то постыдным, – очень толерантен к жестокости. Возможно, тебе действительно стоило нанять в компаньоны его, а не меня. – Он оттолкнулся от стола и пошел к Полине: паркет запел под ногами.

– Еще можно переиграть. – Она не хотела, чтобы слова звучали легкомысленно, но именно так и вышло. Тогда Полина перешла на приказной тон: – Возвращайся к столу, открывай ноутбук и принимайся за изучение файлов.

– Ух, снова мурашки.

Из коридора позвал дверной звонок: прежние хозяева подарили ему канареечный, почти живой голос. Йося, не дойдя до Полины, крутанулся вокруг оси и направился к выходу.

– Изучу, – бросил он. – Только вначале завтрак. Это святое. Ты ешь шакшуку?

– Я не завтракаю.

– Сегодня это изменится. – Компаньон усмехнулся и вышел за дверь.

– Не открывай отсек для овощей! – крикнула вслед Полина.

* * *

В кухне, прилегающей к гостиной, еще никогда не было так шумно. Там беспрестанно что-то гремело, стучало, шипело и булькало. В какой-то момент Йося, показавшись из-за перегородки, принялся жонглировать куриными яйцами. Коричневые овалоиды взлетали чуть не к потолку, грозясь остаться на побелке, но в последний момент благополучно падали в ладони. Жека хлопал: очевидно, представление предназначалось именно для него и устраивалось не в первый раз. От плиты, а может и от самого Йоси, тянуло сладким перцем, томатами и специями.

Полина медленно цедила черный кофе из чашки с кобальтовой сеткой и пыталась сосредоточиться на распечатке новостей, подготовленной Ипполитом Аркадьевичем: убийства, похищения, исчезновения – все, что могло быть связано с призраками. В прессе по-прежнему не упоминали ни рыжеусого, ни фотографа. Возможно, было еще рано, но Полина склонялась к версии с замалчиванием: Губернатор не хотел огласки. Обе жертвы работали на него и погибли при загадочных обстоятельствах – никакой пользы для репутации, один вред.

Заинтригованная заголовком «Корюшка съела ребенка», Полина хотела вчитаться в текст, но тут на коробку опустилась глубокая тарелка. Взгляд скользнул по Йосиным пальцам и перепрыгнул на солнечный желток, плавающий в томате, зелени и белом крапе феты.

Жека оживился, да и опекун тоже. Отставив кофе, Ипполит Аркадьевич склонился над тарелкой и потянул носом. Ноздри затрепетали.

– Не отравлено?

– Могу поесть из твоей тарелки, чтоб ты убедился, Мыш.

– Не зли меня, – вяло огрызнулся Ипполит Аркадьевич.

Макнув в тарелку кусочек хлеба, он отправил его в рот, пожевал и с удивлением уставился на Йосю.

– Забираю назад слова про костюм горничной. Тебе нужен не он, а фартук.

– Ну, кстати, да, – согласился Йося, подсаживаясь к коробке. – Рукавицы тоже. Закажу сегодня.

Три головы склонились над тарелками и принялись за еду. Полина продолжила пить кофе. Может, она попробовала бы незнакомое блюдо с камышово-шуршащим названием, но Йосины слова про «изменится» возымели эффект – и совсем не тот, на который рассчитывал компаньон. За прошедшие сутки в доме и так переменилось слишком многое, не хватало еще начать завтракать.

– Если не будешь, Полина Павловна, я экспроприирую. – Ипполит Аркадьевич подтянул к себе ее тарелку.

Полина взяла лист со статьей и почувствовала, как сердце набирает ход. Вот оно. То, что надо. Из Монастырки, близ Митрополичьего сада, выловили мертвого ребенка. Мальчика одиннадцати лет родители опознавали по одежде: вода слишком исковеркала черты. Звали его Костя Лукин, и, по предварительной версии, он утонул по неосторожности. В конце репортер не удержался от кровожадной подробности: левый глаз у Кости отсутствовал, из чего был сделан вывод, что его съела корюшка. Эта деталь и дала название статье – высосанное из пальца и преувеличенное до такой степени, что Полина гадливо поморщилась. Впрочем, стоило признать, именно заголовок ее и привлек.

– Корюшка, – пробормотала Полина. – Это же вам не эвюгюгги.

– Любишь рыбу? – собирая тарелки, спросил Йося. – В следующий раз приготовлю.

Она подняла взгляд, но сразу опустила назад в распечатку. Смотреть на компаньона сверху вниз было совсем не то, что снизу вверх. Щенка он больше не напоминал, сейчас в чертах узнавалась Жозефина, а на нее Полина отчего-то не могла глядеть спокойно.

– Йося сказал, вы кто-то вроде частной сыщицы, и он будет вам помогать. – Жека, чуть разомлев от еды, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и растекся по креслу. – Это правда?

В кухне зашумела вода.

– Отчасти. А что еще говорил твой брат? – Нужно было выяснить, осведомлен ли Жека о призраках.

Васильково-синий глаз со всей возможной серьезностью уставился на нее. Второй был скрыт под челкой, и Полина невольно подумала о Косте Лукине. Не его ли частичка лежала сейчас в холодильнике – в отсеке, куда Йосе было запрещено соваться.

– Он сказал, с вами я буду в безопасности, – произнес Жека и пытливо взглянул из-под шторки волос. – А это правда?

По позвоночнику, как по клавишам фортепиано, пробежали холодные пальцы неуверенности. Зачем Йося пообещал то, что не может быть исполнено? Полина не знала, как защищать людей, тем более – таких маленьких. Пару дней назад она чуть не лишилась Ипполита Аркадьевича, и это задело. Разумеется, все случилось из-за его собственных неосмотрительности и бравады, но ее вина тоже была – пусть и фрагментарно, как сыр в Йосином блюде.

– Конкретно здесь тебе ничего не угрожает, – ответила Полина. – Мне бы хотелось, чтобы нигде не угрожало, но… – невольно она повторила Йосины слова, – этого я обещать не могу.

– Ничего страшного. Если здесь не угрожает – уже хорошо. А вообще обо мне волноваться не надо. – Жека перешел на шепот. – Вы, главное, берегите Йосю.

– Твой брат выглядит как человек, который может сам о себе позаботиться.

– Вы правильно сказали: выглядит, – подчеркнул Жека. – Он говорил, вы расследуете необычные дела. А необычные – значит опасные. – Вздохнув, мальчик с печальной решимостью добавил: – Если Йося умрет по вашей вине, так и знайте, я вас убью.

Полина медленно кивнула. Разумеется, она и не думала принимать угрозу всерьез, но подвергать сомнению и уж тем более высмеивать Жеку не собиралась. Пусть знает: она уважает его решение убить ее.

– Ребенок, – мягко откликнулся Ипполит Аркадьевич, тоже несколько разморенный после еды, – если бы Полина Павловна получала по сотке за каждое обещанное смертоубийство, мы давно бы вошли в список «Форбс».

Ни Жека, ни Полина не успели ничего сказать – в кармане Ипполита Аркадьевича громко завибрировал телефон. Вынув его, опекун нахмурился и одними губами произнес: «Губернатор».

– Слушаю вас. – Он прислонил трубку к уху. – Да. Да. Непременно. – Закончив разговор, Ипполит Аркадьевич опустил телефон и сказал Полине: – Тебе понадобится новое платье.

– «Большое мероприятие», – покривилась она. – А ты не мог отказаться?

– Нет. – Ипполит Аркадьевич развел руками. – Ты же сама сказала: «назначить встречу», а Губернатор решил устроить аудиенцию прямо во время какой-то своей годовщины. Не понял, что он празднует, но это будет в субботу, и он ждет тебя. Говорит, уже выслал приглашение. А сейчас он слишком занят подготовкой к вечеринке и встретиться не может. – Опекун помахал телефоном. – Передал извинения.

Полина тяжело вздохнула. Что ж, придется ждать до субботы. Губернатор сам виноват, что его праздник будет омрачен вырванными глазами, принесенными в контейнере для салатов.

Из кухни, вытирая руки о спортивные штаны, вышел Йося. Полина немедленно велела ему садиться за изучение файлов. Окинув ее взглядом, в котором читалось: «Ух, опять мурашки!» – компаньон хмыкнул и скрылся в кабинете.

– А у вас есть книги? – поинтересовался Жека. – Ну, настоящие, из бумаги. Ужасно надоели электронки.

В спальне Полины, в изножье кровати, стоял большой шкаф с литературой девятнадцатого и начала двадцатого века. В основном – букинистические издания и несколько удачных репринтов. Все, что было опубликовано после 1921 года, находилось вне Полининого внимания. Собственно, больше всего ее интересовал только один автор.

Откуда взялась любовь к Блоку, она не знала. Возможно, увлечение сформировалось под влиянием отца, но у Полины было стойкое ощущение, что она первая привнесла стихи Александра Александровича в их жизнь. Впрочем, разве хоть кто-то может сказать, откуда берется настоящая любовь?

Трогать книги – особенно прижизненные издания под эмблемой «Грифа», – кроме самой Полины, дозволялось лишь папе. Даже пыль с них она протирала собственноручно, не доверяя приходящей горничной. Шкаф был заперт, а ключ хранился в одном из деревянных завитков на дверце. В своей любви Полина была исключительно моногамна и ревнива.

– Книги есть, – ответила она, – но тебя они вряд ли заинтересуют. Лучше сходи в магазин и купи все, что захочешь.

– Когда вы говорите «все», вы имеете в виду действительно «все»? – уточнил Жека и, когда Полина кивнула, просиял.

Улыбка у него вышла диковатая, будто пришлось совершить немыслимое усилие, чтобы приподнять уголки губ. Полина тоже не была мастерицей мимики: хмурилась легко, а вот с остальным бывали проблемы. Но при взгляде на Жеку и кривую линию его рта в груди отчего-то растеклось тепло, и Полина заставила себя улыбнуться в ответ.

– У вас что тут, конкурс на самую криповую ухмылку? – В гостиной опять появился Йося. – Жека, тебе не победить.

– Я же велела вам…

– Тебе.

– …разобраться с файлами. – Полина поднялась и взглянула на часы: стрелки подползли к двум; она еще никогда не засиживалась за утренним кофе так надолго.

– А я разобрался. Все открыл, пробежал по диагонали – ну, для начала. Только там один файл недоступен. Называется «Девятнадцать тринадцать». Он дополнительно защищен.

– Так и должно быть, – сухо отозвалась Полина.

– Ты забыла пароль?

– Нет.

– Ты не знаешь пароль?

– Знаю.

– А, – с недовольством заключил Йося, – значит, эта инфа не для моих глаз.

– Не для моих тоже, – вздохнула Полина. – Мне неизвестно, что в том файле…

Она не успела подобрать слов, чтобы объяснить, что не так с «1913», – в дверь постучали. Звук был мягкий, будто по дереву бил лапой большой кот. Только один человек на свете обладал талантом кошачьего стука, поэтому Полина точно знала: за дверью – Афанасий. Он никогда не звонил, объясняя это тем, что трель, даже самая мелодичная, повышает у людей уровень стресса. За то, что бережет покой хозяев, Афанасий всякий раз получал дополнительные чаевые.

Поздоровавшись, швейцар протянул Полине два конверта: серебристый и черный. Не удержавшись, бросил ей за плечо любопытный взгляд. Наверное, приметил Йосю и Жеку.

– Юноша и его младший брат будут жить здесь. Их зовут Иосиф и Евгений, – рассматривая письма, пояснила Полина. – Кто принес?

– Серенькое – обычный курьер. А черное – как всегда. – Афанасий покачал головой, не одобряя способ доставки: письма в траурных конвертах всегда приносили какие-то оборванцы.

Поблагодарив швейцара словами и купюрой, Полина наткнулась на Йосин взгляд. В который раз за сегодня у компаньона переменилось выражение лица. Не было ни иронии, как при разговоре в кабинете, ни деловитости, как во время готовки, ни тепла, как в моменты, когда Йося смотрел на Жеку. В глазах поблескивало черное стекло: неживое и холодное.

– Давно не видели… не видел бумажные письма? – спросила Полина, не понимая, чем объяснить перемену.

– Сто лет, – буркнул компаньон, сунув руки в карманы. – И еще столько же не видел бы.

Полина не стала развивать тему: каждый имеет право на причуды. Если у компаньона не обнаружится странностей, мешающих работе, то с внезапной письмофобией она как-нибудь примирится.

Отложив черный конверт, Полина потянула за цепочку на шее, и из-под ворота показался маленький золотой крестик с остро заточенным концом. Взрезав серебристую бумагу, она вынула глянцевую карточку. Сверху поблескивал герб – лицо восточного сфинкса у Академии художеств, – а понизу шел текст: «Не убог задором».

Губернатор, согласно семейной легенде, был потомком человека, стараниями которого в Санкт-Петербург доставили сфинксов из поминального фараоновского храма. А вместе с ними, разумеется, переехало и древнее проклятие. Слова оскорбленных богов слетели с языков, и все-то у Российской империи пошло наперекосяк: проиграли Крымскую войну, царь слег с воспалением легких и вскорости умер, а сам город был обречен на медленное угасание. Порой, разглядывая каких-нибудь обветшалых кариатид с отбитыми носами, пойманных в зеленые строительные невода, Полина готова была поверить в реальность проклятия. Город увядал, как забытый цветок в пыльной вазе.

Под изображением сфинкса было выведено:

«Приглашение

Полине Павловне Тартаровой

Дорогая Полина, приглашаю Вас принять участие в праздновании десятилетней годовщины компании „Градъ“. Мероприятие состоится в известном Вам доме на улице Мира. Ожидаю Вас в субботу, 29 апреля. Сбор гостей в 20:00. Форма одежды: вечерняя. Приглашение распространяется на всех, кого Вы пожелаете привести с собой.

Ваш верный друг и надежный партнер, В.»

Полина хотела положить карточку обратно в конверт, но из-за плеча раздалось:

– «Не убог задором» – это что значит?

Она обернулась и отступила на шаг: Йося катастрофически нарушил личные границы. В черном взгляде таилось нечто большее, чем любопытство, но не поддающееся разгадке. Отвечать не хотелось, но язык почему-то решил иначе:

– Просто неудачная шутка, – пробормотала она.

– О, неудачные шутки – это как раз моя остановочка.

Ничего не сказав, Полина повернулась к опекуну. Он, склонившись над Жекиным телефоном, рьяно доказывал, что «сожжение» было технически верным ответом, а «бездушная машина» ничего не понимает и не разбирается в синонимах. Жека ворчал, что надо было писать «аутодафе», как он и предлагал. Похоже, мальчик взял опекуна в свою команду по квизу – и уже успел пожалеть об этом.

– Ипполит Аркадьевич, придется поработать, ты еще не в Бадене.

Опекун вскинул недовольный взгляд:

– Вот спасибо, что напомнила. Пора собирать вещи.

– Перво-наперво раздобудь мне адрес Кости Лукина – того мальчика из заметки. – Она кивнула на распечатку, оставленную на кресле. – Затем подготовь для Йоси и Жеки копии ключей и выдай банковские карты. После этого – можешь собираться.

Жека с любопытством покосился на пачку листов и потянул к ним руку, но Ипполит Аркадьевич оказался шустрее. Подхватив бумаги, он цыкнул:

– Новости – детям не игрушки, – и скрылся в кабинете.

Повернувшись к Йосе, Полина наткнулась на пытливый взгляд.

– Думала, отстану? Рассказывай, что за шутка такая? Твоя?

– Нет. Папина. – Горло тотчас перехватило, и Полина потянула воротничок платья. – Губернатор рассказал однажды, что его брат заказал генеалогическое исследование и узнал, что они являются потомками поэта Андрея Николаевича Муравьева. А папа взял и пошутил, что девизом Муравьева было «Не убог задором». Он не со зла, просто думал, что Губернатор поймет иронию, но тот не понял. – Полина вздохнула.

– Я тоже что-то не выкупаю. – Йося поднял бровь.

«Наверное, это значит, что он не знает», – перевела для себя Полина.

– Эта фраза – не девиз Муравьева, а часть эпиграммы, написанной на него Баратынским. Начало там такое: «Убог умом, но не убог задором».

У Йоси дрогнули уголки губ.

– Я правильно понял, что теперь везде, на всех визитках, приглашениях и других бумажках Губера стоит эта надпись?

– Даже на его доме, – с неохотой поделилась Полина.

Издав хриплый смешок, компаньон хлопнул себя по бедру.

– Шик! Да твой отец – настоящий тролль. А где он, кстати?

Полина, прикусив щеки изнутри, опустила взгляд на перчатку.

– А, понимаю, – тихо произнес Йося. – Мой тоже умер.

– Нет! – Она резко вскинула подбородок. – Отец жив.

– Да? Извини, сделал неправильные выводы. Думал, опекунов назначают, когда…

– У меня есть родители, – с нажимом повторила Полина. – Просто они далеко.

Йося выжидающе поднял брови: искреннее неравнодушие, написанное на его лице, тянуло наружу слова.

Вздохнув, Полина объяснила:

– Папу пригласили в Перу как медиума, и он уехал.

О том, что от отца не было вестей почти два года, она уточнять не стала. Уходя, он прямо заявил, что напишет или позвонит, когда будет готов. Получалось, этот момент еще не настал.

Полина знала, почему он не хочет с ней разговаривать, но сомнения не давали покоя. Озвученная причина, по ее мнению, была не до конца искренней. Полина просто не верила, что отец, ее отец, талантливый и преуспевающий медиум, мог поступить настолько несправедливо и инфантильно.

Оставалось утешаться тем, что в Перу у него все было в порядке. Изредка, раз в два-три месяца, папа по старой памяти звонил Губернатору. Тот не был в курсе, что между отцом и дочерью пробежала черная кошка. При встрече мог нечаянно выдать новость о папе, а потом добавить: «Ты, конечно, и так это знаешь, он тебе рассказывал». В такие моменты Полина с нарочитой небрежностью произносила: «Да, знаю, но мне все равно интересно. Что еще он говорил?» – и жадно ловила каждое слово.

– А почему ты с ним не поехала? – Йося, сам не зная, резанул по больному. – Я так понял, вы были командой.

«Это не я с ним не поехала, а он меня не взял», – прозвучало в голове, но вслух Полина сказала:

– Все случилось внезапно. К тому же там не нужна была охотница. Только медиум. И хватит об…

– А мама? – подал голос Жека. – Где твоя мама?

– Вроде бы здесь, в Петербурге. – Горло опять сжалось.

– Ты же сказала, они оба далеко, – подловил мальчик.

– Это большой город. – Раздражение плеснуло через край: и Йося, и Жека услышали его и примолкли.

Надолго ли?

От дальнейших расспросов Полину спас Ипполит Аркадьевич. Он протянул ей листок с адресом, а Йосе и Жеке – две карты, привязанные к одному аккаунту. У опекуна, помимо брикетов с наличными, всегда имелся запас карточек от разных банков.

– Теперь займусь ключами. Ребенок, составишь компанию?

– Ага! – Жека резво соскочил с кресла: качнулась белая челка.

– Же-ека, – предостерегающе протянул Йося.

– Да я же с Мышом. Ненадолго. – Он сложил вместе ладони. – Ну пожалуйста!

– Поверь мне, я умею присматривать за детьми. – Ипполит Аркадьевич бросил взгляд на Полину и усмехнулся. – Особенно когда они более серьезные и благоразумные, чем я.

– Вот-вот, кто еще за кем будет присматривать, – пробурчал Йося.

Посомневавшись, он качнул головой и выдохнул:

– Ну хорошо. Ты знаешь правила, Жека.

– Телефон заряжен. Отслеживание включено. Если что, надо кричать: «Пожар!» – тогда люди придут на помощь.

– Да у вас все серьезно, – отметил Ипполит Аркадьевич. – К нападению готовитесь?

– Обычные предосторожности для современного мира. – Жека пожал плечами.

– А мы – сюда? – Йося сунул нос в распечатку с адресом.

– Нет. Я – сюда, а ты – в кабинет.

– Ой, да ладно тебе, – он отмахнулся, – успею надышаться пылью в компании бумажных клещей.

Полина окинула компаньона взглядом, достойным Горгоны. Стоило поставить его на место и показать, кто здесь принимает решения, но по мозгу скальпелем прошлась мысль: она едет не на охоту, там не будет призрака, только люди. Люди, потерявшие ребенка. Тут разговорчивость и улыбчивость Йоси могут пригодиться. И тепло, исходящее от него. И лесной запах, смешанный со специями. И то, как он смотрит на Жеку и на нее саму. Как будто ему не все равно.

– Пять минут на сборы, – со всей возможной строгостью сказала Полина.

– Уложусь в полторы. Успеем решить еще один вопрос.

Полина почувствовала, как напряглась челюсть. Неужели на чашу весов с надписью «Проблемы» сейчас опустится что-то тяжелое и она перевесит ту, где написано «Польза»? Полина все еще сомневалась в выборе, который сделала рука. И не была уверена в компаньоне.

Йосю, видимо, позабавил ее настороженный вид. Фыркнув, он сказал:

– Вопрос в том, какой брать фартук? С мухоморами или лисичками? В смысле, не грибами лисичками, а животными. Вот, смотри. – Он протянул Полине телефон.

Отшатнувшись от экрана, она буркнула:

– Мне все равно. – Хотя на самом деле ей больше понравился с мухоморами.

* * *

– Чижик-пыжик после пьянки выпил воду из Фонтанки, откачали эту птицу только в Боткинской больнице, – пропел Йося, узнав, в какой район они едут.

Костя Лукин с мамой и бабушкой жил в новостройке между Боткинкой и железной дорогой. Квадраты и прямоугольники домов – разных, но одинаково безликих – напоминали детали конструктора, разбросанные ребенком-великаном. Во всем здесь чувствовалась недоделанность, грозящая перейти в статус вечной. Аккуратный газон сменялся бурьяном, дорожки с брусчаткой переходили в пылевые тропы. Несмотря на скученность домов и обилие машин, место казалось пустынным.

Когда вышли из такси, Полина быстро ввела Йосю в курс дела – и снова увидела, как переменилось его лицо. Свинцовая тяжесть сковала караваджиевские черты и выбелила природную смуглость. Линия рта стала жесткой, а вместо ямочки на щеке откуда ни возьмись появилась морщина.

«Это из-за Жеки», – предположила Полина. У нее не было ни братьев, ни сестер, и она не знала, каково это – заботиться о ком-то, кто младше тебя и с кем ты связан невидимой, но крепкой нитью родства. Услышав про смерть ребенка, Йося, видимо, примерил ситуацию на себя и Жеку. Полина деликатно умолчала о глазе, чтобы не расстраивать компаньона еще больше.

В сумке лежало несколько удостоверений: частной сыщицы, сотрудницы похоронного бюро и даже, для сведущих, охотницы на призраков. Обычно корочки, даже самые нелепые, магически воздействовали на людей – вызывали доверие и развязывали языки. А если не получалось, в ход шли деньги.

Поколебавшись, Полина решила представиться работницей КОМДЕТГОСА – несуществующего комитета, выплачивающего пособия родителям, потерявшим детей в случае происшествий. То, что Ипполит Аркадьевич узнал о Лукиных, внушало надежду: мама работала визажистом, а бабушка преподавала в детской студии. Люди творческих профессий, как показывала практика, были более доверчивы. Конечно, обманывать убитых горем женщин – не самое приятное занятие, но Полина успокоила себя тем, что вранье будет неполным. Пусть комитет вымышленный, деньги на их счет придут настоящие.

Прикрываться легендой не пришлось.

Полина успела лишь поздороваться, когда женщина с красными припухшими веками проговорила:

– Входите, входите, я вас ждала. Меня Людмила зовут. Ой, ну вы и так знаете.

Одергивая короткое черное платье, она повела их с Йосей в кухню. Щелкнула чайником, выставила тарелку с зефиром и торопливо спрятала в шкафчик над раковиной какие-то пузырьки. Села, положив руки на стол. Они дрожали.

Полина отметила, что светлые волосы Людмилы выглядят немного влажными, а платье – непривычным и неудобным для нее. Вероятно, женщина впервые за несколько дней заставила себя вымыть голову и сменить домашнюю одежду на что-то более приличное.

В кухню сунулся было рыжий кот. Глянув на хозяйку трагическим, почти человеческим взглядом, он опустил хвост и вышел. От вкуса чужого горя, женского и котовьего, у Полины запершило в горле.

– Вы же записывать будете? – робко спросила Людмила. – Только без видео, если можно.

– Разумеется. – Полина посмотрела на Йосю.

Компаньон достал мобильный и включил диктофон.

– Нет-нет, подождите, – уставившись на красный зрачок на экране, женщина протестующе взмахнула ладонями. – Я не готова, я…

Йося выключил запись.

Отдышавшись, Людмила сказала:

– Я хочу объяснить, зачем это. Чтобы вы поняли. Чтобы не получилось, как у этих. Вы простите, если я что-то не то говорю. – Она растерялась.

– Все в порядке, продолжайте. Что вы хотели сказать? – как можно мягче произнесла Полина: она начала догадываться, за кого женщина приняла их.

– Такое нельзя писать, я вот про что. Нельзя такое. Про детей. Лишь бы хайповать сволочам! – Она всхлипнула, но сдержала слезы. Выпрямив плечи, твердо добавила: – Я хочу одного: чтобы в Костеньке увидели человека. Чтобы запомнили не сраную корюшку, а то, как он выменял у мальчишек котенка, когда те его мучили. А теперь Кисик вон какой. Вырос. Благодаря Косте вырос! – В голос ворвалось отчаяние, и Полина услышала невысказанное: «А сам Костя никогда не вырастет».

– Мы все сделаем, – пообещала она. – Напишем другую, нормальную статью.

Лицо Людмилы осветилось лихорадочной надеждой, и она часто-часто закивала. Йося включил диктофон. Покусав щеки изнутри, Полина сделала мысленную пометку: «Поручить Ипполиту Аркадьевичу разыскать толкового журналиста, заплатить ему и передать записи – пусть и правда сделает хорошую статью про Костю Лукина».

Людмила заварила чай, сходила за семейным альбомом – повезло, что она по старинке распечатывала фотографии, а не хранила все в телефоне, – и начала рассказ.

Костя, со слов его матери, был добрым и тихим мальчиком. От плохих компаний держался подальше. Впрочем, от хороших тоже. Он мало общался со сверстниками, выбирая лишь тех, кто увлекался супергероикой – как и он сам. Любимым персонажем Кости был Человек-паук: ему отзывалась идея дружелюбного соседа, который то делает домашку, то спасает мир. Костя тоже хотел быть спасителем. Однажды он отдал новые наушники за измученного котенка, которого собирались для потехи обрить налысо, а в другой раз проводил бездомного до ночлежки – она располагалась рядом. Костя вообще нередко находил кому помочь, а все потому, что при всей своей тихости ужасно не любил сидеть дома. Он мог часами гулять по району: вдоль Обводного канала или покатых берегов Монастырки. Иногда, миновав реку, забредал на Казачье кладбище. Людмиле это не нравилось, но она не ругала сына.

Листая альбом, Полина внимательно следила за историей Кости Лукина. Она не знала, что хочет услышать, но надеялась на зацепку. Пусть крохотную, но все-таки важную.

Руку кольнуло, и Полина насторожилась: что такого сказала Людмила? Сейчас речь шла о какой-то коллекции, которую собирал Костя. Полина перевернула еще пару страниц альбома, почти не глядя на снимки, и по венам опять прошлись невидимые иглы.

– Простите, а что именно Костя коллекционировал? – уточнила она.

– Как, я не сказала? – Людмила всполошилась, словно упустила самую важную деталь. – Он собирал йо-йо с супергероями. Очень переживал, когда потерял одно. Самое любимое, с Паучком.

Незнакомое слово, созвучное с именем компаньона, заставило Полину озадаченно наморщить лоб. Перебивать Людмилу она не стала, рассудив, что Йося или его брат подскажут ей, что такое йо-йо. Жека был сверстником погибшего мальчика и, вероятно, хоть немного разбирался в детских увлечениях.

Полина снова опустила взгляд в альбом, и Костя вдруг показался ей очень-очень знакомым. Лицо, похожее на румяный блинчик, и торчащие вверх соломенные волосы. Где она могла видеть его? Закрытая поза со скрещенными руками, наклон головы, даже свитер с оленями – все выглядело так, будто уже попадалось на глаза. Полина украдкой вздохнула: дежавю – и ничего более. Она никогда не встречала Костю. Просто слова Людмилы, впитываясь в кровь, начинали действовать. Полина знала мальчика, но не лично, а по рассказу матери.

– Ну вот… кажется, все. – Людмила растерянно вгляделась в лица гостей. – Думала, могу говорить о нем весь день, а сама…

– Этого достаточно. Спасибо. – Полина рассудила, что пора уходить: вдруг явятся настоящие журналисты?

Впрочем, Людмилу могли обмануть. Пообещали, что придут, чтобы она не закатила скандал, а теперь будут кормить обещаниями и игнорировать. Ложная надежда по капле вытягивает решимость, а это всегда хуже, чем единичный удар отказа.

Полина поблагодарила за чай, к которому не притронулась, и поднялась. Йося, выключив запись, тоже встал. Выйдя из подъезда, они, не сговариваясь, направились к Монастырке.

Свет сделался тусклым, будто день решил поскорее уйти и уступить место вечеру. По небу носились растрепанные клочки туч, неспособные на дождь и оттого злые. Полина с Йосей поднялись на мост, дошли до середины и остановились. За ограждением неторопливо текла зеленовато-коричневая вода, забравшая Костину жизнь, и утки прокладывали по ней тающие тропы. Полина, прищурившись, вгляделась в покатые берега. Не мелькнет ли мальчик с соломенными волосами? Призрака не было. Тогда она повернулась к Йосе. Он отрешенно глядел вниз, прикрывая половину лица поднятым воротником куртки.

– А что там про корюшку, я не понял? – сдавленно спросил компаньон.

– А я не поняла, что коллекционировал Костя? – вопросом на вопрос ответила Полина.

– Не знаешь, что такое йо-йо? – удивился Йося. – Это такие штуки… ну с ниткой… – Он задумался: видимо, предмет оказалось не так просто описать. – Сейчас покажу.

Достав телефон, он нашел видео. Полина вгляделась в экран. Тонкая детская рука с привязанной к среднему пальцу желтой веревочкой подкидывала и ловила маленькое разноцветное колесо. Внутри у Полины зашевелилось беспокойство. Нить напоминала магический луч (в голове эхом прозвучало: «Средний – занемог»), но не это взволновало Полину. Предмет выглядел знакомым.

– Покажи мне, как выглядит Человек-паук, – сказала она.

– Ты реально, что ли, из девятнадцатого века? – Йося изумленно фыркнул; кажется, неосведомленность Полины отвлекла его от тяжелых мыслей. – Ну, добро пожаловать в мир поп-культуры, шеф. Смотри.

Когда с экрана на Полину уставились белые глаза без зрачков, память сделала сальто назад и приземлилась в студии Козлова. Полина видела йо-йо с таким изображением – на полу за фотофоном. Более того, она видела и самого Костю – на одном из снимков, вихрем летавших вокруг мертвеца. Узнать Костю на черно-белых фотографиях было не так-то просто, и все-таки он присутствовал там – среди безмолвных свидетелей с заштрихованными глазами.

Предчувствие не обмануло Полину: гибель мальчика была связана со смертью фотографа и, вероятно, не являлась несчастным случаем. Костя посещал студию Козлова, участвовал в съемке, а потом его глаз оказался в ладони фотографа. Обоих убил Многоликий? Пока все выглядело именно так. Значит, жертв сейчас как минимум четыре: Козлов, Костя, рыжеусый и некто, чей глаз лежал в его ладони. Единственное, что озадачивало Полину: почему маньяк на ходу менял почерк преступлений? Она не разбиралась в вопросе, но слышала, что серийные убийцы придерживаются одного modus operandi[7]. Если он вырезает глаза, значит, вырезает у всех. Почему Многоликий пренебрег фотографом и следователем? Возможно, в этом был смысл. Чтобы разобраться, стоило найти четвертую жертву.

– Ты что-то поняла? – Йося пытливо вгляделся ей в лицо.

– Рано делать выводы. Вызови такси. Тебе пора взяться за файлы, а мне – дать несколько поручений Ипполиту Аркадьевичу.

* * *

Искать мертвеца в Петербурге – все равно что туристу выбирать отель. Их много, и можно запутаться, каждый имеет свои тайны и прошлое. А главное, есть те, о которых тебе просто неоткуда узнать, если не имеешь нужных связей.

Полине повезло, что у Ипполита Аркадьевича был внушительный список контактов и темное прошлое. Не найдя в прессе упоминаний про безглазых мертвецов, опекун обзвонил знакомых из похоронных служб и моргов. Один из прозекторов, некто по фамилии Кройц, сообщил о подходящем трупе. Ипполит Аркадьевич махнул Полине и включил громкую связь – благо Йося и Жека как раз ушли в книжный.

– Как же, как же, помню такого, безглазого. – Голос у Кройца был жестким и холодным. – Среди невостребышей дети нечасто попадаются.

Сердце Полины налилось тяжестью. Четвертой жертвой опять оказался ребенок, но, в отличие от Кости Лукина, – неопознанный. Впрочем, не стоило спешить с выводами. Зацепка могла оказаться ложной.

– Я как его увидел, – продолжил Кройц, – сразу пословицу вспомнил: у семерых нянек дитя без глазу. – Он хихикнул: звук напоминал скрежет вилки о фарфор. – Хотя у этого никаких нянек не было. Бродяжка просто, вот и все. В Москве таких невостребышей полторы тыщи в год набегает, а у нас еще по-божески: около семисот.

Полина указала на свои глаза: вначале на левый, потом на правый.

– Так, значит, у пацана только один глаз отсутствовал? А который? – спросил Ипполит Аркадьевич.

– А чего это ты, Ипа, мертвыми мальчиками интересуешься? – вновь скрипнула вилка. – Новое увлечение? Бес в ребро? Не осуждаю, но такие вопросики дурно пахнут.

– Лавэ они пахнут, Кройц, исключительно лавэ. – Опекун наморщил нос.

– Ну, переведи для затравочки.

– Повиси.

Закатив глаза, Ипполит Аркадьевич зашел в приложение банка, отправил деньги, и Кройц тотчас продолжил рассказ. У мальчика, как и подозревала Полина, отсутствовал левый глаз.

– Вырезали хорошо, аккуратно, будто тренировались. На кошках. – Из трубки вылетел очередной отвратительный смешок. – Если переведешь столько же, пришлю фотки.

– Вдвое больше, если приложишь экспертизу.

Из трубки тяжело дыхнуло сомнением. Помолчав, Кройц натянуто произнес:

– Ты тогда забудь, что я только что сказал. Это я так, чтобы жути нагнать, да и коньяку выпил. Мальчишка упал откуда-то, вот глаз и вышибло. Ненасильственная, короче.

По венам у Полины побежали стальные иголки. Она одним махом написала на бумажке: «Где?» – и показала Ипполиту Аркадьевичу.

Кивнув, он спросил:

– А пацан все еще в морге?

– Да какой там. Он теперь в другом месте морозится – на Северном. Вместе с другими собратьями – бомжами, зэками, психами и дебилами. С нашими, так сказать, доморощенными Джонами Доу.

Полина живо представила одинаковые куличи могил, таблички с номерами вместо имен и лесок на горизонте – такой чахлый, что, кажется, его и в мае не покроет листва. Город не мог выделить неопознанным целое кладбище, а значит, и после смерти «Джоны Доу» оставались отщепенцами. Косая тропа отделяла неблагополучный район от обычного – с надгробиями, фотографиями, венками и лампадами. С посетителями. Живым, навещающим своих умерших, наверняка претило такое соседство.

В замке зашуршал ключ, и Полина скрестила в воздухе руки: пора заканчивать.

– Сейчас пришлю задаток, а как получу экспертизу, отправлю остальное, – сказал опекун.

– С тобой крайне приятно иметь дело, Ипа. Звони, когда понадобится свежий труп. – Вилка скрипнула в последний раз, и Кройц отключился.

Вовремя: из коридора донеслись голоса, шуршание пакетов и шаги.

– Ты бы его видела, – пробормотал Ипполит Аркадьевич. – Мерзкое существо наподобие кальмара, но дело свое знает. О, уже прислал. Сейчас заплачу и распечатаю.

– Принеси в спальню, – велела она, устремляясь к двери. – И скажи Иосифу, чтобы немедленно сел за файлы.

– Йосе, – раздался за спиной голос компаньона. – И ты можешь сказать мне это сама.

Полина обернулась – и сразу пожалела, что не ушла в комнату. Жека, сияя чудаковатой улыбкой, показывал ей пакеты с логотипом книжного магазина, а Йося придерживал его за плечо. По мышцам растеклась болезненная слабость и тотчас сменилась напряжением. Оказывается, известия о детских трупах куда сильнее бьют по нервам, когда с тобой живет ребенок. Снова мелькнули перед глазами безымянные могилы, а следом – лицо Кости Лукина. В груди стало тесно из-за лишней ответственности, жалости к жертвам и страха за Жекину жизнь.

Вместе с выдохом изо рта вырвалось предупреждение:

– Твоему брату, – Полина посмотрела на компаньона, – не стоит гулять одному. В городе, возможно, появился серийный убийца.

Йося и Жека обменялись взглядами, смысл которых ускользнул от нее. Несмотря на слова про убийцу, улыбка не покинула лицо мальчика – просто стала еще более кривой.

– А я и так никуда не хожу один, – ответил он и, поправив челку, весомо добавил: – Никогда.

Кивнув, Полина скрылась в спальне. Там, в ожидании экспертизы от Кройца, она вскрыла черный конверт. На колени выпал кремовый лист, сложенный вчетверо. От бумаги шел едва уловимый запах – мужской, взрослый и властный. От него Полине всегда становилось не по себе: она будто выпускала из бутылки джинна, который вовсе не собирался исполнять ее желания. Напротив – вынуждал делать то, что хочет он.

Полина знала, что нужно автору письма: он давно, еще в первом послании, рассказал о своем желании. Ей нечего было дать и нечего ответить, но письма продолжали приходить, и она читала их. Не могла не читать. Полина надеялась, что когда-нибудь найдет в них ответ на вопрос, который каждый день подтачивал ее жизнь, как вода – камень.

Почему все-таки папа оставил ее?

Его собственное объяснение, данное перед отъездом, не устраивало Полину. Очевидно, оно не было ложью, но и правдой – тоже. В письмах, пусть и теоретически, могло отыскаться недостающее звено между не-совсем-истиной и не-совсем-обманом. Черные конверты приходили не абы от кого – их присылал старый друг отца. Человек, с которым он вырос. Незнакомец, знавший о Полине куда больше, чем она о нем.

Папа никогда не рассказывал о приятеле из «скотского двора». Полину это не удивляло: его в целом нельзя было назвать откровенным человеком, но автор писем назвал другую причину. Друзья сильно поссорились и перестали общаться вскоре после того, как у папы открылся дар медиума.

Однажды Павел Тартаров, тогда еще старшеклассник, в присутствии друга вызвал призрака. Когда тот явился, Павел принялся расспрашивать его о тайнах посмертия. Потусторонец, напоминающий истлевшего монаха, оказался словоохотлив. Он говорил и говорил, а сам подбирался все ближе. В прорехах черной рясы мелькали бледные кости. Мягкий голос обволакивал. Друг умолял прогнать призрака или сбежать, тянул Павла к выходу и призывал одуматься, но он только отмахивался. Словно сказочник, потусторонец убаюкивал его бдительность. Рассказывал о чудесах, манил обещаниями. А как подкрался на расстояние вытянутой руки – бросился.

Другу чудом удалось вытащить Павла из подземелья, но тот ответил не благодарностью, а возмущением. Мол, призрак оскорбился из-за его нытья, вот и напал. Сколько секретов они бы узнали, если бы друг помалкивал.

Отношения дали трещину. Закончилась школа, разошлись дороги. Спустя много лет друг решил найти Павла, но узнал, что тот уехал в Латинскую Америку. Отыскав адрес Полины, связался с ней.

Все это он изложил в первом письме. А в конце добавил: «Последнее время я все чаще мысленно возвращаюсь в то подземелье и блуждаю по нему в поисках ответов. Думаю, Павел был во многом прав. Тот призрак действительно что-то знал, в его словах проскальзывал смысл, и если бы мы были осторожны, то могли бы получить бесценные знания. Сегодня я практикующий врач, человек науки, но по ночам я слышу в своей голове голос, похожий на эхо. Он не дает мне покоя и терзает надеждой. Когда, если не после смерти, душе открывается секрет вечной жизни?

Полина, я знаю, что вы долгое время помогали Павлу в работе. Более того, я уверен, что ваше первое столкновение с потусторонним миром произошло в том же месте, что и мое. Вы видели того самого призрака и, скорее всего, прервали его существование.

Если он открыл вам хоть что-то полезное для науки и общества или у вас есть записи Павла о том призраке, не утаивайте этого. Важна любая деталь. Знали бы вы, как это мучительно: вслушиваться в обнадеживающее эхо, не имея возможности разобрать ни слова, а потом идти к пациентам и лишать их последней надежды.

С уважением, STN».

Полина не сразу поверила незнакомцу: кто угодно мог представиться другом отца и выпытывать тайны. Сомнение таяло медленно, как лед на петербургских каналах, но так же неумолимо. От письма к письму она находила все больше деталей и доказательств: таинственный STN хорошо знал папу. Тем не менее она ничем не могла помочь другу отца.

Полина действительно убила потусторонца, похожего на монаха, но ничего, почти ничего не услышала от него. В тот день, в день ее первой охоты, папа надел ей на голову большие наушники, словно собирался учить стрельбе из ружья. Полина даже не знала, где находилось подземелье: всю дорогу глаза закрывала повязка.

Получив первое письмо, она заглянула в картотеку и убедилась, что память не подвела: в записях отца не было ни слова о призраке монаха.

Развернув новое послание – восьмое за год, – Полина заскользила по строчкам. Взгляд застыл, вернулся к началу. Пальцы так крепко вцепились в бумагу, что по ней побежали заломы, искажая слова. Щеки изнутри обожгло болью: Полина слишком сильно закусила их.

Обычно бывший папин друг рассказывал истории из их юности, заканчивая неизменной и требовательной (все более требовательной) просьбой «не утаивать». Нынешнее письмо было совсем другим. От него болезненно кололо: и сердце, и руку.

За дверью раздались шаги, и в щель над паркетом скользнули три листа А4. Отложив письмо, Полина глубоко вдохнула и переключилась на экспертизу. Вначале рассмотрела снимки: анфас и два профиля. Мальчик, за исключением пустой левой глазницы, был похож на сотни других: мимо пройдешь – взгляд не зацепится. Полина вчиталась в описание внешности: «Рост 140 см, лицо круглое, нос приподнятой формы, веснушки, волосы темные, короткие, брови дугообразные…» Дойдя до цвета глаз, Полина остановилась и поднялась. У Кости Лукина, как она помнила по фото, радужки были зеленые. У неизвестного мальчика – светло-голубые. Полина направилась в кухню.

Холодильник распахнул светящееся нутро, непривычно набитое продуктами. Наклонившись, Полина достала из нижнего отсека полупрозрачный контейнер и приподняла крышку: наружу, по-живому поблескивая, выглянули два глаза. Один – как клейкий листочек. Второй – точно арктическая ледышка.

На картине преступления появились новые четкие штрихи, хотя писалась она явно в тумане. Убийца расправился с безымянным мальчиком, вырезал левый глаз и положил его в руку следующей жертвы – следователя. Затем ритуал повторился: Костя, глаз, фотограф. У Полины не было сомнений: скоро последует новый удар. Произойдет еще одно двойное убийство – ребенка и взрослого. Если еще не…

По телу побежал ток, и больше всего вольт досталось левой руке. Она словно предчувствовала охоту, хотя рядом не было призрака. Не могло быть. Полина резко обернулась и вздрогнула: за спиной стоял Йося. Несмотря на чуткий слух и скрипучий пол, она не слышала, как он подошел. Значит, запомнил, на какие паркетины не надо наступать. Полина быстро спрятала контейнер в холодильник.

– Кусочничаешь? – с шутливым осуждением спросил Йося.

– Не верю, что ты закончил с файлами, – холодно отозвалась она. – Что ты тут делаешь?

– Пришел ужин готовить, чтобы ты не сажала желудок. Что там у тебя? Остатки праздничного торта, так? Ну, после днюхи.

– Я не отмечаю дни рождения, а в контейнере лежит мазь. – Она пошевелила пальцами, обтянутыми алой тканью. – Для руки. Поэтому настоятельно рекомендую не заглядывать туда. Мазь может испортиться.

– Понял: в контейнер не суйся, файл «Девятнадцать тринадцать» не открывай. Удивлен, что у тебя тут нет комнаты, запертой на ключ. Ну, как в сказке про Синюю Бороду. – Он привалился к холодильнику, загораживая Полине проход. – Не хочешь рассказать про маньяка? Это он убил Костю? И фотографа тоже? А того, с рыжими усами?

В Полининой голове пробежали строчки из письма, присланного другом отца, и она накинула на себя плотную вуаль спокойствия – чтобы компаньон ничего не смог прочитать на ее лице.

– Да, думаю это так, но пока слишком мало сведений.

Йося окинул ее взглядом и засучил рукава.

– Ужин будет готов через час. Приходи.

Полина кивнула, хотя сразу решила, что останется в комнате. Там был припасен пакетик с орехами и сухофруктами – должно хватить на вечер.

Вернувшись в спальню, она еще раз внимательно перечитала экспертизу. Затем, нахмурившись, заглянула в письмо. Конечно, Полина не надеялась, что текст изменился, но, может быть, она что-то неправильно поняла или восприняла слова слишком остро?

«Дорогая Полина, – прочитала она во второй раз, – я узнал, что вы наняли нового помощника. Не хочу огорчать вас, но вы совершили большую ошибку. Я могу с уверенностью сказать, что ему нельзя доверять. Более того, он опасен.

Его настоящее имя Иосиф Герц, хотя он мог назваться как-то иначе. Он обманщик, вор, и на его счету как минимум одно покушение на убийство. Возможно, к этому моменту Герц уже перешел черту и замарал руки кровью. Будьте осторожны, а лучше немедленно увольте его и выбросьте из круга общения».

Строки расползались и жалили, отравляя Полину недоверием. Как к компаньону, так и к автору письма. Ни того ни другого она не знала в должной степени. Если STN располагал к себе словами, рассказывая об отце, то Йося – делами. Он не сплоховал на крыше, подыграл с интервью, а еще заботился о младшем брате. Тем не менее у него была и темная сторона. Глубока ли тьма – вот в чем вопрос.

Полина склонила голову и, взвесив все за и против, приняла решение. Следовать совету бывшего папиного друга она не станет, но и безоговорочно доверять Йосе – тоже. Она даст ему шанс проявить себя. С одной или с другой стороны.

* * *

Кладбище было паутиной. С четкими границами и затаенной опасностью. Сырые тропы, серебрясь в свете луны, разбегались во все стороны. Ноги липли к ним – каждый шаг по весенней хляби давался с трудом. Чудилось, что дорожки вибрируют под ботинками, посылая сигналы – к сердцу сети, к ее архитектору, к паучихе. Мелкая мошкара ее не интересует, она ждет жертву покрупнее. Лягушку, птицу, грызуна. Может быть, другого паука. Если он будет слаб – станет едой. Если силен – соперником или союзником. Полина глянула вниз, на свои руки, и увидела паучьи лапы: растопыренные, кривые, покрытые волосками. Ужас пронзил тело, как игла арахнолога. По ушам ударил сдавленный вопль. Откуда он? Это она сама? Неужто крик рвется из паучьего рта – отверстия, прикрытого ядоносными хелицерами?

Нет. Кажется, нет. Она не может издать ни звука, а голос принадлежит другому. Человеку, мужчине, кому-то знакомому. Может, он угодил в паутину?

Крик повторился. Теперь он звучал тише и несчастнее.

Полина распахнула глаза, обожженные по́том, и села в кровати. Выматывающие сны про кладбище вернулись. Этого стоило ожидать: они всегда приходили вслед за письмами в черных конвертах. Видения были разными – прежде Полина не превращалась в паука и не слышала крика, – но неизменно приносили тревогу и опустошение.

Голова тяжело опустилась на подушку, но пролежала недолго. За дверью раздался скрип паркета, и Полина, привлеченная им, встала с постели. Старые полы – ненадежные хранители секретов, они всегда выдают тех, кто крадется в ночи. Если, конечно, ты не запомнил каждую скрипящую половицу… Полина прислушалась: шаги приближались к Йосиной спальне. Бесшумно выскользнув в коридор, она пошла вдоль стены – здесь пол молчал, как мирный мертвец, не имеющий претензий к живым. Босые ноги переступали с половицы на половицу, тихо шуршала белая ночная рубашка и покачивались в такт шагам длинные темные волосы. Увидь кто-нибудь Полину, принял бы за призрака.

В Йосиной комнате велся приглушенный разговор: вначале Полина расслышала только гул голосов, затем разобрала отдельные слова, и постепенно они сложились в предложения.

– Дай посмотреть, его не пора менять? – до слуха долетел хриплый голос Йоси. – Тебе как, удобно?

– Что точно не пора менять – это тему разговора, – по-взрослому отозвался Жека. – Почему оно опять случилось?

– Потому что. – Компаньон невесело хмыкнул. – Потому что, Жека, оно со мной навсегда. Как думаешь, никто не заметил?

Мальчик что-то пробормотал в ответ, но Полина не разобрала.

– Может, все-таки обратимся за помощью? – предложил он. – Ну, за психологической…

– К мозгоправу меня хочешь отправить, так? – Йосин тон помрачнел. – А что он скажет? Причину я знаю сам. Докапываться до нее не надо.

– Да, – с горечью выдохнул Жека.

Полинину руку слегка кольнуло. Неужели пытается привлечь внимание к диалогу? Вряд ли. В людских делах магия бесполезна, а разговор никак не связан с потусторонцами. Тем не менее Полина вытянула шею и навострила слух.

– Нет, ты не понимаешь, – еле слышно произнес Йося. – Думаешь, мне снится тот, другой? Тот, кем я был? Нет, Жека. Мне снишься ты. Я так виноват перед тобой.

– Это неправда. – Жекин голос задрожал. – Ты не виноват.

– Нет. Это я. Все дерьмо, что с тобой случилось, из-за меня.

– Йо, не надо. – Кажется, Жека готов был заплакать. – Это неправда!

– Эй, ты чего? – Йося смягчился. – А-а, батат! Не хотел тебя расстраивать. Ладно, давай забудем об этом, просто выкинем из памяти. Мы же умеем, так? Все под контролем. У нас есть крыша над головой, деньги, еда. Работающий холодильник. – Он ласково мурлыкал, словно мама-кошка, которая пытается угомонить пищащее дитя. – Иди спать, Жека. А я, раз проснулся, пойду почитаю файлы. Нудятина та еще. Может, вырубит прямо в кабинете.

Полина услышала шорох одеяла и быстро заскользила назад. В голове вертелись обрывки разговора. Они напоминали клочки суши за облаками, и Полина никак не могла разобрать, что же там за континент.

Глаз третий

КАК ТЯЖКО МЕРТВЕЦУ СРЕДИ ЛЮДЕЙ

ЖИВЫМ И СТРАСТНЫМ ПРИТВОРЯТЬСЯ!

НО НАДО, НАДО В ОБЩЕСТВО ВТИРАТЬСЯ,

СКРЫВАЯ ДЛЯ КАРЬЕРЫ ЛЯЗГ КОСТЕЙ…

Из цикла А. А. Блока «Пляски смерти»

«НАРЦИССЫ – семейство призраков с высоким уровнем опасности, наслаждаются смертью и преимуществом над живыми»

Из записей П. А. Тартарова

Вплотную придвинулась суббота, давя ощущением тревоги и неопределенности. Полина ждала аудиенции у Губернатора, но по мере приближения встречи росли и сомнения. Стоит ли отдавать глаза? Нужно ли вообще посвящать заказчика в убийства детей? Как он отнесется к тому, что раскопала Полина?

Впрочем, раскопала она совсем немного.

Три дня Полина отслеживала новости, в том числе по нелегальным каналам Ипполита Аркадьевича, и пыталась найти закономерность в убийствах. Новые трупы с вырезанными глазами не попадались – это, конечно, было хорошо, но расследование совсем не двигалось с места. Время работало против Полины – оно не лечило, а только сбивало жар. Она чувствовала, как над городом раскачивается гигантская петля, готовая ловить шеи, и понятия не имела, как остановить ее.

Посвященный в версию с охотником-конкурентом опекун обзванивал бывших клиентов, интересовался их делами и ненавязчиво спрашивал, не доходил ли до них слушок о некоем Многоликом. Никто ничего не знал. Некоторые интересовались «для друзей», не вернулся ли Павел Александрович, и сетовали на отсутствие толковых медиумов.

Размышляя над убийствами, Полина подсела к коробке-столу, бросила взгляд на Жеку – и вздрогнула. К его белобрысой макушке тянулось что-то черное. Стоило моргнуть, и обман зрения рассеялся: Жека всего лишь приставил к голове длинный карандаш, которым подчеркивал интересные моменты в книге. Перехватив Полинин взгляд, мальчик улыбнулся.

– Можно еще одну? – Он указал карандашом на коробку.

– Разумеется, – ответила Полина. – Сколько угодно. Можешь разрисовать ее всю.

Грифель уютно зашуршал по картону. Откинувшись на спинку кресла, Полина зачарованно следила, как на коробке появляется летучая мышь, немножко похожая на опекуна. Сейчас Жека читал Брэма Стокера.

За прошедшие три дня посиделки за коробкой-столом стали их маленькой традицией. Пока Йося изучал файлы, а Ипполит Аркадьевич обзванивал бывших заказчиков (или изображал, что собирает вещи в своей комнате), Полина и Жека занимались интеллектуальными упражнениями: она думала, а он читал. Иногда, вдохновленный каким-то фрагментом, мальчик зарисовывал на коробке фигуры людей или животных.

На пороге, потягиваясь, появился Йося. Чтобы скорее покончить с теорией и перейти к практике, он читал записи круглыми сутками. Поначалу, как знала Полина, заметки казались ему усыпляющей нудятиной, но теперь она видела: Йося втянулся и проникся. Он все охотнее уединялся в кабинете, а когда выходил, выглядел как человек, у которого прибавилось секретов.

Вот и сейчас на его лице запечатлелся не только след руки, на которой он задремал, но и отпечаток тайного знания. Глаза мерцали. Под темными огнями лежали глубокие лиловые тени, придавая компаньону неуместно-волнующую загадочность.

«Он обманщик, вор, и на его счету как минимум одно покушение на убийство», – мысленно процитировала Полина и отвела взгляд.

– Как ты? – спросил Жека у брата. – Выглядишь желейно.

– Ну спасибо, я надеялся, хотя бы салатно. – Йося обрушился в кресло и посмотрел на рисунок. – Шик! У тебя получается все круче!

– Тефтельно? – с серьезным видом уточнил мальчик.

– Бери выше. Бефбрезово!

– Спасибо. – Жека просиял.

Полина почувствовала раздражение. Почему бы братьям, хотя бы в ее присутствии, не разговаривать по-нормальному?

– Вы понимаете, что ваши слова не имеют смысла? – для самой себя неожиданно сказала она. – Вы просто перечисляете блюда.

Йося уставился на нее, широко распахнув и без того большие глаза:

– Ты не права, шеф. Мы не просто перечисляем блюда. Мы даем оценку событиям, явлениям, а иногда и людям по нашей особой едовой шкале. Думаешь, я просто так сказал: «Бефбрезово»? О нет. Во-первых, беф брезе – это блюдо с мясом, а мясо ценится нами выше, чем овощи.

Жека важно кивнул.

– Во-вторых, это блюдо в равной степени сложное и изящное. В-третьих, оно французское, что намекает на талант моего брата. Все гении-художники жили в Париже. Тебе ли не знать.

На лоб, подогревая раздражение, выскочила прядь.

Резким движением заправив ее за ухо, Полина спросила:

– А почему бы вам не оценивать события, явления и людей по пятибалльной или десятибалльной шкале? Так было бы понятнее.

– Так было бы скучнее, – улыбнулся Йося. – А еще мы любим кушать.

– Если точнее, мы любим жрать, – глубоким басом, чего никак нельзя было ожидать от щуплого ребенка, добавил Жека.

Братья обменялись смешками.

– Кстати, об этом. – Йося посерьезнел. – Почему ты не ешь мою еду? Вон Мыш, – он постучал пальцем по изображению летучей мыши, – уплетает за обе щеки и пока не траванулся. Только щечки округлились и цвет лица стал здоровее.

– Да, почему? – поддержал Жека.

У Полины не было вразумительного ответа, а невразумительный, пришедший в голову, ей не понравился. Благо она знала, как отвлечь от себя внимание.

– Лучше помогите решить задачку. Она как раз про еду. И про маньяка.

Оба брата, как по команде, подались вперед.

«Йося, ты», – напомнила себе Полина и вкрадчиво произнесла:

– Йося, ты помнишь ту папку с фотографиями? Там был мужчина с рыжими усами, обложенный разной пищей: окороками, фруктами, хлебом. – Компаньон, поморщившись, кивнул, и Полина уточнила для Жеки: – Это был мертвый мужчина. Так вот, что может означать такая инсталляция? Труп, обложенный едой. Зачем маньяк это сделал?

– Чревоугодие, – сразу предположил Жека. – Это могла быть расплата за смертный грех.

– Я думала об этом, но мужчина был худощавым. К тому же ни один грех не ложится под второй случай. – Поколебавшись, Полина продолжила: – Другая жертва была обложена фотографиями детей с зачеркнутыми глазами. Убийца будто злился на них – некоторые были процарапаны насквозь. Это неудивительно: он убивает не только взрослых, но и детей. Сейчас на его счету четыре жертвы.

– Четыре? – натянуто повторил Йося.

– Да. Он убил мальчика-бродягу.

Жека нервным движением поскреб челку, и Полина подумала: «Возможно, ему рано слышать такое». Вспомнив, что сама делала и видела в одиннадцать лет, она с сомнением потеребила край перчатки.

Полина действительно не знала, что можно, а что нельзя нормальным детям. Вот уворачиваться от потусторонца с прогнившим мешком на голове и удавкой на горле – пожалуй, не для ребенка. А поговорить о мертвецах, без фотографий и подробностей про вырезанные глаза, – вроде и ничего.

К тому же Йося как-то сказал, что Жека толерантен к жестокости.

Что он имел в виду?

– Знаешь, там была не просто еда, – задумчиво проговорил компаньон. – Она стоила кучу деньжищ. Поверь, я разбираюсь. Точно помню, что видел папайю, а это тебе не антоновские яблоки.

Полина кивнула. Как человек, никогда не знавший финансовых трудностей, она упустила из виду этот момент.

– А кем он был, мужик с рыжими усами? – уточнил Йося. – Второй, помню, работал фотографом, а первый?

– Следователем.

Йося с Жекой переглянулись. Похоже, они, как и Ипполит Аркадьевич, не слишком-то жаловали правоохранителей.

– Тогда это не про чревоугодие, а про красивую жизнь, – произнес Жека, – ради которой человек может пойти на всякое.

– Символ продажности, – подытожил Йося.

Полина снова кивнула. Это имело смысл.

Правда, связь с фотографом, Костей и неизвестным мальчиком по-прежнему не нащупывалась. Она была тонка и прозрачна, но также – Полина не сомневалась в этом – крепка. Не паутинка, не нитка. Леска, способная до крови впиться в руки, а если хорошенько надавить – отрезать фаланги.

– Ты сказала, – робко произнес Жека, шурша карандашом по коробке, – что маньяк зачеркнул детям глаза из-за злости. А если нет? Может, он не хотел, чтобы они видели, как он разделывается с тем фотографом?

На коробке появился окорок и подпись: «Продажность».

Полина покачала головой. Меньше всего она верила, что у убийцы, вырезающего у мальчиков глаза, может быть стыд. Если только… Она сложила ладони и прижала их к подбородку, будто собиралась молиться. Прозвище убийцы крутилось в голове. Многоликий, Многоликий. Могло ли оно относиться не к внешности, как она подумала изначально, а к характеру? Что, если у него много личин? Психическое расщепление? Одна личность убивает, а вторая, придя на смену, ужасается содеянному?

Из задумчивости Полину вывел голос Йоси:

– Пойду разогрею вчерашнюю запеканку. На скольких сервировать, шеф?

– На двоих. – Она поднялась. – Мне надо прогуляться.

– На троих. – В комнату ворвался Ипполит Аркадьевич: судя по лицу, все это время он не паковал чемоданы, а предавался сладкой вечерней дреме.

Бросив взгляд на коробку, Полина увидела схематическое лицо мальчика с зачеркнутыми глазами. Подпись к рисунку гласила: «Слепота».

«Слепота», – мысленно повторила Полина.

Ее-то она сейчас и чувствовала.

* * *

Аллея разделяла Фурштатскую на две части, словно узкая река с редкими деревьями по берегам. Застроенная особняками и доходными домами, улица была образцовым слепком конца девятнадцатого века – за исключением, как это водится, пары вкраплений из тридцатых годов. Впрочем, их серая горечь быстро таяла на фоне пирожной сладости соседних домов – мятных, персиковых и цвета крем-брюле.

Как же легко здесь преодолевался временной барьер. Идешь посередине, по тихой аллее, скользишь взглядом по колоннам, кариатидам и каменным наличникам, а что там едет по дорогам – машины или экипажи, – не так уж важно. Наверное, поэтому отец купил квартиру именно здесь: он питал особые чувства к царскому, утраченному, но кое-где проявлявшемуся Петербургу. Петербургу-призраку.

Купить-то купил, а вот пожить не успел. Переезжали вдвоем: Полина и Ипполит Аркадьевич. Сколько с тех пор минуло? Полина потерла лоб, силясь вспомнить. Два года, больше? Иногда ей казалось, что они только въехали. Вон даже стол не распаковали. На открыточной улице, застывшей в лучшем ракурсе, время шло по-особому. А может, Полина просто не хотела считать.

Мысли плавно текли в голове – так же, как тени ветвей под ногами в фонарном свете. Дойдя до Таврического, Полина перебрала в уме все, что знала об убийце, и наметила план разговора с Губернатором. От голода загудело в висках, а мышцы ног превратились в вату. Пора было наведаться в ресторан. Резко повернув назад, Полина краем глаза уловила, как в арку метнулся высокий грузный мужчина. Розовая пасть дома, с клубящимся внутри сумраком, охотно проглотила его.

Внутренний голос шепнул, что такие господа – в длинном пальто и шляпе, монументального роста и с лишним весом – обычно ходят вальяжно и не бросаются во дворы просто так. Как бы ни манила арка, соваться туда Полина не собиралась: никакого оружия против живых она не имела, а мужчина при своих габаритах мог играючи свернуть ей шею.

Перейдя на противоположную сторону улицы, Полина окинула взглядом ближайшую подворотню – укрывшись в ней, можно было понаблюдать за розовой пастью. Не выплюнет ли она господина в шляпе? Увы, проход был закрыт забором. Пройдя дальше, Полина обнаружила открытую калитку в ажурных воротах. Скользнув за прутья, она отступила в тень и замерла. Желудок недовольно заурчал, висок отозвался болью, и Полина решила: десять минут. Она ждет десять минут и, если ничего не происходит, спокойно отправляется на поиски еды.

Терпения у господина в шляпе хватило всего на четыре с половиной. Шагнув из арки, он огляделся по сторонам, надвинул шляпу на глаза и неспешно направился в сторону Таврического. Походка была тяжелой, медленной, но в то же время размашистой – на каждый шаг пришлось бы два Полининых. Лицо, скрытое в тени шляпы, показалось ей смутно знакомым. Впрочем, она не была уверена. Подбородок, похожий на круглый камень, да узкая щель рта – вот и все, что смогла разглядеть Полина.

Липкое и холодное чувство растеклось внутри. Нужно было немедленно съесть что-то сытное, позволив блюду не только утолить голод, но и впитать в себя беспокойство. Полина направилась в кафе, где бывала несколько раз с Ипполитом Аркадьевичем, и заказала куриное филе с пюре. В зале пахло пивом и тяжелой жирной едой, в качестве декора выступали диковинные механизмы, собранные из зубчатых колес и пружин. Папа пренебрежительно относился к таким местечкам, предпочитая рестораны с белыми скатертями, но Полине тут нравилось. Пока она ела, взгляд то и дело обращался к двери: не войдет ли господин в шляпе? Обошлось.

Вернувшись домой, Полина застала Йосю за глажкой. Откуда взялась доска, равно как и утюг, она не представляла: в ее мире одежда приезжала из прачечной в идеальном состоянии, а когда на платьях появлялись заломы, Полина просто их игнорировала.

Почему компаньон устроил гладильню на проходном месте, а не в своей комнате, догадаться было нетрудно. Подкарауливал Полину. Интересно зачем?

– Хорошо, что Мыш выдал мне свой костюм. А то думал, придется идти в платье Жозефины. Это единственная вечерняя форма одежды, которая у меня есть. – Глаза иронично сверкнули. – Тебе вроде понравилось мое платье. Может, правда надеть его? Что скажешь, шеф?

– О чем ты? – насторожилась Полина.

– Мы же идем на вечеринку. Завтра. Ты что, забыла? – Йося вскинул брови.

Ах вот в чем дело. Этого стоило ожидать: сунув пронырливый нос в приглашение, компаньон тотчас решил, что «шеф» возьмет его с собой. Даже спросить не удосужился. Полину обожгло раздражением с примесью какого-то незнакомого чувства: оно вспыхнуло в животе и хлынуло к щекам.

– Это приглашение от Губернатора. – Она сделала акцент на прозвище. – Не думала, что ты хочешь с ним встретиться.

– О, еще как хочу. Надеюсь, он разжирел, облысел и…

– В таком случае ты не идешь, – отрезала Полина. – У тебя проблемы с моим заказчиком, а мне не нужны неприятности.

Отставив утюг, Йося подошел ближе и сказал:

– Мыш за ужином проболтался, что тот следак работал на Губера. Как и фотограф. Тебе не кажется, что все ниточки ведут к одному человеку? С богатым, заметь, криминальным прошлым.

«Ну, Ипполит Аркадьевич, получишь ты у меня взбучку», – подумала Полина.

– Не ругай Мыша. – Компаньон словно заглянул ей в голову. – Он увидел рисунки Жеки, плюс мы выпили немножко вина, вот и разговорились. Он не знал, что ты скрываешь от меня детали расследования. – Йося применил все свое мимическое мастерство, чтобы Полина прочла на его лице: «Тебе должно быть стыдно».

– Что еще сказал Ипполит Аркадьевич?

– Что тебе не повредит компания на вечеринке. Говорит, в доме Губера ты всегда чувствуешь себя фигово.

– Куплю-ка я ему сама билет до Бадена, – процедила Полина. – Губернатор нанял меня, чтобы отыскать следователя. Если убийца он, зачем обращаться ко мне?

– Чтобы отвести подозрение, конечно.

– Это бессмысленно. В таких делах лучше не привлекать внимания. К тому же не все ниточки, как ты выразился, ведут к Губернатору. Между ним и убитыми детьми нет никакой связи.

«По крайней мере видимой».

– Поверь мне, – черты Йоси приобрели непривычную жесткость, – Губеру глубоко плевать на детей, а равнодушие может завести очень далеко. – Он втянул воздух сквозь зубы, помолчал пару секунд, и лицо расслабилось. – Жаль, что сама не рассказала. Ну, про связь следака и Губера. Не доверяешь мне?

– Пока нет повода, – сухо сказала Полина.

– Могу дать. – По-кошачьи зажмурившись, он подошел еще на пару шагов, и Полина снова уловила запах бора, а вместе с ним – пряное винное дыхание. – Ну, тебе же интересно, что я не поделил с Губером? Хочешь, утолю твое любопытство? А взамен ты возьмешь меня на вечеринку. – Он наклонил голову набок и улыбнулся так, что на щеке появилась ямочка.

– Я не заключаю сомнительных сделок. – Скрестив руки на груди, Полина отступила назад.

– Да что ты? А как же я тут оказался?

Это был непростой вопрос.

– Я собиралась нанять Жозефину, а не тебя.

– Мм. Мне переодеться?

Полина почувствовала, как горят скулы, и на всякий случай сделала еще пару шагов от компаньона. Она не понимала таких разговоров и интонаций, а главное – ей не нравилось, как они действовали на нее. Не нравилось. Точно не нравилось. Совершенно точно не нравилось. И тем не менее в глубине души ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Она будто шла по темной тропинке в лес, влекомая таинственным огоньком.

– Ну хорошо. – Йося вернулся к утюгу и принялся ловко гладить брюки. На Полину он больше не смотрел. – Я просто так, бескорыстно и безвозмездно, расскажу тебе, за что ненавижу Губера. Только, пожалуйста, не задавай никаких вопросов. Это личная тема.

Полина сама не заметила, как подошла к креслу и села.

– История очень короткая, – проговорил Йося, не отвлекаясь от брюк. – Я был ребенком. Мы тогда жили в области, и Губер приехал к нам в гости. Он произвел на меня впечатление: показался человеком, который умеет принимать волевые решения. Ну, знаешь, этот его увесистый подбородок, пронзительный взгляд, дорогой костюм. Ребенку мало надо. У меня была проблема, и я подумал, что Губер может ее решить. – У Йоси, выдавая чувства, дернулся кадык. – Я подложил записку в карман его пиджака, Губер уехал, и… все. Записку он, конечно, нашел. Не мог не найти. Но проблему не решил, не помог, наоборот – сделал хуже. – Он снова вдохнул сквозь зубы, резко и шумно; утюг с яростью проехался по штанине. – Если ты все-таки возьмешь меня с собой, я не собираюсь портить Губеру праздник и тем более подставлять тебя. Ты вообще последний человек, не считая Жеки, которому я хотел бы причинить вред.

Полина подумала: «Если он сейчас посмотрит на меня каким-нибудь особенным тягучим взглядом, это будет означать, что все его слова – манипуляция». Она не разбиралась в подобных вещах. Просто загадала, неожиданно для себя, прямо как князь Болконский на балу. Безрассудно.

Компаньон отложил брюки и взялся за пиджак. На Полину он не взглянул.

Вздохнув, она покосилась на левую руку и подумала: «Во что ты меня втянула?»

– Тебе будет велик костюм Ипполита Аркадьевича, – сказала Полина. – Мероприятие в восемь. Успеешь купить что-нибудь подходящее.

Штепсель немедленно выскочил из розетки.

– Ты не пожалеешь, шеф. – Йося поднял на нее глаза, и Полина остро, до боли в ребрах, почувствовала: вечеринка обернется катастрофой.

* * *

Ночью Полине приснилось, что перчатка, достигнув размеров платья, покрыла все тело. Натянувшись от щиколоток до шеи, алая ткань сдавила ее, но не больно. По коже словно забегали искры, а в желудке завязался и зазвенел тугой узел.

Проснувшись в поту, Полина с ужасом оглядела себя: не покрылись ли грудь, живот и бедра серыми струпьями и черными венами? Кожа выглядела обычно: видимо, сон означал другое – не то, что магия хочет захватить ее тело.

Выйдя в гостиную, Полина тотчас стряхнула вялость и с готовностью схватилась за край перчатки. В комнате стоял незнакомец. Так, по крайней мере, показалось в первую секунду. Приглядевшись, Полина выдохнула. Затылок и шея, определенно, принадлежали компаньону, просто одежда была другая. Совсем другая.

– Ну как тебе?

Йося обернулся и провел рукой по костюму. Серый пиджак с тонкими алыми полосами, белоснежная сорочка и жилет выглядели так, будто не были куплены в ближайшем магазине, а шились на заказ в подпольном итальянском ателье, известном лишь мафиозной элите.

Словом, костюм составлял неплохую конкуренцию платью Жозефины.

Окинув Йосю взглядом, Полина сдавленно кашлянула.

– Мм, ответ понятен. Вынужден предупредить: это всего на один вечер. Такой шмот не по мне. Так что не привыкай. – Сверкнула улыбка. – И хватит пожирать меня глазами, шеф.

– Я никогда не позволила бы себе ничего подобного, – вспыхнув, процедила Полина.

– Да я прикалываюсь. Нет, правда, что скажешь? – Он покрутился вокруг собственной оси.

– Тебе идет. – Глупо было отрицать очевидное. – Только галстука не хватает.

– Поможешь? – Компаньон вытащил из кармана узкую полоску ткани.

Полина умела завязывать галстуки: у папы получались ужасные узлы. Она чуть было не шагнула к Йосе, но остановила себя.

– Думаю, ты справишься. – Отвернувшись, Полина принялась мерить комнату шагами. – Итак, я очень надеюсь, что уровень пользы превысит уровень проблем. Поскольку ты, – она замешкалась, – умеешь разговаривать с людьми, твоей задачей будут осторожные, я повторюсь: осторожные расспросы. Не подходи к людям старше себя. Лучше сосредоточься на ровесниках. Послушай, о чем говорят. Осторожно, – снова подчеркнула Полина, – поспрашивай о фотографе Козлове и следователе… – В комнату вошел Ипполит Аркадьевич, и она уточнила: – Как звали рыжеусого?

– Олег Подольский.

– О следователе Подольском.

– Будет сделано, шеф.

– Поедешь с нами, Мыш? – спросила Полина у опекуна, не скрывая недовольства в голосе: нечего болтать лишнего и предлагать свои костюмы после бокала-другого.

– Полина Павловна, не бери плохой пример, – покривился Ипполит Аркадьевич. – И уволь меня, будь добра, от созерцания Падлы Гнидовны. Буду собирать вещи и присматривать за ребенком. – Он выгнул бровь. – А себе ты новое платье купила?

– Мне не нужно.

– Смотри, как бы в этих обносках тебя не приняли за помощницу господина Герца. – Опекун отвесил Йосе поклон. – Начальница не должна выглядеть хуже подчиненных.

«Его настоящее имя Иосиф Герц, хотя он мог назваться как-то иначе», – слова из письма завибрировали в Полининой голове, будто предупредительный толчок перед землетрясением. Окинув Йосю придирчивым взглядом, Ипполит Аркадьевич резюмировал:

– Неплохо справился, прохвост. Только ремень не подходит, да и потрепанный какой-то.

– Мыш, я предпочитаю, когда мне смотрят в глаза, – ухмыльнулся Йося. – И не наезжай на шефа, она шикарно выглядит. Что-то среднее между дореволюционной гимназисткой и готической лолитой.

– Скорее, как кто-то, кого она отправляет на тот свет. Это платье заштопывали сотню раз. Мертвяки, выползающие из склепа, и то…

Рыкнув сквозь зубы, Полина чеканным шагом направилась в кухню. Вот уж не хватало слушать, как опекун и компаньон обсуждают ее одежду. Йося, обогнав на повороте, бросил:

– Я сделаю.

– Кофе, – уточнила Полина.

– Знаю.

– Черный, без…

– Без сахара, без сливок, без ничего. – Потянувшись за зернами, он взглянул на нее через плечо. – Я знаю, Полин. Мы вообще-то живем вместе.

Она попятилась: от Йосиных слов в кухне вдруг сделалось тесно, как в норе. Он всего лишь озвучил факт: они действительно делили кров, но почему-то прозвучало так, словно жизнь – тоже делили. Полина не знала, как к этому относиться.

Когда кофе был готов, она взяла чашку, удалилась в свою комнату и не выходила до вечера – до того момента, когда Ипполит Аркадьевич уведомил о прибытии такси. Чем все это время занимались опекун, компаньон и Жека, Полина не знала. Лишь слышала, как периодически хлопали двери, велись разговоры, готовились и елись блюда. К ней стучали – приходилось говорить, что занята. Скрывшись за томиком Блока, Полина пыталась разобраться не в убийствах – в себе. Стихи, если и давали подсказки, то издевательские – все про томленья в груди, переплетенья рук и околдованность огнями.

– Эх, теперь я буду меньше любить Петроградку из-за того, что на ней живет Губер. Да еще на Мира! – Йося запрыгнул к Полине на заднее сиденье, хотя она ожидала, что он сядет спереди. – Бандит выбрал улицу с неподходящим названием.

– Если тебя утешит, раньше она называлась Ружейная. – Полина повернулась к окошку и стиснула сумочку: твердый угол контейнера с вырезанными глазами уперся в ладонь. – Ты говорил, что работал экскурсоводом. Разве вы не должны знать такие вещи?

– Плохим экскурсоводом, – напомнил Йося.

– Интересно, в чем еще ты плох? – Полина едва не зажала рот руками: настолько странной получилась интонация.

– А в чем я хорош, узнать не хочешь? – тем же тоном отозвался компаньон.

«Игриво», – поняла Полина. Их разговор звучал игриво, что было совершенно неуместно. К скулам хлынула кровь.

Чтобы скрыть смущение, Полина еще сильнее отвернулась от Йоси и отчеканила:

– Быстро перечисли все семейства призраков по степени опасности для человека.

– Ух. Ну ладно. Недотыкомка, пассажир, нарцисс, гниль и фата-моргана. Кстати, почему вы с отцом назвали их «семейства»? Это как-то длинно и странно. Может, лучше «типы» или «виды»?

– Нет, не лучше, – скрипнула Полина. – Мой отец – великий исследователь потусторонцев. Раз он решил использовать слово «семейства», мы не будем менять его лишь потому, что тебе «длинно».

– Шеф, не горячись, я просто спросил. А тот хиппарь на крыше был гнилью, так?

– Да.

– Знаешь, он все не идет у меня из головы. – Голос компаньона прозвучал по-особенному, заставив Полину повернуться к нему.

– Что ты имеешь в виду? Галлюцинации, боль в лобных долях? – Она нахмурилась и еле сдержала правую руку, потянувшуюся ко лбу компаньона, чтобы проверить температуру. – Воздействие призраков на разум изучено совсем мало…

– Я не чокнулся, увидев его, хотя сам этому удивлен, – фыркнул Йося. – Я про другое. Он вроде был… ну, ничего такой.

– Ничего? – повторила Полина.

– Не злобный. Не плохой. Он не собирался нападать. Ну, пока не понял, что ты его обманываешь. – В голосе прозвучал легкий укор.

Полина почувствовала, как каменеет челюсть.

Она отказалась нанять Энскую, обладавшую даром медиума, из-за того, что та общалась с братом. С родным человеком, между прочим. А нынешний компаньон ни с того ни с сего проникся симпатией к первой встречной гнили. У него, вероятно, и правда был жар.

Игривость, неловкость и странные мысли, посещавшие Полину в присутствии Йоси, смыло ледяной волной и утащило в глубь океана.

Прямо посмотрев ему в глаза, она произнесла:

– То, что ты сейчас сказал, – опасная ересь. Смертельно опасная. Запомни раз и навсегда: призраки – не люди. Если будешь относиться к ним по-человечески, пополнишь их ряды. Или подставишь меня. К потусторонцам нельзя питать симпатию.

Йося насупился, но возражать не стал. До финальной точки маршрута в машине висела тишина, если не считать громкого сопения таксиста. Наверное, он переваривал подслушанный разговор.

Полина никогда особенно не скрывалась – разумеется, если речь шла о призраках в целом, а не о конкретных заказах. Имеющий уши – да услышит, имеющий разум – да примет к сведению. В отличие от менделеевцев, всеми силами пытавшихся утаить существование призраков, Полина и ее отец были, скорее, сторонниками огласки. По крайней мере, не сторонниками замалчивания.

Папа часто рассуждал, как хотел бы опубликовать свои исследования: одно из них он называл «колоссальным» и «способным потрясти основы» – правда, не уточнял какое. Полина не сомневалась: обнародуй он свои записи, это произвело бы фурор. Вот только менделеевцы вставляли палки в колеса. Общество отражало официальную позицию власти: нет у нас никаких призраков, а есть только случайные смерти и исчезнувшие с карты объекты.

Такси остановилось, и Полина с Йосей вышли навстречу пронзительному ветру, несущему предчувствие дождя, а может, последнего в году снега.

– Действительно, – присвистнул компаньон, – даже на доме повесил, вот идиот.

С торца на них равнодушно глядел барельеф сфинкса, дополненный надписью про задор.

Дом Губернатора был трехэтажным и вытянутым, как футляр. Персиковый цвет придавал ему мягкости и несерьезности: не зная, кто живет внутри, можно было подумать, что там находятся творческие студии, на которые так богат город. Площадка возле дома, отделенная от тротуара кованой оградой, сейчас тоже вводила в заблуждение. Она была украшена гирляндами из цветов, заставлена кадками с пальмами и выстлана красной ковровой дорожкой. В глубине, под перистыми ветвями, играл маленький джазовый оркестр. У входа в дом возвышались ледяные скульптуры сфинксов. За освещение отвечали высокие металлические факелы с живым огнем.

Редкие прохожие с любопытством заглядывались на чужой праздник. Тех, кто намеревался зайти, мягко разворачивала охрана. Болезненно-бледный мужчина в поношенной кожаной куртке убеждал впустить его. В воспаленных глазах мерцала влага: то ли с нервами проблемы, то ли избыток алкоголя выходил со слезами. «Я брат, брат, – гундосил он, не уточняя, чей именно. – Могу паспорт показать, по отчеству поймете». Пара крепких охранников, одинаковых с лица, вежливо, но упорно теснила незваного гостя от ворот. Полина с Йосей проскользнули мимо.

Приглашений тут не спрашивали – всех, кого ждал Губернатор, знали в лицо. У Полины лишь вкрадчиво уточнили: «Ваш плюс один?» Она кивнула и прошла сквозь рамку металлодетектора. Йося чуть задержался: ему пришлось выложить телефон и снять ремень.

Сбоку полыхнула вспышка, заставив Полину зажмуриться и отвернуть лицо.

– Улыбочку, мадемуазель, – пропел чей-то голос.

Не поворачиваясь к фотографу, она устремилась к двери. Значит, Павла Геминидовна все-таки нашла Козлову замену. Внутри у Полины шевельнулся слабый и чуть ядовитый интерес: если призраки когда-нибудь доберутся до нее, неужели и ей подберут дубликат?

Переступив порог дома, Полина, как всегда, почувствовала тревогу – по-комариному звенящую, назойливую и во всех смыслах неуловимую. Откуда она бралась? Раньше, когда Полина посещала Губернатора вместе с отцом, такого не происходило. С ним она всегда и везде чувствовала себя спокойнее. Поймать и раздавить гадкое чувство не получилось, оставалось только отмахнуться. Так Полина и поступила.

Из холла, где были оборудованы временный бар и несколько зон для отдыха, гости по парадной лестнице отправлялись на второй этаж. Там проходил прием. Сам Губернатор жил и работал на третьем.

Поднявшись вслед за другими, Полина обвела взглядом пространство. Все было так, как и должно: женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах, а между ними, точно фигуристы, скользят официанты во фраках – у одних на подносах искрятся бокалы с шампанским, у других лежат закуски. Полыхали хрустальные люстры, мерцая на мраморных стенах и драгоценностях приглашенных дам. Пахло чем-то сладким, отдаленно похожим на разложение, но куда более приятным – наверное, богатством. В воздухе звенел смех. В глаза Полине бросилась блондинка в черном коротком платье и шляпке с вуалью, прикрывающей глаза. Женщина, лет сорока на вид, держала сразу два бокала – и оба стремительно пустели. Кажется, она была единственной в зале, кто не улыбался. Кроме самой Полины.

– Полиночка! – Ледяные ладони легли на плечи.

Она сделала усилие, чтобы не отстраниться. Павла Геминидовна, одетая в огненно-оранжевое платье с перьями, выглядела точно жар-птица, хотя от нее веяло холодом. Прозрачно-голубые глаза покровительственно глядели сверху вниз – ростом секретарша почти не уступала Ипполиту Аркадьевичу. Короткие седые волосы сверкали, как снег под луной. Поприветствовав Полину, секретарша внимательным и любопытным взглядом окинула Йосю.

– Мы не встречались раньше? – спросила она.

– Вряд ли, я бы вас точно запомнил, – бархатным тоном отозвался компаньон.

– Павла Геминидовна, это мой помощник Иос…

– Можно просто Йося. – Сверкнув улыбкой, он пожал секретарше руку.

– Приятно, очень приятно. Давно пора подтягивать молодые симпатичные кадры, а то ваш ослик Иа, Полиночка, морально устарел. – Она скривила губы, а затем пытливым шепотом добавила: – Медиум?

– Нет.

Секретарша едва сдержала гримасу разочарования:

– Ну ничего. Уверена, что вы, Йосенька, исключительно талантливый молодой человек. Как жаль все-таки, что Павла Александровича нет с нами. Как же хорошо мы ладили. Понимали друг друга с полуслова. – Она сокрушенно покачала головой.

– У вас и имена одинаковые: Павел и Павла, – изобразив воодушевление, сказал Йося. – Какое интересное совпадение!

Полина с недовольством покосилась на него: мог ли он хоть пять минут не устраивать цирк?

– Ой, только хотела об этом сказать. – Павла Геминидовна кокетливо хлопнула его по плечу. – С языка сняли.

Из ее клатча донеслось жужжание. Вытянув телефон, секретарша взглянула на экран и изо всех сил постаралась сдержать эмоции. Сильные и внезапные, они все-таки пробились сквозь маску: губы скривились, раздулись ноздри. Казалось, будь ее воля, Павла Геминидовна уронила бы мобильный на мраморный пол и припечатала каблуком. Она поспешно сбросила звонок.

– Папа просил извиниться, что не сможет присутствовать на мероприятии, – воспользовавшись паузой, сказала Полина. Разумеется, отец ничего такого не передавал, но она не хотела, чтобы тень невежливости легла на его имя. – Слишком много дел в Перу.

– Да-да, понимаю, – отвлеченно сказала Павла Геминидовна и помахала кому-то в толпе. – Ну, молодежь, веселитесь. А мне надо проверить спичрайтера: внесла ли она финальные правки в речь Губернатора. Все в последний момент, в последний момент. – Из сумки снова раздался виброзвонок, но она не обратила на него внимания, лишь дернула углом рта. – Кстати, как только Губернатор закончит приветствие, можете смело идти в его кабинет. Дорогу вы знаете. Он вас примет. – Запустив руку в клатч, секретарша унеслась рыжим вихрем.

– Если интересно, ей звонил некто по имени Артемий. Я спалил имя на экране. – Йося подцепил с подноса пару бокалов и спросил со странной ухмылочкой: – Она с кем-то встречается или свободна? Кольца на пальце нет.

– Кто? Павла Геминидовна? – Полина волевым усилием сдержала брови, готовые метнуться вверх. – Не имею представления.

Секретарша понравилась компаньону? В горле запершило, Полина сдавленно кашлянула и глотнула из протянутого бокала. Пузыри ударили в нос и защекотали язык, так и вынуждая сболтнуть лишнего. Нет, конечно, разница в возрасте и росте – не помеха для отношений, но Полине резко поплохело от одной мысли о какой-либо романтике между Йосей и Павлой Геминидовной.

Компаньон, с интересом наблюдая за Полиной, пояснил:

– Им бы с Мышом сходить на свидание. Из них вышла бы шикарная пара.

– Они друг друга терпеть не могут, ты не заметил? Он зовет ее Падлой, а она его осликом Иа. – Еще Ипполит Аркадьевич периодически бурчал, что «от секретутки разит стервятиной», но Полина не стала вдаваться в подробности.

– Знаешь, как говорят, – Йося сделал глоток и закинул в рот канапе, неизвестно откуда взявшееся в руке, – от ненависти до любви один шаг.

– Это распространяется на тебя и Губернатора? – вполголоса спросила Полина.

– Нет. – На его лицо будто опустилось железное забрало. – На него и еще на одного человека – нет. Никогда.

– Сделай, пожалуйста, так, – Полина отдала ему бокал, – чтобы я не пожалела, что привела тебя сюда.

– Понял, принял и пошел втираться в доверие к прихвостням Губера. – Йося какое-то время помелькал за спинами гостей и пропал из виду.

Оставшись одна среди толпы, Полина почувствовала себя не в своей тарелке. Даже пожалела, что отдала бокал, – за ним худо-бедно можно было прятать лицо. Будь тут папа, он бы проволок ее за руку по всему залу, представляя гостям и рассказывая об удивительных способностях.

В поисках новых клиентов ему не было равных. Вначале у слушателей возникало недоверчивое любопытство, как при появлении фокусника, а следом приходили воспоминания: о внезапно открывшихся дверях, подозрительных чердачных скрипах и черных кошках, растворившихся в ночном воздухе. Хватало минутного разговора, чтобы люди, никогда не верившие в призраков, на всякий случай тянули руку за папиной визиткой. Полина так не умела. Да и какой толк набирать клиентуру, если нет медиума? Никому не нужны те услуги, которые она предоставляет Губернатору. Людям, в их массе, надо что-то простое: например, чтобы почивший приятель-криптовалютчик рассказал, где записал приватный ключ от кошелька.

Губернатор, будучи предприимчивым человеком, нашел другую нишу. Он покупал у менделеевцев информацию о домах, населенных потусторонцами и обложенных заклинаниями. Завладев точными координатами, передавал их отцу Полины. Обсудив между собой детали, маленький семейный отряд выезжал на место. Папа, благословив Полину какой-нибудь цитатой из Блока, оставался снаружи, а она сдергивала перчатку и шагала через порог. Заклинания, если их не снимали к этому моменту, не были помехой: магия, пульсируя внутри, вела к цели. Очищенный дом, опять-таки при содействии менделеевцев, за бесценок уходил Губернатору.

Глядя на мрамор, хрусталь и нарядных гостей, Полина видела: бизнес процветал и приносил плоды. Даже странно, что лично для себя Губернатор выбрал настолько скромное жилище. Он мог бы приобрести дом пороскошнее, на Невском, но предпочел бывшие торговые ряды. Полина хотела верить, что это говорит об умеренности аппетитов. Хотя разной недвижимости за столько лет Губернатор приобрел немало.

Полина помнила их все: каждый дом, каждую встречу. Только первый случай растворился в памяти, словно соль в стакане воды, – и так же, как соль, никуда из памяти не исчез.

Тяжелые наушники давили на голову, вызывая желание сбросить их, но отец не велел. В желудке словно бултыхался валун с Ладоги, и от него по всему телу шли круги. Дрожащие пальцы дважды соскользнули с края перчатки, а когда уцепились и потянули – та не поддалась. Рывок, еще рывок. Наконец рука освободилась из алого плена, и черные вены загудели-запели внутри. Страшной и чуждой была их песня, но от нее зависело, выживет ли Полина. А главное: не опозорится ли в глазах отца, возложившего на нее большие надежды.

Свет старой подвесной лампы бил в спину, а перед глазами клубилась тьма. Полина вглядывалась в нее не мигая: казалось, смежишь веки всего на мгновение – и проморгаешь собственную смерть. Что-то выскочит, бросится, вцепится – поминай как звали. Папа положил руку ей на плечо, и Полина вздрогнула. Чуть сдавив, он подтолкнул ее вперед. «Не бойся, я с тобой», – прозвучало в голове его голосом. Что он сказал на самом деле, если рискнул нарушить тишину, Полина не знала.

От тьмы отделилась часть: качнулась в одну сторону, в другую и, наконец, вышла на свет. Седая борода колыхалась речным туманом, текла до пят черная ряса. Горели синие глаза. Потусторонец говорил – шевелились губы, натянутые над зубами, – но Полина не слышала. Нос у призрака провалился, а кожа на щеках походила на облупившуюся краску: ее сухие лепестки осыпались при движении. Полина обругала себя: «Чего медлишь?!» – и подняла руку. Навстречу протянулась другая. Она была длинная, неестественно длинная: заскорузлые пальцы с землей под ногтями чуть не коснулись Полининого лица. Она попятилась и, споткнувшись о какой-то выступ, едва не потеряла равновесие. Наушники сдвинулись, и в голову полился торопливый говорок: «Ангелы не имеют собственной воли и подчиняются лишь своему создателю. Скроить такого – ай хорошо. Да кроить надо умеючи, чтоб не улетел, как вольная птичка в Благовещение. Ты не ангел, дитя, но нечто столь же прекрасное. Подойди же, дай разглядеть тебя…» Правой рукой Полина поправила наушники и, выпрямив спину, загнула большой палец. Она определенно не хотела, чтобы призрак разглядывал ее.

Взрыв смеха вывел Полину из воспоминаний. Заметив в толпе пару знакомых менделеевцев, она отступила к стене. Каждый раз, сталкиваясь с Полиной и ее отцом, члены общества не скрывали презрения. Папа объяснял это тем, что менделеевцы все поголовно – бездари и пустышки. Они завидуют его таланту медиума и особенно удивительным способностям Полины. Пару раз она слышала, как менделеевцы, почти не скрываясь, обзывают папу «потусторонним коллектором». Она быстро научилась презирать их в ответ.

Раздался звон, привлекающий внимание публики. Павла Геминидовна стояла на круглом возвышении в центре зала и била ножом о бокал. Гомон стих, и гости повернулись на звук. Тотчас место секретарши занял Губернатор.

Как только он появился, все взгляды обратились к нему. Дело было, конечно, в статусе хозяина, но внешность тоже играла роль. Волосы, с легкой небрежностью зачесанные назад, обнажали высокий лоб. Лисьи глаза смотрели с мудрым прищуром. Крупная челюсть намекала, что ему ничего не стоит перегрызть глотки своим врагам и всласть нахрустеться их костями. Лицо Губернатора было гладким, чуть загорелым, и лишь морщины на шее выдавали, что ему перевалило за сорок.

Хозяин дома поприветствовал гостей, сказал пару дежурных фраз для разогрева, а дальше Полина уже не слушала. Все ее внимание переключилось на человека, стоящего позади Губернатора.

Круглый, чуть выпяченный подбородок. Тонкие, плотно сжатые губы, похожие на трещину. Грузная фигура. Полина не была уверена до конца, но гость очень напоминал «господина в шляпе», следившего за ней накануне.

Сделав легкий шаг в сторону, Полина укрылась за судьей. Она узнала его по белой, точно ангорская шерсть, шевелюре. Однажды папа вызвал дух его супруги, чтобы из первых уст узнать: изменяла или нет? Ответ, данный призраком, вызвал у заказчика слезы облегчения, а дальше начались неприятности. Жена судьи метнулась в детскую: похоже, решила прихватить в иной мир двух дочерей. Полина нагнала ее на лестнице и, опутав нитями, разорвала на куски. К сожалению, заказчик все видел. Тогда-то он и поседел.

Прячась за гостями, Полина двинулась по кругу. Она не спускала глаз с крупного мужчины, планируя подобраться ближе и хорошенько его рассмотреть, а потом заказать фоторобот: у Ипполита Аркадьевича был знакомый специалист.

За серый пиджак с алыми полосами взгляд зацепился внезапно. Йося стоял рядом с женщиной в черной вуали – очень, очень близко, – да еще придерживал ее рукой за поясницу. Дама, чуть покачиваясь, шептала ему что-то на ухо. Губы, Полина отчетливо видела это, касались мочки.

Она почувствовала, как округляются глаза и напрягается челюсть. Во-первых, компаньону было велено знакомиться с гостями своего возраста, а не соваться к тем, кто заметно старше. А во-вторых… в голову не пришло ничего, кроме неразборчивого злого бульканья. Подавив желание взять Йосю за локоть и отвести в сторону, Полина скользнула мимо. Поискала глазами объект наблюдения, но там, где он стоял пару секунд назад, оранжево пылала Павла Геминидовна. Куда делся? Закусив щеки, Полина осмотрелась. Где же вы: круглый подбородок и щелеобразный рот? Мужчина либо отошел вглубь, либо покинул зал.

«Вот что бывает, когда отвлекаешься на ерунду».

Пожурив себя, Полина немедленно придумала наказание для компаньона: десять часов бумажной работы. В ее понимании упорный и скучный труд должен был отбить желание крутить шашни. Нет, в свободное время – пожалуйста, сколько угодно, но на вечеринку они пришли не веселиться. Полина вздернула подбородок.

Закончив речь, Губернатор спустился в толпу. К нему тотчас потянулись люди: каждому хотелось пообщаться с хозяином дома и посиять отраженным светом его благополучия. Полина направилась к лестнице: раз упустила объект наблюдения, надо идти на третий этаж, в губернаторский кабинет. Ждать, наверное, придется долго…

Снизу донеслись шаги: кто-то размеренно и громко топал по ступеням. Перегнувшись через перила, Полина увидела грузную фигуру и макушку с редеющими волосами. Цвет костюма был тот же, что у объекта наблюдения: иссиня-черный, точно галочье крыло. Поколебавшись, Полина тихо заскользила следом.

Сзади в руку вцепились чьи-то пальцы. Беззвучно зашипев, Полина рывком обернулась. Йося с легким недоумением вгляделся ей в глаза. На лице читалось что-то вроде: шеф, ты чего смотришь, как василиск, да еще и шипишь?

– Надо… – начал он.

Полина поднесла палец к губам и указала вниз. Шаги затихли на миг, а потом застучали снова. Полинино сердце забилось быстрее, призывая пуститься в погоню.

Гости еще не скоро отпустят Губернатора – значит, у нее есть десять-пятнадцать минут на спонтанную вылазку. А если прихватить с собой компаньона, это снизит риск нападения. Да и спокойнее с ним, каким бы повесой и ветреником ни был.

– Надо поговорить, – приблизившись, шепнул Йося.

– Позже, – одними губами ответила Полина. – Слежка. Тихо.

Прижимаясь к стене, она бесшумно устремилась вниз. Йося тенью скользил следом. Красться он умел, не задавать лишних вопросов – тоже. Может быть, рука все-таки не ошиблась в выборе.

Объект пересек холл. Полина ждала, что он выйдет на улицу и, возможно, сядет в машину, но этого не случилось. Мужчина устремился куда-то вглубь, лавируя между редкими гостями, что предпочли стаканчик виски обществу Губернатора. Завернув за золоченую барную стойку, грузная фигура пропала из виду. Полина так и не разглядела лица.

– Кто это? – прошептал Йося.

Голос звучал глухо и тихо, но Полина все равно расслышала нотки напряжения.

– Кто? – повторил компаньон, удивляя нетерпеливостью.

– Это нам и предстоит выяснить. Следуй за мной.

Скользнув мимо бара, Полина повернула за угол и увидела шнур, загораживающий проход. Здесь, в небольшом сумрачном закутке, Губернатор обустроил для себя кинотеатр. У одной стены – десять кожаных кресел, перемежающихся круглыми столиками из стекла и металла. Возле другой – длинный бархатный занавес, закрывающий экран. В закутке никого не было. Приподняв юбку, Полина перешагнула шнур и огляделась. У края занавеса, почти скрытая им, находилась дверь. Черная металлическая створка была чуть приоткрыта и блестела тьмой.

Раз дверь не заперта на семь замков, рассудила Полина, за ней нет ничего секретного. Доверие заказчика не будет подорвано, если она заглянет внутрь. К тому же гость явно зашел туда: если ему можно, почему ей нельзя?

Полина прошла мимо кресел. Обоняние уловило тающий след необычного запаха, похожего на жженую кору. Он был знаком, но так отдаленно, что и не вспомнить. Шагнув к двери, Полина повернулась к компаньону и увидела застывшее лицо с широко распахнутыми глазами.

– Что такое? – прошептала она.

– Запах сигары. – Его ноздри затрепетали, и презрение искривило губы. – Ненавижу.

– Так же, как бумажные письма? – Она приподняла бровь.

Компаньон не оценил иронии.

Вопрос, казалось, застал его врасплох. Ресницы дрогнули, брови сошлись к переносице, и Йося глухо произнес:

– Да. Так же. Точно так же.

Полина нахмурилась. С одной странностью она готова была смириться, но с двумя? А что, если появятся новые? Не много ли самых обычных вещей выводят компаньона из равновесия? Да еще тот ночной разговор с Жекой… Впрочем, сейчас некогда было думать о Йосиных тайнах и причудах. Мужчина мог в любой момент показаться из-за двери, и Полина не хотела упускать преимущество. Теперь не он следил за нею, а она за ним.

– Ты со мной? – Полина качнула головой в сторону двери.

Йося кивнул.

Приложив левую руку к створке, она почувствовала покалывание в пальцах. Легкое, как при касании колючей шерсти, оно могло ничего и не значить. Последнее время рука часто давала о себе знать, будто беспокоясь, что Полина забудет о ней. Хотя забыть было невозможно.

Но стоило толкнуть дверь и шагнуть через порог, как стало понятно: нет, сигнал не ложный. Покалывание усилилось, побежало вверх и ударило по нерву в локте. Полина поморщилась и сжала кулак. Пальцы заныли, точно клыки вампира, жаждущего крови. Не позволяя эмоциям взять верх, Полина быстро осмотрелась. Они с Йосей стояли на маленькой бетонной площадке, слева и справа тянулись кирпичные стены, а вниз, в непроглядную тьму, уходили каменные ступени. Полина вдохнула. Здесь совсем не пахло сигарой. Если предположить, что источником запаха был объект слежки, то он не заходил в подвал. Все это время он мог скрываться за плотным занавесом.

– Уходим. – Полина развернулась, столкнулась с Йосей и в ту же секунду увидела, как меркнет свет.

Дверь закрылась, обрезав чахлые лучи, долетающие из холла. Далекий смех и гудение бара тоже исчезли, лишь приглушенно скрежетнула задвижка. На миг все стихло, кроме ударов сердца, а потом Йося заколотил по двери кулаками.

– Эй, откройте! На помощь!

Полина не присоединилась к нему. Она напряженно прислушивалась к подвалу, а подвал столь же напряженно прислушивался к шуму на площадке. В пальцы словно впились крючки и потянули, потянули вниз. Подозрение гремучей змеей заползло в голову и опасно затрещало в висках.

Положив руку на плечо компаньона, Полина прошептала:

– Тихо. Мы здесь не одни.

* * *

– Конечно не одни, – с раздражением сказал Йося. Услышав недовольный вздох Полины, он перешел на шепот: – Там, снаружи, полно народу. Если кричать, кто-нибудь услышит.

– Да, услышит, если кричать, – согласилась Полина. – Только не снаружи.

– Что?.. А-а. – В голосе зазвучало понимание. – Зажгу свет?

– Не помешает, но откуда… – Полина осеклась, догадавшись, что Йося имел в виду телефон.

Включив фонарик, компаньон поглядел на экран, досадливо цокнул языком и озвучил то, что и так было ясно:

– Связи нет. – Окинув взглядом металлическую створку, он добавил: – Наверное, я мог бы выломать дверь.

– Выломать? – Полина замерла, представив, как Йося снова и снова, со звериным упорством, врезается плечом в металл.

Предложение было неблагоразумным и неэффективным, но почему-то она подумала, что посмотрела бы на это. Отловив странную мысль, Полина сразу поняла, откуда она взялась. Ее породила та же извилина мозга, что пришла в восторг при виде Йоси, лезущего по водосточной трубе. Полина с раздражением заключила, что эта извилина, к вящему сожалению, абсолютно прямая. Раньше она полагала, что таких у нее нет.

А под «выломать», как оказалось, компаньон имел в виду другое – куда более разумное, чем ей представилось:

– Ну, в подвале могут быть инструменты. Правда, для этого надо спуститься. Мм, плохая идея.

Они одновременно повернулись к лестнице и вгляделись во тьму. Полина услышала, как Йося проглотил комок, вставший в горле. Луч телефонного фонарика лизнул стены и стек на ступени. Проходя одну за другой, он добрался до пола и утратил яркость, но это не помешало ему выхватить мелкую шуструю тень. Существо, похожее на оживший сгусток грязи, метнулось в угол. Телефон дрогнул в Йосиной руке, но сам он не издал ни звука.

– Крыса, – пояснила Полина.

– А ты не ее имела в виду, когда сказала: «Мы не одни»? – без всякой надежды спросил компаньон.

– Не ее.

– Понятно. А почему он… оно не показывается?

Полина мазанула по Йосе тяжелым взглядом и снова уставилась на лестницу.

– Файл номер двенадцать: «Скорость и способы проявления потусторонцев, включая звуковые и световые эффекты, перемещение предметов и материализацию», – скороговоркой произнесла она. – Назови стандартное время проявления для каждого семейства.

– Сейчас мне как-то не до тестов. А мурашки и так по всему телу бегают. Для новых даже места не найдется. – Йося издал тихий смешок: в нем не было веселья, одни лишь нервы.

– Ты прав, – согласилась Полина, стягивая перчатку. – Свети мне. Мы идем вниз.

Йося нахмурился, вздохнул, но кивнул достаточно решительно. Полина видела: он ей доверяет. Доверяет собственную жизнь.

«Лишь бы там сидел безобидный пассажир, лишь бы пассажир», – пронеслось в голове, когда Полина шагнула на ступени.

Йося прижался к ней плечом. Лестница была узкой, по такой логичнее спускаться гуськом, но компаньон рассудил правильно: если держаться рядом, обоим открывается лучший обзор и свет свободно скользит по ступеням. Хотя, возможно, Йосю просто успокаивал тактильный контакт. Полина не возражала. Тепло, идущее от него, действовало, как кофе. Согревало и бодрило.

Шаг за шагом они отдалялись от двери. Старые стены цвета тухлого мяса давили с обеих сторон. Полина и Йося будто лезли по глотке монстра. Издыхающий и голодный, он из последних сил проталкивал их к пищеводу.

Чем глубже они спускались, тем влажнее становились стены. Снизу несло древней сыростью, словно там, за последней ступенью, поджидало то самое мифическое болото с костями, на котором возвели город. Полина, правда, предпочитала думать, что Петербург вырос на студеной речной воде.

Фонарик осветил неровный пол, покрытый трещинами и крошевом. Внимание Полины привлекло темное пятно в углу, небольшое и запорошенное пылью, но все же заметное. Она хотела приглядеться как следует, но не успела. Лестница сузилась, ладонь коснулась кирпича с клеймом, и в предплечье словно впилась длинная ледяная игла. Руку и так дергало и кололо, но свежая боль перекрыла прошлую. Вонзившись, иголка впрыснула инъекцию дежавю.

Рельефное клеймо под пальцами, запах подземелья, сами стены – все было знакомо. Полина как во сне заозиралась по сторонам. Она определенно видела раньше и эти кирпичи, и лестницу, и пол. Только пятно не отложилось в памяти.

Схватив Йосю за руку, державшую телефон, Полина направила луч под ноги. Да, вот и он – выступ, о который она споткнулась. Тогда, десять лет назад.

– Я помню, – прошелестела Полина. – Помню этот подвал.

– Ты была тут? – уточнил Йося.

Она кивнула.

– Значит, видела призрака?

Второй кивок.

– А почему не убила?

Повернувшись к Йосе, Полина покачала головой из стороны в сторону – и почувствовала себя пластиковым болванчиком, у которого нет объяснений, потому что нет мозгов.

– В том-то и дело, – произнесла она, – что я его убила.

Компаньон помолчал пару секунд.

– А может, у тебя… ну, типа фантомной боли? Призрака нет, но ты его чувствуешь?

– Он здесь. – По венам плавали рыбы с острыми плавниками. – Только не показывается. Присутствие ощущается очень сильно. Ошибки быть не может.

– Призраки умеют воскресать?

Полина не знала ответа, и подземелье не давало подсказок. Храня траурное молчание, оно вслушивалось, присматривалось и ждало. Стены помнили ее последний визит, и Полинина память тоже заговорила. Здесь – и в этом не осталось никаких сомнений – она ослепила, оглушила, ослабила, а затем разрезала на куски своего первого призрака. Того, кто нес чушь про ангелов и тянул к ней грязные пальцы.

– Может быть, – Полина встряхнулась, – их было двое. Два призрака. Но о втором я не знала.

– Или он появился позже. Ну, это же подвал Губера. Кто знает, сколько людей тут грохнули, – мрачно произнес Йося. – Мне кажется или тут похолодало?

Повернувшись к компаньону, Полина заметила облачко возле его губ. Окинув взглядом стены, она чуть не застонала сквозь зубы. По кирпичу медленно расползалась изморозь – словно соль покрывала старое мясо.

Это могло означать только одно.

– Фата-моргана, так? – догадался Йося. – Пятое семейство. Самое опасное.

– Потому что самое непредсказуемое, – подхватила Полина.

– Может менять температуру, – компаньон выдохнул пар и зачем-то расстегнул пуговицы, – управлять освещением, запахами и принимать разные формы: от птеродактиля до Тимоти Шаламе.

– В файле сказано не так, но суть ты уловил.

Стащив с себя пиджак, Йося накрыл им Полину. Она вздрогнула, покосилась на компаньона, но отказываться не стала. На лице Йоси читалось, что он будет упираться. А споры – это лишний негатив, питающий призрака.

Они прижались друг к другу, словно опять оказались на узкой лестнице. Круг света метался по стенам, полу и потолку. Каждый раз, когда он сдвигался, оставляя после себя тьму, Полине казалось, что оттуда сейчас выскочит потусторонец. Искореженное лицо, клацающие зубы. Нервы натянулись и зазвенели. Да где же он? Почему медлит? Хочет улучить подходящий момент? Ожидание было хуже, чем столкновение. А самое плохое: время и холод притупляли быстроту реакции.

– Эй, – негромко окликнула Полина, – ты меня слышишь?

Она готова была поклясться, что уловила тихий вздох, но больше – ничего.

Свет вдруг утратил яркость, и Йося сказал:

– Батарейка садится. Может, поищем, чем отжать дверь? Или посмотрим, нет ли другого выхода? Ну, мало ли. Мне, конечно, ужасно страшно и совсем не хочется шевелиться, но выбираться как-то надо.

– Хорошая мысль.

– Ага. – В голосе компаньона совсем не было энтузиазма: похоже, собственная идея ему не очень-то нравилась. – Только ответь вначале на один вопрос. – Он повернулся к Полине. – Почему ты не ешь мою еду?

– Думаешь, сейчас подходящий момент? – Она чуть не поперхнулась подвальным воздухом.

– Да. Считай это прихотью человека, который находится в смертельной опасности. В записях твоего отца сказано, что призраки часто зацикливаются на каких-то обидах. Не хочу появляться тут и бормотать: «Ну почему, ну почему Полина воротила нос от моей шакшуки?»

От волнения Йося, похоже, становился еще болтливее. Впрочем, его можно было понять: молчание лишь сильнее давило на нервы.

– Уверена, у тебя есть проблемы посерьезнее, – пробормотала Полина. – Вот на них ты и зафиксируешься, если станешь потусторонцем.

– А все-таки.

Изморозь продолжала расползаться по стенам, и компаньон легонько подпрыгивал от холода.

Поправив пиджак, Полина выдохнула:

– Что ж. Для меня никто никогда не готовил, если не считать поваров в ресторанах. Поэтому еда ассоциируется у меня с… – она постаралась подобрать нейтральное слово, но не получилось, – близостью. А я не хочу ни с кем сближаться.

– Мм. Ну это поправимо, – отозвался Йося и вдруг процитировал: – И странной близостью закованный…

– Смотрю за темную вуаль, – невольно подхватила Полина.

По коже продрал мороз, и в подвале снова раздался вздох – Полина отчетливо услышала его, но не смогла уловить, откуда донесся звук. Напрягая зрение, она еще раз внимательно осмотрелась, насколько позволял свет фонарика.

Никого.

– Ищем инструменты или другую дверь, – сказала она. – Не отходи от меня дальше, чем на пару шагов.

Чтобы было удобнее, Полина влезла в рукава пиджака, и они с Йосей начали осмотр подвала. На первый взгляд, помещение пустовало и не имело второго выхода, но надежда заставляла бередить ботинками пыль и постукивать по кирпичам. С каждой секундой влажный холод все глубже проникал в кости, становилось тяжелее дышать. Поиски ни к чему не приводили. Температура падала, а напряжение внутри Полины росло.

– Кстати, про вуали, – вырвалось у нее. – На банкете ты не терял времени даром. Общался с привлекательной дамой. Надеюсь, это было приятное знакомство.

– Нет, не приятное, но полезное, – отозвался Йося. – Как раз хотел рассказать. Это была Подольская, жена следака. Вернее, вдова.

Широко распахнув глаза, Полина посмотрела на компаньона. Отвлекаться на него, конечно, не следовало – эта секунда могла стоить кому-то из них жизни. Мысленно обругав себя, Полина перевела взгляд в подвальную пустоту.

– Что она сказала?

– Мм, многое. – Йося хмыкнул. – Если вкратце: она обеспеченная женщина, готовая пуститься во все тяжкие. Своего мужа она не любила, но терпела из-за бабла. А главное, знаешь что?

– Что?

– Она сказала: «Он делал страшные вещи, чтобы прокормить семью».

– Прокормить, – повторила Полина.

– Вот-вот.

– Молодец, – сухо похвалила она, чувствуя, как в груди развязывается какой-то узел, о существовании которого даже не подозревала.

Сразу стало легче дышать, и Полина объяснила это тем, что догадка о продажности оказалась верна. Каждый шаг приближал к раскрытию тайны. Еще бы из подвала выбраться, не околев от холода на пару с компаньоном. Йося стучал зубами и все интенсивнее подпрыгивал на месте. Вспомнив про подозрительное пятно, Полина направилась к нему.

Стоило приблизиться, как руку немилосердно скрутило – точно крепкие пальцы отжали мокрую тряпку. Полина закусила изнутри щеки, сдерживая стон, и склонилась над пятном. Либо кровь убитого, либо след человека, долгими годами сидевшего на одном месте. Взгляд скользнул по стене: не осталось ли колец или скоб, к которым пристегивались цепи? Нет, ничего подобного, обычные кирпичи. И все-таки кое-что насторожило Полину. Изморозь брала начало точно над пятном и дальше, изгибаясь ледяной лозой, ползла к лестнице. Кристаллы слишком избирательно покрывали стены, а их исток находился прямо здесь, у Полины перед носом.

– А фата-моргана может принять форму пятна? – с опаской поинтересовался Йося. – Так и жду, когда из этой древней лужи замигают глаза.

– Нет. Призраки имитируют только живые организмы. Это было в файлах.

– Шеф, ну я не могу запомнить все слово в слово.

– А надо. – Полина пошла вдоль ледяного следа.

Щетинясь белесыми иглами, он вел к лестнице и уходил вверх. Фата-моргана явно намекала на что-то. То ли предлагала схватку на площадке, то ли показывала, что сама не прочь выйти наружу. Сделать это она, разумеется, не могла. Как сказала одна гниль: «А где отдали концы, там навеки мы жильцы».

Хотя, если предположить, что ей когда-то принадлежал весь дом… Ромаша с супругой свободно перемещались по даче: летали по холлу, столовой, поднимались наверх. У всего в мире были размытые границы, даже у мест смерти.

Сверху раздался льдистый хруст. Йося направил фонарик на дверь, и Полина остолбенела. Створка стремительно обрастала белой шипастой корой – изморозь словно пожирала ее. Хруст сменился скрежетом: под гнетом инея стонал металл.

– Хладноломкость, – пробормотал Йося и вдруг рванул вверх.

– Стой! – Полина бросилась за ним и, споткнувшись о знакомый выступ, повалилась на компаньона.

– Батат!

Телефон взметнулся в воздух. Тени и свет закружили по подземелью, будто ведьма перемешивала их в котле, а в следующую секунду все проглотила тьма.

Полина почувствовала себя слепым котенком, но приказала самообладанию вернуться – и оно послушалось. Руке не нужно зрение: она найдет призрака даже во мраке. Сможет защитить и хозяйку, и компаньона. Убьет на ощупь, если понадобится.

– Йося? – окликнула Полина.

Ответ, если и прозвучал, утонул в оглушительном треске.

* * *

Дверь прорезал зигзаг, и из него брызнуло светом. Следом ворвались и внешние звуки: выкрики, топот, какая-то суета – должно быть, гостей всполошил металлический треск. Схватив Полину за руку, Йося поскакал вверх, и ей ничего не осталось, как последовать за ним. Благо он вцепился в правую кисть, а не в левую.

Скрежет снова ударил по ушам, и трещина расползлась широкой ухмылкой. Достигнув верхней ступени, Йося просунул в отверстие руку. Локоть судорожно задергался, и вскоре раздался звук открываемой задвижки. Пихнув дверь, Йося вытолкнул наружу Полину, а следом выскочил сам. Створка с грохотом захлопнулась.

Призрачное присутствие почти не ощущалось снаружи. Потусторонец, разломив дверь, остался в подземелье. Вероятно, он не был привязан к дому – лишь к подвалу. Тогда зачем сделал трещину? В чем его выгода? Полина не верила в добрые намерения призраков: в папиных бумагах не было ни слова о безвозмездной помощи потусторонцев. Они только стенали, обвиняли и обрушивали ярость, а если и предлагали живым какие-то сделки, то куда больше требовали взамен.

Полина быстро оглянулась: охранники Губернатора толпились у шнура, преграждающего путь, и ждали чего-то. Скорее всего, появления менделеевцев. Что ж, пока они не пришли, можно урвать минутку. Выставив руку, Полина осторожно заглянула в трещину. Призрак дважды реагировал на ее голос – может, сейчас тоже сработает?

Не придумав, что сказать, она неожиданно для себя прошептала:

– Спасибо.

Студено-влажное дуновение донесло до слуха:

– Как тяжко…

Голос звучал придушенно, словно сквозь перьевую подушку, лежащую на лице. Слова повторились:

– Как тяжко…

И наконец призрак с натугой добавил:

– Как тяжко мертвецу.

Надо же, потусторонец решил пожаловаться на судьбу. И кому? Охотнице! Тем не менее что-то насторожило Полину в его словах. Она беззвучно зашевелила губами, повторяя услышанное. Кора мозга затрепетала, наливаясь соком памяти, но Йося сбил процесс. Схватив Полину за плечи, он оттащил ее от двери. Из холла по-прежнему доносился шум: гости спешно покидали дом Губернатора.

Йося стянул с Полины пиджак и спросил:

– Шеф, не пора уносить ноги?

– Поздно, – глянув ему за плечо, сообщила Полина.

– Так-так-так. Госпожа Тартарова собственной персоной. Запомни, Крынкин, где эта семейка – там жди неприятностей.

К ним, проталкиваясь через охрану, приближались два менделеевца – Полина видела их на банкете. Один был приземист и пестро одет, вылитая кутафья. Второй походил на пескаря, даже полупрозрачные усы имелись.

– Господь Всемогущий. – Пескарь, он же Крынкин, осенил себя крестным знамением, глядя на искореженную дверь. – Что тут произошло?

– Наложите заклинания на подвал, – сказала Полина, – внутри призрак.

– Знаем без вас, Тартарова. – Кутафья важно надул щеки. – Заклинаний тут больше, чем рубликов у вас на счету. Давно уж Всеволод Тимофеевич, – он с удовольствием произнес имя Губернатора, – обратился к нам с этой деликатной просьбой. А вас, видно, в известность не поставил. Не удивлен. Не по Сеньке шапка. Крынкин, поправь-ка тут.

Пескарь дрожащей рукой вытащил из кармана мешочек с семенами фенхеля и, бросая их в дверь, забормотал запечатывающее заклинание. Ни одного из них Полина не знала: менделеевцы не делились своими секретами. Даже с папой знаниями не обменялись, хотя обещали. Менделеев, по слухам, насобирал целую книгу ценных заклятий – в ту пору, когда прикрывался разоблачением медиумов, а на самом деле искал и систематизировал информацию.

– Нам придется вас допросить, – сказал Кутафья, вытащив из кармана телефон. – Будет вестись запись на диктофон. А вы, юноша, – он строго посмотрел на Йосю, – тоже были в подвале?

– Нет, не был, – ответила Полина.

Еще не хватало, чтобы менделеевцы расспрашивали Йосю: во-первых, ему и так досталось, а во-вторых, он слишком болтлив для бесед с такими недалекими, но хитрыми господами.

– Ага, я в баре сидел. – Компаньон с ходу включился в игру. – Весь вечер на халяву вискарик цедил, он тут ва-аще улет. А потом слышу: бах, шарах! Глянул, а тут – вот, девчонка симпотная. Дрожит че-то, глаза таращит. Вот я и подорвался. Честно говоря, парни, до сих пор не врубаюсь, че тут происходит? Ой, – он правдоподобно булькнул и поднес кулак ко рту, – че-то мне хреновеет…

– Тогда, – Кутафья сделал шаг назад, – эвакуируйтесь вместе с остальными гостями, охрана вам поможет, тут утечка газа.

– А-а, газа. – Йося закинул пиджак на плечо и вразвалку поплелся прочь; обернувшись, бросил Полине: – А номерок оставишь? Ой, – снова раздался булькающий звук, и компаньон отмахнулся: – А, ладно. Я тебя найду.

Наблюдательности менделеевцев не хватило, чтобы заметить пыль на его ботинках и синие от холода губы. Полина незаметно улыбнулась, проводив Йосю взглядом.

Члены общества допрашивали ее не менее получаса: Кутафья давил, а Пескарь блеял что-то про сотрудничество и одну лодку. Вероятно, они играли в плохого и хорошего полицейских, но ребятня в песочнице и то справилась бы лучше. Отвечая на вопросы, Полина напирала на свою версию: она услышала странные звуки из подвала, уловила призрачное присутствие и решила проверить, не угрожает ли гостям опасность. Стоило войти, как потусторонец заблокировал выход. Пытаясь заморозить Полину (возможно, так оно и было), он случайно сломал дверь.

– А все это, господа, – она смерила менделеевцев взглядом, – произошло из-за неумело наложенных заклинаний. Возможно, вам понадобится чуть больше укропа, петрушки или что вы там рассыпаете вокруг.

– С заклинаниями все было в порядке, пока вы не нарушили их своим появлением, – проворчал Кутафья.

– Вы зачистили подвал? – подергав ус, спросил Пескарь.

– Нет. – Полина посмотрела ему в глаза. – Нельзя уничтожить того, кто невидим. Потусторонец наслал холод, но не материализовался. Кто там умер? – спросила она.

– Мы не зна…

– Это не ваше дело, – перебил Кутафья. – Вы и так наломали дров. Нет чтобы извиниться, признать вину и оставить противозаконную деятельность…

– Да, вы правы, – кивнула Полина. – Мне действительно надо извиниться. Перед Губернатором, за испорченный вечер. До нескорого свидания, господа.

Она развернулась и пошла мимо занавеса. Ненароком отогнув край, увидела экран и уловила почти исчезнувший запах сигары. Сейчас он показался еще более знакомым, чем прежде, но перегруженный мозг никак не мог отыскать нужную карточку в каталоге.

– Всеволод Тимофеевич уехал, – сказал вслед Кутафья. – Слышал, у вас была назначена встреча. Человек такой величины не будет ждать мелкую сошку.

– А Павла Геминидовна вроде еще тут, во дворе, – пробормотал Пескарь, и напарник зашипел на него.

Полина кивнула самой себе: вот кто ей действительно нужен – так это секретарша. Из нее будет легче вытянуть информацию, чем из Губернатора. Мысль о призраке, уничтоженном, но вернувшемся из небытия, назойливой мухой жужжала в сознании. Или их все-таки было двое? Полина перешагнула шнур и позволила охраннику проводить себя до гардероба, а затем до двери. Людей в холле уже не было, кое-где валялись разбитые бокалы и пара оброненных манто. Скрежет рвущегося металла немало переполошил визитеров. Да и хозяина, надо полагать, тоже. Такие люди всегда ждут покушений.

Во дворе, под гирляндами, Полина увидела музыкантов, неспешно пакующих инструменты (вот уж кому все нипочем) и нескольких нетрезвых гостей. Павлы Геминидовны не было.

– Ну как, размазала их? – От стены отделился Йося.

– У меня не было такой цели.

На компаньоне висело распахнутое пальто Ипполита Аркадьевича: опекун просто не мог допустить, чтобы Йося «приперся на светский раут в куртке чирлидерши поверх приличного костюма». Развязанный галстук струился по груди – и это показалось Полине чем-то вроде непривычного, но точного слова в стихотворении. Как «вишенье» в строфе: «Мой милый, будь смелым, и будешь со мной. Я вишеньем белым качнусь над тобой». Она мотнула головой, прогоняя бегущие следом строки, и на лоб упала прядь. Подоткнув ее, Полина спросила:

– Не видел Павлу Геминидовну?

– Не-а. Что дальше, шеф? Домой?

Она взглянула на наручные часы – время к одиннадцати – и прикинула план действий. Позвонить Павле Геминидовне не получится – компаньон выронил телефон в подвале. Расспрашивать гостей тоже не имеет смысла: у тех, кто остался, мозг замариновался в алкоголе. Одна надежда на музыкантов. Полина легонько пихнула Йосю в бок и удивилась собственному жесту – раньше она никого не касалась подобным образом.

– Спроси их про Павлу Геминидовну. В этой своей манере.

– В какой? – Компаньон со смешливым недоумением поглядел на нее.

– Человека, который умеет втираться в доверие, – сказала Полина.

Самодовольно хмыкнув, Йося шагнул к музыкантам. До Полининого слуха долетело: «Парни, примите мое восхищение, вы прямо как из мульта „Душа“. Вам бы в Нью-Йорке играть». Не прошло и полминуты, как он вернулся с нужными сведениями.

– Говорят, секретарша была с каким-то мужиком. Вышли за ворота и повернули направо. Эх, по ходу, у нашей Падлы есть ухажер, а я надеялся устроить счастье Мыша.

Полина направилась к калитке, и Йося последовал за ней.

– Поверь, его счастье не в Павле Геминидовне. Кстати, попрошу называть ее только так и никак иначе. А Ипполит Аркадьевич мечтает совсем о другом.

– О Бадене?

– Да, он хочет уехать. – Мысль продолжилась: «Прямо как папа», но не упала на язык. – Они с отцом заключили какую-то сделку. Думаю, это связано со мной. Ну, знаешь, присматривать, помогать вести дела и прочее. Теперь я совершеннолетняя и сама могу решать все вопросы. К тому же Ипполит Аркадьевич помог мне найти компаньона, – она кивнула в Йосину сторону, – так что я освободила его от данного обещания. Скоро он уедет.

Тротуар вывел их к открытому скверу. Брандмауэр ближайшего дома был оплетен серой сетью вьюна, еще не вышедшего из спячки, а из-за оградки пересохшим оком глядел маленький фонтан. Ветер гонял по плитке яркое перышко. Нагнувшись, Полина подобрала его. Если здесь не пролетал дикий гвианский петух, перо точно упало с платья Павлы Геминидовны. Получается, секретарша и ее знакомый зашли в сумрачный сквер, а затем, вероятно, в один из домов. Полина решила исследовать дворы: вдруг попадется еще одно перышко?

– Внимательно смотри по сторонам. – Она помахала перед Йосиным лицом огненным опахалом.

– А давно ты знаешь Мыша? – спросил он, кутаясь в пальто.

– Всю жизнь. В каком-то смысле он был моей няней. – Полина улыбнулась уголками губ. – Ипполит Аркадьевич помогал отцу до моего рождения, а потом воспитывал меня. Если можно так выразиться. Папа занимался важными изысканиями, у него не всегда хватало времени на всякую ерунду, и Ипполит Аркадьевич взял на себя рутинные обязанности. Следил за моим здоровьем, хотя я никогда не болела. Занимался образованием: в том смысле, что искал преподавателей. Водил к тренеру, потому что для охоты нужны гибкость и сила. А в свободное время, если оно было, мы могли зайти в музей или кафе. – Она деликатно умолчала, что порой Ипполит Аркадьевич водил ее в места похлеще.

– Звучит как то, что делают хорошие отцы, – простуженным голосом сказал Йося: похоже, подвальный холод исцарапал ему горло.

Нахмурившись, Полина повернулась к нему:

– Нет. Звучит как обязанности личного ассистента. Отцам не платят денег за то, чтобы они отвели ребенка в планетарий.

– А твоя мама в это время тоже занималась важными изысканиями?

– Она нас бросила, – вырвалось у Полины.

Йося примолк.

Шагая в ногу, они дошли до двух невысоких домов, терракотового и бледно-розового. Оба были жилыми и вяло светили окнами. Между зданиями лежал проход, над ним, имитируя гирлянду, покачивались уродливые переплетения проводов. В глубине виднелась маленькая, в один этаж, постройка. На ее кирпичном боку белели непонятные круги, похожие на лица. Свет фонарей не дотягивался до рисунка.

– Уверен на все сто, Мыш никуда не уедет. – Йося говорил таким тоном, будто хотел утешить или приободрить; он явно надумал себе, поняла Полина, что она переживает из-за отъезда опекуна. – Он просто хочет, чтобы ты оценила его по достоинству. Набивает цену и ждет, что попросишь остаться.

– Ерунда. – Она вдруг почувствовала себя моллюском, чью раковину пытаются расколоть. – И хватит об этом.

Двор, в который они зашли, не был типичным колодцем Петроградской стороны, а выглядел как коридор с множеством закутков. Здесь хорошо было прятаться или прятать.

Полина приблизилась к рисунку, нанесенному на низкую и длинную постройку. Белые лица или, скорее, маски ползли по кирпичу, покрытому трещинами и болезненным налетом плесени. Полина глубоко вдохнула, почувствовав прилив энергии. Граффити были символом, рифмой ко всему происходящему, подсказкой от города. Маски. Лица. Пустые глаза, обведенные красным. Это было напоминание: Многоликий где-то здесь. В городе. Возможно, гораздо ближе, чем думает Полина.

– Они похожи на призраков, – снова заговорил Йося. – Кстати, ты говорила, им нельзя доверять. А по ходу, можно.

Полина дернулась, будто ее стегнули прутом, и возразила:

– Нет, нельзя.

– Шутишь? Этот, из подвала, спас нас. Если бы не он…

– Недостаточность знаний ведет к неверным выводам, – тоном ментора произнесла Полина. – Тот призрак просто хотел вырваться из подвала. Дверь была запечатана менделеевцами, и он не мог выйти, но трещина ослабила заклинания.

– Если все так, как ты говоришь, почему он сделал это сегодня? Он мог сломать дверь когда угодно. Зачем дожидаться, когда придут гости? И вообще, почему он не вышел, а, наоборот, захлопнул дверь?

У Полины не нашлось ответов. Действительно, в ее рассуждении зияла маленькая брешь, через которую прорывался неприятный сквозняк. Потусторонец вел себя странно. Нетипично. Да и само наличие призрака в подвале Губернатора было по меньшей мере удивительным.

Призрака, которого она уничтожила. Призрака, который вернулся.

Это не укладывалось в голове.

– Нам еще предстоит во всем разобраться, – уклончиво ответила Полина.

Сверху раздалось шипение. Два фосфорных пятна сверкнули с крыши, и тощая кошка мягко спрыгнула на границу, отделяющую приличную плитку от битого асфальта.

Понюхав воздух, зверек завернул за кирпичный угол. Полина инстинктивно двинулась следом и наконец поняла предназначение постройки. Это был ряд старых сараев, куда, очевидно, сносили то, что стоило отправить на помойку. Ею здесь и тянуло: чем-то залежалым, размякшим и заплесневелым – так после долгих дней ливня мог бы пахнуть картон, на котором спал бродяга. Слева тянулся еще один, точно такой же, ряд. Было загадкой, как они дожили до двадцать первого века.

Кошка потрусила в тупик – в самую тьму, зажатую между сараями. Их серые жестяные двери, тронутые ржавчиной, были исписаны граффити. Ничего похожего на белые лица – лишь неумелые каракули. Будто дети играли в черных магов и, нанося закорючки, представляли на их месте древние письмена. Общая крыша была завалена бумажками, бутылками и прошлогодней листвой, превращенной дождями в бурое месиво. В тупике, под глухим металлическим забором, лежало что-то большое и продолговатое – вероятно, мешок с мусором. Кошка суетилась вокруг, выискивая, чем бы полакомиться. Замерла. Начала лакать.

Полина развернулась, чтобы отправиться в следующий двор, но руку обожгло холодом. Здесь, среди глухих сараев, она почувствовала призрачное присутствие. Где-то прятался потусторонец – и в это нетрудно было поверить. Полине представилось, как потный дядька заманивает девочку в один из сараев, а потом душит ее же колготками; или муж приводит сюда опостылевшую жену, заранее наточив топор и пилу; или угрюмый подросток, украв ключ у отца, забирается в сарай, надевает пакет на голову и обматывает скотчем.

Кошка, взвыв, летучими прыжками понеслась к Полине и Йосе. Шерсть топорщилась, хвост походил на помело билибинской Бабы-яги. Полина заметила, что кошачья пасть окрашена алым, а в усах запуталось рыжее перышко.

Стягивая перчатку, она побежала к тому, что приняла за мешок. Чувство непоправимого загорчило на языке, жалость скорпионом кольнула в груди.

Павла Геминидовна лежала на боку, подтянув колени к подбородку, а вокруг медленно растекалась темная лужа. Огненное платье, перепачканное в крови и грязи, напоминало не до конца затоптанный костер. Из приоткрытого рта торчал кончик припухшего языка. Мертвые глаза затянула мутная пленка. Жизнь покинула тело секретарши, но это не помешало ей медленно повернуть голову и посмотреть на Полину с тяжелым недоумением. Кровь, все прибывая, зашипела и пошла пузырями – словно закипела на холодном асфальте, под светом полумесяца и нескольких окон.

«Ненастоящая», – поняла Полина, но это не сделало кипящую багряную лужу менее жуткой.

– Батат, – прошептал Йося.

В целом Полина была с ним согласна.

В следующую секунду Павла Геминидовна раздвоилась: одна осталась лежать в позе эмбриона, а вторая вытянулась во весь рост и нависла над Полиной. Короткие волосы топорщились иглами. Нос заострился и чуть загнулся, став похожим на клюв. Жемчужные зубы сверкали меж синих губ.

– Поли-ночка, – просипела Павла Геминидовна.

Бросив короткий взгляд на Полинину руку, она тихо, по-птичьи заклекотала. Из уст человека, одетого в перья, клекот мог бы прозвучать комично, но Полина услышала в нем угрозу. Плечи напряглись, и магия колюче заворочалась под кожей.

– Не при-бли-жайся.

– Павла Геминидовна, я не причиню вам вреда. – Полина лукавила лишь отчасти: ничто уже не могло навредить секретарше, ведь она умерла. – Расскажите, кто вас убил?

Павла Геминидовна еще больше возвысилась над Полиной. Ноги в оранжевых туфлях оторвались от земли, наводя на мысли о виселице, с подола закапало. Призрачные глаза стремительно темнели: зрачки расползались чернильными пятнами, поглощая радужки и склеры. Смотреть на секретаршу было нестрашно – Полина и не таких видывала, – но болезненно и неловко. Она чувствовала себя так, будто застала Павлу Геминидовну неглиже. По сути, так и было, только обнажилось не тело, а душа.

Раньше Полина не имела дел со знакомыми. Со свежими, только-только появившимися призраками – тоже. Павла Геминидовна, как ребенок, еще не определилась, кем станет в будущем. Нарциссом, гнилью, фата-морганой? Не пассажиром – вот что точно можно было сказать. Тут Полина сослужила себе недобрую службу, сразу обозначив секретарше, что та мертва.

В записях отца говорилось, что призраки знакомых обычно доброжелательны, но от Павлы Геминидовны исходили волны страха и злобы. Это можно было понять: секретарша прекрасно знала, что охотница делает с такими, как она.

– Вас убил Многоликий? – подтолкнула Полина.

– Много-ликий, – прошелестели синие губы, будто пробуя прозвище на вкус.

Голова секретарши чуть повернулась. Было не разобрать, куда смотрят глаза, полностью залитые чернотой. Покачавшись из стороны в сторону над своим телом, Павла Геминидовна ехидным тоном произнесла:

– Почему бы не спро-сить у того, кто луч-ше знает.

Полине показалось, что секретарша смотрит ей за спину. Быстрый поворот – никого. Лишь фосфорные кошачьи глаза сияли из-за угла, огромные от ужаса и любопытства, да Йося переминался с ноги на ногу. Впрочем, во многих окнах, выходящих во двор, теплился свет – а следовательно, жизнь. Павла Геминидовна неспроста оказалась в этом дворе. Кто-то привел ее сюда, а сам скрылся. Возможно, свидетель, а то и убийца прятался сейчас в одной из ближайших квартир.

– О ком вы? О том мужчине, что был с вами?

Секретарша молчала.

– Кажется, она не в настроении, – пробормотал Йося. – Может, свалим, а?

Проигнорировав его, Полина продолжила:

– Павла Геминидовна, расскажите мне все, а я помогу вам. Вы же не хотите остаться здесь навсегда? – Она обвела пространство рукой, намекая, что застрять между сараями на веки вечные – не самая завидная участь. – Скажите, кто «знает лучше»? Как Губернатор связан с убийствами? И при чем здесь дети? – Набрасывая вопросы, Полина внимательно следила за реакцией секретарши.

Последние слова попали в цель:

– Де-ти.

Павла Геминидовна медленно моргнула: белесые веки прикрыли чернильные пятна. Когда она снова открыла глаза, по лицу потекли густые, комковатые, черные слезы.

– Свят. Свят! – Брови метнулись к переносице, и секретарша затрясла головой, точно в припадке.

Призрачная кровь зашипела громче. Пузыри надувались и лопались, словно где-то под асфальтом невидимые дети соревновались, кто больше раздует свою жвачку. Багряные дорожки потянулись к Полине, и она отступила. Вне призрака эктоплазма не представляла серьезной угрозы, но даже бутафорским ружьем можно убить, если проявить сноровку и упорство.

Отвлекшись на лужу, Полина пропустила момент, когда Павла Геминидовна впала в неистовство.

– Я тут ни при чем. Ни при чем! – завопила она. – Он виноват, он! Они!

– Павла Геминидовна, – воззвала Полина, – что случилось с детьми?

Перейдя на клекот, секретарша бросилась вперед и махнула рукой перед Полининым лицом. Кожу не задела, но зацепила ремешок сумки, перекинутой через плечо. Внутри подскочил контейнер с глазами. Отпрыгнув, Полина попыталась сдернуть сумку, но не вышло. Павла Геминидовна потянула за ремешок.

Настало время загибать пальцы.

– Без ног!

Это должно было сработать. Пока секретарша еще не прочувствовала силы и не научилась перемещаться в воздухе, луч мог подкосить ее – стать чем-то вроде дубинки, ударившей по коленям.

Да, это сработало бы. Вот только ничего не произошло.

Полина не заметила, что, пока говорила с секретаршей, холодные иглы растаяли в венах. Она уже чувствовала однажды, как затухает магия, – совсем недавно, на крыше, когда выполняла заказ Павлы Геминидовны. А сейчас случилось невозможное. Страшное. Магия отказалась повиноваться. Собственная немощь настолько поразила Полину, что она застыла, как воробей в скрюченной лапе соколицы.

– Хо-тела меня разор-вать. – Павла Геминидовна приблизила лицо, измазанное грязными слезами. – Глу-пая дев-чонка.

Ее голос содрогался, но не от страха. Ярость и чувство власти – вот что звучало в нем. При жизни секретарше редко удавалось проявлять такие эмоции, хотя Полине всегда казалось: за сюсюканьем, за всеми уменьшительно-ласкательными суффиксами Павла Геминидовна скрывала металлическую жесткость. Смерть сорвала с нее маску.

Что-то сверкнуло слева. Быстро, едва заметно. Лопнул натянутый ремешок, и Полину отбросило назад – в Йосины руки. Сумка подбитой тушкой шлепнулась на асфальт.

Не медля Павла Геминидовна бросилась вперед. Из распахнутого рта несся хриплый клекот. Пальцы царапали воздух, сантиметр за сантиметром приближаясь к горлу Полины.

Компаньон, что-то крича прямо в ухо, потянул ее за собой. С силой оттолкнув его, Полина подсела под вытянутые призрачные руки, метнулась по низу и оказалась у Павлы Геминидовны за спиной. В глубине двора раздался крик, грохнула рама и звякнули стекла – кто-то не вовремя решил выглянуть в окно. Полина вскочила на ноги. Секретарша порывисто, по-звериному обернулась.

Колючий холод – спасительный холод – шелохнулся под кожей. Мышь, придушенная кошкой, и то шевелится бодрее, но у Полины не было выбора. Крепко упершись ногами в асфальт, она выбросила вверх руку и собрала всю свою злость.

Она терпеть не могла, когда Павла Геминидовна называла ее Полиночкой. Терпеть не могла, когда говорила про «Павла» и «Павлу». Терпеть не могла «ослика Иа». А больше всего она не могла терпеть того, что терпела все это. Не ради хороших отношений, заказов или Губернатора. Ради папы. Всегда и только – ради него. Он говорил, что Полина должна вести себя спокойно и тихо. «Больше слушай, меньше говори. Не показывай настоящих эмоций. Пусть лучше считают высокомерной, чем наивной. Замкнутой, чем доступной. Таким, как ты, следует быть осмотрительными», – говорил он. Маленькая Полина кивала и уточняла, неосознанно напрашиваясь на комплимент: «Таким, как я, папа?» Отец отвечал, заставляя ее таять: «Нет, конечно, я неправильно выразился. Таких, как ты, не существует. Ты уникальная. Единственная в своем роде».

Ветер колыхнул пряди, выпавшие из пучка. Секретарша, почувствовав свою силу, метнулась вверх и распахнула руки. Вот какой птицей она была. Фениксом, чье восстание из пепла пошло не по плану – она не возродилась, а превратилась в чудовище.

Слишком поздно, чтобы отнимать ноги. Тесно, чтобы ослеплять или оглушать. Бессмысленно лишать языка. Остается только одно.

– Занемог!

Луч рассек дворовую мглу и пронзил чудовищного феникса. Павла Геминидовна не сдалась сразу: пометалась, повертелась в воздухе, тщетно пытаясь освободиться, но призрачное тело стремительно слабело. Все закончилось быстро – как в эксперименте с выпотрошенными и подожженными чайными пакетиками, что вначале взлетают, а потом оседают прогоревшими хлопьями. Вот и секретарша опустилась на землю. Полина мысленно отметила: «Внести в записи, что „занемог“ сильнее и быстрее действует на свежих призраков».

Обхватив себя руками, Павла Геминидовна задрожала и оскалила зубы в последней попытке отпугнуть охотницу.

– Я хочу помочь, – твердо произнесла Полина. – Найти того, кто убил вас. Разве вы не хотите отмщения? Справедливости? Покоя, в конце концов? Неужели вас прельщает существование в этом углу? Здесь пахнет мусором и тухлятиной.

Луч совсем уж странно подействовал на Павлу Геминидовну. Спина сгорбилась, лицо перекосилось. Она вцепилась одной рукой в волосы и затрясла головой. Черные глаза распахнулись так широко, что кожа вокруг них растрескалась.

– Тухля-тиной, тухля-тиной, – повторила секретарша. – Он все гово-рил про тух-лые щи. Да. Да. А я ду-мала: «Ког-да ты уже затк-нешься».

– Кто говорил?

– Во двор-це. Все нача-лось во двор-це.

– Дворцов в Петербурге много, – заметила Полина. – Говорите конкретнее.

Павла Геминидовна вдруг выпрямилась, застыла и совершенно отчетливо, не дробя слова на слоги, забормотала:

– Этот – особый. Прямой, но косой. Громаден, но тесен. Не пирожными в нем кормят, а тухлыми щами. Не цари живут, а отбросы. – Дальше она перешла на сиплый шепот.

Прием был затаскан: секретарша делала вид, что говорит нечто важное, чуть ли не пророческое, нашептанное высшими сферами. То, к чему следует прислушаться. А для этого – подойти поближе. Полина покачала головой. Со временем из Павлы Геминидовны вышла бы сильная и хитрая гниль, но до фата-морганы она бы не дотянула.

– Я спрашиваю в последний раз: кто убийца? – повторила Полина. – Либо вы поможете – и я отправлю вас на покой, найду преступника и, помимо этого, не оставлю ваше тело на растерзание дворовым собакам. Либо не поможете, и я, к вящему сожалению, – она на миг опустила глаза, – заставлю вас страдать.

Секретарша снова сгорбилась, не в силах держать осанку, и ответила:

– Ты его не найдешь. Мозгов не хватит. Потому что убийца – это не убийца.

Полина кивнула, принимая к сведению последние слова Павлы Геминидовны. Что они значат, если вообще имеют смысл, она подумает позже. А сейчас, как бы ей ни претило это, пора спуститься по лестнице чужой боли, ступень за ступенью, чтобы произнесенные угрозы не остались пустым звуком. К первому лучу присоединился следующий, затем еще и еще, но Полина не спешила опутывать и разрывать тело секретарши. Ослепшая, оглохшая и онемевшая, она корчилась на медленном огне. Пальцы скребли по лицу, сдирая лоскуты кожи, и тело сотрясалось от конвульсий. Взгляд Полины так и норовил соскользнуть вниз, чтобы напомнить: вот она, настоящая Павла Геминидовна, лежит на земле, – но она заставляла себя смотреть на призрака.

На плечо опустилась рука.

– Хватит. – В голосе Йоси звучала непривычная жесткость. – Просто убей ее, и все.

– Она не поделилась сведениями, – не оборачиваясь, ответила Полина. – Из-за этого, вероятно, снова умрут люди. В том числе дети.

– То, что ты делаешь, не спасет им жизнь.

– Да, но я обещала ей страдания. Слова должны иметь вес.

– Должны? Перед кем? Здесь только мы и она. – Йося положил ладонь на левую руку Полины.

Глотнув воздух, она рывком обернулась.

Полина и сама-то старалась не касаться серо-черной плоти, не говоря уж о других людях. Ни папа, ни Ипполит Аркадьевич, ни семейный доктор, изредка навещавший их, не трогали ее руку. Это не было опасно или запретно, просто так сложилось. Кто в здравом уме захочет прикоснуться к этому? Полина предположить не могла, что компаньон вот так запросто нарушит сложившийся порядок. По всему телу побежали мурашки. Рука после долгого тактильного голода будто охмелела от прикосновения: потеплела и обмякла. Лучи ослабли, и Павла Геминидовна забормотала сквозь оскаленные зубы.

– Я никому не скажу, что ты проявила милосердие, – прошептал Йося.

– Убери руку, – прорычала Полина, хотя внутри все противилось сказанным словам.

Он послушался.

Павла Геминидовна, покачиваясь, двинулась вперед. Призрачные ноги почти волочились по земле. Руки силились подняться, чтобы в последнем броске вцепиться в Полинину шею. А может, в горло Йоси.

– Он. Он. Он, – твердила Павла Геминидовна, потрясая согнутым пальцем.

Полина тряхнула кистью, опутала призрака лучами и дернула. Секретарша вспыхнула – и исчезла.

– Ты же не всерьез говорила про труп, так? Ну, что хочешь бросить его на растерзание собакам. – Йося поплотнее закутался в пальто. – Мой мобильник остался в подвале. Пойду потыкаю в домофоны, расскажу людям про мертвую женщину во дворе. Кто-нибудь точно вызовет полицию. А мы по-быстрому свалим. Что скажешь?

– Да, иди, – легко согласилась Полина.

Когда Йося скрылся во тьме, она быстро присела и повернула мертвую секретаршу – так, чтобы увидеть ладони. В левой лежал глаз. Вздохнув, Полина не без труда выковырнула его из замерзших пальцев, точно экзотический плод из затвердевшей оболочки. Подтянув сумку, лежащую на асфальте, она открыла контейнер.

Предыдущие находки совсем не изменились. Не поблекли и не скукожились. Все три глаза поблескивали в полумраке, словно смоченные слезами, и смотрели в одну сторону. Полина склонилась над ними и заметила то, чего не видела раньше: в черных расширенных зрачках застыло смутное отражение. Не Полинино. Чужое. Неестественно вытянутая фигура нависала над глазами, как волна, способная обрушиться и утащить далеко-далеко. Так, что не выплывешь.

– Эй, – подходя, окликнул Йося, – что ты там разглядываешь?

– Ничего. – Она захлопнула контейнер, затолкнула в сумку и щелкнула застежкой. – Уходим.

Вдалеке завыли сирены. Полина с компаньоном переглянулись: полицейские прибыли слишком быстро. Сорвавшись с места, они тотчас затормозили – к сараям приближались двое мужчин с доберманом на поводке. Похоже, кто-то из жильцов, разбуженных Йосей или шумом, решил проявить бдительность. Пес залаял, и до Полининого слуха долетело:

– Зырь, Серег, там!

– Щавель, – буркнул Йося: это было что-то новенькое. – А вот и собачка.

Не спрашивая разрешения, он схватил Полину за талию и забросил на левый ряд сараев. Следом залез сам, и они тенями спикировали в соседний двор. Пригибаясь, побежали мимо мусорных контейнеров и обшарпанных стен, пока не вынырнули на задворки «Ленфильма». Из глубины времени, а вернее, с его изнанки пахнуло чем-то старобольничным – и Полина вспомнила: где-то здесь, тогда еще на территории театра «Аквариум», был развернут лазарет для раненых в Первую мировую войну. Призраки тут обитали мирные, отвоевавшие свое и не заинтересованные в живых.

Выбежав на Каменноостровский, Полина вспомнила, что не поблагодарила компаньона за своевременную помощь.

– Спасибо, что срезал сумку. Кстати, как у тебя получилось?

Йося похлопал себя по поясу:

– Если дерьмовое детство чему-то меня и научило, так это тому, что всякие опасные штуки надо маскировать под неопасные. Все дело в пряжке. В ней спрятан маленький нож. Очень полезная штука. А вообще – что угодно может стать оружием, когда бьешься за жизнь. Свою или чужую.

Он шагнул к дороге, поднял руку и тотчас поймал машину.

Глаз четвертый

И ВСЕ ПРИДУТ, КАК ВОЛНЫ В МОРЕ,

КАК ЗА ГРОЗОЙ ИДЕТ ГРОЗА.

ПЫЛАЙТЕ, ТРАУРНЫЕ ЗОРИ,

МОИ КРЫЛАТЫЕ ГЛАЗА!

Из стихотворения А. А. Блока «Я в дольний мир вошла, как в ложу»

«ГНИЛЬ – крайне опасное семейство призраков, способны к осмысленному диалогу, хитры и умеют втираться в доверие»

Из записей П. А. Тартарова

Дворец с тухлыми щами. Убийца, который не убийца. А еще – некий он. Спроси его. Виноват он. Это все – про одного человека или нескольких? Павла Геминидовна накрутила на веретено еще больше загадок.

В третьем часу ночи Полина нарезала круги по спальне и ломала голову над убийствами. Ничего не складывалось, а каждая мысль оборачивалась парадоксом. Так она додумалась до того, что раз убийца не является убийцей, то и жертвы – тоже не жертвы. Отчасти в этом была правда. Первым погиб продажный следователь. Вторым умер фотограф, про которого призрак на крыше сказал: «Толстобрюхий делал плохие вещи». Третьей стала Павла Геминидовна – свои грехи она унесла в могилу, но в том, что они имелись, Полина не сомневалась. Как и в том, кто будет следующей жертвой не жертвой. В Полининой голове четко нарисовалась мишень. Один круг, второй, третий, а в «яблочке» – Губернатор.

Куда непонятнее дела обстояли с детьми. Следователь был как-то связан с безымянным мальчиком-бродягой, фотограф – с Костей Лукиным. А Павла Геминидовна? Чей глаз покоился в ее ладони? Радужка у него была ярко-каряя, как крепкий чай в лучах солнца. А в зрачке, как и в двух других, застыл расплывчатый силуэт.

Вернувшись домой, Полина дала Ипполиту Аркадьевичу поручение: искать погибшего или пропавшего ребенка, связанного с секретаршей. Опекун сразу принялся за дело. Всего полчаса назад Полина слышала из его спальни приглушенный голос: Ипполит Аркадьевич говорил с кем-то по телефону. Возможно, сейчас он тоже не спал.

На этом вопросы, обуревавшие Полину, не заканчивались. Чуть в отдалении маячили проблемы с рукой. И тот мужчина с каменным подбородком. И призрак, да-да, она чуть не забыла призрака, который на прощание пожаловался: «Как тяжело мертвецу».

Или он сказал «тяжко»?

Полина дошла до книжного шкафа и застыла, заметив подозрительную перемену. Ключ, спрятанный в деревянном завитке украшения, лежал бородкой к двери, хотя Полина всегда клала его иначе. Нахмурившись, она отперла шкаф и провела пальцами по корешкам. Одна из книг стояла по-другому: чуть выпирала из ряда, а на полке виднелась дорожка стертой пыли. Закусив изнутри щеки, Полина вытянула потревоженный том. Не прижизненное издание, но все равно ценное. 1921 год, «Алконостъ», яти и еры еще на местах – все как положено. На фронтисписе – один из самых пугающих и завораживающих портретов Блока. Застывший взгляд со змеиными узкими зрачками и обреченная полуулыбка. Полина перевернула пару страниц, и тут в комнату через дверные щели ворвался крик.

Книга вывернулась из рук и упала на пол. Полина подняла ее, переложила на кровать и бросилась к двери. Крик был точно таким, как в ночь паучьего кошмара, однако сейчас Полина не спала. Значит, и тот, предыдущий, вопль ей не приснился. Чувство потери контроля заскребло в груди. Которую ночь в доме кто-то кричит, а хозяйка пребывает в блаженном неведении. Полина скрипнула зубами.

В коридоре она наткнулась на Жеку. В новой серебристой пижаме, необыкновенно подходящей к белой челке, он походил на лунного мальчика. Нервно начесав волосы на лицо, Жека выпалил:

– Слышала? Это я. Изображаю Кентервильское привидение. Жуть, правда?

Полина с сомнением поглядела на него, и тут крик повторился. Доносился он явно не из Жекиного рта, а из спальни компаньона. Жека зашипел сквозь зубы, раздосадованный, что ложь так быстро раскрылась.

– Не ругай его, ладно? – шлепая за Полиной, увещевал он. – И не увольняй. Пожалуйста. С ним редко такое.

Полина, не стучась, тихо вошла в комнату. Свет двухголового уличного фонаря желтил пространство сквозь незашторенное окно. Йося лежал на спине, укутанный по пояс. Плечи, грудь и пресс, поблескивая от пота, казались латунными. Полина замешкалась на пороге, но затем решительно пересекла комнату и опустилась на край кровати. Глаза компаньона были закрыты, но хаотично двигались под веками. Брови хмурились. Между приоткрытых губ мерцали стиснутые зубы. Наружу рвался мучительный стон.

Жека нетерпеливо пыхтел за спиной, намекая, что Полина слишком долго разглядывает Йосю и ничего не предпринимает. Ее и правда слегка заворожил его страдальческий вид. Он был по-декадентски красив в эту минуту – пока смотрел свой кошмар.

– Это всего лишь сон, – мягко сказала она.

Йося не проснулся, но стонать перестал. Протянув руку, Полина коснулась его лица. Провела над бровями – и складка между ними разгладилась. Скользнула вниз по скуле – разжались зубы. Это походило на волшебство: она словно расколдовывала его.

– Надо взять за руку, – посоветовал Жека. – Я обычно так делаю, и он просыпается, но не всегда.

Полина прислушалась и сжала Йосины пальцы. Он глубоко вздохнул. Глаза остались закрытыми.

– Я знаю, что ты открывал мой шкаф, – не оборачиваясь, прошептала она.

Жека снова запыхтел, на этот раз сконфуженно.

– Тебе не хватило купленных книг?

– Хватило, – буркнуло над ухом. – Просто в одной из них персонаж исследует загадочную библиотеку, вот я и… извините. – Жека снова перешел на «вы», и это почему-то показалось Полине неправильным, хотя обычно было наоборот.

– Больше так не делай. Если захочешь познакомиться с творчеством Блока, – она взглянула на него через плечо, – просто скажи, и я дам тебе книгу.

– Я хочу. – Жека быстро закивал, придерживая челку. – Мне там понравилось одно, «Пляска смерти», грустное, но смешное.

– «Пляски», – поправила Полина, – это не одно стихотворение, а цикл. Знаешь, – она снова взглянула на него, – если выучишь несколько стихов, мы сможем общаться с их помощью. Ты мне строчку, я тебе другую. Необязательно из одного и того же стихотворения, главное, чтобы подходило по смыслу.

– Как тайный язык? – с восхищением ахнул Жека.

– Как тайный язык, – подтвердила она.

От их диалога, и света, и безумия последних дней Полина внезапно почувствовала себя героиней какого-то утерянного стихотворения. Разговоры о поэзии под огнем петербургского фонаря. Лунный мальчик, пристально глядящий из-под челки. Латунный юноша, кричащий во сне. А где-то там, за окном, рыщет многоликое чудовище…

Йосины пальцы перехватили Полинины. Вздрогнув, она опустила на компаньона глаза. Он жмурился, точно сонный кот, и явно не собирался выпускать руку своего «шефа».

– Разбудил тебя? – прохрипел Йося. – Прости.

– Я не спала.

Сзади раздались отдаляющиеся шлепки босых ног.

– Тебе приснился кошмар. – Интонация не была вопросительной, но ноты сомнения все же прозвучали в голосе.

– Нет. – Йося сел, придерживая одеяло. – Это не кошмар. Это все он.

«Он. Он. Он», – эхом прокаркала в голове мертвая Павла Геминидовна.

– Иосиф, – продолжил Йося.

– Кто? – не поняла Полина.

– Другой я. Из прошлого. Иногда он возвращается.

– И что происходит, когда он возвращается? – незаметно для себя Полина опять перешла на шепот.

Широко распахнув глаза, словно в попытке разглядеть невидимое, Йося ответил:

– Плохое.

Полина чувствовала: это связано с Губернатором, с подложенной в карман запиской, с той детской историей, начало и конец которой терялись в тумане. Она хотела знать, что случилось тогда, но у нее не было опыта в подобных беседах. Как люди спрашивают у других о чем-то болезненном? Спрашивают ли вообще? Полина вдохнула, чтобы сказать: «Я пойду», но Йося опередил:

– Посиди со мной, Поля.

Ей подумалось, что он специально назвал ее так, чтобы прощупать почву: насколько далеко можно заходить. Хотя «далеко» в данном случае означало «близко». Дотронуться до левой руки, переплести пальцы с правой. Укоротить имя, продлить общение. А что будет дальше?

Надеясь, что фонарный свет замаскирует вспыхнувшие щеки, Полина высвободила руку и поднялась.

– Доброй ночи, Йося.

Вернувшись в спальню, она опустилась на кровать и приказала сердцу уняться. Все, что сохранялось неизменным долгие годы, теперь становилось другим. Сама Полина – тоже. Внутри было так же неспокойно, как вокруг. Рука уже начала подводить ее. Что, если следующим откажет разум?

Рама дрогнула от ветра, и в стекло застучал дождь. Он стремительно набирал силу. Струи скользили по окну, выкрашенному тьмой, точно длинные прозрачные пальцы. Удар – скольжение, удар – скольжение, и так бесконечно. Будто кто-то нездешний ломился внутрь: то требовательно стучал, то просительно гладил стекла. У дождя тоже было много личин.

«Ненастье – несчастье», – срифмовалось в Полининой голове.

Взгляд опустился на книгу, лежащую рядом. Падение, кажется, не нанесло ущерба, но стоило проверить внимательнее. Осторожно переворачивая страницу за страницей, Полина добралась до цикла «Пляски смерти». На губы вспорхнула улыбка, но мгновение спустя опала, как прибитая ливнем бабочка. Глаза снова и снова пробегали по строчкам, открывающим цикл, а в груди все громче гудела тревога.

Как тяжко мертвецу среди людей

Живым и страстным притворяться!

Полина любила все стихи Блока, но эти чуть меньше – за неприкрытый сатирический оскал, – а потому не хранила в своей памяти. Если бы не разговор с Жекой – пролистнула бы, не заметила. А сейчас понимание молнией вспыхнуло в голове: потусторонец из подвала не просто жаловался на жизнь. Он цитировал Блока.

Руки задрожали. Полина попыталась вспомнить голос фата-морганы, но сразу пресеклась. Папа – в Перу. С ним все в порядке. Он расследует старое дело о черном призраке, душившем школьников собственной бородой. А та фата-моргана…

Полина вспомнила вздох. Сломанную дверь. Шепот.

Зажмурив глаза, она закрыла книгу и несколько раз встряхнула головой. Нет, нет и еще раз нет. Отец жив, а потусторонец мог откуда-то узнать про традицию Тартаровых общаться строчками из стихов. Папа наверняка знал об этом призраке. Разговаривал с ним. Мог сболтнуть лишнего. Это же папа, черт возьми! Он всегда считал, что потусторонцы способны к осознанному общению. Что они знают великие тайны. Что поделятся с ним, если хорошо попросить. Или надавить.

«Ангелы не имеют собственной воли и подчиняются лишь своему создателю, – прозвучало в памяти. – Скроить такого – ай хорошо. Да кроить надо умеючи, чтоб не улетел, как вольная птичка в Благовещение».

Когда отец вытащил ее из подвала, снял наушники и спросил, не слышала ли она чего-нибудь странного, Полина пролепетала: «Нет, папа». Она видела, что он ждет именно этого ответа, и не хотела разочаровывать. Облегчение растеклось по отцовскому лицу, и он похвалил: «Превосходно. Ты справилась. Скажу, чтобы Ипполит сводил тебя куда-нибудь поесть мороженого». Взяв Полину за руку, он повел ее по улице: по какой и куда, память не сохранила. Маленькая девочка, только что убившая призрака, не смотрела вокруг – только на отца. «Ты в дольний мир вошла, как в ложу. Театр взволнованный погас», – продекламировал он, заменив одно местоимение. Полина подхватила: «И я одна лишь мрак тревожу живым огнем крылатых глаз».

– Крылатые глаза, – прошептали губы. – Крылатые существа.

Вспомнилось, как пять или шесть лет назад она обнаружила на столе в кабинете раскрытую книгу. С разворота взирали странные создания: первое – лик в окружении шести крыльев, второе – некто с головами человека, орла, тельца и льва, третье – что-то вроде живого летающего колеса. У каждого было множество глаз. Щедро рассыпанные по рисунку, они глядели отовсюду: с перьев, с лиц, с ободов. Снизу шла подпись: «Серафимы, херувимы и офанимы – согласно Откровению Иоанна Богослова и Книге пророка Иезекииля». Знаний Полины хватило, чтобы понять: речь про ангелов. Изображения не имели ничего общего с привычными пухлощекими младенцами Рафаэля и Боттичелли. Полина завороженно уставилась на существ, куда больше похожих на монстров, чем на жителей рая. Отец, подкравшись сзади, захлопнул книгу и сурово сказал: «Это ересь. Ерунда. Выбрось из головы». Полина, разумеется, послушалась, а та книга пропала из кабинета.

Вернув томик Блока на место, Полина постояла немного без движения и рванула в коридор. А оттуда – в спальню Ипполита Аркадьевича.

Войдя, она сразу включила свет – окна комнаты выходили во двор и к тому же были плотно занавешены. В глаза бросился раскрытый чемодан, на дне которого сиротливо лежал путеводитель по Баден-Бадену и его окрестностям.

Ипполит Аркадьевич спал на спине, завернутый в одеяло, словно в кокон. Голову сдавливала сеточка, как у Йоси под париком, а поверх нее сидели большие наушники. На губах играла легкая улыбка человека, слушающего голоса птиц в летнем лесу. Полина пересекла комнату и сняла наушники. Внутри электрически щелкнуло, сбоку погас зеленый огонек.

– Матерь Божья! – Ипполит Аркадьевич подскочил в кровати. – Полина Павловна, ты сдурела? – Глянув на сломанные наушники, он театрально заломил руки. – Что, опять? Жизнь с тобой слишком дорого мне обходится.

Полина пожала плечами: что тут скажешь? Перехватив ее взгляд, направленный на сетку, опекун пояснил:

– Йося посоветовал, – он стянул «чулок» и пригладил волосы, – от выпадения.

– Ты прямо как его питомец, Ипполит Аркадьевич. – В голосе хрустело раздражение, и Полина сама не понимала, откуда намело. – Кормит тебя, за шерсткой ухаживает.

– А я не возражаю.

– Смотрю, – она переключила внимание на чемодан, – ты преуспел в сборах.

– А ты, смотрю, преуспела в невротическом сарказме. Что случилось? Явно что-то серьезное, раз ты нарушила собственное правило: не заходить в чужие спальни без стука.

– Непростые времена требуют непростых решений. – Полина вздохнула и, обхватив себя, принялась мерить комнату шагами. – Что ты помнишь о моем первом деле?

Ипполит Аркадьевич выпутался из одеяла и сел. В черной шелковой пижаме с геральдическими лилиями он напоминал лорда, разбуженного среди ночи семейным привидением.

– Ничего особенного, меня же там не было. – Опекун покрутил головой, разминая шею. – Судя по рассказам Пал Саныча, это был какой-то подвал в старом здании. Его переделали то ли под офисы, то ли под тэцэ. А до этого дом долгое время стоял заброшенным. Пал Саныч лазил туда в юности с какими-то своими друзьями, ну и… Хм, странно. – Он моргнул и внимательно посмотрел на Полину. – Я только сейчас понял. Это же, получается, был не только твой первый призрак. Твоего отца – тоже. Он его вызвал, а потом, много лет спустя, ты его убила.

«Последнее время я все чаще мысленно возвращаюсь в то подземелье и блуждаю по нему в поисках ответов», – пронеслось в памяти.

– Что за друзья сопровождали отца? – спросила Полина. – Их точно было несколько, не один?

– Вроде.

– А ты уверен, что это был первый папин призрак?

– Абсолютно. – Ипполит Аркадьевич кивнул и, покрутив рукой в воздухе, добавил: – Это был, в общем-то, единственный случай, который он обсуждал со мной.

Полину кольнула ревность – с ней-то, с дочерью, папа эту тему не поднимал, – но тут опекун добавил:

– Ну как обсуждал? Проговаривал что-то вслух, когда я был в комнате. Возможно, он не замечал моего присутствия.

– Что папа говорил?

– Да опять-таки ничего особенного. – Ипполит Аркадьевич сунул ноги в домашние туфли. – Пал Саныч вместе с друзьями увлекался эзотерикой. Они искали в городе всякие мистические места и однажды залезли в тот подвал. – Он поднялся и, опустив телефон в карман пижамных штанов, предложил: – Кофе?

Полина кивнула.

Сделав два эспрессо, опекун поставил чашки на коробку и постучал пальцем по одному из Жекиных рисунков:

– У ребенка талант, ему б поучиться.

– Найди преподавателя.

– А может, лучше в художественную школу? Чтобы ходил куда-то, учился самостоятельности, с другими детьми общался. На одном уме и таланте далеко не уедешь.

Полина нахмурилась. Мысль о школе даже не посетила ее голову. Учителя, приходившие на дом, а вместо «других детей» – Ипполит Аркадьевич и папа. Таков был мир маленькой Полины. А еще, конечно, его большую часть занимали призраки.

– Про меня ты тоже так говорил? – спросила она. – Папе?

– Нет, про тебя не говорил, но ты особый случай. – Ипполит Аркадьевич уткнулся в чашку. – Ну, продолжим о деле. В общем, Пал Саныч, дай бог памяти, рассказывал как-то так. Он и его друзья залезли в подвал. Твой отец почувствовал потустороннее присутствие, настроился на правильную волну и сумел вызвать призрака. После этого все перепугались и сбежали. – Он сделал глоток. – Но ты же его знаешь. Пал Саныч потом несколько раз возвращался в подвал и разговаривал с призраком, пока окончательно не убедился, что тот опасен. Когда ты подросла, он, видимо, решил, что пора избавиться от старого знакомого.

– Это был призрак монаха?

– Да. Монаха или священника. Там на углу стояла то ли церковь, то ли часовня, и вроде ее подвал сообщался с подвалом дома. Ее снесли в двадцатых. Думаю, если покопаться в архивах, я смогу найти это место. А чем вызван интерес? Ностальгируешь, что ли?

– Можно сказать и так. – Полина обвела пальцем окорок, нарисованный Жекой. – А в архивах копаться не надо. Я нашла этот подвал вчера. Он в доме Губернатора.

– Вот как! Погоди-ка, погоди. – Опекун отставил чашку и потер лоб. – Получается так: твой отец в компании друзей обнаружил подвал с привидением. Затем дом отреставрировали и устроили там магазины или офисы. А после его купил Губернатор и, видимо, обнаружил нежелательного жильца. Значит, это был не просто твой первый призрак. Это был твой первый заказ для Губернатора.

– Все так. Только есть одна несостыковка. Вчера, оказавшись в том подвале, я снова встретила потусторонца.

У Ипполита Аркадьевича приоткрылся рот.

– Это не все. – Полина медленно осушила чашку, с каждым глотком собираясь с силами. – Потусторонец процитировал мне Блока.

Рот у опекуна приоткрылся еще больше, и нижняя челюсть заметно съехала на сторону.

– Скажи, Ипполит Аркадьевич, папа сел на свой рейс? Его самолет улетел? Он действительно в Перу?

– Ты же знаешь, Пал Саныч не ставил меня в известность. – Опекун закинул ногу на ногу и обхватил колено. – Я купил ему билет в один конец – вот и все.

– Папа говорил тебе, почему решил уехать? – отрешенно спросила Полина.

– Нет. То есть… – Впалая грудь Ипполита Аркадьевича округлилась от глубокого вздоха. – Я знаю ту же причину, что и ты.

– Назови ее.

– Полина. – Он предостерегающе качнул головой.

– Назови.

Ипполит Аркадьевич надул щеки и возвел к потолку глаза.

– Пал Саныч сказал, что ты все больше напоминаешь ему твою мать, и это становится невыносимым. Ты же знаешь, как он к ней относился. Любил, но не мог простить. Говорил о ней: «Вначале мудрость покинула ее, а потом наш дом». – Он не смотрел на Полину. – Ему нужна была пауза. Смена обстановки. Он устал.

– От меня, – сорвалось с Полининых губ.

– Не-ет. – Ипполит Аркадьевич наморщил нос. – Он устал от себя.

Они помолчали пару минут, а потом опекун сказал:

– Я, кстати, нащупал связь между Падлой и детьми. Ох, не смотри на меня так. Да, знаю, о мертвых либо хорошо, либо ничего, но теперь-то я в курсе, что Падла реально была падлой. Как и все, кого укокошил маньяк.

– Кроме детей, – заметила Полина.

– Да, кроме детей, – немедленно согласился опекун. – Кстати, про них. Один мой знакомый торговец людьми… И снова: не смотри так, да, у меня широкий круг общения. Ну так вот, этот человек немножко знал нашу секретутку. Сам он занимается исключительно совершеннолетними, но в индустрии разбирается от и до. Так вот, Падла обратилась к нему, так скажем, с деликатной просьбой.

– Не может быть, – выдохнула Полина, понимая, к чему клонит Ипполит Аркадьевич.

– О да. – На его губах появилась улыбка: кривая, ядовитая и одновременно слабая, как избитая палкой гадюка. – Я же говорил, что от Падлы разит стервятиной. Она искала, по выражению моего знакомого, «товар недавнего года выпуска, от девяти лет, без видимых повреждений». Это было где-то полтора года назад.

– Нашла? – Полина не сомневалась в ответе, но Ипполит Аркадьевич удивил:

– Нет. У моего знакомого были контакты нужных людей, но он дал Падле от ворот поворот. Когда мы разговаривали сегодня, он сказал, что знает нескольких людей, которые торгуют детьми, но исключительно в целях усыновления, не на органы или в рабство. А Падла, естественно, не искала себе сына или дочку. Теперь вот думаю, о какой такой этике может идти речь, если торговцы не отслеживают судьбы проданных детей? Возможно, мне следует почистить контакты? – Вопрос явно был риторическим.

– Значит, она обратилась к другим… кхм, специалистам, – сделала вывод Полина.

– Хуже. – Полумертвая змея-улыбка зигзагом проползла по губам. – У Падлы есть брат. Многодетный отец, но далеко не «родитель года». Три развалившихся брака, восемь детей и среди них один пропавший без вести. – Ипполит Аркадьевич вытянул телефон из пижамных штанов и, разблокировав экран, повернул к Полине. – Двенадцать лет, Святогор Холмогоров. Год назад ушел из дома на встречу с отцом и не вернулся.

С фотографии смотрел бледный мальчик с тонкой шеей и яркими карими глазами.

«Свят. Свят!» – прозвучало в Полининой голове. Похоже, Павла Геминидовна после смерти вспоминала вовсе не бога, а племянника. Во рту сделалось кисло, как от сока сотни лимонов. Полина поморщилась и сглотнула.

– Брат Падлы утверждал, что мальчик до него так и не добрался. А как там было на самом деле… – Ипполит Аркадьевич развел руками.

– Ее брата зовут Артемий?

– Так и есть. Откуда знаешь?

– Он звонил ей вчера. – Полине вспомнился мужчина, повторявший: «Я брат, брат». – А еще, кажется, приходил. Как думаешь, – говорить было трудно, как при ангине, – зачем и для кого она искала ребенка?

– Даже боюсь предположить. – Ипполит Аркадьевич сдавил переносицу. – Хочется сказать: «Да какая разница», но разница есть.

Они обменялись взглядами и погрузились в молчание.

В Полининой голове в обратную сторону закрутилось веретено, постепенно освобождаясь от темной пряжи загадок. Каждая нить – человеческая жизнь. Ни одной светлой, ни одной длинной.

Версия наконец сложилась, и Полину замутило.

Полтора года назад Павла Геминидовна приступила к поискам ребенка для убийцы, вырезающего глаза. Она предсказуемо начала с торговцев людьми, но успеха не достигла. Легко можно было представить, как неудача вывела ее из себя: секретарша Губернатора славилась тем, что могла достать что угодно, кого угодно и когда угодно. Шесть месяцев она билась над решением задачи и, доведенная до отчаяния, обратила внимание на собственную семью. Позвонила брату, но не за утешением или советом. Ей нужен был племянник. Теперь Полина понимала: эктоплазменная багровая жидкость, окружившая труп секретарши, намекала на кровное родство с жертвой. Сказала ли Павла Геминидовна правду своему брату? Вряд ли. Поверил ли он ее вранью? Кто знает. Павла Геминидовна наверняка заплатила Артемию немалую сумму, но спустя какое-то время он вернулся: то ли за ответами, то ли за добавкой. К этому времени Святогор был уже мертв. Полина не хотела знать, что делали с ним перед смертью, но один факт из головы уже было не стереть: у Святогора вырезали глаз.

Как и у Кости Лукина, как и у безымянного мальчика.

Еще недавно Полина не могла нащупать связь между жертвами, а теперь удивлялась тому, что не замечала очевидного.

Подольский просто-напросто скрыл, что смерть маленького бродяги была насильственной, получил деньги и оказался на столе, в окружении эктоплазменной гниющей еды – символе продажности.

С Козловым дела обстояли чуть сложнее. Фотографируя детей в своей студии, он, по-видимому, подбирал для монстра новую жертву. Так легко вытянуть нужную информацию, когда щелкаешь фотоаппаратом и указываешь: «Встань левее, повернись правее». Фотограф расспрашивал детей, где и с кем они живут, как проводят время, куда ходят гулять. Мальчики отвечали и не думали, что каждое их слово жадно проглатывает и сохраняет болотная жижа. За невинными расспросами опять маячила она – больная фантазия о вырезанных глазах, требующая, чтобы ее удовлетворили. Вот что означали те снимки на крыше: фотограф делал отбор. Одинокий и отзывчивый Костя показался Козлову подходящей жертвой.

А теперь те, кто помогал монстру, сами попали под прицел. Настала пора рубить головы пса-цербера, бравшего след и зарывавшего кости, пока он не укусил хозяина за руку. Вначале – следователь, затем – фотограф и, наконец, полетела голова Павлы Геминидовны. Избавиться от нее, вероятно, было непростым решением. Подтолкнуть к нему мог Артемий: звонил, подкарауливал, надоедал. Даже заявился на праздник. Обычно секретарша решала проблемы, а тут стала их источником. Мужчина, с которым ее видели в последний раз, вполне мог быть наемным убийцей.

Йося не ошибся: все ниточки тянулись к одному человеку.

Губернатор не был в центре мишени. Он стоял перед ней и метал ножи.

Полина посмотрела в окно, залитое дождем, а следом на часы: почти семь утра. Электрический свет и струи на стекле искажали восприятие суток: казалось, снаружи тянутся бесконечные сумерки.

– Звони Губернатору, Ипполит Аркадьевич.

В любой другой день Полина решила бы подождать до девяти-десяти, но сейчас вежливость утратила всякий смысл. Поколебавшись, опекун нажал на вызов и включил громкую связь. Длинные гудки полетели мимо, как вагоны экспресса.

Когда звонок сбросился, Ипполит Аркадьевич спросил:

– Собираешься пойти против Губернатора? Если да, то в каких оттенках ты видишь свои похороны? Предлагаю черный с алым плюс немного золота.

– Вызови такси. – Полина поднялась. – Навещу Губернатора лично.

– Вызвать-то я вызову, но ты должна понимать: в тюрьму его не посадить. Ну, или на это понадобится очень много времени, сил, денег и связей, – он задумался на секунду и покачал головой, – но по итогу нас все равно грохнут.

– Я не собираюсь отправлять его в тюрьму. – Левая ладонь сжалась в кулак. – Как я уже сказала, в подвале у Губернатора находится призрак. Перво-наперво мне надо узнать, кто он. – Полина едва сдержала нервную ноту в голосе. – Затем я подчиню потусторонца тем или иным способом и найду предлог, чтобы отвести Губернатора в подвал.

– Вот оно что. – Ипполит Аркадьевич медленно поднял брови. – Хочешь разозлить призрака и натравить его на своего единственного клиента. – В голосе слышалось изумление и нечто похожее на гордость. – Красиво.

– Разумеется, вначале мне надо убедиться, что Губернатор – тот, кого мы ищем. Я почти не сомневаюсь в этом, но доказательств нет. Надеюсь, в разговоре со мной он выдаст себя. Чтобы подтолкнуть к признанию, я сделаю вид, что поддерживаю его. – Полина никогда не напрашивалась на похвалу или одобрение, но сейчас позволила себе маленькую слабость: – Как думаешь, получится?

– Раз плюнуть, – заверил опекун. – Ты действительно выглядишь как человек, который может встать на сторону психопата. Кстати, об альтернативно одаренных. Может, прихватишь Йосю? Себя в напарники не предлагаю, раз уж речь зашла о призраках, а он…

– Нет. – Полина направилась к двери. – Пусть выспится, а потом садится за бумаги.

– Он же все прочитал.

– Да, но всего раз. – Она покачала головой, показывая, что это никуда не годится. – И еще вопрос. Последний. Папа когда-нибудь говорил с тобой об ангелах?

– Не припомню такого.

От Полины не укрылось, что Ипполит Аркадьевич замешкался и слегка помрачнел. Вряд ли врал, но недоговаривал точно.

* * *

Прибыв к дому Губернатора, Полина поняла, что упустила из виду две вещи.

Первая: если в соседнем дворе убили вашу секретаршу, то, скорее всего, на следующий день вас не будет дома.

Вторая была существенней и вызывала тревогу: в версию никак не встраивалось то, что Полина узнала от призраков. В мире живых Губернатора, конечно, боялись, но не мог же он оказывать такое же влияние на потусторонцев? Почему хозяин дачи опасался и слушался его, а хиппи на крыше мечтал стать таким же? Единственное возможное объяснение отзывалось болью в груди.

Папа. Его изыскания.

Если он узнал, как защититься от призраков, то вполне мог научить этому Губернатора. Вот почему духи приняли его за своего. А насчет многоликости… Что ж, это могла быть метафора.

План по избавлению мира от очередного маньяка посыпался, как штукатурка с исторического дома. Если Губернатор умеет управлять призраками, натравить на него потусторонца из подвала – задача со звездочкой. Кем бы он, этот призрак, ни был. Сердце застыло, а следом, наверстывая, заколотилось быстрее обычного.

Низкая ограда, за которой вчера шелестели пальмы, играл джаз и таяли сфинксы, навела Полину на мысль. «Если будет худо, – прозвучало в голове, – если почувствуешь, что теряешь силы, обратись за помощью. Запоминай: Литераторские мостки…». Обычно Полина прерывала голос здесь или чуть далее, не давая договорить до конца, но сейчас сдерживаться не стала.

Память перенесла ее в кабинет отца. Пахло ментоловым кремом для рук, бумагой и потревоженным антиквариатом. Всюду стояли раскрытые коробки: в одних лежали папки с делами, в других – кристаллы, гримуары и другие вещицы из папиной коллекции. Тартаровы готовились к переезду в новую квартиру, а потому новость о Перу больно ужалила Полину.

Как внезапно и как единолично папа принял решение о поездке. Полина надеялась, что все меланхоличные вздохи и унылые взгляды, которые он бросал на нее в последнее время, исчезнут – стоит лишь переступить порог квартиры мечты. Возможно, так бы и случилось, если бы отец перебрался туда один. Он не мог избавиться от Полины, а следовательно – от горьких воспоминаний, которые она невольно будила в нем.

– Почему ты уезжаешь? – решительно спросила Полина, замерев на пороге кабинета. – Не говори про выгодное предложение и захватывающие перспективы. Это я уже слышала. Мне надо знать истинную причину. Дело во мне?

– Истинную причину, – повторил папа. – Хочешь знать истину? Она – в вине. – Тонкие губы тронула невеселая усмешка.

Полину впервые покоробила отсылка к Блоку. Сейчас ей нужен был не он, а отец. Его слова, его правда. Какой бы болезненной она ни была.

– Прошу. – Руки, сомкнутые на груди, затряслись: так засов дрожит под напором безумца, ломящегося в дверь. – Я выдержу. Любой ответ. Кроме лжи.

Отец медленно обвел взглядом свою коллекцию, вещицу за вещицей, и остановился на Полине.

– Нет, так и есть, – сказал он не своим голосом. – Истина в вине. В моей вине.

Полина не понимала, что папа имел в виду. Она упрямо замотала головой, как бы говоря: «Какая вина? Тебе нельзя ее чувствовать. Немедленно перестань!»

– Вылитая она, но совсем другая, – задумчиво пробормотал отец, глядя ей в лицо. – С каждым днем ты все больше напоминаешь свою мать, и это становится невыносимо. Просто невыносимо.

– Так, значит, дело в любви? В банальной любви к женщине, которая бросила нас? После всего, через что мы прошли… – Полина задыхалась: она еще никогда не говорила с отцом в таком тоне.

– Хватит об этом, – оборвал он. – Решение принято, билет куплен, и меня ждут заказчики. Ты справишься, а Ипполит поможет. Он от тебя никуда не денется, это уж точно. Но… – Отец отвернулся. – Если будет худо, если почувствуешь, что теряешь силы, обратись за помощью. Запоминай: Литераторские мостки, дорожка близ Волковки, провалившаяся могила под белой плакальщицей. Повтори.

Полина поджала губы.

– Повтори, – еще раз, строже, сказал отец.

Сглотнув подступающую обиду, она без запинки отчеканила адрес неизвестной могилы. На Мостках Полина, конечно, бывала, и не раз: навещала любимого поэта. Папа никогда не сопровождал ее. Более того, он ни разу не упоминал о белой плакальщице.

– Кто там похоронен? – спросила Полина.

– Только помни, – отец, как часто бывало, пропустил вопрос мимо ушей, – если поедешь туда, ничего больше не будет, как прежде. Все изменится. Ты изменишься. И твое отношение ко мне – тоже.

В тот момент Полина подумала, что, вероятно, никогда не отправится на поиски белой плакальщицы. Менять что-либо она не хотела – напротив, мечтала, чтобы все оставалось как прежде.

Теперь, стоя у ограды губернаторского дома, Полина тихо похвалила себя за то, что не отпустила такси. Забравшись в теплый, пахнущий химическим бризом салон, она произнесла название кладбища. Несмотря на предупреждение отца и тревожные сны, Полина не могла упустить эту зацепку. Папа был прочно связан с Губернатором, знал его еще до Полининого рождения и мог догадываться о его страшных наклонностях. Что, если он оставил на погосте подсказку?

Да и чего Полине бояться? Того, что все изменится, включая ее саму? Это уже случилось. Как только за отцом закрылась дверь, механизм перемен запустился и стал набирать обороты. Новая квартира, компаньон и его брат, незнакомые чувства, потеря контроля над магией, жалость к призракам, желание разобраться в убийствах и остановить маньяка… Да, все изменилось, и только в одном Полина была уверена: ее отношение к отцу осталось и останется прежним. Напрасно он тревожился, что посещение неизвестной могилы подточит ее любовь к нему. Отец был светом факела в темном лесу ее детства, населенном призраками. Пусть он не мог отпугнуть их, но всегда указывал путь.

«Как тяжко мертвецу», – пронеслось в голове. Сжались кулаки, а следом зубы. Полина повернулась к окошку, за которым опять накрапывал дождь: совсем хилый, не в пример ночному. Зажмурившись, она представила, как отец в соломенной шляпе и светлом костюме идет по цветущей, по-летнему теплой Лиме, и внутри растеклось спокойствие.

Прозвенел сбоку красный трамвай. Взглянув на него, Полина увидела внутри палево-серый сгусток, прильнувший к стеклу. На полупрозрачном лице, похожем на пятно акварели, темнели три щели: глаза и рот. Призрак относился к недотыкомкам – самому распространенному семейству, на представителей которого Полина редко обращала внимание. Недотыкомки были бездвижны, слабы и не проявлены до конца – эдакий рисунок мелом на белой стене. Если глаз не натренирован, вряд ли увидишь, только боковым зрением уловишь неясную дымку. Хотя любую недотыкомку, раскормив эмоциями, можно было привести к смене семейства – благо этой информацией владели только Полина и ее отец, иначе опасностей в мире стало бы еще больше.

«Повезло же кому-то умереть в трамвае, – подумала она. – Прекрасное место для смерти. Ездишь, смотришь». Маршрут был неплохой, но Полина все-таки предпочла бы с захватом Невского.

Такси остановилось у классических желтых врат, за которыми просматривалась такая же желтая церковь. Мелкий дождь превратился в снежное крошево, и Полина пожалела, что не захватила платок. Пучок грозился развалиться и превратиться в бесформенное мочало.

Полина собиралась сразу отправиться на поиски плакальщицы, но ноги сами повели налево. Снег белил траву и смешивался с юной зеленью на макушках деревьев, делая ее еще более прозрачной. Между редкими надгробиями прыгали галки. Царило безлюдье. Знакомая тропа уверенно вела Полину к черному обелиску.

Каждый раз, оказавшись на могиле Блока, она вначале испытывала трепет, а затем сожаление. О том, что родилась не в свое время. И о том, что ничего не сделала с подарком на тринадцатилетие.

Могла хотя бы извиниться – за то, что потревожили. А она просто сбежала. Слишком высок был контраст: на охоте Полине приходилось пытать и убивать призраков, а тут папа вызвал ее кумира и предложил «дружески пообщаться». Это как-то укладывалось в его голове, а в Полининой – нет. Ни тогда, ни сейчас. Она оставила драгоценный подарок там, в квартире поэта у берега Пряжки, и со временем, без негативной подпитки, он рассеялся сам.

А сейчас Полину ждала другая река. Держась подальше от Менделеева – его часто навещали члены общества, а сейчас было не до них, – Полина пошла вперед по размякшей дорожке. Мимо крестов, камней, бюстов и плит. Мимо Гаршина, Куприна, Добролюбова с Белинским. Мимо мертвецов, когда-то гремевших на весь Петербург, а теперь полузабытых и затерянных среди тех, кого взяли в школьную программу.

При непогоде у некрополя пробуждалась память: он возвращался к истокам, становясь топким и слякотным – как на заре своей истории, когда здесь настилали деревянные мостки, чтобы живые могли подобраться к мертвым. Часть дорожки затопило, и ее пришлось обходить по траве – тоже сырой. Вечная паутина, прячась в завитках чугунных оградок, ловила снежинки. Все отчетливее тянуло тиной и сырым буреломом. Наконец Полина вышла к берегу цинковой, неторопливой Волковки. Тропы кончились – и слева, и справа. Наугад выбрав направление, Полина двинулась вдоль реки. Ботинки громко зачавкали по размокшей земле.

Окраинных обитателей кладбища вряд ли кто-либо посещал: могилы тут напоминали продолговатые, заросшие сорняком клумбы, а то и обыкновенные валуны. Ничего похожего на плакальщицу не попадалось. Полина прошла до забора, отделяющего Мостки от основной части Волковского погоста, и повернула назад. Может, она была недостаточно внимательна? Или неверно запомнила папину инструкцию? Нет, ошибки быть не могло, надо смотреть зорче. За деревьями, на самом краю берега, мелькнуло длинное, белое и горизонтальное – словно ствол поваленной березы, но кипенный, без черных заплат.

Полина пролезла через кусты, оставив им на память несколько нитей пальто, и увидела нечто вроде лежащего столбика, завернутого в ткань. Подошла, присела. Изо рта вырвался гортанный звук, похожий на воронье ликование. То, что Полина приняла за ткань, по сути, действительно было ею – только сделанной из мрамора. Накидка, волнами ниспадая с головы, покрывала тело девушки. Лицо пряталось за ладонями – возможно, плакальщица скрывала вовсе не слезы, а неуместный на кладбище смех. Трещины и плющ вились по белому камню, придавая скульптуре вид затерянной святыни.

Сердце зашлось: та самая, та самая. Теперь нужно было отыскать послание от папы. Она сдвинулась в сторону, чтобы лучше рассмотреть плакальщицу, и угодила в какую-то яму. Под ногами чмокнуло, расползлось, и Полина неожиданно оказалась на земле. А следом – в земле. Яма углубилась, провалилась – точно в шкатулке открылось двойное дно. Комья грязи налипли на платье и пальто, попали в лицо и волосы. Почва продолжала оседать, затягивая Полину. Она вцепилась пальцами в край ямы, но он обвалился, оставшись в руках двумя вязкими шматами. Попыталась встать, но земля просела и увлекла за собой. Хотела оттолкнуться ногой, но стенка ямы обхватила ботинок, словно мягкие, влажные губы.

В черепной коробке заметалась тревога. Как бы не сгинуть тут, в чужой провалившейся могиле. Какая нелепая смерть, не то что в трамвае! Полина потянулась к плакальщице, чтобы уцепиться. Перчатка, разбухшая и осклизлая от мокрой грязи, соскользнула с мрамора. Стянув ее зубами, Полина предприняла вторую попытку. Чувствуя во рту вкус кладбищенской земли, она вцепилась в белоснежный локоть.

Руку пронзила острая боль. Прорезав изнутри подушечки пальцев, она покатилась вверх по предплечью. И выше, выше. Набухли и запульсировали вены на шее. В глазах заискрило, к ушам будто прижали гудящие морские раковины. Пелена, похожая на снежную вьюгу, застлала разум. Полина захрипела, скорчилась, и рука сползла с мрамора.

Призраки не обитали на кладбищах. Тут не умирали – сюда приезжали мертвыми. Но сейчас здесь точно был потусторонец. Сильный, пугающий. Не такой, как другие. Полина, сквозь боль и ужас, ощущала его присутствие.

Магия бессильно бесновалась в теле, и Полина проваливалась все глубже. Теряя сознание, она почувствовала, как кто-то схватил ее за воротник и потянул вверх. Последнее, что увидела Полина, был скалящийся желтоватый череп.

* * *

Пахло сырой развороченной землей. В руке электричеством гудела магия. Боли не было.

Взгляд прояснился, и Полина увидела у себя перед носом буквы и цифры. Не сразу, но надпись обрела смысл: «Софiя Григорьевна Бѣлявская. 1888–1913». Приподнявшись на локте, Полина поняла, что все еще находится на кладбище. Она лежала прямо на плакальщице, а имя и дата были высечены на основании. Снег успел покрыть одежду густым слоем, будто в попытке превратить траурный наряд в подвенечный. Земля вокруг выглядела так, словно над ней потрудились разорители могил.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Полина резко обернулась.

На снегу, чинно сомкнув колени, сидела девушка – по виду лет на пять-семь старше Полины. В белом воздушном платье путались иссохшие лепестки цветов. Темные кудри ползли по плечам. Серые глаза казались кусочками петербургского неба, взятыми у города взаймы.

Полине не понадобилась ни секунда, ни даже ее половина, чтобы понять, кого напоминает девушка – помимо Офелии. Мысль, посетившая голову, была невозможной. Тугой ужас, точно ремень, стянул виски и лоб. Полина села, опустив ноги на землю.

Она не знала, как звали маму. Отец не произносил ее имени. Лишь иногда, пропустив один-другой стакан торфяного, сетовал Ипполиту Аркадьевичу: «Вначале мудрость покинула ее, а потом наш дом».

Мудрость. София.

– Вы? – остаток вопроса застрял в горле.

– Как он там? – томно спросила София, склонив голову набок.

– Кто, папа?

– Нет. Сашенька. – Прочитав непонимание в глазах, она добавила: – Блок. Разве ты не любишь его? В тот единственный раз, когда Павел навестил меня, он сказал, что тебе передалась не только моя внешность, но и страсть. Удивительная призрачная генетика. Так он сказал.

Полина закусила изнутри щеки. В голове тяжело ухало: «Невозможно. Невозможно».

Кое-как собравшись с мыслями, она прокашлялась и поддержала разговор:

– Блок здесь, на Волковском.

Дата смерти Софии Белявской прямо указывала на то, что она не застала перезахоронение поэта.

На что еще она указывала, Полина решила пока не думать.

– Знаю. – София улыбнулась ей, как маленькой девочке. – Я часто посещала Сашеньку и сотню раз перечитывала записки того литературоведа, как бишь его? Который держал Сашин череп. Держал в своих руках! – Она содрогнулась, но не от брезгливости. – И не просто держал, а выковыривал из его глазниц прах, приняв его за землю. – Она пошевелила пальцами в воздухе, словно повторяя движения Максимова – того самого литературоведа, которого Полина, конечно, тоже читала. – Я, право, хотела застрелиться на Сашенькиной могиле. Как та, с похожей фамилией, которая убила себя у Есенина. А потом подумала, что не хочу выглядеть сумасшедшей. – По лицу пробежала странная иронично-горькая гримаса. – Да и Павел вконец бы расстроился.

Полина вдохнула, глубоко-глубоко, до боли в легких, и спросила:

– Кто вы, София Григорьевна?

Девушка поднялась и закружила по снежному покрывалу, не оставляя следов. Белое крошево не касалось ее, оставляя локоны темными и сухими, а платье – воздушным.

– Прежде, до знакомства с софиологией Соловьева и стихами Сашеньки, я была просто Соней, задумчивой читающей девочкой, дочерью богатого промышленника. А потом случилось перерождение. В первый, но не в последний раз. Я поняла, что являюсь воплощением вечной женственности. – София отцепила сухой лепесток от платья и раскрошила в пальцах. – Как же я завидовала этой пошлой Любови Дмитриевне, ложно принятой Сашенькой за душу мира. – Она покачала головой и, помолчав, продолжила: – К двадцать третьему году я снова переродилась, хоть и не по своей воле. Если говорить прямо, без обиняков, меня убедили, что я, – она чуть замешкалась, – больна. Душевно больна. Хотя кто в наше время не был душевно болен? – Рука взметнулась, точно крыло лебедя. – Вот и над Сашей, что по линии Блоков, что по Бекетовым, висело родовое сумасшествие. Все мы были больны. Все… Лечили меня и Чигаев, и Каннабих, одним словом, светила – папенька мог такое устроить. Да что-то не задалось, не заладилось, и я оказалась в доме для умалишенных. Славное было место. По-своему. Рояль почти заглушал крики, а вместо решеток в окнах были корабельные стекла – такие не пробьешь ни стулом, ни головой. Я провела там пару лет, затем умерла и начала свою четвертую жизнь. Стала, как выражается Павел, фата-морганой. В таком-то виде он меня и повстречал, когда проник во фрейлинский корпус. Его всегда влекли мистические места. А что может быть более мистическим, чем прекрасный дом в стиле модерн, некогда населенный обезумевшими знатными дамами? – Прикусив нижнюю губу, она с затаенной улыбкой взглянула на Полину. – Правда, Павел быстро убедился, что я ничуть не более безумна, чем любой другой в его окружении. Он стал навещать меня. Рассказывал, как изменился мир. Читал стихи. А потом предложил… – София замерла и сама стала похожа на дивную мраморную плакальщицу, – пятое перерождение.

Полина подалась вперед и затаила дыхание. Любопытство росло вместе с ужасом. Она ждала продолжение рассказа, как люди на набережной, бывает, ждут сокрушительную волну. Невозможно оторвать взгляд и трудно сдвинуться с места, хотя о последствиях ты догадываешься.

София продолжила:

– От одного призрака, сектанта, выдающего себя за церковника, Павел узнал несколько тайн загробного мира. Темных, дурных тайн. – Глаза экстатично блеснули, будто в ее понимании слова «темный» и «дурной» означали что-то приятное. – Призрак поведал ему, как превратить прах в плоть. Словом, оживить мертвеца. Он, безусловно, намекал на себя, но Павел рассудил иначе. – Она внимательно посмотрела на Полину. – Не помню точно, что там требовалось. Череп того, кого хочешь воскресить, кровь жертвенного животного и что-то еще в том же духе. Так или иначе, я ожила.

Дрожь пробрала Полину, и она возразила:

– Сейчас вы мертвы.

– Да, так и есть, – спокойно отозвалась София. – Проведя с Павлом год, я отринула пятую жизнь и вернулась к четвертой. Помню, как украла револьвер у Ипполита и сбежала из квартиры. Был декабрь, канун Рождества. Я неслась по снегу босиком, как одичавшая гончая. Прибежала сюда, на свою могилу, зарыла обратно череп – ты, должно быть, видела его – и застрелилась. Думаю, Павел до сих пор меня не простил, а иначе навестил бы еще хоть раз. Он и правда был увлечен мною. Влюблен. Так же, как во все мистическое: страстно, но слишком идейно. Впрочем, не мне его судить. Я была для него идеалом. А он для меня, к сожалению, нет. Как и вся эта физическая, телесная жизнь. Клетка из клеток. Она никогда меня не прельщала. Душа мира, – руки взметнулись, словно белые тени, и на губах заиграла улыбка, – не может принадлежать одному человеку. Не может быть любовницей, женой…

– И матерью, – сдавленно продолжила Полина.

Внутри завывало на разный манер, словно в старом особняке, населенном привидениями: «Я ребенок призрака! Мертвеца, потусторонца, фата-морганы!» Это не укладывалось в голове и в то же время отвечало давним подозрениям. Полина всегда знала: с ней что-то не так. За туманом страха, боли и горечи слабо вспыхивало облегчение – словно ей, после долгих исследований, наконец поставили диагноз. Пугающий, неизлечимый, но не смертельный.

– О-о, дитя. – Ненастоящий вздох Софии был полон печали: истинной или нет – не понять. – Если бы я могла полюбить тебя – полюбила, но я существо иной природы. Считай это помешательством. Так думал мой папенька, когда я отказывалась идти под венец и производить на свет наследников. Потому-то я и оказалась в доме для умалишенных.

Немой вопрос застыл в остекленевших глазах Полины: «Тогда зачем вы родили меня?»

Видимо, она все-таки произнесла его вслух, потому что София подняла брови и сказала:

– Ты должна была даровать мне свободу. Так мы с Павлом договорились: я рожаю ему ребенка, а сама ухожу. Должно быть, он надеялся, что я привяжусь к тебе и останусь. Павел ошибся и, осознав это, попробовал удержать меня силой: запирал дверь в апартаментах, никуда не пускал одну. Повезло, что Ипполит оказался никудышным надсмотрщиком.

В океане боли, порожденном словами призрака, Полина нащупала спасительное бревнышко и уцепилась за него. Папа, несмотря на жуткую идею с оживлением мертвеца, оставался ее опорой. Хотя бы для него она была желанным ребенком. Почувствовав тепло в груди и прилив сил, Полина напомнила себе: она здесь ради дела. Сюрреалистичная история ее рождения, по сути, не имела значения – и не имела власти над ней.

– Папа дал мне координаты могилы, но не сказал, чья она… – начала Полина.

– О, это в духе Павла.

– Я веду расследование, поэтому и пришла сюда. А не для того, чтобы навязывать вам свое общество. – Она выпрямила спину и откинула влажные пряди со лба. – Ответьте на несколько вопросов, и я уйду. Вы знаете что-то об убийце, похищающем глаза?

София отрицательно качнула головой.

– Может быть, вам знакомо прозвище Многоликий или есть ассоциации с кем-то, кто мог бы носить его?

Она улыбнулась и пожала плечами, как бы показывая, что допрос кажется ей ребячеством.

– Вы когда-либо виделись с человеком по прозвищу Губернатор? Его настоящее имя Всеволод Начальнов.

София оживилась:

– Нет, лично не знакома, но я слышала про него от Павла.

Полина не мигая уставилась на нее. Вот и след.

Не дожидаясь наводящих вопросов, фата-моргана продолжила:

– Я знаю совсем немного. Губернатор был другом Павла. С детства. Он и еще один мальчик… Ох, что-то я сегодня позабывала все имена. Они росли вместе, там, у кожевенных заводов, и дружили. У них был общий интерес: мистика. Павел не вдавался в подробности, но я запомнила это прозвище – Губернатор.

Полина кивнула, мысленно встраивая новую деталь в головоломку с убийствами. Итак, когда-то Губернатор был другом отца – тем самым, с кем он залез в подвал заброшенного дома и обнаружил призрака-сектанта. Третьим в их компании, очевидно, был STN. Затем друзья рассорились – возможно, по той причине, которая была упомянута в письме, а может, и по другой. Спустя годы папа и Губернатор возобновили общение, но уже не дружеское, а деловое. Третий приятель, похоже, остался за бортом.

Полина встала и, хлюпая грязью со снегом, прошлась вдоль плакальщицы. Обнаружив на земле свою перчатку, больше похожую на ком влажной глины, она подняла ее. Поморщившись, спрятала в карман.

– Что еще говорил тот призрак-сектант?

– Не знаю. – София рассеянно пожала плечами. – Не помню.

Полина не отступила:

– Может быть, что-то про ангелов?

– Да. – Фата-моргана приподняла брови-дуги и возвела глаза к небу, то ли в попытке вспомнить детали, то ли в желании разглядеть парочку серафимов. – Павел упоминал что-то про ангелов. Что же там было? Ах, да. Тот призрак открыл еще один секрет: как сотворить ангела на земле. Только под ангелом стоило разуметь нечто иное.

– Иное?

– Постой-ка, – София задумчиво наклонила голову, – а какой был твой первый вопрос?

– О маньяке, помешанном на глазах.

– Глаза. – Она медленно моргнула. – Да, да. Теперь я вспомнила. Павел говорил про глаза.

Сбоку, стремительно приближаясь, раздалось «хлюп-хлюп-хлюп». Повернувшись, Полина увидела бегущего Йосю. Его странные полуботы-полусандалии, надетые на шерстяные носки, так и норовили слететь с ног. Под распахнутой курткой туда-сюда колыхалась большая толстовка с яркими пятнами, натянутая поверх длинной пестрой рубашки. В глазах у Полины зарябило.

– Не трожь ее, привидение! – закричал Йося и, подняв шмат земли, запустил им в Софию.

Ком был брошен метко, но не долетел. На миг застыв в воздухе, он расщепился и грязевым дождем пролился на снег. Фата-моргана проявила себя.

Компаньон снова зачерпнул горсть земли.

– Стой! – Полина повернулась к нему, на мгновение выпустив Софию из виду.

Крикнув что-то, Йося опять запустил комом, но на этот раз прямо в Полину. Возмущение заклокотало за ребрами: да что он творит! Отшатнувшись, она повернулась и увидела Софию. Теперь та стояла совсем рядом. Так близко, что перехватило дыхание. Йося, очевидно, целился в нее, а вовсе не в Полину. Ком снова не долетел, но что с ним стало, она не видела. Глаза неотрывно смотрели на Софию. Чувство было такое, словно глядишь в зеркало и не узнаешь себя. Не двойник ли там, в отражении? Те же глаза, те же волосы, та же бледность – и все другое.

– В правом глазу ангел, в левом бес, – прошептала София; если бы она была жива, Полина кожей почувствовала бы ее дыхание. – Вот что он сказал. Тот призрак.

Молниеносным движением она вцепилась в Полинину руку, не прикрытую перчаткой, и боль снова дала о себе знать. Прошила кожу, пробрала до костей. Вскрикнув, Полина осела на землю. Отражение пошло трещинами и рассыпалось: София исчезла.

* * *

Йося помог ей подняться и, закинув онемевшую руку себе на плечо, повел прочь от развороченной могилы и павшей плакальщицы. Только теперь Полина поняла, как отяжелела ее одежда. Пальцы ног в промокших ботинках сморщились, точно урюк. Пучок, развалившись, превратился в отвратительную паклю.

Полина вяло взглянула на часы: четыре. Совсем не поздно, но из-за туч кажется, что сумерки.

– Как ты меня нашел? – спросила она.

– Ну-у… – протянул Йося. – Начну издалека. Ты долго не возвращалась, и мы с Мышом отправились на поиски. Съездили к Губеру, там никого. Мыш узнал адрес его загородного дома, сгоняли туда, тоже пусто. Тогда мы вернулись к себе, пообедали алу паратой, это такое индийское блюдо…

«Ну конечно», – подумала Полина.

– …а Жека почитал нам стихи из книжки, которую ты ему дала.

Полина кивнула. Уходя, она оставила на столе-коробке репринтное издание Блока. Положила специально с той стороны, где обычно садился Жека, а на картоне нарисовала маленькую стрелочку и подписала: «Тебе».

– Там была всякая мрачнина типа «гроб, гроб, кладбище». На будущее: не стоит давать такое ребенку.

– На прошлой неделе он читал «Дракулу», и ты не возмущался.

– «Дракула» – проза. Поэзия сильнее бьет по мозгам. Ну ладно, о воспитании детей мы поговорим как-нибудь потом. В общем, Мыш наслушался этих стихов и ляпнул: «Надеюсь, она не на кладбище». И я сразу понял, что ты там. То есть тут.

Полина скосила на компаньона глаза и увидела на его лице странную смесь неловкости, жалости и любопытства. Он выглядел как человек, на которого из шкафа случайно выпал чей-то скелет.

– Ты знаешь, кто она, – с изумлением произнесла Полина.

– Ну-у да, – помешкав, признался Йося.

– Мыш? – А прозвище-то оказалось привязчивым. – В смысле Ипполит Аркадьевич рассказал тебе?

– Нет. – Он глубоко и решительно вздохнул. – В общем, признаюсь: я залез в файл «Девятнадцать тринадцать». У твоего отца смутные представления о кибербезопасности, ты в курсе? Паролем опять была дата твоего рождения, только цифры местами поменялись. В общем, я вскрыл док. Ты же не заглядывала в него, так?

– Нет.

– И это единственное, что ты не видела? Из всех документов отца?

– Да. Изначально он все записывал от руки, в тетрадях, но там не было «Девятнадцать тринадцать».

– Думаю, ты ошибаешься. Он набирал тексты на ноуте. А рукописные копии сделал специально для тебя. «Девятнадцать тринадцать» – одно из самых мутных его дел, и он не хотел, чтобы ты о нем знала.

– Напомню, – холодно произнесла Полина, – что папа сказал мне пароль.

– Иллюзия доверия, – отрезал Йося. – Он знал, что техника ломается от одного твоего прикосновения. Так?

– Я могла попросить Ипполита Аркадьевича. Или кого-то еще.

– Ты бы этого не сделала. А если бы сделала, очень удивилась. В том файле ничего нет.

Полина закусила изнутри щеки. Создать документ, защитить его паролем, но оставить пустым? Зачем папе так делать? Это было странно и нелепо.

– Думаю, твой отец хотел написать в нем правду, но… наверное, не решился.

– Если там пусто, откуда ты узнал про Мостки? – Полина вконец запуталась.

– Ты не в курсе про скрытые файлы, так? Их полно на ноуте твоего отца.

– Это что-то хакерское?

– Пф-ф, нет. Это что-то чайниковское. В общем, я поменял настройки, чтобы увидеть их, и нашел копию «Девятнадцать тринадцать». Там был текст.

– О ней? – выдохнула Полина.

– О ней, – подтвердил Йося. – Погоди секунду, вызову такси. – Достав новый телефон, он зашел в приложение и быстро набрал нужный адрес. – Опять снег. Да еще и мокрый. Офигенный, блин, конец апреля. – Развернув к себе Полину, он деловито и быстро принялся расстегивать ее пальто.

– Что ты делаешь? – Она вяло отстранилась.

– Спасаю тебя от воспаления легких. Наденешь мою куртку. Твой шмот такой мокрый, что будет сохнуть три дня.

– Не надо.

– Ты, конечно, мой шеф, – компаньон продолжил раздевать ее, – но давай договоримся на берегу: кое-какие мои решения неоспоримы.

Стянув с Полины отяжелевший черный габардин, он надел на нее свою куртку, а пальто забросил себе на плечо, словно мокрое полотенце. Каждое движение было таким простым, таким ловким, будто Йося делал это тысячу раз – и не с кем-то другим, а именно с Полиной.

Она не чувствовала себя замерзшей, но, как и в подвале, когда компаньон отдал ей пиджак, не стала возражать. Тогда она не хотела поднимать шум, а сейчас просто приняла правила игры. Кажется, обмен одеждой – пусть и в одностороннем порядке – становится их маленькой традицией. Что-то подсказывало Полине, что такие мелочи укрепляют доверие между компаньонами. Если не заходить слишком далеко.

Куртка обняла за плечи и накрыла теплом. Глубоко вдохнув, Полина уловила запах бора, который уже чувствовала раньше. Аромат был спокойный, надежный и совсем не вязался с ночными криками. В который раз Полина подумала, что Йосе присуща некая двойственность, если не тройственность. Он и сам подтвердил это, сказав ночью про «Иосифа», который «иногда возвращается».

Они вышли за ворота кладбища. Компаньон, изо всех сил сдерживая зябкую трясучку и перестук зубов, произнес:

– Прости, что залез в тот файл и узнал твою семейную тайну. Если хочешь поговорить об этом, я готов. – Он выпятил грудь, будто решив, что Полина бросится плакать ему в толстовку. – Я кое-что знаю о плохих матерях, так что смогу поддержать разговор.

– Твоя тоже застрелилась на собственной могиле, чтобы не воспитывать тебя?

– Ну, не совсем.

– Тогда извини. – Она покачала головой.

Внутри больше не выло и не дрожало. На душе было спокойно и холодно, словно снег вместе с кладбищенской землей накрыл и ее. Полина надеялась, что он не растает и чувство покоя не окажется штилем перед бурей. Не каждый день узнаешь, что твоя мать – оживленный потусторонец, который решил умереть во второй раз, лишь бы не быть с тобой. С другой стороны, Полина и так знала главное: София бросила ее и папу. А кем она была, обычной женщиной или живым мертвецом, не меняло сути.

Гораздо важнее то, что фата-моргана рассказала о Губернаторе и призраке из подземелья. Тот потусторонец был полон загадок. Он рассказал папе, как вернуть к жизни мертвеца, а потом поведал еще одну тайну – о сотворении ангела. Идеи потусторонца нельзя было назвать безобидными – учитывая, что для первого ритуала понадобились череп и кровь. Что, если для второго нужны были глаза?

«В правом ангел, в левом бес».

Убийца забирал только «бесовские» части тела, оставляя «ангельские» на месте. Похоже, в этом состояла основа ритуала. Маньяк не просто убивал детей, он пытался создать ангела.

Полина заметила, что опять перешла на обезличенные «убийца» и «маньяк», хотя не сомневалась в его личности. Все указывало на Губернатора. Он видел подвального призрака, знал про ритуалы. И, похоже, однажды решил: раз друг детства воспользовался идеей потусторонца, ему тоже можно. Воскрешать Губернатор никого не собирался, а вот получить ангела…

Но зачем? На помощь снова пришло детское воспоминание. Потусторонец говорил, что ангелы не имеют собственной воли и подчиняются своему создателю. Чем плохо иметь такого слугу? Существо, которое будет исполнять все твои прихоти? А если таких будут десятки или сотни?

– Ты что-нибудь выяснила? – спросил Йося, когда они сели в машину. – Ну, кроме личного. По делу.

Полина кивнула и, покосившись на водителя, решила:

– Расскажу дома. – В этот раз ей не хотелось, чтобы информация утекла к постороннему: пусть таксист живет спокойно, не ведая о темных ритуалах.

– Ты как вообще? – прошептал компаньон, наклонившись к ней.

– В порядке.

В его глазах плеснулось недоверие. Полина подумала, что Йося продолжит расспросы о ее самочувствии, пытаясь выудить хоть немного эмоций. По ее наблюдениям, их избыток был более нормализован в обществе, чем отсутствие. Хладнокровие легко принималось за равнодушие и отталкивало, наводя на мысли о роботах, психопатах и мертвецах.

Йося, к удивлению Полины, не стал лезть в душу.

– Не знаешь, по этому кладбищу водят экскурсии? – внезапно спросил он.

– Ни разу не видела. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, прощупываю почву. Если уволишь, буду таскать сюда посетителей «Сердца тьмы». Ну, верней, не я буду, а она. – Йося усмехнулся. – И как я раньше не подумал?

– А где ты водил экскурсии? По «Мастерам искусств»?

– Сыр меня упаси.

– Батат, щавель, теперь еще и сыр. – Полина покачала головой и поморщилась: стылые струйки с волос затекли за шиворот. – Почему бы все слова не заменить на еду? Гаспачевая кукуруза шавермно булгурнула… и так далее.

– Шик! Как-нибудь попробую. – Компаньон расплылся в улыбке. – Ты только не путай: батат и щавель – это ругательства, овощи в целом – что-то негативное или нейтральное, в зависимости от контекста, ну а все остальное – о хорошем.

– А сыр – это бог?

– Ну да, в нем тоже три буквы, только к чеддеру с моцареллой у меня больше доверия.

У Полины заурчало в животе, и она поняла, что пора менять тему.

– А что не так с «Мастерами искусств»?

– Мое правило: кладбище официально должно быть бесплатным, – Йося воздел указательный палец, – особенно если я сам хочу брать деньги за его посещение. Поэтому я водил на Богословское, к Цою и Горшку. Ну а для Мостков надо быть более… не знаю… утонченным. А еще тащиться от мертвых поэтов.

– Как Жозефина.

– Да, как Жозефина.

– Поэтому стихи читала она, а не ты?

Они переглянулись, словно люди, обсуждающие за глаза старого знакомого.

– Конечно, – Йося загадочно изогнул угол рта, – для каждого дела – свой исполнитель. Для разной публики – свои маски.

Полина ничего не сказала, но подумала: «Вот такая – для меня».

* * *

В квартире, как большая сонная собака, лежала тишина. Пахло картофельным пирогом и пряными специями. Сумрак, особенно густой по углам, казался мягким и теплым. Полина почувствовала, как расслабляются плечи, но спустя мгновение их снова сковала тревога. Ни Ипполит Аркадьевич, ни Жека не вышли навстречу.

Заметив ее встревоженный взгляд, Йося пояснил:

– Мы с Мышом решили разделиться. Я поехал на кладбище, а он к какой-то Энской. Я так понял, она экстрасенс. Ну а Жека просто не захотел сидеть один. Мы с Мышом имели неосторожность обсуждать при нем твое исчезновение, и он немножко разволновался. Вот Мыш и прихватил его с собой. Не мог же я потащить его к призраку.

– А зачем Энская понадобилась Ипполиту Аркадьевичу? – Полина подняла брови.

– Чтобы убедиться, что ты жива и у нее не получится вызвать твой дух, – мрачно ответил Йося. – Иди пока в душ, а я закажу тебе еду. Что будешь?

– Не надо, – буркнула Полина. – Не заказывай. Я поем то, что ты приготовил.

Картинно ахнув, Йося приложил руки к груди и расплылся в глупой улыбке, будто его ранил Купидон.

Полина зашла в спальню, взяла другое платье и отправилась в ванную. Скособоченная шторка, сорванная с пары петель, теперь висела как надо, а из угла пропали пятна черной плесени – вероятно, Йося похозяйничал. Горничная не появлялась уже третью неделю. Надо было сказать Ипполиту Аркадьевичу, чтобы разобрался с автоплатежом за ее услуги, если еще не отменил. Правда, перешагнув бортик ванны, Полина тотчас забыла об этом.

Стоя под горячими струями, она еще раз прокрутила в голове встречу с Софией. Одно не давало покоя: почему папа посоветовал обратиться к фата-моргане, если «будет худо»? Полина не понимала, какую пользу могло принести знакомство с матерью. Да, она подсказала по поводу глаз, но, когда папа говорил Полине про кладбище, убийства еще не начались.

«Если будет худо».

«Если почувствуешь, что теряешь силы».

«Если поедешь туда, ничего больше не будет как прежде».

Как много «если». Полина мысленно повторила слова отца, и в голове забрезжила догадка: а вдруг он хотел, чтобы она закончила? Перестала быть охотницей? Узнала правду, приняла свою потустороннюю часть и начала новую жизнь?

Стоило признать: когда рука подводила Полину, в этом была виновата не магия, а психология. Иногда призраки были просто призраками, но порой… Полина чувствовала к ним что-то. Жалость, стыд. Когда-нибудь это могло убить ее – если вовремя не остановиться. Не это ли папа имел в виду? Полина всегда думала, что фраза «Если теряешь силы» должна заканчиваться словами «восполни их». Сейчас она обнаружила другой финал: «Просто остановись». Ей нужно было подумать над этим, но вначале – довести дело Многоликого до конца.

Промокнув волосы полотенцем, Полина собрала их, оделась и вышла в гостиную. Над тарелкой, заваленной лепешками, курился пар. Пряный аромат задорно теребил желудок, как какая-нибудь тетушка – щеки пухлого ребенка. Подсев к коробке-столу, Полина отправила в рот кусочек того, что Йося назвал алу паратой, и во рту начался фестиваль холи. Яркие вкусы вспыхивали на языке и перемешивались между собой: сливки и специи, картофель и зелень, тесто и что-то неуловимое, почти сладкое и совершенно невероятное. Полина подняла взгляд на Йосю и увидела на его лице самодовольную улыбку.

– Это одна из штук, в которых я хорош. Одна из многих штук. Помнишь, мы говорили об этом?

– Почему ты любишь готовить? – Полина не могла представить себя у плиты.

Отщипнув от лепешки, Йося сказал:

– В детстве, когда мне, мм, было плохо, я придумывал разных людей. – Он уставился на Жекины рисунки. – Людей, которыми я мог бы быть, если бы не был собой. Так я придумал повара, который может приготовить любое блюдо на свете, из всех кухонь мира. Потом появилась Жозефина, тогда еще безымянная. Просто, знаешь, такая крутая блондинка, у которой всегда наготове хлесткая фразочка. Ну и другие.

– А почему тебе было плохо? – осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросила Полина. – Из-за матери? – Ей вспомнились Йосины слова про «поддержать разговор».

– Из-за нее тоже. Из-за ее глупости. Да, она не была живым мертвецом и не убила себя второй раз, – он криво ухмыльнулся, – но бывают вещи похуже. Твоя мама бросила семью и ушла. А в моем случае семье, то есть нам с Жекой, пришлось сбежать от матери.

– Извини. – Полине стало неловко за свои слова на кладбище. – Я не знала.

– Ничего, в соревновании криповых семеек мы идем ноздря в ноздрю. Хорошо, что ты в курсе своей истории. Я, если честно, не знал, как смотреть тебе в глаза. Ну, после того, как залез в тот файл. Мать-призрак, ребенок-оружие…

– Оружие? – повторила Полина.

– Ну да. Цель твоего отца. – Йося упер ногу в кресло и положил подбородок на коленку. – Зачем он на самом деле воскресил твою маму.

– Он воскресил ее из-за любви. – Внутри вовсю размахивали красные флаги.

Лицо компаньона вдруг приняло такое выражение, словно он прикусил язык.

– Что было в том файле? – прямо спросила Полина.

Йося пробормотал что-то невнятное. Теперь он выглядел как человек, бьющийся над кроссвордом. В глазах прыгали слова, но компаньон никак не мог ухватить нужное.

– Батат! – сдавшись, буркнул он. – Не могу придумать подходящую ложь. Что ты со мной сделала? С другими у меня таких проблем не было.

– Значит, придется сказать правду, – произнесла Полина.

– Думал, ты и так все знаешь, а иначе не ляпнул бы. – Он тяжело вздохнул. – Может, не надо? Кто-то умный сказал, что знания увеличивают печаль.

– Царь Соломон, книга Экклезиаста. Говори, что было в файле.

– В общем… – Он достал телефон, щелкнул по экрану и прокашлялся. – Лучше прочитаю.

Полина сразу узнала стиль отца. То, что озвучивал Йося, несомненно, принадлежало папиному перу. Точнее, клавиатуре. Строчки бежали одна за другой, унося Полину все дальше – прямо в открытый океан эмоций. Спасительное бревнышко, перевернувшись осклизлой прогнившей стороной, ушло из-под ладоней.

У ритуала, подсказанного сектантом, было два предназначения. Первое: возвращение призрака к жизни. Второе: получение от него уникального потомства. Папа использовал именно это слово.

Ребенок, зачатый в союзе живого и мертвого, появлялся на свет с изъяном. Сильная хромота, акульи зубы, сросшиеся конечности, рубцы по всему телу – что бы там ни было, в отклонении скрывалась магическая сила. Сила, способная уничтожать потусторонцев. «Подобное подобным», – писал папа.

К моменту, когда идея о ребенке-оружии завладела его рассудком, отец уже пережил несколько нападений призраков. Чуть не придушенный, до смерти напуганный, он скупал мешочки с болотной мятой, серебряные амулеты, особо крикливых петухов и зеркала, якобы способные заточить в себе призрака. Ничего не помогало, и мысли о ритуале посещали все чаще.

«Нападение – лучшая оборона», – придя к такому выводу, он занялся поисками подходящей фата-морганы. Достаточно разумной и в то же время достаточно сумасшедшей, чтобы согласиться на его условия.

София не знала всей правды – папа прямо написал об этом. В ее глазах он выглядел очарованным женихом, готовым на все, чтобы вдохнуть жизнь в столетние кости невесты. Она чувствовала некий подвох – неспроста же сказала, что Павел относился к ней слишком «идейно», – но не сомневалась в его любви. Как и Полина – до сего момента.

Слово за словом ее уносило все дальше. Волны сдирали с души спокойствие, обнажая уязвимые места. В глазах, носу и глотке щипало от соли. Вся жизнь теперь казалась зыбкой, как размокшая кладбищенская тропа, а посреди нее надгробной плитой возвышалось осознание: отец был Франкенштейном, а Полина – его монстром. Оружием. А разве может монстр или оружие быть любимым ребенком?

На Полину навалились воспоминания. О бесконечной и томительной занятости отца. О том, как редко он обнимал ее, предпочитая похлопывание по плечу. О его скоропалительном отъезде.

Он не шутил про «истину в вине». Его гнала не тоска по возлюбленной, на которую дочь (или лучше сказать создание?) становилась все больше похожей. Чувство вины толкало в спину. Оно росло и крепло вместе с Полиной: вначале было зернышком, потом ростком, и вот распустилось. Отец думал, не мог не думать, какое будущее ожидает ее. Да и его самого – тоже. Ребенком легко управлять, иногда достаточно пообещать мороженое и глянуть суровым взглядом, но Полина взрослела и задавала все больше вопросов. Она спрашивала о природе магии, а в ответ получала неизменное: «Это у тебя с рождения». Хоть тут отец не обманул.

– Поэтому я испугался, когда увидел тебя с… ну, с твоей… – Йося проглотил слово на «м» и сказал: – Фата-морганой. Решил, она узнала правду. О том, что ее использовали. Подумал, она разозлилась и напала на тебя.

Полина подняла взгляд, и компаньон осекся. Она чувствовала, как в глазах вспыхивают огни, и не удивилась бы, если бы по щекам сейчас потекли струи лавы. Кто знает, как плачут монстры?

– Так, я сейчас. – Йося вскочил и направился к двери. – Никуда не уходи.

Полина и не думала двигаться с места. Разум понимал: надо скинуть оцепенение и бросить все силы на поиски Губернатора, пока он не убил снова. Тело не слушалось.

Квартира, наполненная отцовской мебелью, отцовской коллекцией, отцовскими решениями, стала вдруг чужой и враждебной. Даже Блок вызывал сейчас отторжение. Только коробка с рисунками Жеки да запах приготовленной Йосей еды сохранили добрый домашний дух.

Через минуту-другую Йося вернулся, покачивая наручниками. Полинино тело очнулось и выдало сразу несколько противоречивых реакций: взметнулись брови, по коже пробежали электрические мурашки, а следом, считав угрозу, напряглись и напружинились мышцы ног.

Компаньон остановился посреди комнаты, не приближаясь к Полине. Деловито просунув кисти в стальные оковы, он щелкнул замками и поднял руки перед лицом. Между запястьями протянулась короткая цепь. Йося подергал руками, показывая, что наручники заперты.

– Абракадабра, – сказал он, и оковы грохнули об пол.

Полинины брови вернулись на место.

– Ну вот. А Жеку это всегда веселит, – с досадой произнес Йося. – Думал, может, тебе тоже зайдет.

Стоило признать, у него получилось завладеть вниманием Полины, но всего на пару секунд.

– Перво-наперво ты не обязан меня веселить, – сказала она.

– Если ты не заметила, я довольно инициативный сотрудник. – Он подхватил наручники и бросил на коробку. – А ты сейчас, между прочим, нанесла мне моральный ущерб. После трюка меня всегда спрашивают, как я это сделал, но фокусники не раскрывают секретов. А ты не спросила, и мне теперь ужасно хочется все рассказать.

Йося подтащил кресло поближе к Полине, уселся, и их колени соприкоснулись.

– Сейчас я буду забивать тебе голову ненужной инфой, – честно предупредил он. – Однажды я оказался в автозаке. Не спрашивай. Хотя ты, по ходу, и не собиралась. В общем, я тогда поспорил с ментами, что освобожусь из наручников, выиграл, и они отвезли меня домой. Ну как домой? На съемную. Мы тогда жили в Купчяге. Зимой прошлого года. Трубы коптили, я учил Жеку кататься на коньках на Ивановском карьере. Там рядом жэдэ и полно круглых вагонов-цистерн, похожих на разноцветные пилюли. Такие, знаешь, глотают в кино, чтобы не проснуться…

Говоря, он подцепил наручники, покрутил их в пальцах и вдруг защелкнул на Полининых запястьях. Она вздрогнула и дернула руками: сталь больно ударила по костяшкам. Йося фыркнул и накрыл Полинины запястья своими ладонями. От них шло тепло.

– Ну вот ты и взбодрилась. – Он усмехнулся: между зубами сверкнула погнутая скрепка. Через мгновение он уже держал ее в пальцах. – Смотри. Вот так вставляешь в замок, дальше – против часовой стрелки, иначе сработает блокиратор, потом ищешь затвор и… как я и говорил, абракадабра. – Раздался щелчок.

– Чтобы взбодриться, обычно используют кофе. У тебя странные методы, – потирая запястье, сказала Полина.

– Мне помогает. – Он пожал плечами. – Каждый раз, когда становится хреново, я надеваю их, а потом освобождаюсь. Выбираться из наручников – первое в списке тех дел, в которых я хорош. Ну, по хронологии. Попробуешь сама?

– «По хронологии» – значит, ты научился этому в детстве? – Она взяла стальные браслеты и сделала вид, что собирается надеть их. – Зачем ребенку уметь такое?

В Йосиных глазах будто потушили свет, но он заставил себя улыбнуться.

– Какое детство, такие и кружки по интересам. Пока кто-то учился пиликать на скрипке, ты мочила призраков, а я… Ах ты-ы!

На этот раз быстрота реакции не подвела Полину: наручники защелкнулись на Йосиных запястьях.

– Заболтала меня, молодец, – глаза снова наполнились живым теплым мерцанием, – но ты же знаешь, что я сниму их на раз-два.

– Без скрепки?

– Ах ты, – повторил Йося; в голосе слышался азарт. – Спрятала?

Его взгляд бесцеремонно прошелся по Полине: от кончиков черно-серых полосатых чулок до макушки. Рывок – и ловкие пальцы компаньона выдернули заколку из ее прически. Влажные волны обрушились на плечи и лоб. Сердце у Полины забилось быстрее.

– Нет, эта штука толстовата. – Изучив кончик зажима, Йося небрежно отбросил его.

Они уставились друг на друга: так делали собаки перед тем, как начать беситься. Возможно, дети тоже. Полина не знала точно. Она была лишена обычных забав, догонялок и пряток, но легкий трепет внутри подсказывал: так чувствуешь себя во время игры. Когда убегаешь или прячешься от кого-то, но понарошку. Когда знаешь, что ты в безопасности, а тот, кто поймает или найдет тебя, не выбьет душу из твоего тела. По губам блуждала улыбка, дыхание участилось. Йося выпрямился и сделал вид, что задумался о чем-то, а затем бросился на Полину. Теперь пальцы метили в карманы. Скрепка была спрятана за поясом, но он не знал этого.

Прикосновения обжигали, но совсем не больно. Сжавшись, Полина завертелась на кресле и вдруг услышала странный звук. Он вырывался прямо из ее рта и был похож на покашливание.

«Смех!» – с изумлением догадалась Полина. Первым порывом было захлопнуть рот, но она позволила звуку пожить подольше. Как давно она не смеялась вслух! Компаньон попытался схватить ее. Резко крутанувшись, Полина рухнула с кресла. Смех запалил, как фейерверк, и смешался с Йосиным. У нее сладко закружилась голова.

Не давая ускользнуть, Йося мягко напрыгнул на Полину. Его пальцы оказались на ее талии и, пропустив скрепку, побежали вверх. Ребра, грудь, плечи, шея. Замедлившись, обняли подбородок и потянули вверх. Полина подняла голову и встретилась с Йосей взглядом. Смех, угасая, еще сверкал в комнате, постепенно сменяясь тяжелым дыханием.

Полине ужасно захотелось спросить кое о чем.

– Йося, – выдохнула она и, куснув изнутри щеки, продолжила: – Как думаешь, я вообще человек?

– Иные люди такие твари, что ты можешь им и не быть. Будь собой, этого достаточно. – Он произнес это так быстро, так уверенно, будто заранее знал вопрос и хорошо продумал ответ.

Полина медленно моргнула, вдруг решив, что в следующие несколько минут постарается не выпускать Йосю из виду. Ни на мгновение. Пусть лучше он будет перед глазами, а то сомкнешь веки – и мало ли что случится? Вдруг философы-солипсисты правы и мир существует лишь тогда, когда мы пристально глядим на него?

Она продолжала смотреть на компаньона, даже когда он наклонился, выждал немного, наклонился еще и коснулся губами ее губ. Полина почти пропустила свой первый поцелуй. Пусть улетает! Она знала, что будет второй. А сейчас ей хотелось любоваться Йосей и наслаждаться тем, какой он красивый, и теплый, и пахнет репинскими соснами. Она едва подавила улыбку, разглядывая его темные, загнутые вверх и словно позаимствованные у Жозефины ресницы. Йося оторвался от ее губ, и Полина подалась навстречу, чтобы не пропустить второй поцелуй.

Голова все кружилась, набирая обороты. Губы гудели, упиваясь незнакомыми прикосновениями. Было не разобрать, где чье дыхание и где чей пульс, все слилось. Когда Йося приподнялся и посмотрел на Полину, они улыбнулись друг другу, как заговорщики.

– Я аккуратно. – Сверху, приближаясь, полыхали черные глаза.

Он лукавил: аккуратно не было и не могло быть. Взлетела и опрокинулась на грудь, как поверженная птица, тяжелая юбка. Колени вдруг оказались невероятно далеко друг от друга, и Иосиф – сейчас невозможно было назвать его Йосей – занял собой пустоту. Придвинул, прижал к себе – не грубо, а обстоятельно. Каждое движение, несмотря на скованные руки, было наполнено уверенностью – так же, как на кухне, когда он готовил. Пальцы прошлись по ключицам, вызывающе звякнули наручники, и его губы снова оказались близко-близко. Полина вдохнула, выгнулась навстречу, но поцелуй пролетел мимо и опустился на шею. Первое касание прошлось по коже бархатом, второе больше напоминало укус. У Полины вырвалось: «Ах!» – и она обхватила руками голову Иосифа.

Дверь в гостиную рывком распахнулась.

* * *

Йося не отпрыгнул и не откатился в сторону – пожалуй, Полину покоробило бы, сделай он так. Медленно сев, он поправил ей юбку, подобрал выпавшую скрепку и занялся замком наручников. Полина тоже села, чувствуя, как огонь с губ перекидывается на щеки.

Ипполит Аркадьевич вначале поднял брови, а следом руку, заслоняя Жеке глаза.

– Все по классике: где танатос, там и… – Опекун крякнул.

Жека вывернулся из-под его ладони.

Исподлобья глядя на брата, с подозрением спросил:

– Ты показывал Полине свой трюк?

– Ага. – Йося, встав, спрятал наручники в карман и помог Полине подняться.

– Это так теперь называется? – пробормотал Ипполит Аркадьевич.

Воздев палец с перстнем, он поманил компаньона.

– Пойдем-ка пройдемся. – И взгляд, и голос отдавали строгостью берегового гранита.

– Не надо, – сказала Полина. – У нас есть дела поважнее.

– При всем уважении, Полина Павловна, ты слишком молода и наивна, чтобы…

– Напомню, – она повысила голос, – что мне восемнадцать, ты больше не мой опекун, и я освободила тебя от обещания, данного моему отцу.

– Да ты даже не знаешь, что там было за обещание. – Ипполит Аркадьевич закатил глаза. – А этот прохвост, этот прощелыга решил воспользоваться… – Голос задрожал от негодования.

– Мыш, не волнуйся, в твоем возрасте это вредно. – Йося шагнул вперед. – Ничего не было. По крайней мере, не было ничего плохого. Если хочешь, мы поговорим. Я не против.

– Да-да, поговорим, побеседуем, – проскрипел Ипполит Аркадьевич.

– Еще раз повторяю: это лишнее, – встряла Полина.

Опекун и компаньон глянули на нее так, словно она советовала строителям, как лучше вбивать в стену гвозди. Что ж, пусть делают что хотят. Отвернувшись, Полина прошла к столу, взяла заколку и принялась собирать волосы.

– О чем вы? – Жека взволнованно закрутил головой. – Йо, что случилось? Мыш, почему ты сердишься на него? – Снова повернувшись к брату, он упавшим голосом произнес: – Пора собирать вещи, да?

– Нет! – хором ответили трое взрослых.

– Выговор не равно увольнение, ребенок, – добавил Ипполит Аркадьевич, хмуро поглядывая на Йосю.

– Да и выговора никакого нет, – подала голос Полина.

– Иди мыть руки, – перевел тему Йося. – Вы оба, наверное, голодные как волки.

Когда Жека скрылся за дверью, опекун проворчал:

– Мое сердце говорит твоей еде: «Нет», но желудок – подлый орган, так что клади двойную порцию, – и гордо удалился вслед за мальчиком.

Оставшись одни, Полина с Йосей переглянулись.

– Ну, я на кухню.

– Хорошо.

Он развернулся, чтобы уйти, а потом развернулся еще раз. Быстро притянул, прижал и воровато чмокнул – вначале в нос, потом в губы. Непокорная прядь выскочила на Полинин лоб. Она потянулась, чтобы поправить волосы, но Йося мягко перехватил запястье.

– Оставь, тебе идет.

– Да? – Ей ужасно захотелось послушать что-нибудь о себе из Йосиных уст; что-нибудь приятное. – Почему ты так думаешь?

– Потому что вот так – это настоящая ты. – Он провел пальцем по ее щеке и качнул прядь. – Ну, в смысле… если она тебе мешает, то не надо.

Йося внезапно смутился. Полине показалось это забавным, учитывая, что он делал несколько минут назад – и делал без всякого смущения. Впрочем, сейчас он заходил на другую территорию: территорию советов, где все начинается с мелочей и уходит корнями к раскаленному ядру под названием «как жить эту жизнь». От «оставь прядь» до «сделай коррекцию носа» – долгий путь, но некоторые люди проходят его. Йосино смущение хоть и позабавило Полину, также показалось ей милым и уместным.

Скрыв улыбку, она сказала:

– Я оставлю. Пока. Если будет мешать, уберу.

Он щелкнул пальцами – мол, в точку – и убежал на кухню.

Из ванной стрелой вылетел Ипполит Аркадьевич – видно, надеялся застукать нерадивую молодежь за непристойными делами.

С прищуром поглядев на Полину, он покачал головой:

– Твой выбор, Полина Павловна, я не одобряю, так и знай. Ой, чуть не забыл! С этими вашими… – Опекун тяжело вздохнул и, сбегав в прихожую, вернулся с черным конвертом. – Встретил внизу оборванца, чуть постарше нашего Жеки. Курьеры у Черноконвертного, конечно, такие себе. Афанасий скоро сделает нам выговор.

Взяв письмо, Полина села к столу и нахмурилась. В разнеженный мозг одна за другой полетели тяжелые мысли. Полина укорила себя: семейные тайны и новые чувства совсем перетянули ее внимание. Пора, пора возвращаться к делу. Вытянув крестик, она вскрыла конверт и достала письмо. Глаза еще не коснулись строчек, а Полину уже что-то насторожило. Поднеся бумагу к лицу, она потянула носом. Запах! Не было никаких сомнений, что от письма слабо пахло сигарой. Так же как в личном кинотеатре Губернатора – от человека с каменным подбородком.

Вот кто следил за ней. Вот кто заманил в подвал. STN.

Какую роль друг отца играл во всей этой истории? Помогал убийце или мешал?

Полина поскорее раскрыла письмо. Вместо привычного приветствия ее встретило имя Губернатора.

«Всеволод хочет встретиться с вами. Он попросил меня написать вам, так как не может никому доверять после смерти Павлы, а связаться с вами напрямую у него нет возможности.

Это вопрос жизни и смерти. А еще вашей репутации и денег. Таких больших, что вы и не представляете. В. щедро заплатит, если выполните его последний заказ, но вынужден предупредить: откажетесь или не справитесь, больше никто и никогда не наймет вас, будьте уверены. В. умеет втаптывать в грязь даже лучше, чем поднимать из нее.

Никому не показывайте это письмо, включая обоих ваших помощников, а после прочтения сожгите. Приходите одна. Если мы заметим кого-то с вами, встреча не состоится. В. будет ждать вас завтра в Юсуповском парке в 12:00. STN».

– Надеюсь…

В комнате напряженно прозвенел Йосин голос. Полина загнула письмо и вскинула глаза. Компаньон шел с кухни, неся блюдо с бутербродами и стопку маленьких тарелок. Фартук с мухоморами вызвал у Полины желание проверить, насколько крепки его тесемки. Мысленно шлепнув себя по щеке, чтобы не терять концентрацию, она вслушалась в слова.

– Очень надеюсь, – повторил Йося, – что это не от какого-нибудь поклонника. Ужасно не хочу никого убивать.

– Вообще никого? – спросил Жека, оторвавшись от нового наброска; в голосе почему-то прозвучало удивление.

Йося чуть нахмурился и сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей. Водрузив блюдо на стол-коробку, он с затаенной надеждой глянул на Полину:

– Не скажешь, кто тебе написывает?

– Совершенно точно не поклонник. – Она положила письмо в конверт и подумала: «Откровенность за откровенность». – Что не так с бумажными письмами?

– О бумагу можно порезаться, – компаньон принялся загибать пальцы, – она пожароопасна, а еще ужасно ненадежна, особенно в Питере, потому что размокает от дождя.

– Ясно, – буркнула Полина.

– Слились все лица, все обиды в одно лицо, в одно пятно, – пробормотал Жека, черкая по коробке.

– И ветр ночной поет в окно напевы сонной панихиды, – подхватила Полина.

– Опять этот ваш депрессивный Блок? – Йося закатил глаза.

– Дело не в Блоке, а в посвящении. – Жека быстро глянул на Полину из-под челки и вернулся к рисунку.

«Моей матери», – вспомнила Полина. Ай да Жека, решил потренироваться в «тайном языке». Значит, письма как-то связаны с их матерью? Сегодня Полина уже слышала о ней и успела сделать кое-какие выводы. Выражаясь словами Йоси, их матери «шли ноздря к ноздре».

Задумчиво постукивая карандашом по коробке, Жека подбросил еще одну подсказку:

– Предвечным ужасом объят, прекрасный лик горит любовью.

– Но вещей правдою звучат уста, запекшиеся кровью, – продолжила Полина.

– Это не очень годится, но я не могу вспомнить подходящее, – смущенно добавил Жека. – Совсем мало выучил.

– Кажется, я поняла, – кивнула Полина.

Дело было в любви. А как связаны чувства и письма? Возможно, мать Йоси и Жеки влюбилась в кого-то по переписке и, погрузившись в роман, совсем забыла о сыновьях. Или ее избранник оказался плохим отчимом.

– Чую запах сговора. – Йося прищурился.

– А я – запах корюшки. – К столу размашисто прошествовал опекун. – Это что?

– Сморреброды с рыбой, муссом из свеклы и солеными огурцами. Вообще-то делал для тебя. – Йося легонько стукнул своей коленкой по Полининой (Ипполит Аркадьевич неодобрительно крякнул). – Ты же хотела корюшку.

– Не хотела, – скрипнула она.

– Да нет же. Ты сидела тут, что-то говорила про корюшку. Она, правда, потом еще раз всплывала. – Йося помрачнел. – В разговоре с Лукиной.

– Как там статья о Косте, Ипполит Аркадьевич? – Полина повернулась к опекуну.

– Витасик пишет, он спец по слезодавил… по трагическим материалам. Все будет в лучшем виде. – Он осторожно откусил кусочек сморреброда и, прикрыв глаза, замычал от удовольствия.

Йося с теплотой усмехнулся.

– Нет, ты не прощен, – Ипполит Аркадьевич потряс указательным пальцем, – но… Матерь Божья, как хорошо!

– Так что там с корюшкой? – продолжил компаньон.

Полина заглянула ему в глаза, и сердце шепнуло: «Пора». Пора все рассказать, без увиливания и утайки. Про вырезанные глаза. Про приглашение Губернатора. Про упоминание Иосифа Герца в письме STN.

– Ипполит Аркадьевич, у меня есть для тебя несколько поручений на вечер и ночь. – Полина говорила со всей возможной деловитостью, чтобы опекун не заподозрил, что она просто хочет от него избавиться. – Только вначале расскажи, что было у Энской?

– Ой! – Жека указал карандашом на коробку: с картона смотрело пучеглазое лицо медиума. – Та тетенька видит призраков.

– Ну, во-первых, я уже выбрал для тебя чудный гроб, но Энская сообщила, что ты жива, – сказал Ипполит Аркадьевич.

– Не так, – встрял Жека. – Она сказала, что ты полужива. Я подумал, ты ранена, – он потупился, – но Мыш…

– Да, я объяснил, что это твое обычное состояние. У некоторых людей оно перманентно, особенно по утрам в понедельник, до первого кофе. – Он тонко улыбнулся.

Полина кивнула опекуну, чувствуя благодарность, что не раскрыл Жеке ее секрет. Возможно, мальчик не испугался бы и не стал шарахаться от Полины, но она не хотела рисковать. Если и посвящать в семейные тайны – то самой.

– А во-вторых, Энская упомянула Многоликого, – произнес опекун.

Полина вскинула подбородок и по привычке заправила прядь-пружину.

– Что она сказала?

– Какой-то бред. – Ипполит Аркадьевич развел руками. – Про пять глаз, которые смотрят в никуда. И другие пять, которые видят истину. Потом она захрипела: «Многоликий, Многоликий придет», начала заваливаться, вцепилась в Жеку, снесла сервиз со стола… В общем, безобразная сцена. – Он сдавил переносицу и покачал головой. – Хорошо, что мы ее не наняли. Пришлось отпаивать дамочку крепким черным чаем. Она еще и кофе не употребляет, представляешь? Только чай и водку.

Жека громко зашуршал по картону. Звук точно отражал то, что происходило у Полины в голове. Там быстро-быстро отточенным грифелем выцарапывалось: 1. Безымянный мальчик. 2. Костя Лукин. 3. Святогор Холмогоров. Напротив пунктов 4 и 5 пока зияла пустота, но тяжелые удары сердца предвещали: она будет заполнена.

– А при чем тут глаза? – Йося выпрямился, вытянулся, как настороженный зверь. – Помню, убийца заштриховал их на детских фотках. Но это не все, так?

– Я тебе попозже объясню. – Голос, удивив Полину, превратился в нежную бархотку; внутри, правда, были завернуты жесткие камушки – они достались Ипполиту Аркадьевичу. – Итак, вот мои поручения…

Список дел, придуманный с ходу, получился весьма внушительным и требовал от опекуна нескольких звонков, пары поездок с одного конца города на другой и, самое главное, встречу с менделеевцами.

К столкновениям с ними Ипполит Аркадьевич всегда готовился обстоятельно, собирая мощный арсенал колкостей и двусмысленных шуток. Полина не то чтобы лукавила, отправляя его в штаб-квартиру общества. Надо было удостовериться, что менделеевцы посетили прошлое жилье Йоси и Жеки. Это был вопрос профессионализма: пару раз члены общества игнорировали Полинины заявки, и это оборачивалось бедой. Энергетика той квартиры так и кричала тоненьким отчаянным голосочком: приди, приди, серенький волчок, и откуси кому-нибудь и бочок, и ляжку, и голову.

А заодно не мешало разузнать, заинтересовала ли менделеевцев загадочная смерть Павлы Геминидовны или, как обычно, они все пропустили мимо глаз и ушей.

– Что это? – не своим голосом спросил Йося.

Полина повернулась к нему, не понимая, что случилось. В воздухе не звенела тревога, и рука молчала. Никакой опасности, ничего подозрительного.

– Жека, я спрашиваю, что это? – Компаньон сверлил взглядом коробку.

Мальчик стремительно прикрыл рисунок ладошками, словно бабочку, которую решил поймать и посадить в банку. На лице было написано смущение вперемешку с упрямством: Жека знал, что насекомое погибнет в заточении, но ничего не мог с собой поделать.

– Что там? – Полина подалась вперед. – Покажи, пожалуйста.

Он медленно поднял руки. Под ними скрывался портрет, отдельными чертами напоминающий ангела у ног Сикстинской Мадонны. Одутловатое личико с меланхоличным изгибом рта обрамляли вихры волос. Только глаза выдавали истинную природу нарисованного существа: если ангел – то падший, искореженный и превращенный в чудовище. Глаз было пять, четыре смотрели в разные стороны, а последний свешивался из впадины на ниточке, подобно йо-йо. Подпись к рисунку гласила: «Многоликий».

Даже офанимы из папиной книги выглядели не так жутко.

– Никогда не рисуй такое, – раздельно произнес Йося.

Он выглядел рассерженным, подавленным и… Эмоций было много, целый котел, и его содержимое бурлило на огне. Раскаленные капли словами вылетали наружу.

– Ты слышал меня? – На Полининой памяти Йося ни разу не разговаривал с братом в таком тоне.

– Да, – выдохнул Жека.

Стиснув карандаш, он начал методично заштриховывать портрет чудовища. Йося встал, прямой как стрела, и принялся собирать тарелки. Они позвякивали в его руках.

Полина и Ипполит Аркадьевич переглянулись, сомневаясь, вмешиваться или нет. Решили промолчать. В конце концов, они оба почти не смыслили в воспитании детей.

По комнате разлетелся хрип, похожий на предсмертный, и воздух дрогнул от глухого «бом!». Полина вцепилась в перчатку, хрустнул грифель карандаша, громче звякнули тарелки, а Ипполит Аркадьевич буркнул: «Щавель!» Все разом уставились в угол гостиной.

Напольные часы, молчавшие два года, воскресли.

* * *

Менделеевцы принимали посетителей редко и исключительно по ночам – то ли подчеркивали свою принадлежность к мистическим кругам, то ли ничего не успевали днем. По старой традиции, заложенной основателем, у каждого из них была еще и обычная работа – чаще всего в сфере науки. В кругах менделеевцев считалось недостойным бросать исследовательскую деятельность и с головой уходить в охоту на призраков. Полина полагала, что в этом и крылся секрет их невероятной неэффективности.

Обложив Полину и ее компаньона предупреждениями, суровыми взглядами и угрозами (последние относились к Йосе), Ипполит Аркадьевич отправился в штаб-квартиру менделеевцев. Жека, притихший после нареканий брата, ушел в свою комнату. Напоследок он пробурчал: «Надо выучить больше стихов», – явно намекая, что готов с помощью «тайного языка» делиться с Полиной секретами.

Вымыв посуду, Йося вернулся в гостиную и сел рядом с Полиной. Сжал ее руки, заглянул в глаза. Приподняв уголки губ, она слегка встряхнула головой, и на лоб упала прядь. Йося улыбнулся в ответ. Склонившись друг к другу, они тихо заговорили – вернее, заворковали на языке, которого Полина раньше не знала и который сам откуда-то взялся в речевой зоне мозга. Это был язык всяких глупостей, и, пожалуй, Полина была не прочь изучить его поглубже.

– Если я опять буду кричать ночью, придешь ко мне?

– Приду.

– А если не буду, придешь?

– Приду.

– А если я сам к тебе приду?

– Приходи.

Полина в жизни не вела более посредственного и в то же время увлекательного разговора. Повторять одно и то же было приятно, как бросать мячик об стенку: и звук, и отскок каждый раз получались разными.

В детстве Полина видела, как другие мальчики и девочки играют с мячом. Ей тоже хотелось попробовать, но она знала: папа и игры – две вещи несовместные. Зато уговорить Ипполита Аркадьевича ничего не стоило. Однажды, когда он забрал ее с тренировки, Полина сказала: «Зайдем в магазин игрушек». Чаще всего после занятий они отправлялись в бордель на Сенной, где дородная тетя Глаша с воловьими глазами угощала Полину чаем с пастилой, пока Ипполит Аркадьевич занимался взрослыми делами на втором этаже. Тогда он, верно, думал, что Полина слишком мала, чтобы во всем разобраться. Время после тренировки было их «свободным часом», и они, к чести Ипполита Аркадьевича, не всегда проводили его в борделе. Когда Полина говорила, что хочет съесть пышку или постоять на набережной, Ипполит Аркадьевич не возражал. Вот и по поводу «Детского мира» сказал: «Любой каприз за твои деньги, Полина Павловна».

Гордо держа голову, Полина прошла мимо кукол, домиков, машинок и мягких зверей (ох, как глянул блестящими стеклышками прекрасный плюшевый нетопырь!). Взяв первый попавшийся мяч, она сразу направилась к кассе. На улице, отыскав взглядом брандмауэр, Полина подошла к нему, бросила мяч, и он прилетел точно в руки. Удары о стенку были глухими и звонкими одновременно – так же сердце, казалось, отскакивало от ребер. Кидать можно было по-разному: прямо, с разворотом, одной рукой. Ловить – тоже. Полине понравилось. Закончив, она закинула новенький мяч в ближайшую урну: как ни крути, бросать предметы о стену равно заниматься ерундой. Полина попросила Ипполита Аркадьевича не рассказывать папе, что она делала целых пятнадцать минут, и тот не выдал.

– Пойдем прямо сейчас. – Она решительно встала и потянула Йосю за собой.

– Ух, опять этот шефский тон! – У компаньона сверкнули глаза, прямо как у того нетопыря в магазине.

– Я хочу… – «Показать тебе кое-что» прозвучало бы слишком двусмысленно, и Полина выкрутилась: – Поговорить об убийствах. И о глазах.

С Йосиного лица мигом слетело легкомысленное выражение. Бросив взгляд на закрашенный Жекин рисунок, он последовал за Полиной.

Контейнер со страшным содержимым теперь хранился в спальне. Необходимости в холодильнике не было: глаза не портились. Расстегнув сумку с разрезанным ремешком, Полина дотронулась до пластикового угла.

– В деле есть одна деталь, – она через плечо посмотрела на Йосю, – о которой я тебе не рассказывала. По многим причинам, но сейчас ни одна из них не кажется мне достаточно веской. – Она достала контейнер и, открыв крышку, повернулась к Йосе. – Их должно быть пять. Возможно, у нас еще есть шанс спасти кого-то.

Компаньон приблизился, заглянул в контейнер и выругался – без всяких «бататов» и «щавелей». Его глаза широко распахнулись, и в них, точно в круговороте, завертелись боль, ужас, гнев и что-то неясное, похожее на затравленность кота, загнанного в угол. Ему страшно, но он шипит и щерит клыки.

Подняв руку – она дрожала, – Йося прикрыл лицо, постоял так немного, а когда убрал ладонь, его взгляд изменился. Больше он ничего не выражал. Полина с волнением вгляделась в Йосино лицо. Тот посмотрел на нее сверху вниз и сухо спросил:

– Откуда они у тебя?

– Глаза были на месте каждого убийства. – Она указала на светло-голубой. – Этот лежал в руке следователя. – Перевала палец на зеленый. – Этот у фотографа. – Сместила на карий. – Этот у секретарши. Йося, – Полина вскинула на него взгляд, – ты в порядке?

– У тебя в контейнере для салата лежат три детских глаза. Как думаешь, в порядке ли я? – с раздражением, будто Полина отвлекала его от важных дел, произнес компаньон.

– Как ты понял, что глаза – детские? Они такого же размера, как у взрослых.

– Догадался.

– Да, они принадлежали жертвам. – Полина повела плечами; она чувствовала себя так, будто в ее спальне, совсем рядом, стоит незнакомец. – Безымянному мальчику, Косте и Святу.

– Его звали Ваня. Ну, может быть. Почему нет? Я имею в виду, как-то неправильно называть его «безымянный мальчик». Пусть будет Ваня. – Йося словно на секунду пришел в себя, а потом опять нырнул в раздраженную отстраненность. – Так чего ты хочешь от меня?

– Того же, чего от себя. Спасти ребенка. Двух детей.

– Это невозможно.

– Позволь узнать, почему? – На Полину, как пожар, перекинулась Йосина сухая и резкая интонация.

– Ты сказала, ему нужны пять глаз? Только пять?

– Это сказала не я, а медиум.

– Маньяки не останавливаются, пока не пустишь им пулю в лоб. – Йося надавил пальцем над бровью, а потом достал телефон, будто утратив к разговору интерес. – Мне надо уйти.

– Сейчас? – голос дрогнул, и Полина поняла: она еще долго будет грызть себя за это.

За все остальное – тоже, и куда сильнее.

Йося молча направился к двери. Замерев на пороге, обернулся.

– Почему не сказала раньше? – В словах слышался болезненный упрек.

– А что бы ты сделал, если бы знал?

На его лице промелькнули два противоположных чувства – словно яд и лекарство боролись между собой.

Яд победил.

– Не стал бы связываться с тобой, вот что. – Дверь, выпустив неприятного незнакомца, захлопнулась.

Полина опустилась на кровать, сгорбилась и сжала виски руками. В голове вертелось: «Что это, черт возьми, было?» Сейчас ей хотелось только одного: огромную чашку горячего крепкого кофе. Такого крепкого, чтобы загорчило на языке. Такого горячего, чтобы растопить внутри весь лед. Такую огромную, чтобы можно было в ней утопиться.

Медленно, секунда за секундой, отжила свое минута. Потом еще несколько. Полина выпрямилась и, нащупав прядь, заправила в пучок. Завтра на встречу с Губернатором она пойдет одна.

* * *

Полина прибыла в сад за полчаса до назначенной встречи, а вышла и вовсе рано – чтобы не столкнуться с Йосей. Ночью он не кричал, но, услышь Полина хоть самый душераздирающий вопль за всю свою жизнь, вряд ли навестила бы компаньона. Какое-то время она малодушно ждала, что Йося придет и извинится. Память, будто ополчившись за что-то на Полину, все подкидывала и подкидывала картинки: вот Йося лихо карабкается по трубе, вот впервые касается ее левой руки, вот бросается на защиту с комком кладбищенской земли, вот приближается, приближается и вдруг становится совсем близким. От глупых и никчемных картинок зло щипало в носу, и как бы Полина ни убеждала себя в их глупости и никчемности, они были до́роги ей. До́роги, но испорчены. Как еда вокруг мертвого следователя, как снимки детей рядом с трупом фотографа.

Полина вышла из дома около восьми утра, дождавшись возвращения Ипполита Аркадьевича из штаб-квартиры менделеевцев. Опекун выглядел помятым, взвинченным, но удовлетворенным. Он всласть наругался в очереди у кабинета начальника штаба, а прорвавшись к нему, атаковал ироничными сравнениями из Периодической системы. В частности, Ипполит Аркадьевич отметил, что менделеевцы комичны, как голос человека после вдыхания гелия, вредны, словно мышьяк, а также являются «полным калием».

– Что по той квартире? – спросила Полина.

– Порядок, – потерев лицо ладонями, ответил опекун. – Проверили, запечатали, а хозяйке наплели про аварийное состояние из-за подвала. Мол, канализационную трубу вот-вот прорвет и все хлынет вверх, так что артачиться дамочка не стала.

– Хорошо. – Полина кивнула: по ее прикидкам, через месяц-полтора негатив должен был рассеяться, а вместе с ним и призрачное присутствие. – Одолжи макаров.

– Если наш поваренок тебя обидел, – Ипполит Аркадьевич многозначительно поднял брови и перешел на шепот, – я сам его застрелю. По-тихому. А Жеку усыновим. Комар носа не подточит.

– Это не для Йоси, а для Губернатора, – призналась Полина. – Он назначил мне встречу.

– Пойду с тобой, – с мрачной решимостью заявил опекун. – Вот так отпускаешь тебя одну, а потом вон что происходит. – Он указал на пол, где вчера застал их с Йосей.

Очередная испорченная картинка мелькнула перед глазами, и Полина помотала головой: и видение отогнала, и опекуну ответила.

– Губернатор выдвинул условие, что я должна прийти одна, иначе встреча не состоится. Не беспокойся, он выбрал людное место.

– Это меня как раз и беспокоит: если решишь его шлепнуть, лучше обойтись без свидетелей. А чего он вообще хочет?

– Сделать последний заказ. – Полина пожала плечами и прислушалась: показалось, что в глубине квартиры скрипнула половица. – Мне пора, принеси пистолет.

Ипполит Аркадьевич сходил за макаровым, и Полина спрятала его в сумку, где уже лежал контейнер с глазами. Пришлось, правда, пожертвовать биноклем, но Полина сомневалась, что сегодня он пригодится.

Обернувшись на пороге, она спросила:

– А ты нарочно позволил ей украсть пистолет, да? – Называть имя не имело смысла: Полина знала, что опекун и так все поймет.

– Это она тебе сказала? – Брови Ипполита Аркадьевича превратились в острые треугольники.

– Нет. Она думает, что перехитрила тебя.

– Пусть думает дальше. Или… – он помедлил, – ей уже нечем?

– Я ничего с ней не сделала, если ты об этом. – Мысленно Полина добавила: «И не знаю, смогла бы, смогу ли». – Как думаешь, она представляет опасность?

– Нет. Ни для кого, кроме тебя. Поэтому не советую ее навещать.

– Почему? – резко спросила Полина. – Папа так не считал. Он говорил про перемены, не про опасность.

– При всем уважении, – Ипполит Аркадьевич скрестил руки на груди, – Пал Саныч мало интересовался тем, что происходило дома в его отсутствие.

– Что ты имеешь в виду? – За ребрами вороньими коготками заскребло беспокойство.

– Да всякое. – Опекун поморщился и дернул плечом, точно сгоняя надоедливого чертенка, нашептывающего гадости.

– Конкретнее.

– Софию вряд ли можно было назвать хорошей матерью.

– Еще конкретнее. – Полина знала, что Ипполит Аркадьевич не будет врать, чтобы пощадить ее чувства.

И он не пощадил:

– Ну, например, когда тебе было месяца два-три, она вынесла тебя на балкон, взяла за ноги и свесила за перила.

Закусив щеки изнутри, Полина медленно кивнула: еще один черный слюдяной кусочек встал на место в мозаике ее детства. Вроде новый фрагмент, а ничего особо не добавляет: как была беспросветность, так и есть.

– Пал Саныч умел найти к ней подход, при нем она ничего такого не делала, а когда уходил – творила дичь. За его спиной, по-крысиному. Это был ее способ мести. Ну, за то, что он не выполнил свою часть уговора.

– Не отпустил ее. – Полина снова кивнула.

– А вот это тебе точно она сказала. – Опекун криво усмехнулся. – Уговорец у них был другой, поинтереснее: жизнь за жизнь. София рожает ребенка, а Пал Саныч воскрешает ее ненаглядного.

– Блока? – Полину качнуло вперед.

– А чего ты удивляешься? При жизни она была поехавшей сталкершей, а такие люди пойдут на все, чтобы быть с кумиром. Хорошо, что она не шибко разбиралась во всех этих призрачных делах. Вот я и подкинул ей идейку, как воссоединиться с любимым: мол, его дух на кладбище, вот и тебе туда, будете вместе бродить по аллеям двумя бестелесными сущностями. Она это скушала, не подавилась, и аля-улю.

– Мог бы раньше рассказать, – пробурчала Полина и вздрогнула: то же самое Йося сказал ей про вырезанные глаза.

– А смысл? – Он развел руками.

Внутри натянулся парус негодования, а потом опал безвольным полотнищем. Если подумать, смысла действительно не было. Знай Полина правду, ни за что не пошла бы на кладбище. А не пошла бы – не получила подсказку про ангелов.

– Все это произошло лишь потому, что она оставалась потусторонцем, хоть и в теле человека. В конце концов, они все такие. – Полина мысленно добавила: «Во мне это тоже есть. Их жестокость», – и повернулась к двери, чтобы уйти.

В спину прилетело холодное:

– Не греби всех под одну гребенку.

– Вот уж не ожидала, что ты будешь защищать призраков.

Ипполит Аркадьевич ничего не ответил.

От Фурштатской до Юсуповского сада Полина добиралась пешком. Маятник весны качнулся в другую сторону: ветер угнал тучи, а солнце без остатка растопило снег, подобно тому, как серная кислота растворяет тело. Небо налилось синью, а воздух теплом. Воробьи чирикали в кустах. Полина не спешила и подолгу замирала в любимых местах: постояла у фонарей с путти возле Штиглица, понаблюдала с набережной за окнами Михайловского замка, выпила кофе с видом на цирк. О Йосе она почти не думала: он мелькал то сбоку, то на фоне, но в авангард мыслей не выходил. Там, прямо как путти на фонарях, сидели мертвые одноглазые дети.

«Людное место» оказалось почти пустым, и Полина запоздало сообразила: день-деньской, люди на работах, а туристов сюда не особо влечет – тут, в отличие от дворца-тезки, Распутина не убивали. Сколько раз папу просили вызвать его дух – не счесть. Несведущие сразу говорили про реку, повторяя байку о воде в легких. Те, кто читал заключение судебного медика, склонялись к подвалу дворца или парадному двору. Отец неизменно отказывал таким просителям, какие бы деньги они ни предлагали. Приводить в мир тех, кто когда-то имел власть, было опасно. И для мира, и для медиума. Вылавливая добычу из темных заводей небытия, следовало сохранять осмотрительность: выбирать кого помельче и не зариться на крупный улов.

Полина трижды обошла сад, внимательно приглядываясь к редким посетителям сквозь первую, слабую зелень. Время перевалило за полдень, но Губернатор не появился. Мог ли он узнать, что Полина рассказала о встрече Ипполиту Аркадьевичу? Если только от него самого. Или от кого-то другого, кто был в квартире, подслушал их разговор и…

Полина нахмурилась, заметив в собственной голове бледную, неприятную и надоедливую, как моль, мыслишку. Когда тебе много раз повторяют, что кого-то любят или ненавидят, ты принимаешь это за чистую монету. Подтверждений нет, только слова, а они, кому бы ни принадлежали, не обладают вещной неоспоримостью. Монетку можно взвесить в руке, куснуть зубом, бросить в фонтан, но слову можно лишь верить. Так ли Йося ненавидел Губернатора, как хотел показать? Полина мотнула головой, отгоняя налетевшую моль, пока она не проела дыру в мозге. Рука выбрала Йосю, а она не могла обмануть и подсунуть шпиона.

Губернатор все не попадался на глаза. Ни подле дворца, ни возле пруда. Тут Полина поняла, что не осмотрела остров. Здесь их было три, но только к одному, самому крупному, вел мостик. Что ж, Губернатор вполне мог выбрать место поуединеннее.

Миновав деревянный настил, Полина двинулась по круговой дорожке. Взгляд скользнул по соседнему клочку земли. Ноги вонзились в гранитную крошку, а затем перемахнули низкую оградку и принесли к самому краю берега: еще сантиметр – и соскользнешь в воду. В голове с грохотом обрушилась единственная версия. Там, на другом острове, находился предполагаемый убийца. Он был мертв.

Губернатор лежал под деревом, лицом вниз, заваленный сухими ветками, – словно кто-то подготовил тело для ритуального сожжения. Полинина рука скользнула в сумочку, поискала бинокль, но нащупала лишь ребристую ручку макарова. Досада колупнула грязным ногтем. Конечно, Полина и так видела мертвеца и не сомневалась в его личности, но детали скрывались от взгляда. Одна, самая важная, деталь. Есть ли глаз в ладони?

Сняв перчатку, она пощупала воздух. Ледяные искры витали в нем, но почти не тревожили руку. Никаких осколков или ножей, игл или крюков. Слабые призрачные следы вились над водой, не затрагивая сушу. Странно, непонятно. Потустороннее присутствие походило на застарелые брызги крови на обоях: когда уже не поймешь, что перед тобой – отметины жестокой расправы или лепестки выцветшей на солнце бордовой магнолии. Полина посмотрела по сторонам – никого, и пригляделась к пруду.

В темной зелени воды она увидела только свое отражение. От пруда пахло смирением водных растений: быть осклизлыми, вызывать отвращение, но жить, несмотря ни на что.

Рискнуть ли?

Возможно, потусторонец, обитавший тут, давно сгинул. Сам по себе. Такое бывало.

Еще раз оглядевшись по сторонам, Полина опустилась в пруд. Ноги коснулись вязко-скользкого дна, и мокрый холод пробрался под одежду. В голове, пока она рассекала студеную и густую воду, звучало: «Под нависшей листвой, над прозрачною тихой водою приютилась русалка – манит головой: „Поиграй-ка, боярин, со мною!“».

Поиграй со мной.

Считалочку придумал папа, чтобы Полина не заблудилась в трех соснах – не запуталась в пяти пальцах. Он волновался, когда готовил ее к первому убийству. Тогда Полина думала, что папа переживает за нее. Теперь понимала: он тревожился, что все сорвется. Ему нужно было уничтожить того призрака. Очень, очень нужно.

Зачем? Чтобы никто больше не узнал, как вернуть к жизни потусторонца? Или дело было в ангелах? То ли от холода воды, то ли от всего в целом Полинина голова остыла и прояснилась. Папа писал, что создал ребенка-оружие для защиты, но даже в скрытых документах он не был до конца откровенен. Главной целью всегда был сектант. Оружие должно было выстрелить один раз и, возможно, сгинуть вместе с мертвецом. Не сгинуло.

Вот для чего она появилась на свет: чтобы убить того, кто выдал рецепт ее создания. А потом… Потом просто осталась, и папа придумал для нее новую функцию: пытать и разрывать.

Выбравшись на берег, Полина отжала юбку и опустилась на колени перед Губернатором. Снова пощупав воздух, удостоверилась: бывший заказчик не вернется. Не то что Павла Геминидовна.

Сверху задорно крикнула чайка, и ветер, смешанный из тепла и света, мягко тронул Полину за лицо. Внезапно подумалось, что дух Губернатора, выпорхнув из тела, узрел невероятную красоту: палевые треуголки кварталов, золотые шпажки шпилей – Адмиралтейства и подальше Петропавловки – и царскую золотую шапку Исаакия. А если дух пригляделся, то наверняка заметил и притаившуюся во дворе на Московском церквушку, и багряную башню с «ласточкиными хвостами», и неистребимые осколки Сенного рынка с чайханами и фруктовыми прилавками, и все житейское, ненарядное, скрытое, но живое. Наверное, потому-то Губернатор и не захотел возвращаться. Знал: если станешь потусторонцем, придется сидеть на привязи. Ему хватило ума, чтобы понять: призрачная жизнь будет совсем другой, чем та, которую он утратил.

Откинув несколько ветвей, Полина нашла, что искала. В ладони Губернатора, расслабленной и обмякшей, покоился глаз. Радужка блестела титаном. В зрачке отражался вытянутый силуэт.

Полина ошиблась. Губернатор не был убийцей.

Детей доставляли не ему. Глаза вырезал не он. Желание создать ангела преследовало не его. Кого же?

Вспомнив об испорченной еде, снимках и крови, Полина осмотрелась в поисках подсказок. Взгляд зацепился за ветки, укрывшие труп. Уж больно ровными, слишком идеальными были сухие палочки. Подняв одну, Полина заметила тонко выцарапанное слово: «Никто». На второй, третьей, четвертой – то же самое. Перебрав десяток, Полина наконец обнаружила новую надпись: «Западный сфинкс».

Мысли хаотично наталкивались друг на друга, от прежней ясности не осталось и следа. Покусав щеки изнутри, Полина приказала себе сосредоточиться на фактах. Четвертый глаз отправился в контейнер, и она прошептала:

– Итак, что мы имеем?

За спиной булькнуло, и тонкий голосок затянул:

– В Ладоге бурлит вода, нерестятся щуки.

Полина резко обернулась, и вены в левой руке завязались узлом.

– С горя я ко дну пошла, две других – от скуки.

Песня захлебнулась, будто певица упала в пруд. Полинин взгляд заметался по водной ряби: по влажным, искривленным теням деревьев; по своему, такому же влажному и искривленному, отражению. Где ты, где ты? Полина встала. В руке, вызывая ледяную горячку, бушевала магия.

Над водой бесшумно показалась макушка: редкие черные волосы облепляли череп, выпирал рахитный лоб, а круглые стеклянные глаза походили на аквариумы – пересохшие, пыльные, с рыбными скелетиками на дне. Ни носа, ни рта видно не было.

Голова ушла под воду и тут же всплыла у другого края острова. Снова исчезнув, показалась у соседнего берега. А стоило ей скрыться в третий раз, как она тотчас возникла возле Губернатора. Призрачная девица двигалась быстро, конечно, если была одна.

– Эй, – окликнула Полина, – ты знаешь, кто убил его?

Рядом с первой головой, подтверждая догадку, всплыли еще две. То ли сестры-тройняшки когда-то утопились в пруду, то ли девушки приняли одинаковый вид после смерти. Ответом Полину они не удостоили, но заговорили между собой. Рты по-прежнему скрывала вода, ни одного пузыря не всплыло над ней, но звонкие голоса отчетливо доносились до Полины.

– Как белы ее зубки, сестрицы. Сделаем из них ожерелья.

– Как густы ее локоны, сестрицы. Пустим их на ободки.

– Как отвратительна ее рука, сестрицы. Отвратительна, отвратительна! Вырвем с корнем, закопаем под ивой, пусть она питается мерзкой плотью и плачет кровью в наш пруд.

Злыми бубенцами зазвенел смех – и тоже захлебнулся, перейдя в жабье бульканье.

– Нет, не пейте ее кровь, сестрицы, не то глупостью заразитесь.

– Так ли глупа она, как кажется?

– Глупа, глупа, не может сосчитать сфинксов на набережной.

– При чем здесь сфинксы? – вклинилась Полина.

– Глупа, ой глупа!

Головы скрылись. Ни пузырька, ни всплеска. Как отследить, где они появятся снова? Издали донесся детский гомон и смех, совсем не такой, как у водных девиц. Напряжение сковало плечи: Полина еще ни разу не сражалась с призраками вот так – при свете дня, в парке, на глазах людей. Если и случались свидетели – то родственники потусторонца, жаждущие получить ценную информацию. Впрочем, они редко наблюдали за пытками и уничтожением. Как и папа.

Обычно все происходило так. Получив полную предоплату, отец и Полина отправлялись на встречу с заказчиком. Их заводили в спальню или кабинет, если человек ушел тихо-мирно, в противном случае – сопровождали до места аварии или самоубийства. Чтобы обойтись без лишних глаз, на заказы отправлялись ночью. За тех, кто умер в общественных местах, брались редко и только за дополнительную плату. Оставшись одни, медиум и охотница по традиции обменивались цитатами, а затем приступали к делу. Поставив ноги на ширине плеч, отец устремлял взгляд в одну точку. Стоял и смотрел, пока дрожь не охватывала тело. Все сильнее, сильнее. Пот заливал тонкое лицо, вены взбухали на лбу. Иногда отец подвывал, срывался на крик, закатывал глаза и скреб по телу скрюченными пальцами: ногти у него всегда были подрезаны коротко-коротко. Войдя в исступление, он пробивался за грань. Когда появлялся потусторонец, папа приходил в себя. Наладив дыхание, он задавал призраку вопросы, подготовленные заказчиком. Если получал ответы, Полина возвращала потусторонца в его мир за семь-десять секунд. А если артачился… Она не любила эту часть, но млела, когда папа хвалил ее за проделанную работу. Не было сопротивления – не было и работы. А не было работы – не было и похвалы.

Головы опять показались над водой и акульими плавниками закружили у берегов. Как бы избавиться от них по-тихому? Да еще от трех! Полина хоть и обсуждала призраков в такси, не готова была к широкой огласке. Особенно после того, что узнала о своей семье. За эксперименты, подсказанные призраком-сектантом, папу точно не погладят по голове. Если, конечно, он все еще…

«Как тяжко мертвецу», – простонало в голове.

Полина отогнала и строчку, и недодуманную мысль.

Радостный весенний свет померк. Небо завернулось в одеяло, сшитое из мышиных шкурок, и заворчало. Ай да утопленницы! Полина сразу поняла, что перед ней – фата-морганы, а втроем им ничего не стоило сгустить тучи над садом и вызвать ливень. Решили, значит, охотницу поторопить. Или, может, подтопить? Вылезти на берег они, очевидно, не могли. Оставалось лишь поднять уровень воды – чтобы прикрыл остров хотя бы по щиколотку. Хватит, чтобы впиться призрачными пальцами в ноги да утащить в пруд.

Дождь хлынул резко, стеной, и из сада донесся визг. Пара молний крест-накрест рассекла небо и чуть не задела макушки деревьев, словно подавая людям сигнал: бегите, бегите отсюда и не вздумайте прятаться под кронами. Неужто призраки прогоняли посетителей, чтобы схлестнуться с Полиной без свидетелей и обойтись без жертв? Ерунда. Она не верила в благородство потусторонцев. Призрачные девицы просто хотели подтопить остров, чтобы добраться до Полины, а на людей им было плевать.

Отбежав к дереву, похожему на рогатину, Полина вцепилась в ветку, подтянулась и забралась в развилку ствола. Встала, держа баланс. Не напрасно ее с детства гоняли по пирамиде «мощь – скорость – ловкость». Она не то чтобы преуспела в спорте, но кое-что могла: вон хоть на дерево забраться и не грохнуться от первого порыва ветра.

Утопленницы недовольно заквакали: такого они не ожидали. Больше девицы не потешались над охотницей, а обсуждали, «как согнать мокрую кошку с дерева». Полина прислушалась. Та, что назвала ее глупой, была самой толковой – судя по тому, что она предлагала. А значит, могла додуматься, что надо аккумулировать силы, притянуть молнию и поджечь дерево. Полина поняла: медлить нельзя. Ливень застилал обзор, пруд словно кипел, и три головы казались всплывшими фрикадельками. Полина мрачно подумала, что Йося с Жекой оценили бы метафору.

– Немой, глухой, слепой! – прокричала она сквозь стену ледяных струй.

Лучи пролетели над водой и вцепились в трех призраков: один нырнул в пруд, залепляя невидимый рот, второй опоясал голову, закрыв уши, а третий повязкой прилип к глазам. Золотые отражения, гнутые дождем, закачались на воде. Полина не была уверена, что приняла верное решение, раздав «всем сестрам по серьгам», но плана получше придумать не успела. Та, что была сообразительнее других, лишилась языка. Вторая, торчащая посередине пруда, потеряла зрение. Третья осталась без слуха.

Сбросив пальто, Полина напружинилась и прыгнула вперед. Долететь до соседнего острова было нереально, но упасть в воду как можно ближе к нему – уже хорошо. Ноги стукнули о дно пруда, разъехались, и Полина хлебнула застоялой воды. Зажмурившись от боли и омерзения, она сплюнула и устремилась к берегу.

Три утопленницы пустились в погоню. Полина загнула средний палец, и немая получила еще один луч. Ослабев, замедлилась. Слепая врезалась в сестру и, не разобравшись, набросилась на нее. Разинув рот, полный мелких острых зубчиков, впилась в бледную щеку. С углов губ потекла фиолетово-черная, как гемэритриновая кровь, жижа. Пасть немой утопленницы, такая же зубастая, распахнулась в беззвучном крике.

Глухая закричала:

– Ты жрешь сестрицу, безмозглая!

Слепая в ужасе отшатнулась.

– К берегу, к берегу плыви, там она, я вижу! Лови же ее, лови! – Глухая приближалась, но еще не могла ухватить Полину.

– Где, где?! – Голова с повязкой, кружась, устремилась в другую сторону.

– Да не туда! – проквакала глухая.

Полина достигла берега, укрепленного камнем, и схватилась за край. Потянула собственное тело – напряженное, продрогшее, с тяжелой юбкой – и не вытянула. Дрожащие пальцы соскользнули с мокрого выступа. Если с ловкостью и скоростью дела обстояли неплохо, то мощи не хватало. Надо вцепляться в траву, впивать пальцы в землю – тогда будет легче. Полина рванулась, вытянула руки, и в плечо вгрызлась боль.

Сколько резцов обрушилось на плоть, Полина не знала, но их было много. Они пронзали, жевали, разрывали и углублялись. Собственные зубы впились в нижнюю губу, не давая беспомощному воплю вырваться наружу. Нет уж, нет уж, она не доставит утопленницам такого удовольствия. Занеся кулак над головой, Полина обрушила его на черную блестящую макушку и сразу поняла: не драться надо, а выкарабкиваться. Если слепая подберется – а она близко, совсем близко, – будет уже не спастись. Затрещали под резцами сухожилия, и вместе с кровью из плеча потекли силы. В глазах побелело. Превозмогая боль, Полина потянулась к жалким апрельским травинкам. Вот так он и выглядит – последний шанс.

Глухая вдруг ослабила хватку, пробормотала что-то, а в следующую секунду взметнулась вверх – точь-в-точь кочан капусты, выловленный из бочки. Не было у нее ни груди, ни рук, ничего. Одна голова с сине-черным срезом, изжеванным водой. Полина проследила за полетом головы и увидела, что она не сама выпрыгнула из пруда. Выловили, действительно выловили. За волосы ее держал Жека.

Секунда – и голова, отброшенная резким движением, покатилась по тропинке. Луч, протянутый к ней, погас. А следом выключился ливень.

От потрясения Полина чуть не пошла ко дну, но вовремя спохватилась. Развернувшись, она пнула слепую в нос и рывком бросилась на берег. Жека схватил ее за плечи, нечаянно угодив в рану. Боль прокатилась по всему телу, точно взрывная волна. Белая пелена мешком накрыла голову, и Полина застонала сквозь зубы. Поняв свою ошибку, Жека перехватил ее под мышки и, скуля от натуги, потащил из пруда. Полина, цепляясь за траву, отползла подальше. Тяжело дыша, перевернулась на спину. Посмотрела на Жеку.

Его лицо было таким белым, что почти светилось. На ум Полине невольно пришло сравнение с ангелом.

– Как ты… – Она не договорила.

«Письмо. Жека прочел письмо».

Вчера Полина легкомысленно оставила черный конверт на столе-коробке, когда повела Йосю в спальню. Потом, после странной ссоры, она вернулась за письмом и нашла его на том же месте. Столкнуться с компаньоном Полина не боялась: слышала, как он покинул квартиру. Когда вернулся – если вернулся вообще, – она не знала.

За то время, пока конверт лежал на коробке, Жека успел сунуть в него любопытный нос.

– Ты один? – прохрипела Полина.

Жека кивнул.

Шипя от боли, она приподнялась на локте и бросила взгляд на выловленную утопленницу: не опасна ли? Голова оплывала, словно свеча, и стремительно теряла человеческие черты. Нос сполз на губы, а глаза-аквариумы лопнули стеклами внутрь. Приподнявшись еще немного, Полина глянула в воду. Макушка слепой торчала из пруда, совсем близко к берегу, а чуть поодаль маячила немая. Кусок щеки болтался, как лоскут парусины. В дыре виднелись зубы.

– Кто здесь, кто? – лодочной уключиной проскрипела слепая; ее лицо вдруг озарилось, и в пыльных глазах засверкали живые огоньки. – Он, это он. Сестрица, ты видишь его?

Немая вяло подплыла и ткнулась в затылок той, кто прогрыз ей щеку.

– Он, он. – У слепой раздулись ноздри.

– Ты можешь идти? – прошелестел Жека, неотрывно глядя на торчащие из пруда головы.

– Я слышу его! – обрадовалась слепая. – Сестрица, слышишь ли ты? Это он! Первый! – В ее голосе звучало благоговение.

– Она обо мне? Обо мне говорит? – разволновался Жека.

– Не слушай. – Полина кое-как поднялась на ноги. – У тебя есть телефон?

– Сел, – буркнул он.

– Пошли, – тоном, не терпящим возражений, скомандовала Полина.

Что бы ни говорили призраки, это не имело значения. Лишь одно было важно: Жека здесь, с двумя фата-морганами, а значит – он в опасности. Полина не позволит им заморочить ему голову. Надо увести его отсюда, а потом вернуться одной, ночью, и устроить чертовой расчлененке допрос с пристрастием.

Полинино сердце лежало в желудке, и он, отяжелев, давил на ноги. Дрожали колени.

Из пруда донеслось:

– Евгений, Женя, Женечка. Так тебя зовут?

Полина остолбенела. Это что еще за сюрпризы? Она ни разу не назвала Жеку по имени в присутствии призраков, а читать мысли – Полина надеялась на это – они не умели.

Повернувшись к Жеке, она приложила палец к губам, но он не удержался:

– Откуда вы знаете?

– Нам Игорь сказал. Игорь, Игорек, Игореша. Они все помнят, все ведают. Он все помнит, все ведает.

– Какой еще Игорь? – буркнул Жека, пятясь от пруда. – Не знаю я никакого Игоря!

– Осторожно. – Полина вытянула руку, чтобы схватить Жеку, но не успела.

Напоровшись на оградку, мальчик рухнул рядом с тающей головой. Та, чуть повернувшись в его сторону, шевельнула заплывшими губами. Череп, треснув от последнего усилия, сложился внутрь. Сдавленно пискнув, Жека испуганным крабом шарахнулся в сторону.

Полина стремительно, насколько позволяла боль, подошла к нему. Протянула руку, чтобы помочь. И застыла, не веря собственному зрению.

Челка, прикрывавшая часть Жекиного лица, сползла на сторону. Его правый глаз, полный страха и непонимания, смотрел на Полину, а левый равнодушно взирал прямо перед собой. В правом метался зрачок, левый оставался неподвижен. Правый был настоящим, левый – искусственным.

В Полининой голове закрутились зубчатые колеса, и все встало на свои места.

* * *

«Вам лучше знать о его темной стороне».

«На его счету как минимум одно покушение на убийство».

«Все дерьмо, что с тобой случилось, из-за меня».

«Это все он. Иосиф. Другой я. Из прошлого. Иногда он возвращается».

Внутри у Полины будто разорвалось что-то. Боль была сильнее, чем в плече. Сильнее, чем любая другая, которую она испытывала прежде. Иосиф Герц, словно огромная тень, лег на нее и затмил собой все.

Как глупо и в то же время закономерно. В конце концов, в кого еще может влюбиться чудовище, если не в другого монстра? Полина скрежетнула зубами: если бы они были железными, высекли бы искру.

Пятый был первым.

Иосиф начал с младшего брата. Вырезал глаз, но убивать не стал. Либо пожалел, либо испугался. А Жека, вместо того чтобы заявить в полицию, пал жертвой стокгольмского синдрома. Вероятно, он сочувствовал брату и оправдывал его. Иосиф несколько раз упоминал, что с ним жестоко обращались в детстве. Крики в ночи, слова про наручники – у всего был корень. Ничто не могло обелить Иосифа в глазах Полины, но в детской травме могло крыться объяснение. Несмотря ни на что, она хотела получить его.

Вот почему рука так реагировала на компаньона. Она просто-напросто указывала на убийцу.

– Это он, – проговорила Полина и, прижав к себе Жеку, потащила прочь от пруда. – Это всегда был он.

– Ты поняла? – охнул мальчик. – Так и знал, что догадаешься. Хотел сказать вчера, ну, когда… когда увидел… – бормотал он, задыхаясь от быстрого шага. – Йо хотел, чтобы мы уехали. Сегодня. А я… я сбежал. Решил проследить за тобой. Боялся, что ты попадешь в беду.

– У него расщепление личности? – спросила Полина.

– Что? – растерялся Жека. – Не знаю. Не думаю. Он просто… такой. – Его передернуло, и в голосе явно прозвучало отвращение.

– Зачем ему делать ангела и откуда он вообще узнал об этом?

– Что? – повторил мальчик. – Я не понимаю.

– Да, да, он, наверное, не говорил тебе, – пробормотала Полина.

Измученные и мокрые, они пробежали мимо информационного стенда и выскочили за ворота. Налево и направо тянулась нарядная Садовая, умытая дождем и подсвеченная солнцем. Через дорогу глядели десятки желтоватых львиных ликов. Полина решительно потащила Жеку по «зебре», привлеченная зеленым крестом аптеки. Там она собиралась, сунув провизорше несколько мокрых банкнот, попросить сделать звонок. А заодно купить обезболивающее и выпить чуть больше рекомендуемой дневной нормы.

Машина, припаркованная у поребрика, внезапно сорвалась с места. Блеснул металлически-серый, как глаз четвертого мальчика, капот. Полина толкнула Жеку назад, ближе к тротуару, а сама не успела ступить ни шагу. Машина подбросила ее носом, как цирковой тюлень подкидывает мячик. Воздух вышибло из легких, что-то треснуло или порвалось, и висок приложился о трамвайный рельс. Сердце упрямо заявило, что все это по-прежнему недотягивает до боли, причиненной Иосифом. А следом Полину затопила тьма.

Глаз пятый

СПЯТ ЛУГА, СПЯТ ЛЕСА,

ПАЛА БОЖИЯ РОСА,

В НЕБЕ ЗВЕЗДОЧКИ ГОРЯТ,

В РЕЧКЕ СТРУЙКИ ГОВОРЯТ,

К НАМ В ОКНО ЛУНА ГЛЯДИТ,

МАЛЫМ ДЕТЯМ СПАТЬ ВЕЛИТ…

Из стихотворения А. А. Блока «Колыбельная песня»

«ФАТА-МОРГАНЫ – самое опасное семейство призраков, могут менять пространство вокруг и собственный облик»

Из записей П. А. Тартарова

Пахло мокрой одеждой, кровью и сигарой, а видно ничего не было. В первую секунду Полина подумала, что ослепла. Может, стала призраком и кто-то применил к ней золотую магию, загнув большой палец. Справедливо.

Глазные яблоки двинулись влево, потом вправо. Дернулись ресницы. Нет, вряд ли ее лишили зрения. Просто глаза закрыты. Веки разлеплялись медленно, с трудом, будто кто-то залил их воском. По сетчатке поползли цветные, но блеклые пятна. Полина сфокусировала взгляд.

Десятки глаз смотрели на нее. Неподвижных, застывших. Напечатанных на фотобумаге.

Полина пригляделась к стене, завешанной снимками, и чувства хлынули на нее, как Нева на город в 1824 году. Безудержно и разрушительно. Второй раз за день она все поняла, но только теперь – правильно.

На стене, в окружении постановочных фотографий Губернатора и его вдовы, висел нетипичный снимок: мужчина, женщина, двое мальчиков. Одному – лет десять, второй – совсем малыш. У старшего ребенка большие темные глаза, точно медальки горького шоколада, а в лице чувствуется что-то караваджиевское. У младшего во все стороны торчит светлый пух волос, а взгляд не по годам осмысленный.

Лица мальчиков ничего не выражали, что было странно для семейного портрета. Собственно, улыбалась на фото лишь женщина, да и то как-то фальшиво. Она выглядела гордой и пустой, будто главное в ней – дорогой макияж, а сотрешь его – ничего не останется. Мужчина, нависающий над ее плечом, обладал внешностью тролля: грузная фигура, круглый камешек подбородка, узкая щель рта.

Вот почему человек в шляпе, следивший за Полиной, показался ей смутно знакомым. Она видела его, видела много раз, но всегда мельком. На фотографиях в кабинете Губернатора.

– STN, – едва шевеля губами, произнесла Полина. – Про S не знаю, но T – Тимофеевич, а N – Начальнов. Фамилия Губернатора. От нее и пошло его прозвище. Начальнов, начальник, правитель. Синонимический ряд. – Она закашлялась, от желудка к легким прошлось невидимое острие.

– В детстве его звали Царек, – раздалось за спиной. – А S означает Савелий.

– Всеволод и Савелий. – Полина кивнула. – Два брата. Два сфинкса.

Значит, те ветки символизировали сломанное генеалогическое древо. В роду – сплошные «никто», а брат – «западный сфинкс». Сам Губернатор ассоциировал себя с восточным, его же взял на герб, но не это сейчас занимало Полинину голову.

Больше всего на свете она хотела рявкнуть: «Где Жека?!» – но сдерживалась. Если он мертв, она отомстит. Если жив, надо расположить убийцу к себе и осторожно выведать информацию. По летающей мухе не бьют. Пусть сядет, расслабится, начнет умываться лапками… Правда, бить со скованными руками и ногами – проблематично. Полина посмотрела на запястья, перехваченные наручниками, а следом – на щиколотки, скотчем примотанные к ножкам кресла.

– Сфинксы, – задумчиво повторил Савелий Начальнов. – До сих пор удивляюсь, как у Севки получилось так подняться. Он верил людям. На слово. Ох, брат-братец. Вот и Пашке поверил с этим его «не убог задором». – В голосе зазвучала брезгливость. – А ведь это я заказал генеалогическое исследование, чтобы доказать, что мы не просто какие-то шлюхины дети. Не просто отбросы из Скобского дворца. А Пашка, как всегда, все испортил. Обговнял, прости за выражение. Ну ты-то лучше меня знаешь, каким был твой отец. Не человек, а змея на груди.

Вот о чем, поняла Полина, говорила Павла Геминидовна. Место, где кормили не пирожными, а тухлыми щами, было родным домом братьев Начальновых. Отца – тоже. Полина не слышала от него это название – «Скобский дворец», но папа не раз говорил, что рос «на скотском дворе», а это было созвучно. Она знала, что отец провел детство в Чекушах, рядом с домом Брусницына, и соседство наложило отпечаток. Легенда о зеркале Дракулы в подвале особняка, ныне совсем заезженная, произвела на юного Павла Тартарова большое впечатление. Мистика, точно прекрасная дама, очаровала его и приняла клятву быть ее верным рыцарем.

Полина всегда думала, что отец занимался поисками один, а на самом деле – в компании Севы и Савы Начальновых. Его на поиски толкал талант медиума, семенем сидящий внутри, но еще не давший ростки. А братьев, вероятнее всего, желание отрешиться от нищенского быта. Втроем они сиживали лунными ночами на пожарной лестнице аптеки Пеля, карауля грифона над кирпичной башней. В мартовские дни поджидали близ Спаса-на-Крови призрак Софьи Перовской с белым платочком в руке. Выискивали следы сатанистов и масонов в Ротонде. Однажды их чаяния оправдались.

В подвале заброшенного дома троица встретила призрака. То ли небывалое везение улыбнулось им, то ли подмигнула крупная неудача, но потусторонец оказался непрост. Он не был ни бесцветной недотыкомкой, ни примитивным пассажиром, ни озлобленным нарциссом, ни даже хитроватой гнилью. Призрак представлял собой умную, изощренную и сведущую в черной магии фата-моргану.

Перед Полининым взором замелькали картинки. Трое юношей месяц за месяцем ходят в подвал, а мертвый сектант капля по капле выдает им секреты. Начинает с самого выгодного для себя: как воскресить потусторонца. То ли случайно, то ли с умыслом он также рассказывает о ребенке, способном убить любого призрака. Сектант уверен в себе и не допускает мысли, что оружие направят против него самого. Разве Шахрияр способен убить свою Шахерезаду? Впереди у них тысяча и одна ночь, тысяча и одна сказка, тысяча и один страшный ритуал. Однако потусторонец ошибается: если первая история принимается троицей на ура, то вторая пугает и отвращает. Рецепт создания ангела слишком жесток и безумен, ведь его главный ингредиент – пять детских глаз. Троица сходится во мнении, что призрак опасен и никто в здравом уме не возьмется за такой ритуал. Один из них лжет.

Савелий не признается друзьям, но его кровь горячо пульсирует в венах при мысли об ангеле. О собственном ручном ангеле. По сути – рабе. Идея накрепко застревает в голове. К этому моменту рассудок Савелия, вероятно, уже поврежден, но магическое знание, словно прекрасный серебряный топорик с вязью тайных символов, наносит непоправимый урон. Каким бы изумительным и филигранным он ни был, топор всегда остается топором.

– Вы втроем условились, что убьете призрака из подвала? – осторожно спросила Полина. – Чтобы никто и никогда не узнал его тайн?

За спиной раздался скрип кресла.

– Они условились, не мы, – с презрением произнес голос. – Пашка и Севка, а я был против. Знал, что Пашка нас кинет, но Севка ему верил. Больше, чем мне. Твой отец спокойненько, в одиночку, продолжал наведываться в подвал. Сколько всего он оттуда вытащил, сколько знаний… – Снова скрипнули пружины. – А мне нужно было только одно. Одно, не больше! – Раздался удар: Начальнов хлопнул по ручке кресла. – Ты могла бы меня понять. Как там считали твои символисты: «Бог умер, давайте сделаем другого»? Не так разве, а? – Он поднялся и подошел, тяжело ступая по персидскому ковру и разнося запах сигары. – А я хотел сделать ангела. Да, для себя. Для своих… нужд. Но ты подумай. Подумай! – Он ткнул пальцем в Полинин затылок. – Никто больше не пострадал бы. Я же не хотел их убивать, детей этих. Я нормальный, порядочный человек. Уважение – вот все, что мне было нужно. Думал, хотя бы в семье, от своей жены и ее выродков получу немного признательности. Взял дуру с прицепами от разных мужей. А что получил взамен? Непослушание. Этот дьяволенок… – голос затрещал. – Он все огрызался, рыпался. А потом отбиваться стал, кусаться, прямо псина какая-то. – Начальнов говорил с искренним негодованием; казалось, еще чуть-чуть, и он добавит: «Нет, ну представляешь, какая наглость?» – А с псинами что делают? На цепь сажают, пустую перловку вместо мяса дают и дурь вышибают. – В голосе прозвучало изуверское наслаждение.

Жалость три раза полоснула по сердцу – Йося, Йося, Йося – и оставила шрамы. Полина не могла поверить, что он пережил такое. Пережил – и не сломался. Наручники на запястьях, удушливый запах сигары в лицо и удары – по ребрам, по животу, чтобы соседи и учителя не увидели кровоподтеки. Ей представились огромные, как космос, темные глаза, полные отчаяния, боли, злости и стыда – всего, что не должен, никогда не должен чувствовать ребенок.

Полина позволила себе содрогнуться – всего раз – и взяла себя в руки. Убийце нельзя слышать, как грохочет внутри ненависть к нему и воет сострадание к его жертве. Жертве, которую она чуть не приняла за маньяка. Жертве, которая так дорога́ ей. Полина прикинула: можно оттолкнуться ногами, упасть на убийцу, развернуться и ударить ножками кресла. Лишь бы хватило сил.

Начальнов, будто почуяв неладное, быстро отошел и уселся.

– Это все из-за него, дьяволенка. Из-за него я таким стал. Никогда не думал, что это… – он с шумом вобрал воздух, – затягивает. Животных в детстве не мучил, ни с кем не дрался, в отличие от Севки. А вот.

Полина понимала: он стал садистом не оттого, что не получил «уважение» и «признательность» от пасынка. Просто демон, давно сидевший внутри, вырвался наружу. Начальнов неплохо раскормил его завистью, подавленным гневом и осознанием собственной никчемности. В тени друга-медиума, за спиной брата-царька, всегда на вторых ролях. Савелий искал кого-то беспомощного, на ком мог бы отыграться. Получить контроль, почувствовать власть. Вот только старший пасынок оказался ему не по зубам. Сколько бы Начальнов ни бил Йосю, сколько бы ни лишал еды, сколько бы ни заковывал в наручники, покорности так и не добился – Полина в этом не сомневалась. Тогда, вероятно, он решил переключиться на Жеку, но и тут получил от Йоси отпор. А потом мальчики и вовсе сбежали, оставив отчима наедине с его демоном. Демоном, требующим реванша. Любой ценой.

– Тогда-то я и вспомнил про ангела. Призрак говорил, его можно сделать каким угодно. И делать с ним что угодно. И я подумал: почему бы не создать копию дьяволенка? Такое даже в психологии применяют: делают куклу обидчика, чтобы втыкать в нее иголки. А у меня был бы ангел. Вроде живой, но не человек. И не сбежит, и за палец не тяпнет. А мне бы хватило, чтобы… ну, периодически выпускать пар. Ты подумай, а. Всего пять жизней, чтобы никто больше не страдал. Ни я, ни другие. Разве много?

«Пять жизней. – У Полины свело челюсть. – Пять».

– Для ритуала нужны только глаза, а не смерти, разве не так? – сказала она. – Свою первую жертву вы не убили.

– И зря, – тяжело выдохнул маньяк.

– Нет, не зря. – Полина выпрямила плечи, чтобы голос звучал увереннее, и поморщилась от боли. – Вам вообще никого не следовало убивать…

– Да-да. – По кабинету пролетел гулкий утробный хохоток.

– …потому что вы нарушили ритуал.

Смех оборвался.

– Никакого ангела у вас не получилось, не так ли? – Тело хотело свернуться ежиком, но Полина продолжала держать спину и плечи прямыми. – Пять глаз собраны, где же результат? Жертвы должны были остаться в живых.

– Точно знаешь? – В голосе шевельнулось волнение, но сразу стихло. – Нет, это просто догадки. Там нужно заклятье или что-то еще. Призрак не успел рассказать. Мне не успел. А что насчет убийств… Я их не планировал. Первое – точно. Мальчишка сам умер. Так бывает, когда вырезаешь у кого-то глаз. От боли, от шока. Организм не выдерживает. – Сделав паузу, Начальнов внушительно добавил: – Если ты думаешь, что все было зря, мне придется начать сначала.

– Вы никогда не узнаете, в чем ошиблись, а наугад такие вещи не делаются. – Полина продолжила бить в одну точку. – Отец не оставил записей о создании ангела и никогда не рассказывал мне об этом. Уверена, он ничего не знал.

– Сейчас мы это выясним. – Вновь с облегчением скрипнули кресельные пружины, освободившись от грузного тела. – Тебе удалось поболтать с отцом в прошлый раз? Нет? Тогда повторим.

Полина прерывисто вдохнула – и не удержала осанку. Плечи опустились, сгорбилась спина. Тело изнутри словно покрылось трещинами, и из них потянуло стылым свистящим ветром. На глаза легла пелена.

Все-таки он. Там, в подвале.

– Да, я перехватил его в последний момент, до аэропорта. Сказал, что тот призрак вернулся и Севке нужна помощь. Пашка не поверил, но засомневался. Поехал со мной. Спустился в подвал, спрашивает: «И где же призрак?» А я ему: «Так это ж ты сам», ну и шарахнул молотком в висок… «Ты сам», хо-хо. По-моему, остроумно получилось. Севка разозлился, конечно, но что уж там. И закопать помог, и следы замести. Умеючи-то. Сказал только, что будет тебе помогать. Даже, говорил, мужа ей, страшненькой, найду. Из нашего, приличного круга. Ох, брат-братец.

Убийца помолчал какое-то время.

– Кстати, раз уж речь зашла о мертвых, мне от тебя нужно еще кое-что. Кроме ритуала. Ты должна поработать на меня. Всего раз. Защитить. – Он неровно вздохнул. – Придам тебе дополнительную мотивацию. Ну-ка, сынок, – голос наполнился лживым елеем, – покажись ей.

Перед Полиной возник Жека, завернутый в большое махровое полотенце. В глазах и разуме мигом прояснилось. Жив, жив!

Полина зажмурилась от нахлынувших чувств и прошептала:

– Ты в порядке?

– Я не трогал его, если ты об этом, – раздалось за спиной. – Ни тогда, ни сейчас. Если не считать глаза. Не могу сказать, что не хотел, но дьяволенок… – Каждый раз, когда Начальнов произносил это прозвище, Полина слышала одно: желание причинять боль. – Он мешал. Набрасывался на меня, однажды чуть не убил. Мне ничего не оставалось, кроме как использовать его брата для ритуала. Сделать первым. Чтобы добыть глаз, пришлось подключать их мать. Уговорил, чтобы она изобразила сердечный приступ. Вот до чего дошло. Урвал буквально полчаса. – Голос маньяка задрожал, словно он заново переживал те моменты. – Если не справишься, Полина, я сдерживаться не буду, и Женя получит, что заслужил. А если надумаешь скормить призраку, Пашкиному или… – Он зажевал какое-то слово и продолжил: – Моего пасынка никто никогда не найдет. Тут есть пара скрытых комнат, брат устроил для собственных нужд. Сейчас я залеплю Жене рот, уведу отсюда и запру. Если со мной что-то случится – сама понимаешь, какая смерть его ждет. Долгая и мучительная.

Сквозь бетонную стену боли, окружившую сердце, пробился росток настороженности. «Если надумаешь скормить призраку, Пашкиному или…»

Проглотив горечь, Полина спросила:

– Разве тот сектант не научил вас защищаться от призраков?

– Я же сказал, чем ты слушала? – с раздражением отозвался Начальнов. – Только один ритуал. Вот сколько мне дали услышать. Только один! Про гребаное воскрешение и создание таких, как ты.

– Поняла. – Она не лукавила: теперь все действительно встало на свои места – окончательно и бесповоротно.

Уставившись Жеке в глаза, Полина произнесла тоном согласного на все человека:

– Перед тем как выполнить заказ, мы с отцом декламировали Блока. Могу я прочесть по памяти пару строк? Это не прихоть. Стихи помогают мне настроиться.

– Только быстро, – бросил Начальнов.

– То не ели, не тонкие ели, – Полина опустила взгляд на грудь и снова подняла на Жеку, – на закате подъемлют кресты, то в дали снеговой заалели, – еще раз: на грудь, следом на Жеку, – мои нежные, милый, персты.

Полина глубоко вдохнула. Шифра как такового не получилось, но Жека должен понять: она неспроста заговорила стихами.

«Ну же, – мысленно подогнала Полина, – вспоминай. Вспоминай и анализируй, Жека. Что видел когда-то, что услышал сейчас. Ты умный и наблюдательный. Ну, давай же!»

Лицо мальчика вдруг исказилось, губы разъехались в стороны, и наружу вырвалось:

– Сделай все, что он скажет! Спаси меня!

Всхлипнув, Жека лягушонком прыгнул вперед и обнял Полину. Прижался, дрогнул.

«Кресты, персты», – эхом прозвучало у нее в голове, и в ладонь опустился маленький холодный предмет. «Молодец», – мысленно похвалила Полина и, не удержавшись, чмокнула Жеку в белую челку.

– Эй! Отойди от нее. – Толстые пальцы схватили его за плечо и оттащили в сторону. Все по Блоку: «Страшный черт ухватил карапузика». – Я скоро вернусь. Один.

Шаги – тяжелые мужские и невесомые мальчишеские – устремились к двери. Повернулась ручка, хлопнула створка. Полина, перехватив крестик, быстро прикинула варианты. Попробовать освободиться и побежать следом или дождаться возвращения убийцы и напасть?

Если Начальнов запрет Жеку, Полина может никогда не узнать, где находится скрытая комната. С такого выродка станется. А пытать маньяков она все-таки не умела – только потусторонцев. Да и с теми последнее время случались подозрительные сбои, как с хиппи и секретаршей.

Значит, надо действовать быстро.

Отогнав лишние воспоминания, связанные с наручниками, Полина сосредоточилась на главном: отмычка, замок, направление. Что говорил Йося? Как он делал? Она глубоко вдохнула, усмиряя бег сердца, и кончик креста вошел в скважину. Напрасно она отказалась от урока и, заговорив Йосе зубы, поймала в наручники. Или он позволил себя поймать? Нет, сейчас не время для подобных мыслей. Подушечки пальцев вспотели, и крестик сделался ненадежно-скользким. Где же затвор? Как подцепить? Напряжение запульсировало в висках – и схлынуло по щелчку. Получилось! Полина выдохнула сквозь зубы.

Сняв один металлический браслет, второй она оставила на запястье и переключилась на ноги. Тут снова помог крестик: взрезал липкую ленту. Вскочив, Полина покачнулась и едва успела схватиться за кресло. Ее, как ни крути, сбила машина: тело ломило, кружилась голова. Да и укус утопленницы не прошел даром. Оторвавшись от опоры, Полина стиснула зубы и пошла вперед.

Кабинет Губернатора состоял из трех комнат. Первая была личной: на стенах висели фотографии в узнаваемом «козловском» стиле, стоял небольшой стол из темного массива, а рядом – рабочее кресло, похожее на бархатный трон. Оно-то и скрипело под телом маньяка, куда более крупным, чем у брата. В углу размещалась софа, предназначенная для коротких передышек в череде дел. На ней Полина заметила свою сумку. Подхватив ее и перекинув ремень через плечо, она заглянула внутрь: пистолет исчез. Подавив разочарование, Полина выбежала за дверь и оказалась во второй комнате. Тут находилась зона для совещаний: длинный стеклянный стол, кожано-металлические стулья и несколько абстрактных картин в серо-белых тонах. Еще один проход – и Полина выскочила в приемную. Здесь стоял «Честерфилд» в духе закрытых английских клубов и кофейный столик, а за прозрачной стеной находилась вотчина Павлы Геминидовны. Стеклянная поверхность ее стола пребывала в абсолютном порядке: тонкий ноутбук, беспроводная мышь и стакан на подставке, которого больше не коснутся губы секретарши. Все выглядело таким сдержанным, приличным и благородным. Что у Губернатора, что у Павлы Геминидовны. Удивительно было думать, что здесь когда-то сидели, работали и обсуждали дела те, кто покрывал маньяка. И не просто покрывал – потакал ему. Неужели секретарша настолько держалась за свою работу, что скормила монстру родного племянника? Получалось, что так. А сам Губернатор? Кого он привел на заклание? Сына должника? Неизвестного мальчика, купленного, словно товар? Случайного ребенка, заманенного конфетой одним из охранников? Поддавшись порыву, Полина ударила кулаком по ноутбуку, и он механически зашкварчал. Если бы нашлись время и кувалда, она раскрошила бы тут все. Но каждая секунда была на счету.

Полина настигла Начальнова и Жеку на лестнице. Без долгих размышлений она прыгнула со ступеней и вцепилась в убийцу – он и обернуться не успел. Рыкнул, дернулся, и Полина сдавила руками его горло. Ее телу немедленно захотелось развалиться на части, но адреналин, как клей, держал мышцы и кости вместе. Жека отлетел к перилам и, запрыгнув на них, покатился вниз – Начальнов не сумел сгрести его.

Крепко сжимая широкую шею, Полина впилась зубами в ухо маньяка. Рявкнув матом, тот завел руки за спину и попытался содрать Полину с себя, но она не поддалась – только швы затрещали на платье.

Тогда он ударил. И еще. И еще. Локтем, с силой, прямо по ребрам. Так же, должно быть, он бил Йосю. Внутри все завыло, но Полина лишь сильнее стиснула зубы. Во рту стало солоно, захотелось сплюнуть от отвращения. Пронзила мысль-молния: если он вооружен, все закончится плохо и быстро. А следом: если бы он был вооружен, все уже бы закончилось. Видимо, пистолет остался где-то в кабинете Губернатора, а может, и вовсе сгинул.

Изо всех сил Полина сдавила горло убийцы. Он захрипел, мотнулся – в одну сторону, в другую – и не удержал равновесие. Рухнув на спину, Начальнов придавил Полину, и она ослабила хватку. Раздался свистящий звук – он жадно глотнул воздуха.

«Сейчас все решится», – поняла Полина. Она надеялась только на одно: Жека сбежал.

Приподнявшись, убийца начал поворачиваться, но к медвежьей силе прилагалась медвежья нерасторопность. Выскользнув из-под грузного тела, Полина сунула руку в карман.

«Что угодно может стать оружием», – ободряюще произнес в голове Йосин голос. В пальцах опять оказался крестик. Тем же движением, каким она взрезала черные конверты, Полина чиркнула острым концом прямо по выпученному глазу маньяка. Взревев, он зажмурился, дернул головой, и Полина вогнала крест под веко второго глаза. В правом ангел, в левом бес, и нет никакой разницы, в котором распятие. Кровь побежала по лицу Начальнова. Взревев, он махнул кулаком, попал Полине в голову, и все завертелось перед ее глазами. Лицо мигом превратилось в распухший и развороченный пирог. Ребра, вряд ли целые, принялись пересчитывать мраморные ступени. В теле трещало и рвалось, каждая клетка орала от боли, но Полине нельзя было терять сознание.

Раздался какой-то звон. Мелькнули перед глазами старые угловатые ботинки, которые мог бы носить деловитый старичок, – вот только размер был маловат. Полина заставила себя повернуть голову. Жека стоял, загораживая ее, и размахивал зазубренным бутылочным горлышком. Вот что он сделал: сбегал в бар и вернулся, хотя должен был унести ноги.

– Не подходи! – кричал Жека. – Убью!

«Глупый умный ребенок», – горестно мелькнуло в голове у Полины.

Она попыталась встать, но тело не слушалось. Кое-как шевелились ноги и поднимались руки, но в целом Полина чувствовала себя сломанной коломбиной из уличного балаганчика. Все, что она могла сейчас, – последовать Жекиному примеру: сделать глупость. Пальцы потянулись к сумке и подцепили собачку. Рука нырнула в сыроватое нутро и наткнулась на пластик. Вытянув контейнер, Полина с третьей попытки откинула крышку.

– Что ж, приходи, – прошелестели губы. – Приходите.

Четыре глаза уставились на Полину, затем медленно повернулись к Жеке, скользнули по Начальнову и застыли, глядя куда-то вверх.

Вся боль, терзавшая Полину, растворилась в иной, высшей боли. Левая рука до краев налилась золотом, готовая разорваться на части. Жидкий азот, не иначе, побежал по венам. Полину наполнило яростью и восторгом – эмоции подхватили ее, подняли на ноги и подперли двумя костылями.

Теперь на лестнице их было четверо.

Или…

* * *

Тот, кто стоял на верхней ступени, не поддавался точному описанию. Даже сколько его – было неясно. Прямо посмотришь – вроде один. Чуть скосишь глаза – несколько. Потусторонец раздваивался, троился, а потом опять собирался воедино. Да воедино ли? Тело его мерцало, словно охваченное помехами: проступала одна одежда, затем другая, наслаивалось лицо на лицо. Только одно не вызывало сомнения: это был призрак ребенка. Нескольких детей. Полина впервые видела такое.

«Многоликий», – мысленно произнесла она.

Будто договорившись внутри себя, потусторонец перестал мерцать и принял более-менее четкий облик. Одно тело, пять глаз. Джинсы, толстовка, куртка. Тонкая шейка, вздернутый нос и разноцветные живые искры, хаотично плавающие по лицу. Четыре глаза сверкали, пятый заплыл бельмом.

Начальнов увидел потусторонца, и его массивное тело охватила дрожь, словно в редеющую макушку ткнулась молния и прошила до пят. Полина не без злорадства отметила, что на брюках убийцы появилось и быстро расползлось мокрое пятно.

– Ты! – крикнул он Полине. – Устрани его!

Она и пальцем не пошевелила.

Многоликий глянул на нее, потом на контейнер и вернул взгляд на того, кто убил его и лишил глаз. На губах заиграла наивно-жестокая мальчишеская усмешка: с таким выражением дети надувают жаб, не понимая, что причиняют боль. Многоликий сунул руки в карманы короткой курточки и, насвистывая, пошел вниз. Ступень за ступенью. Он не спешил.

Полина не сомневалась: потусторонец мог давно покончить с Начальновым. На старой даче и крыше студии их пути не пересекались, а вот в подворотне и парке – да. Но к чему ему торопиться? Время, как четвертое измерение, перестало существовать для Многоликого. Подольский, Козлов, Павла Геминидовна и Губернатор были его салатом, супом, гарниром и котлетой. Теперь настало время желанного десерта.

Начальнов попятился и, оступившись, скатился по лестнице прямо к Полине. Жека, не растерявшись, полоснул его по лицу осколком и бросился к перилам. Заливаясь руганью и размазывая кровь по лицу, Начальнов метнулся за пасынком, но встретился с ботинком Полины. Двинув сверху вниз по каменному подбородку, она вместе с контейнером отбежала к Жеке. Присела, обняла.

– Призрак убьет его? – прошептал Жека.

– Думаю, да.

– А ты убьешь призрака?

Многоликий бросил на них взгляд, глаза в контейнере – тоже. Полина не ответила и крепче прижала Жеку к себе.

Начальнов попытался встать, но не успел. С веселой прытью перескочив несколько ступенек, Многоликий запустил руку ему в волосы, дернул назад, а свободной ладонью зажал рот. Полина еще никогда не видела, как убивает призрак. Она знала об удушении из папиных записей, но наблюдать воочию не приходилось. Ее глаза широко распахнулись, с невольным интересом впитывая детали.

В глотку убийцы, пульсируя, потекла эктоплазма. Она просвечивала через кожу, словно ток или рой светлячков. Его глаза расширились, как и у Полины: можно было подумать, что Начальновым тоже обуяло любопытство. Лицо, покрытое свежей и запекшейся кровью, начало стремительно синеть. Тело задергалось. Ноги заелозили по ступеням, руки заколошматили по призраку. Многоликий равнодушно принимал удары, пока кулаки Начальнова покрывались ожогами и язвами от воздействия потусторонней материи. Кожа вздувалась пузырями, шипела и лопалась, доставляя ему еще больше страданий. Полина, в отличие от него, знала: долгий контакт с эктоплазмой не доводит до добра. Вот почему она выбирала длинные рукава, юбки в пол и высокие воротники.

Дикий предсмертный хрип вырвался из груди Начальнова – и все закончилось. Безжизненное тело тяжело завалилось на спину и, немного съехав, застыло на лестнице. А вместе с ним, казалось, застыло и время. Гулкая тишина, холод серого мрамора, мертвец в дорогом костюме с обмоченными брюками. В руке Начальнов держал глаз – живой и сверкающий. Синий, что васильковое поле. Жекин. Покачнувшись, глазное яблоко сорвалось с пухлой ладони и подкатилось к Полининым ботинкам. Жека задрожал, глядя вниз, и нервно заскреб пальцами по челке.

Подняв глаз, Полина положила его к другим: не валяться же ему, право, под ногами. Стоило пятерке собраться вместе, как все они повернулись и уставились на Жеку. В зрачках больше не отражалась искаженная фигура Начальнова. Там, в черных омутах, светилось лицо мальчика с белыми волосами. Полина вспомнила: «Пять глаз смотрят в никуда, а другие пять видят истину». Показалось, что кишки поползли вверх и оплели сердце. Сдавили.

Многоликий продолжал разглядывать труп, но Полина знала: на самом деле он пришел не за убийцей. Все это время, по одному уничтожая своих врагов, он двигался не к устью, а к истоку. Искал свое начало. Первое я.

Задвинув Жеку себе за спину, Полина выпрямилась и выставила руку.

Многоликий повернулся и, склонив голову набок, к чему-то прислушался. Полина насторожилась – не прибыл ли кто на помощь? не появился ли дух убийцы? – а затем поняла: потусторонец прислушивался к себе. Вел внутренний диалог на четыре голоса. Решал, что и как делать. Глаза двигались по лицу: голубой, карий, зеленый, серый, с бельмом. Полина догадалась: если он завладеет Жекой, пятый глаз очистится и нальется небесной синевой.

Станет ли тогда Многоликий ангелом? Вряд ли, да и служить ему больше некому – тот, кто хотел создать его, погиб от руки своего творения. Полина не сомневалась, что Начальнов, действуя наугад, совершил в ритуале множество ошибок. И все-таки Многоликий был удивительным – этого она отрицать не могла. Пятиедин, свободен и силен. Единственный в своем роде. По крайней мере, Полина надеялась, что других таких нет и никогда не будет.

«Всего пять жизней, чтобы никто больше не страдал. Ни я, ни другие. Разве много?» – прозвучало в голове. Полине захотелось подойти к Начальнову и впечатать ботинок ему в брюхо. Одну из пяти жизней он не украл. Лишь исковеркал. Хотя нет, нет. Исковеркал сразу две: Жекину и Йосину. Лучше не сравнивать, чью больше.

Полина отогнала несвоевременные мысли. Сейчас надо думать о схватке, ни о чем другом. Проглотив соленый ком, вставший в горле, она направила взгляд на потусторонца. А увидела – не его. Их.

У «Вани» – если его действительно звали так – простоватое, чумазое, чуть агрессивное лицо. Ржавые веснушки пятнышками рассыпаны по вздернутому носу. Губы обветрены до кровоточащих трещин. Кажется, его напускную озлобленность еще можно стереть, проявив участие и заботу, – если забыть, что он умер.

Костя Лукин выглядит как мальчик, у которого все списывают, но никто с ним не дружит. Рубашка застегнута до последней пуговицы, пальцы теребят край куртки, выражение лица – растерянное и смущенное. Косте не хочется здесь быть. С другой стороны, он рад, что теперь у него всегда есть компания.

Свят тянет тонкую шею и с любопытством следит за Полиной. Если не считать цвета глаз, он похож на свою тетю: длинный, плечистый, с худощавым лицом и птичьими чертами. Кажется, он умеет быть и пай-мальчиком, и задирой, в зависимости от обстоятельств. Свят может приспособиться ко всему, даже к смерти.

О четвертом мальчике Полина совсем ничего не знала. Ей вспомнились слова одной из утопленниц: «Нам Игорь сказал. Игорь, Игорек, Игореша», и Полина решила: это он. Игорь походит на того, кто без сомнений бросится в полынью, чтобы вытащить тонущую собаку. У него соболиные брови, правильные черты лица и то особое, чуть суровое выражение, свойственное сильным людям, скрывающим свою мягкость и доброту.

На месте левого глаза у каждого мальчика зияла дыра.

Полина моргнула, и Многоликий снова собрался воедино. Вот только сердце наотрез отказывалось воспринимать его как потусторонца. Оно по-прежнему видело мальчиков – пусть слепленных между собой, но сохранивших индивидуальность. Они были жертвами, заложниками, но ей предстояло убить их – второй и последний раз.

Только как? В левой руке больше не жегся холод, и Полина ничего не могла с этим поделать. Последние искорки утекали сквозь пальцы. Жалость, чертова жалость! Тело, освободившись от притока магии, тотчас вспомнило все удары и укусы. Полина покачнулась.

Приблизившись, Многоликий протянул Жеке ладонь и улыбнулся. Не тепло, а заговорщицки. Так, словно собирался поделиться секретом и поклясться на крови в вечной дружбе. Правой рукой Полина крепче прижала Жеку к себе, продолжая держать левую на весу. Если ружье не заряжено, но об этом знаешь лишь ты один, им можно пугать.

– Он не нужен тебе, – отрезала Полина. – Отступи, и я дам тебе уйти.

– Нужен, – прозвучал многоголосый ответ.

– Почему? Потому что он, – она кивнула на труп, – так хотел? Вы собираетесь исполнить волю своего убийцы?

Многоликий задумался на мгновение, а потом упрямо качнул головой.

– Не из-за него. Так надо. Так правильно. – Один голос выделился из хора и добавил: – Когда мы будем вместе, поможем другим. Вчетвером у нас не получилось, а впятером получится. Мы их научим. Освободим. А на маньячеллу нам насрать! – договорил Многоликий уже другим голосом.

Вероятно, вначале слово взял Игорь, а в конце инициативу перехватил «Ваня».

Полине понадобилась долгая секунда, чтобы осознать, о чем они говорят.

О призраках. О других потусторонцах. О хиппи, головах в пруду, хозяине дачи и его жене.

– Этого нельзя делать, – голосом взрослого, увещевающего ребенка, произнесла Полина. – Призраки не должны разгуливать по городу.

– Мы им обещали! – с детским упорством ответил Многоликий. – А слово надо держать.

– Не перед кем. Их больше нет. Следовательно…

– Что ты с ними сделала? – Теперь выделился дрожащий тонкий голосок. – Убила? Наших друзей?

Четыре глаза уставились на нее, готовые прожечь дыру. Такого Полина не ожидала. В голове, измученной ударами, не возникло простой мысли, что один призрак может относиться к другим по-человечески.

– Убила их? Вот этим? – с презрением произнес взвинченный голос.

Рука Многоликого вцепилась в Полинино запястье и дернула на себя. Эктоплазма обожгла кожу, изо рта вырвался крик. Жека, бессильно зарычав, метнул в потусторонца осколок бутылки – и тот пролетел насквозь, помутнев от призрачной материи. Вторая ладонь Многоликого метнулась к Полининым губам. Четыре глаза мерцали яростью. В руке вяло шевельнулось золото, и Полина из последних сил замотала головой, не давая призраку накрыть рот.

Внизу, словно отвечая на ее крик, что-то взорвалось. Грохот волной покатился вверх и ударил по ушам. Дом тряхнуло, под ногами треснуло, и Полина с Жекой перевалились через перила. Взметнулась юбка. Закружили в воздухе глаза, вылетевшие из контейнера. Мраморный пол изготовился ловить падающих людей, ломая кости и черепа.

* * *

– Ловлю!

Знакомый голос шлепнул по мозгу, как пощечина, приводящая в чувство. Полина рухнула на что-то мягко-жесткое, явно не мрамор, и услышала над ухом: «Матерь Божья!» Бросив взгляд через плечо, она увидела, что лежит на Ипполите Аркадьевиче.

С губ, вместе с внезапным смешком, сорвалось:

– Нет, это всего лишь я.

– Щав-вель! – сдавленно прохрипел рядом Йося.

Полина повернулась к нему. Распластавшись на полу, он кое-как прижимал к себе Жеку. Йосины запястья посинели и напоминали курят со свернутыми шеями.

«Сломал, когда ловил брата», – поняла Полина. Глянув на руки опекуна, она убедилась, что они, на удивление, остались целы.

– Ну-ну, Полина Павловна, можешь не спешить, – издевательским тоном прошипел Ипполит Аркадьевич. – Из меня вышла чудная перина.

Она немедленно сползла с него. Помогая друг другу, все поднялись на ноги.

– Вы устроили взрыв? – спросила Полина.

– Не-а, – выдавил Йося. – Это из подвала.

«Папа», – шепнул внутренний голос. Полина понятия не имела, что конкретно он сделал – разорвал какую-то трубу или сдвинул фундамент, – но чувствовала: отец вмешался не просто так. Он уловил ее крик и пришел на помощь. Как мог: через печати менделеевцев, из последних сил.

Горло сдавило.

– Мы взломали замок, вошли, и тут бахнуло, – добавил Ипполит Аркадьевич.

– Называл меня преступной мордой, а у самого отмычек на любой вкус, – морщась от боли, прохрипел Йося; повернувшись к Полине, он добавил: – Прости. За то, что наговорил вчера. Я такой дурак.

Дважды кивнув, Полина скомандовала:

– Уходим.

Вцепившись друг в друга, они направились к выходу. Полина не сомневалась, что Многоликий не отпустит их. Если позволит выйти за дверь, нагонит на улице. Даст уехать домой, ворвется в квартиру. От него не сбежать, но это не значит, что не надо пытаться.

Вены дернуло изнутри, и Полина обернулась.

Бесшумно сойдя с последней ступени, Многоликий остановился. Уголки его губ были опущены, брови насуплены. В ладонях, сложенных ковшиком, он держал глаза – бережно, точно детские сокровища: яркие камушки или старые монеты. Вот почему он не появился сразу: собирал свои глазные яблоки, рассыпавшиеся по лестнице. Сейчас он разглядывал их, словно не понимая, что дальше делать.

– Щавель! – На этот раз овощной эвфемизм использовал не Йося, а Ипполит Аркадьевич.

Левая рука слабо пульсировала, и Полина подняла ее, готовясь к схватке. Она была уверена: выпустишь первый луч – и призрак разделится. Ослепишь Свята, трое других останутся зрячими. Ослабишь Игоря – остальные сохранят силы. Поединок с тремя сестрицами показал, как сложно сражаться, раздавая лучи налево и направо. Да и хватит ли сил? А треклятая жалость – не проскользнет ли скорпионом, не укусит ли опять в сердце? Нужна была стратегия, план хотя бы с парочкой пунктов, но где взять время?

Пошатываясь, Полина поволокла себя к призраку. Пряди, на этот раз несколько, закачались перед носом. С каждым шагом она бросала через плечо:

– Им нужен Жека. Бегите. В штаб менделеевцев. Они помогут, а я задержу.

– Я никуда не пойду! – засопротивлялся Жека.

– Мыш, уведи его.

– Не пойду!

Многоликий поднял тяжелый взгляд, и в его ладонях беспокойно зашевелились глаза. Что-то грохнуло и лязгнуло за спиной. Полина догадалась: дверь. Как любой потусторонец, кроме слабой недотыкомки, Многоликий умел управлять своим пространством. Проблема была в том, что любое пространство становилось его, стоило ему появиться там.

Ипполит Аркадьевич и Жека, разумеется, не успели покинуть дом.

Да и был ли в побеге смысл?

– К нам в окно луна глядит, малым детям спать велит, – пробормотала Полина и горько выдохнула: – Что ж.

– Костя, – вдруг прохрипел сзади компаньон, – а мы видели твою маму.

Полина застыла. Ей хотелось обернуться и зашипеть: «Что ты творишь?» – но было опасно сводить взгляд с Многоликого. А он…

Призрак замер. Один из пяти глаз – зеленый, как май, – распахнулся чуть шире. Удивился? Заволновался? В Полининой душе что-то слабо блеснуло. Это можно было назвать магией, но другого толка: тоже золотой, но не колючей. Сомнения охватили голову, по сердцу заползали скорпионы. Пока лучи не ушли, надо было действовать. Сейчас же. Пальцы дрогнули.

Йося приблизился и встал с Полиной плечом к плечу: к холоду магии, разбавляя его, примешалось тепло человеческого тела. Бросив взгляд на компаньона, Полина увидела маленького Иосифа с фотографии в кабинете Губернатора: с глазами-космосом и ртом, разучившимся улыбаться. Представилось, как он, доведенный до отчаяния, пишет дяде записку с просьбой о помощи, подкладывает в карман пиджака, а тот… Тот, очевидно, все рассказал своему брату.

Наваждение прошло, и перед глазами снова возник взрослый Йося. Он еще не знал, что отчим мертв, не видел тело, распластанное на втором лестничном марше, но правда была в том, что Йося давно одолел его. То, каким он вырос, было его победой. А ночные крики – что с того? Если они выживут, Полина будет держать его за руку каждую ночь, и криков не станет.

Возможно, стоило попробовать. Пойти по тому пути, который он предлагал сейчас. Не ослеплять, не оглушать, не лишать языка – напротив, заставить смотреть, слушать и говорить. Ради него. Ради того мальчика. Ради всех этих мальчиков.

– Да, твоя мама, Людмила, – вдохнув, подхватила Полина, – она рассказала нам про твою коллекцию. Йо-йо с супергероями, правильно? Мама переживала, что ты потерял один, самый любимый. Мы нашли его. Твой йо-йо с Человеком-пауком.

– Правда? – с сомнением спросил тонкий голосок. – Нашли?

– Да. Знаешь, я могла бы отнести его твоей маме. Думаю, это поможет ей. Подбодрит.

– Она у тебя замечательная, – вставил Йося: в голосе звучала затаенная боль, и сломанные запястья были тут ни при чем.

Зеленый глаз мигнул и потупился.

– А твой отец, Свят, ищет тебя, – продолжила Полина. – Он постоянно звонит твоей тете. В смысле звонил, пока она была жива. Пытался добиться ответов. Он жалеет, что отпустил тебя с ней.

– Она сказала, что нашла мне подработку, – произнес взвинченный голос. – Батя так обрадовался, он… ну, у него плохо с деньгами… алименты не платит, а мать из-за этого не пускает к нему. Он… ну, это… реально волнуется?

– Мы видели его недавно, – сказала Полина. – У него было заплаканное лицо и потерянный вид.

Карий глаз, влажно блеснув, уставился в потолок.

– А тебя, с-сероглазый, Игорь зовут, да? – заикаясь от ужаса, вступил Ипполит Аркадьевич. – Игорь М-Мельников? Ты последний пропал, три недели назад.

«Нашел-таки», – отметила про себя Полина. Темное прошлое и сомнительные связи, похоже, опять помогли опекуну добыть нужную информацию.

– Да, это я, – подтвердил по-взрослому рассудительный голос.

Ипполит Аркадьевич прерывисто вдохнул, собираясь с силами, и продолжил:

– Поймали тебя по классике: «Помогите, инфаркт». Мужика, который изображал больного, опознали. Безработный, любимчик коллекторов. Задохнулся угарным у себя на Ржевке. Не сам, конечно. Помогли.

– Выходит, его заставили меня похитить, а потом убили? – произнес Игорь. – Он не сам захотел?

– Не сам.

В голосе мертвого мальчика слышалось облегчение, словно он ужасно не хотел разочаровываться в человечестве, и вот судьба подкинула ему крохотное оправдание. У Полины сильнее прежнего запершило в горле.

– Да че вы их слушаете, парни! – взвизгнул тот, кого Йося назвал «Ваней». – Они вас разводят, как лохов, а вы уши развесили.

– Как твое имя? – спросила Полина.

– Пошла ты! – тявкнул мальчишка.

– Да Ваня он, – сказал Йося. – Вылитый Иван.

– Сам ты Ваня! Я Эльдар.

– С персидского – «правитель страны», – заметил Ипполит Аркадьевич.

– Это было недавно в квизе, – добавил Жека, пояснив, откуда у опекуна познания в происхождении имен.

Содрогнувшись, Многоликий крикнул голосом Эльдара:

– Заткнитесь! – Глаза бешено завертелись: и на лице, и в ладонях. – Заткнитесь все!

– Эльдар, – продолжила Полина, – ты похоронен в безымянной могиле, которую рано или поздно сровняют с землей, но у тебя наверняка есть близкие. Они хотели бы знать…

– Заткнись! Заткнись!

От рева завибрировали старые стены. Многоликий, распавшись на части, воссоединился вновь, но его связь ослабла. Духи рвались из общего тела, словно протуберанцы из солнца. Лица мальчиков – одноглазые, искаженные – то наплывали друг на друга, то разваливались кусками непропеченного теста.

– Если вы научите других призраков, как перемещаться в пространстве, – Полина повысила голос, но он оставался спокойным и ровным, – они пойдут в ваши дома. К вашим мамам, папам, сестрам и братьям. Не все, но многие. При жизни вы столкнулись с человеческой жестокостью. Призраки – те же люди, только им нечего терять. Вам ли не знать?

Многоликий, повинуясь воле одной из своих душ, бросился на Полину. Замер, отступил. Снова бросился.

«Пять глаз смотрят в никуда, а другие пять видят истину», – прозвучало в голове, и Полина рискнула:

– Загляните в свои глаза. В них вы увидите правду. Они подскажут, как правильно.

Сокровища засветились в ладонях. Многоликий, застыв, опустил взгляд и завороженно уставился на собственные глаза. Что он увидел там, было известно ему одному. Им четверым. Как любая великая мальчишеская тайна, она несла печать неразглашения. До гробовой доски и дальше.

Призрак-сектант говорил, что в левых глазах сидят бесы, но в голове у него явно царили хаос и мрак. В его понимании, как подозревала Полина, ангельская сущность отвечала за беспрекословное подчинение, а бесовская – за сопротивление и отстаивание границ. В этом сектант и убийца сходились – неспроста Начальнов называл пасынка «дьяволенком».

– Бабку мою найди, – буркнул Эльдар, оторвав взгляд от ладоней. – Варавины мы. Пускай заберет меня и это… как там… сожжет, короч. Не хочу червей кормить.

Полина кивнула.

– Будет больно? – спросили несколько голосов: в них не слышался страх, лишь решимость и настороженность.

– Не знаю, – честно ответила она. – Может быть. Немного. Зато потом – больше никогда.

– Больше никогда, – повторил Многоликий.

Магия не сопротивлялась, не ускользала. Свободным потоком она вырвалась наружу и оплела мальчишеское тело – так легко, как никогда раньше. Пять глаз зажмурились, вздернулся подбородок, и руки крепко сжали края куртки. Многоликий больше не рябил и не распадался. Сейчас он ничем не отличался от обычного мальчика, и неважно, сколько глаз было на его лице. Мальчик словно стоял под штормовым петербургским ветром и не собирался уходить, пока самый сильный порыв не унесет его.

И он унес.

* * *

Все отгорело, исчезло, погасли на мраморе последние блики. Ноги у Полины подкосились, и она безжизненным пеплом осела на пол – будто отгорела вместе с Многоликим. Йося попытался было подхватить ее, но зашипел сквозь зубы. Его запястья потемнели и опухли, лицо было бледно-голубым и блестящим: у боли никогда не сохли краски.

– Что дальше, шеф? – прохрипел он и, усевшись рядом, боднул Полину в плечо.

– Мне надо, надо… – Не сумев найти правильные слова, она указала направление: вниз.

А следом вырвалось:

– Там призрак моего отца.

– Пойти с тобой? – нахмурился Йося.

– Нет. – Она покачала головой. – Уходите и вызывайте скорую, а сюда – менделеевцев.

– Что случилось с твоим отцом, почему он не в Перу? – Компаньон, разумеется, и не думал слушаться.

– Его убил твой отчим, по совместительству – папин друг детства. Кстати, он мертв. Тело на втором этаже.

Дрогнул кадык, и изо рта вырвался выдох – сиплый и резкий, похожий на смешок. Йося вздернул подбородок, прямо как Многоликий перед смертью, и внимательно посмотрел на Полину.

– Он что-то сказал? Перед тем, как откинулся?

– Признался в убийствах. Больше ничего. – Полина выдержала его взгляд. – Я так и не поняла, зачем он все это делал.

Теперь у нее была тайна, которой она ни с кем не сможет поделиться – даже с Йосей. Никто никогда не узнает, зачем Начальнов похищал глаза. Никто никогда не узнает, кого он представлял в виде ангела-раба. Йосе уж точно не нужны эти детали. Хватит с него.

– Как только вернусь домой, сожгу все письма, – сказала она. – Это он, Начальнов, посылал черные конверты.

– В его стиле. – Йося тяжело вздохнул. – Жаль, что я не догадался. Он так подбивал клинья к матери. Отправлял букеты, а вместе с ними – полотнища с признаниями в любви. Ей хватило, – он поморщился, – чтобы закрыть глаза на все остальное.

Понимающе кивнув, Полина попыталась встать. Йося подставил плечо, справа подлетел Ипполит Аркадьевич и поднырнул под руку Жека.

Распрямившись, Полина окинула всех троих благодарным взглядом, а следом рявкнула:

– Уходите.

На этот раз, хоть и нехотя, они послушались. Отступили и сбились в кучку: мужчина, юноша, ребенок. Удостоверившись, что Полина худо-бедно стоит на ногах, троица направилась к двери.

– Как ты доберешься домой? – напоследок спросил Йося.

– У таких, как я, всегда есть план, – ответила Полина.

Он мотнул головой:

– Я тогда неправильно сказал. Таких, как ты, больше нет.

– Пошли, Ромео, – опекун ухватил его за плечо, – пока ты не выдал еще какую-нибудь банальщину и не закопал себя.

Миновав губернаторский кинотеатр, Полина отворила дверь в подвал. Пахнуло кирпичным крошевом и разбитыми надеждами. Руку не дергало, не драло. Там, внизу, зияла пустота.

– Зову тебя в дыму пожара, – без надежды окликнула Полина.

Ответа не последовало. Вероятно, обложенный печатями менделеевцев, призрак отца ослабел и потратил остаток сил на финальный рывок. На то, чтобы откликнуться на крик дочери: не стихами – действием. А дальше настало небытие. Заглянув внутрь себя, Полина не увидела там злости на отца. Ее сердце пополам поделили прощение и понимание. На что-то другое просто не осталось места.

Да, он создал ее как оружие, – но направил его на борьбу со злом. Ядовитые речи сектанта не затуманили папин разум: он не захотел себе ни ангела-раба, ни других секретов. Зная отца, Полина понимала, как непросто ему дался отказ от сокровенных знаний. Десять лет он варил в сердце свое решение, пока оно не закипело и не обожгло изнутри. Теперь Полина видела: отец прошел непростой путь. Влекомый даром, он всюду искал потустороннее присутствие, и нашел – на свою беду. Встретил мертвого сектанта. Узнал тайны, способные свести с ума и отравить душу. Задумал убить своего потустороннего наставника. Оживил призрачную деву, оказавшуюся поклонницей Блока. Непредвиденно влюбился. Зачал ребенка. Пережил самоубийство возлюбленной… Стоило признать: отец прожил жизнь, которой позавидовал бы любой символист.

Полина закрыла дверь, как переворачивают последнюю страницу книги, зная, что главный герой мертв и автор не воскресит его по мановению волшебной палочки. Продышавшись, она села на пол. Надо было дождаться менделеевцев. Пусть забирают все себе. И это дело, и всю славу – в узких кругах сведущих людей. Полине ничего не нужно. Ей бы, право слово, поспать.

* * *

Дома пахло шуршаще-камышовым блюдом, с пылу с жару, и Полина удивилась: неужто Йося встал за плиту с поломанными запястьями?

– Как ты? – спросил он, выглянув с кухни. – Едем в больницу?

– Нет. Пескарь… в смысле Крынкин, перевязал меня, посыпал укропом и нашептал какие-то заклинания. А потом вызвал такси.

– Перевязал? – Йося, нахмурившись, вытер руки о фартук. – Крынкин – это такой длинный, который глазел на тебя на вечеринке?

– Что? Нет, он не глазел. – Полина мотнула головой и уставилась на его запястья: совершенно целые, без перевязки или гипса. – А что с руками?

– Ничего.

– Вы тоже не были в больнице?

– Да мы, Полина Павловна, – вступил опекун, – решили от нервов пропустить по стаканчику, вот и зашли в «Сердце тьмы», все равно ж были на Петроградке.

– По стаканчику. С переломанными запястьями. И с ребенком.

– Не только. С нами также были новая седая прядь, – он указал на свою голову, – несколько царапин, – рука переместилась на Жеку, – и одна большая психологическая травма на всех.

– А в «Сердце тьмы» вы, значит, повстречали Малявину? – догадалась Полина. – И не жалко вам девушку? На ней и так живого места нет.

– С ней все в порядке, – возразил Ипполит Аркадьевич. – Маша порвала со старой компанией, выздоровела, а ее бывшие друзья переметнулись в какой-то банальнейший бар на Жуковского. Так что она полечила Йосю почти без ущерба для себя.

– А еще мы встретили Остопова, – с довольной ухмылкой добавил компаньон. – Я ему врезал, сломал палец, и Маша его тоже починила.

«Мужчины», – коротко резюмировала Полина.

– Да вы, смотрю, не теряли времени даром, – сказала она, – пока меня два с половиной часа допрашивали члены Общества Менделеева.

– Что с призраком? Ну, в подвале? – осторожно спросил Йося. – Удалось поговорить?

Полина покачала головой:

– Он исчез.

– А труп отчима? – подал голос Жека, черкая карандашом по коробке.

– Его забрали. Наверное, передадут вашей матери.

Йося и Жека переглянулись и кивнули друг другу с видом людей, которым сообщили не самую важную бытовую подробность: о покупке хлеба или выпавшем снеге.

– Так, – сказал компаньон, – у тебя вроде больше нет проблем со мной и близостью… – он округлил глаза, – в смысле, со мной и едой. Короче, несу шакшуку, – и скрылся в кухне.

Полина подсела к столу-коробке, вытянула ноги и расслабила плечи. Взгляд скользнул по рисункам Жеки: на картоне появились новые скетчи. Отрубленные головы в пруду, серая рука с черными венами.

Вернулось и лицо с пятью глазами. Пожалуй, такие работы не стоило показывать детскому психологу. А вот педагогу по рисованию – можно. Чтобы оценил уровень и не занижал планку.

– Удивительно, Ипполит Аркадьевич, – Полина перевела взгляд на руки опекуна, – что ты ничего не сломал.

– А Мыш у нас неуязвимый, – расставляя тарелки с шакшукой, отозвался Йося, – как истинный столетний вампир. Точнее, стодвадцатипятилетний.

Ипполит Аркадьевич приподнял бровь и крякнул. Полина пожала плечами: то ли опять не уловила какую-то отсылку, то ли просто не поняла шутку. Отправив в рот душистое, тягучее и теплое, она подняла взгляд на Йосю – и зажмурилась от нахлынувших чувств.

– А как называется, – снова заговорил компаньон, подсев к столу, – что-то пробное, типа закуски или черновика? То, что делают вначале, чтобы потом приступить к основному?

– В экспериментах за такое отвечает подопытная мышь, – сказал Жека.

– Мм, как интересно!

Подперев подбородок, Йося с хитрым видом уставился на Ипполита Аркадьевича. Тот, на секунду оторвавшись от тарелки, смерил компаньона взглядом и снова принялся за еду.

– Для твоих лет, Мыш, у тебя удивительно хороший аппетит. – Йося почему-то опять заговорил про возраст, на губах играла странная ухмылочка.

Полина припомнила: компаньон уже не в первый раз проходился по годам Ипполита Аркадьевича, хотя ей самой тот совсем не казался старым.

– Выйдем? – Опекун не донес вилку до рта.

– А может, просто расскажешь что да как?

Полина настороженно повела глазами: с Йоси на Ипполита Аркадьевича и обратно.

– Что происходит?

Опекун, глядя Йосе в лицо, медленно покачал головой. Йося прищурился и, подумав, кивнул. Они словно невербально поговорили о чем-то, но Полина ничего не поняла. Либо слишком устала, либо речь шла о недоступных для нее вещах.

– Да просто, понимаешь, Полина Павловна. – Ипполит Аркадьевич тонко улыбнулся. – После всего случившегося я понял, что хре… щавель с два я тебя оставлю с этим прохвостом. Нет, на Жеку я еще могу положиться, но наш поваренок… – Он закатил глаза.

– А как же твоя старушка-мать? – нахмурилась Полина.

– Боюсь, маменька скончалась.

– Так тебе, наоборот, надо ехать – чтобы успеть на похороны.

– Боюсь, – с нажимом повторил Ипполит Аркадьевич, – маменька скончалась довольно давно.

Над коробкой-столом немножко повитало соболезнующее молчание, а потом Полина высказала неприятную мысль, пришедшую в голову по пути домой:

– У нас, господа, умер единственный заказчик. Да, Губернатор был подлецом, но, так уж вышло, он давал нам деньги. – Она отложила вилку и выпрямилась. – Я не знаю, как и где искать новые дела, к тому же… – глубокий вдох, – подумываю завязать с охотой на призраков. Следовательно, я не смогу платить вам.

– За прохвоста не скажу, но я с тобой не из-за денег, – патетично произнес Ипполит Аркадьевич и, подмигнув, добавил: – Исключительно ради жилплощади.

Йося взял Полину за руку, опекун возмущенно крякнул, но воздержался от замечаний.

– Не беспокойся, – компаньон улыбнулся. – Я умею лазить в окна, Мыш – взламывать замки. Проживем.

– Только давайте без маравихерских замашек, – строго сказала Полина.

– Да, – подключился Жека, – пора уже переходить на светлую сторону.

– Да что вы сразу! Я имел в виду, что мы можем помогать старушкам, потерявшим ключи от квартиры.

– …Где деньги лежат, – шепотом добавил Ипполит Аркадьевич.

Они с Йосей переглянулись.

– В общем, мы со всем справимся, шеф, – уверенно сказал Йося, и Полина сразу ему поверила.

Кивнув, она позволила себе провести мизинцем по ребру его ладони. Ровно стучало сердце, тикали напольные часы и шуршал по коробке карандаш, рисуя что-то хорошее.

Наверняка – что-то хорошее.

Примечания

1

Трупными пятнами (лат.). – Здесь и далее примеч. авт.

2

Здесь и далее стихи Александра Блока.

3

Имеется в виду фильм 2016 года, где главный герой использует мертвеца как спасательный плот.

4

Цитата из фильма «Бег» (1970), снятого по мотивам нескольких произведений Михаила Булгакова.

5

Трупной мухи (лат.).

6

San Francisco – песня 1967 года, исполняемая американским певцом Скоттом Маккензи. Считается одним из гимнов движения хиппи.

7

Способ действия (лат.).

Content

Елена Станиславская
Пять глаз, смотрящих в никуда

Глаз первый

Глаз второй

Глаз третий

Глаз четвертый

Глаз пятый

Примечания