Дженнифер Линн Алварес

Пламя нашей лжи

Jennifer Lynn Alvarez

LIES LIKE WILDFIRE

Copyright © Jennifer Lynn Alvarez, 2021

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешенияSterling Lord Literistic, Inc. и The Van Lear Agency LLC

© П. А. Смирнов, перевод, 2024 © Серийное оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Дженнифер Линн Алварес получила степень бакалавра по английской литературе в Калифорнийском университете в Беркли. Она написала серии детских книг «Страж табуна» и «Всадники королевства», а сейчас работает координатором Общества авторов и иллюстраторов детских книг округа Сонома. Дженнифер также поддерживает детские библиотеки, работая волонтером в консультативном совете по библиотекам округа.

«Пламя нашей лжи» – ее дебютная книга для молодежи и первый триллер.

Дженнифер живет на небольшом ранчо в Северной Калифорнии вместе с семьей, лошадьми и множеством домашних питомцев.

* * *

Автор рассказывает захватывающую историю о грани между преданностью друзьям и ценностью правды. Вот где пригодился ее собственный опыт борьбы с лесными пожарами!..

Entertainment Weekly

Напряженная история с высокими ставками.

The Nerd Daily

Эмоциональный и динамичный триллер об ответственности за свои поступки, вине, ревности и выживании.

Kirkus

* * *

Посвящается хорошим людям, совершающим плохие поступки

Часть первая

Ложь

Глава 1

11 августа

11:10

Я одета не самым подходящим образом, чтобы искать тело: на мне короткие шорты и тонкая белая майка. Комарье высосет меня досуха, а новые кеды расползутся. Наряд для летнего отдыха, а не для ползания по лесам с кучкой по уши залитых кофеином волонтеров в поисках одной из своих лучших подруг.

Надеюсь, мы ее не найдем. Мне хочется, чтобы Вайолет была жива. Мы только что окончили школу и собираемся в колледж. Что бы с ней ни произошло – похищение, убийство или самоубийство, – в планы на сегодня оно не входило. А что входило, так это покупка постельных принадлежностей и прочих вещей, необходимых для жизни в общаге.

Поэтому нет, я не одета и не готова к тому, чтобы найти мертвое тело Вайолет Сандовал. К тому же я уверена, что ее убили, и не хочется поднимать неприятные вопросы. Почему? Ну зачем кому-то желать, чтобы мертвую девушку не нашли? Потому что она вам не нравится? Вероятно (но не в этом случае). Потому что хочется попытать счастья с ее парнем? Возможно. Или из-за соучастия в ее убийстве? А вот и настоящая причина. Я только что вышла из больницы и не знаю, что случилось с Вайолет. Да и не хочу знать.

Одно я знаю точно: все началось с огня.

Глава 2

Пятью неделями ранее

7 июля

12:15

Роясь в багажнике джипа, я слышу сзади быстрые шаги и чувствую, как резинка верха бикини хлопает меня по спине. Резко оборачиваюсь и вижу довольную физиономию Натаниэля Джеймса Драммера, лучшего друга из четверки моих лучших друзей. Я пытаюсь его пнуть:

– Тебе что, двенадцать лет?

Он отскакивает за пределы досягаемости. На нем, как обычно, линялые джинсы и облегающая футболка. Вокруг нас ввысь тянутся седые колючие деревья, а с гор Сьерра-Невада порывами дует жаркий летний ветер.

– Что в сумке? – спрашивает он. – Только не говори, что домашка.

– Лето на дворе, идиот. – Я хватаю рюкзак и перекидываю его через плечо.

Пришлось проделать долгий путь до библиотеки, чтобы взять книги по криминологии. Нет ничего дурного в том, чтобы подготовиться заранее, но формально это не домашняя работа: я ведь еще не уехала в колледж.

Драммер оглядывает тяжелый рюкзак, и улыбка с его лица тут же исчезает.

– Да ладно, Хан! У нас и так мало времени осталось. Не трать его на чтение!

– Вот поэтому я еду в колледж, а ты нет, – смеюсь в ответ я.

Но, встретившись с ним взглядом, я чувствую холод в животе. Драммер понятия не имеет, что я влюбилась в него еще в шестом классе. Все случилось очень быстро – словно съезжаешь с горы. Только что он был чуть пованивающим потом приятелем с острыми коленками, и вдруг стал загорелым красавчиком на миллион миль выше меня уровнем. Я скрещиваю руки, чтобы он не заметил огромной дыры в форме Драммера у меня в груди. Проблема влюбленности в том, что, если твой лучший друг не отвечает взаимностью, ты остаешься в одиночестве.

Драммер подцепляет пальцем шлевку на моих джинсовых шортах и подтягивает меня ближе. От его раскатистого голоса у меня вибрируют барабанные перепонки.

– Я заехал тебя забрать. Все собираются у Провала немного поплавать. Поедешь?

– Все?

– Ага. Чудовища в полном составе. Мо везет пиво.

Наша компания – Мо (сокращение от Морин), Люк, Вайолет, Драммер и я, Ханна, – и есть те ребята, которых он величает Чудовищами. Так нас прозвали, еще когда нам было по семь.

Все началось в общественном клубе. Наши родители записали нас на лето в малобюджетный детский сад, который маскировался под театральный кружок, ставивший спектакль по книге «Там, где живут чудовища»[1]. Режиссер спросила, кто готов быть чудовищем. Никто из нас не хотел играть человека, поэтому мы дружно подняли руки, после чего она так нас и прозвала. С тех пор мы и стали Чудовищами и лучшими друзьями.

Я толкаю Драммера бедром:

– Доберемся верхом? – Мы с ним ушли в тень и теперь стоим, облокотившись на джип. Матильда, мой бладхаунд[2], смотрит на нас через окно гостиной, навострив большие уши.

Сегодня ожидается жара под сорок, восточный ветер весь день. Влажность – одиннадцать процентов и продолжает снижаться. Я это знаю, потому что предупреждения сыплются мне на телефон с восьми утра. По случаю засухи сезон пожаров в этом году наступил раньше обычного, а в полдень энергетики собираются отключить электричество. Когда живешь в Калифорнии, да еще и в лесном районе, о лесных пожарах узнаешь куда больше, чем хотелось бы.

Драммер прищуривается:

– Я не поеду на том жеребчике, который тебя затоптал.

– Санни меня не затоптал, он всего лишь на меня наступил. Не его вина, что в нем четыреста кило веса.

– Еще одна причина на нем не ездить. – Взгляд Драммера смещается на мою майку, надетую поверх бикини, и словно прожигает ее насквозь. – Ты единственная девчонка в этом чертовом мире, которая может заставить меня сесть на лошадь. Ты это знаешь?

Мой голос снижается на октаву:

– Знаю.

Драммер флиртует со всеми. Это ничего не значит, но мое дурацкое вероломное сердце начинает биться сильнее, когда он смотрит на меня вот так.

Его красивые голубые глаза скользят по моему лицу.

– Ладно, Ханна-Банана, будь по-твоему.

Спустя полчаса мы уже в седле и едем по тропе. Лошадь Драммера, четырнадцатилетний жеребец породы аппалуза по имени Пистолет, шарахается от каждой тени.

– Он брыкается, – жалуется Драммер.

– Не брыкается. Сядь прямо и расслабься.

Драммер подчиняется, и Пистолет тут же успокаивается.

Мы выезжаем из сосняка, и перед нами открывается озеро Гэп, которое мы зовем Провалом, – сапфировый овал в короне гор. Его окружают крутые неровные пики, а ветер поднимает рябь на поверхности воды, заставляя ее переливаться, словно струящийся атлас. Летом Провал питают подземные источники, а зимой наполняют дожди и тающий снег. Берега окружают высокие деревья – сосны и благородные пихты, напоминающие неукрашенные рождественские елки.

Провал – это на самом деле яма. Дыра, наполненная пресной водой и не имеющая мелких участков. Ее края резко обрываются в черную бездну. Ученые утверждают, что озеро образовалось из-за сдвига тектонических плит в 480 году нашей эры. Коренные народы считают, что Провал был вырезан во время вулканической битвы между богами. Жителями Гэп-Маунтин все равно, как он появилось. Нам интересно только то, что (по последним измерениям) Провал превзошел озеро Тахо в споре о самом глубоком водоеме в Калифорнии и что, если утонуть тут, тело никогда не найдут.

Первой нас замечает Вайолет.

– Сюда! – зовет она, размахивая руками.

Наша компания расположилась на запыленном участке берега, который мы называем пляжем. Это единственное место, где из Провала можно выбраться на берег. Других ребят вокруг нет. Значит, остальные поехали на реку. Мо роется в термосумке – по опыту знаю, что та набита нарезанными фруктами, бутербродами, чипсами, домашними булочками, печеньем и пивом. Вайолет валяется на огромном полотенце, что-то напевая себе под нос. Люка не видно.

Мы с Драммером подъезжаем к пляжу и вылезаем из седла.

– Ханна! – Вайолет вскакивает и обнимает меня, прежде чем я успеваю привязать лошадей.

От ее волос и загорелой кожи исходит крепкий аромат дизайнерских кремов и парфюма, от которого щекочет в носу. Она улыбается, глядя на меня снизу вверх. Черные глаза блестят, на щеках появляются ямочки. Вайолет маленького роста, фигуристая и живая. Рядом с ней я чувствую себя жирафом – высокая, жилистая, с огромными глазами и длинным носом, ничем не примечательная.

Она целует меня в обе щеки на европейский манер.

– Угадай, кто поет? – Вайолет начинает мурлыкать какую-то новую песню, услышанную по радио, и я, как обычно, не угадываю.

– Почти! – как всегда великодушно восклицает она.

Вайолет – единственная из Чудовищ, кто не живет в Гэп-Маунтин. Она приезжает каждое лето из Санта-Барбары, чтобы навестить богатую бабушку. Иногда ее сопровождает старший брат, но в этом году он уехал в свадебное путешествие на Мальдивы, поэтому Вайолет постоянно тусуется с нами. Она с улыбкой кивает в сторону Драммера:

– Не верится, что ты усадила его на лошадь!

– Он пытался меня сбросить! – жалуется Драммер.

– Не пытался! – возражаю я.

Мо приспускает солнечные очки на веснушчатый нос:

– Ребят, есть хотите?

– Ага, чертовски! – Драммер тут же начинает рыться в ее сумке.

– Только ботинки сними – все покрывало испачкаешь!

Мо тычет его в ребра босой ступней, но Драммер не обращает внимания и начинает угощаться булочками. Мо протягивает мне флакон с кремом от загара:

– Намажься.

– Нет, спасибо. От этой штуки больше вреда, чем от солнца.

– По-моему, это уже теория заговора, Хан, но дело твое.

Она снова начинает подпинывать Драммера, пока тот не снимает ботинки.

– А где Люк? – спрашиваю я.

Вайолет кивает в сторону деревьев:

– Как обычно, не в духе.

Драммер облизывает липкие пальцы и хватает Вайолет за руку:

– Поплаваем?

Он тащит ее к Провалу, не обращая внимания на протестующие крики о том, что она только с утра выпрямила волосы. Драммера такими штуками не пронять.

– Не приезжай к Провалу, если не собираешься промокнуть, – дразнит он. – Причем промокнуть до нитки.

Он подхватывает Вайолет на руки, швыряет в воду и сам ныряет следом.

– Эй, вы! Ну не при людях же! – кричит на них Мо.

– Он ведь не… Они не… – начинаю я и замолкаю.

В шестом классе наша компания заключила договор: Чудовища не встречаются с Чудовищами. Скрепить его кровью была моя идея, и до сих пор мы соблюдали это правило.

Я стягиваю с себя майку и снимаю шорты, оставшись в том же оранжевом купальнике из «Уолмарта», в котором была в прошлом году.

– Возьму булочку, – говорю я Мо.

Она открывает пластиковый контейнер и протягивает мне булочку с черникой, еще теплую. Потом вытягивает из сумки две бутылки пива «Бад лайт».

– Брат купил для нас. Будешь?

Я качаю головой. Мой отец – шериф округа, и его заместители иногда патрулируют на озере. Меньше всего папе нужно, чтобы собственную дочь притащили в участок за распитие алкоголя несовершеннолетними. К тому же я потеряла мать в пьяном ДТП, когда мне было шесть лет.

Незнакомые люди просто с ума сходят, когда слышат об этом. Начинают похлопывать меня по плечу, называя «бедняжкой», а одинокие женщины флиртуют с моим папой – мужественным вдовцом, воспитывающим дочь в одиночку. Мы с папой этого терпеть не можем, но позволяем им подлизываться. Все же лучше, чем добивать кумушек откровением: моя мать и была тем пьяным водителем.

В той аварии она не погибла, а вот другой водитель умер на месте. В общем, мою мать осудили за вождение в пьяном виде и непредумышленное убийство. Мой отец еще служил заместителем шерифа, когда арестовывал ее. «Закон есть закон, Букашка». Мама умерла в тюрьме два года спустя от инфильтративного рака молочной железы. Но я не виню болезнь в том, что лишилась матери. Нет: в каком-то смысле в ночь той аварии я потеряла обоих родителей.

Не то чтобы я совсем не пью – иногда бывает. Но я стараюсь не попадаться. Поэтому и решила сделать карьеру в органах правопорядка. Лучше уж водить полицейскую машину, чем кататься в ней сзади. Возможно, в этом и состоит разница между мамой и мной – пожалуй, разница единственная, но и самая важная.

Мо возвращает лишнее пиво в сумку, вытаскивает ледяную бутылку лимонада и прикладывает ее к моей ноге. Я вскрикиваю. Она кивает в сторону Санни:

– Наверное, в любом случае не стоит пить, а потом садиться на лошадь, верно?

Я со смехом открываю лимонад и делаю большой глоток.

– Пожалуй, не стоит.

Мы устраиваемся вместе на покрывале и смотрим, как купаются Драммер и Вайолет. Телефон здесь ловит хреново, поэтому мы с Мо делаем десятки фотографий и видео, чтобы потом выложить их в соцсетях.

Наконец появляется Люк. Он выходит из-за деревьев тяжелым шагом, словно снежный человек. Одежда на нем помята, а лицо перекошено.

– Чертовы ублюдки, – бурчит он.

– Кто? – спрашивает Мо.

– Все. – Люк пускает гальку блинчиком по воде, едва не попадая в Драммера и Вайолет, которые протестующе вскидывают руки.

– На твоем месте я бы не стал кидаться камнями! – кричит Драммер, намекая на прошлогодний «подвиг» Люка: тот получил условный срок, после того как кидал камни в окна соседей, сделавших ему замечание за слишком громкую музыку. Разбил шесть окон и причинил вреда имуществу на две тысячи долларов. Спустя мгновение мы все лопаемся от хохота.

– И вы тоже ублюдки, – ворчит Люк, потом снимает рубашку и шорты и встает на краю Провала в одних плавках.

Он постоянно занимается в тренажерном зале, и тело у него плотное, бугрящееся мышцами. Когда-то Люк был веселым мальчуганом, но все изменилось в средней школе, когда его мать бросила отца. С тех пор наш друг стал мрачным и печальным и не подпускал к себе никого, кроме Мо.

– Боишься вымокнуть? – кричу я, глядя, как Люк ходит вдоль берега, будто собака, и размышляет, прыгать или нет.

Он показывает мне средний палец и ласточкой ныряет в воду, которая остается холодной даже летом. Снова оказавшись на поверхности, Люк громко ухает и крутит мокрой головой, разбрасывая по широкой дуге капельки воды.

Я снова перевожу взгляд на Драммера. Он держит на руках Вайолет, лежащую в воде на спине, и сердце у меня проваливается чуть ли не в желудок. Она такая расслабленная, такая счастливая, и осенью она поедет в Стэнфорд. Ей не нужна ни финансовая поддержка, ни стипендия. Весь мир у ее милых ножек.

Вайолет понятия не имеет, что я тоже подавала документы в Стэнфорд, но не прошла. Она не знает, сколько мне приходится работать в конюшне: чистить стойла, чинить заборы и самой объезжать лошадей, потому что я не могу себе позволить никого нанять. Бабушка Вайолет платит тысячу двести долларов в месяц за размещение каждой из импортных выставочных лошадей своей внучки. Животные настолько дорогие, что Вайолет не разрешают ездить на них по диким тропам – только на специально построенных аренах с идеальным покрытием, чтобы жеребцы не поскользнулись и не споткнулись.

Я кошусь на подругу. Вот уж кому повезло и с генетикой, и с семьей. У Вайолет есть все: красота, деньги, мозги… и, возможно, даже Драммер. Мы все ее любим, но она не такая, как мы. Она человек посторонний. Я надеваю солнечные очки. Смотреть на Вайолет – все равно что глядеть на солнце: больно глазам.

Мо убирает в хвост темно-рыжие волосы и кричит:

– Нужно придумать план на оставшуюся часть лета! Мы же не можем ездить сюда каждый день! Я составила список. – Она вытаскивает из сумки ручку и розовый блокнот на спирали. – Вот что у меня пока есть: искупаться в Провале… так… Поход на весь день по тропе к водопаду Вернал в Йосемитском парке.

– Ни за что! – кричит Люк. – Слишком много туристов!

– Дай мне закончить, – требует Мо. – Ночь кино у Вайолет, поездка по магазинам в Рино за одеждой и вещами для колледжа, квест… ну, это я сама придумаю… родео в августе, день спа-процедур… это только для девочек… и охотничья вылазка для мальчиков.

– Я тоже люблю охоту! – возражаю я.

– Ты хочешь с ними? – спрашивает Мо. – В самом деле?

Хочу ли я провести пару ночей в крошечном охотничьем домике вместе с Драммером? Еще как! Но я молчу.

– Другие предложения? – обращается Мо к остальной компании.

– Кемпинг в Долине Смерти, – откликается Драммер.

– Только если нас повезет кто-то другой, – отвечает Мо. – Я еще с прошлой поездки не могу отцовский пикап от пыли отмыть.

– Есть идея, – бросает Люк. – Предлагаю сделать что-нибудь вне плана.

Мо хмурится, глядя на него:

– Я… Это я не могу записать.

Он плещет на нее водой из озера, и Мо недовольно щурится:

– Да если бы не я, вы бы все передохли с голода и скуки!

Драммер и Вайолет уже вышли из озера, и Драммер принимается за Мо:

– Очень в этом сомневаюсь! – Он щиплет ее за руки и щекочет живот, пока она не разражается громким хохотом.

Потом к берегу выплывает Люк и без сил плюхается на полотенце – он курит не меньше двух пачек сигарет в день и еле дышит. Вайолет и Мо принимаются за перекус, а мои лошади пасутся на высокой сухой траве у нас за спиной.

Неужели это последнее лето, когда мы вместе? Мо уедет первой – учиться на медсестру во Фресно. Вайолет отправится в Стэнфорд заниматься биохимией, я поеду в Сан-Диего изучать уголовное право, а Люк и Драммер пойдут работать.

Может быть, и мы с Вайолет и Мо уже на первом курсе найдем себе подработку и не приедем домой на каникулы? Или приедем лишь после того, как родители начнут нас умолять? Будут ли Чудовища разделены только географией, или образование тоже повлияет? Я содрогаюсь от мысли, что придется уехать из Гэп-Маунтин, заводить новых друзей, жить дальше…

Порыв ветра срывает с Мо шляпку.

– Я подберу, – говорю я.

Драммер косится на жарящее с неба солнце, и его ресницы отбрасывают острые тени на щеки.

– Погодка как раз для пожара.

– Тьфу на тебя! – восклицает Мо, словно одних его слов достаточно, чтобы все вспыхнуло.

Если не считать ветра, который теперь дует сильными порывами, день идеальный. Наше будущее раскидывается перед нами, подобно Провалу, такое же прекрасное и непредсказуемое, и я обещаю себе не забывать ни единого момента этого лета.

И вот тут Люк встает, вытаскивает из кармана пакетик с травкой и произносит слова, которые изменят нашу жизнь навсегда:

– Курить будет кто?

Глава 3

7 июля

15:00

– Что ж ты через бонг не куришь, как все нормальные люди? – ворчит Мо. – Отойди! Не хочу потом вонять этой дрянью!

От жары щеки у нее раскраснелись, а губы потрескались.

– Все равно у воды слишком сильный ветер. – Люк подхватывает свой рюкзак и решительно отправляется в лес, вплотную подступающий к пляжу.

Драммер встает и идет за ним. Вайолет секунду смотрит на них, потом натягивает шорты с низкой посадкой, застегивая их на тонкой талии, и сует ноги в кеды:

– Я быстро.

Она бежит за ними, приплясывая и чуть склонив набок голову.

Мо сворачивает покрывало и складывает вещи в сумку.

– Похоже, конец празднику.

– Или только начало, – недовольно ворчу я. – Ты же знаешь, я не люблю, когда Драммер под кайфом.

– Это потому, что он на тебя внимания не обращает, верно? Забудь про него, Хан. Есть и другие парни.

Меня бросает в жар.

– А точно есть?

Она смеется и закидывает сумку на плечо. Ее большие светло-карие глаза на мгновение стреляют в сторону леса:

– Черт! Надо бы за ними приглядеть.

– Они уже не маленькие, – возражаю я.

Мо молча вскидывает брови.

– Ну ладно. – Я сую полотенце в седельную сумку Санни, оставляю лошадей на привязи и следом за подругой иду по звериной тропе между соснами.

– Гляди! Медвежьи следы, – указывает Мо. – Жаль, ты не взяла с собой Матильду.

– Мне тоже жаль.

Собака у меня старая, но лает достаточно громко, чтобы отпугнуть медведя. Я сегодня слишком мало пила, и голова начинает слегка кружиться от обезвоживания. В лесу едва ли прохладнее, и сквозь ветки до нас дотягивается сухой ветер, горячий, словно дыхание дьявола. Трава и кусты крошатся, высушенные самым жарким летом в истории Гэп-Маунтин.

Я смотрю на телефон. Время 15:12. Под ногами шуршат сосновые иголки, напоминая о необходимости опасаться змей. Я слышу впереди смех.

Мы с Мо находим своих друзей посреди небольшой поляны. Люк и Драммер вполголоса судачат о ком-то им неприятном, а Вайолет стоит, прижавшись к Драммеру, и смотрит снизу вверх, как он затягивается трубкой Люка. Я замечаю, что рука Драммера небрежно обнимает Вайолет за талию, а пальцы распластались по заднему карману на ее шортах. Сердце начинает биться неровно. Это совсем никуда не годится.

Мо тоже это замечает и косится на меня.

– Уговор, – произношу я одними губами, но она пожимает плечами, словно говоря: «Мы были в шестом классе. Неужели он еще действует?»

В ответ у меня напрягается позвоночник. Конечно же, действует! Мы все договорились, что Чудовища не встречаются с Чудовищами. Я пялюсь на сосновые иголки. Кажется, внутри я по-прежнему двенадцатилетка, просто ростом стала повыше.

Драммер передает трубку Вайолет, и она глубоко втягивает дым, сложив губы, словно для поцелуя. Он завороженно глядит ей в лицо, и этот взгляд мне отлично знаком – не потому, что Драммер когда-то так смотрел на меня, а потому, что он так смотрел на множество девушек за прошедшие годы. Они с Вайолет нынешним летом оба без пары, и этот флирт… кажется опасным. Если Драммер замутит с ней, то ненадолго. И это может причинить боль Вайолет.

Когда Драммер замечает мой взгляд, он отстраняется от Вайолет и отдергивает руку, прижав ее к своему боку. И вид у него чертовски виноватый. Понимаю, что мое неодобрение несправедливо: Драммер мне не принадлежит. Между нами существуют какие-то странные отношения, которые невыносимы. В основном для меня, но и для него иногда тоже.

Трубка погасла, и Люк достает упаковку спичек из жестянки, лежащей у него в рюкзаке.

Я смотрю на него, вытаращив глаза:

– Эй! Нельзя зажигать спички в лесу!

Он косится на меня налитыми кровью полуприкрытыми глазами:

– Ага, но мне можно.

– Только не при повышенном риске пожара!

– Я осторожно, – возражает он, и Драммер хихикает.

Я качаю головой:

– А зажигалкой нельзя? Зачем вообще в наше время спички?

– Зажигалку ему еще не продадут, – хихикает Драммер еще громче, поскольку Люк несовершеннолетний.

Люк кивает:

– Зато я могу купить дробовик.

– Точняк! – восклицает Драммер, и они с Люком стукаются кулаками.

На меня никто не смотрит. Никто меня не слушает.

– Серьезно, не надо здесь курить. Не сегодня. Я знаю – у меня папа шериф.

– «У меня папа шериф», – повторяет Люк, идеально передразнивая меня, и оба разражаются громким смехом.

Гнев охватывает меня.

– Идите вы все к черту!

Люк морщится:

– Кому не помешает затяжка, так это тебе, Хан Соло.

Он чиркает спичкой, поджигает травку в трубке и глубоко затягивается. Потом выпускает дым мне в лицо.

Я понимаю, что он просто дурачится, но мозг совершенно отключается, и небо приобретает ослепительно-красный цвет. Я хватаю Люка за руку, впиваясь в нее ногтями. Он силен, чертовски силен, и вырывает руку из моей хватки. Зажженная трубка вместе со спичками вылетает из пальцев, и тлеющие алые угольки рассыпаются по сухой траве. Мой окрик разносится, словно выстрел:

– Я сказала, хватит!

– Черт… Ханна, успокойся… – Люк растерянно оглядывается вокруг. – Кто-нибудь видел, куда упала трубка?

Смех затихает.

– Вот так и начинаются пожары, – бормочу я.

– Это из-за тебя я ее уронил, – огрызается Люк.

– Это ты ее зажег, – напоминаю я.

Мы склоняемся к земле и начинаем искать трубку в высокой желтой траве.

– Если не найдем, с тебя новая, – говорит Люк. – Я ее только купил.

– Ребят, – раздается голос Вайолет спустя несколько мгновений, – я чую дым.

Мы выпрямляемся и оглядываемся в поисках источника запаха.

– Вон там! – указывает она на тоненькую струйку дыма и несколько небольших костерков, пожирающих опавшие сосновые иглы и разрастающихся на запад, куда их гонит ветер.

Мгновение мы смотрим на то, чего нас учили бояться с самого рождения, но чего мы прежде никогда не видели собственными глазами: на лесной пожар.

– Боже! Тушите скорее! – кричу я.

Мы беремся за дело, срывая рубашки и пытаясь сбить пламя, но взмахи лишь усиливают приток кислорода, питая огонь. Люк набирает землю горстями и швыряет в костерки, но огонь уклоняется. Один из очагов разделяется, обходя дерево, и образует два зубца, напоминающих рога. Мы пытаемся их остановить.

– Отводите его в сторону! Сделайте противопожарную полосу! – орет Драммер.

Мы выскакиваем перед огнем и начинаем выдергивать траву и расчищать кусты.

– У тебя есть что-нибудь в сумке, Мо? Может, вода? – спрашиваю я.

– Да.

Мо срывает сумку с плеча и вытаскивает полбутылки воды, плещет водой в пламя, и языки съеживаются, злобно шипя, а потом перескакивают через сырую траву.

– Это все?! – кричу я.

– Еще пиво осталось…

Она открывает бутылки и выливает содержимое в огонь, но пламя уже слишком сильное, чтобы этого хватило. Мо бросает бутылки.

– Я принесу воды из Провала! – кричит Вайолет.

Она хватает пляжную шляпу, чтобы набрать в нее воды, и бросается бежать. Пожар доходит до расчищенной нами полосы и легко перескакивает ее, подгоняемый ветром. Горячая зола летит вперед, создавая новые очаги. Пляшущие оранжевые языки пламени стремятся на запад, карабкаются по деревьям и пожирают кусты. Они разрастаются слишком быстро, нам за ними не поспеть. Высокие травы и сосновые шишки горят с треском, разбрасывая искры, парящие по ветру. Там, где они падают, разгораются новые костерки – голодные, молодые, жадные до топлива.

– Черт, черт, черт, – бормочет Люк.

Возвращается Вайолет со шляпой, видит, как широко расползлось пламя, и начинает плакать. Вода беспомощно льется из шляпы на землю.

Драммер отбрасывает со лба волосы, тяжело дыша. Нам всем трудно дышать, начинает одолевать кашель.

Мо достает ингалятор.

– Мы не сможем его остановить. Нужно звать на помощь, – сипит она.

Люк выхватывает из кармана телефон:

– Черт! Сигнала нет!

Ни у кого нет. За спиной у нас раздается конское ржание, и мне в голову приходит идея:

– Мы с Драммером можем доехать на лошадях до пожарных.

Вайолет качает головой:

– Нет, с тобой поеду я. Я езжу лучше и умею быстро скакать.

И верно. Как и я, она всю жизнь ездит верхом. Мы бросаемся к лошадям, но я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к остальным:

– Мо, подбери все бутылки! Избавься от всего, что показывает, что здесь были мы.

Секунду никто не понимает, потом Люк кивает:

– Ага. Это не мы.

– Что? – переспрашивает Мо; ее рыжие волосы растрепались и полощутся на ветру вокруг лица.

– Ты слышала, что сказал Люк. Мы ни при чем. Нас здесь не было. Никому ничего не рассказывайте. Просто бегите к моему дому! Мы с Вайолет предупредим город.

Я киваю Вайолет, и она смотрит на меня, растерянная, до смерти перепуганная и еще не отошедшая от травки.

Мы подбегаем к лошадям, чуть сбавив шаг, чтобы их не напугать. Санни гарцует и встает на дыбы, а вот Пистолет скорее озадачен, чем встревожен. Я отвязываю их, и мы ставим стопу в стремя, перекидываем вторую ногу через седло и подбираем поводья.

– Дай Пистолету волю, – говорю я Вайолет. – Ты поедешь впереди. Санни больше любит скакать сзади.

Вайолет на Пистолете выезжает на главную тропу, ведущую от озера в Гэп-Маунтин. Позади нас на хребте уже начинает гудеть пожар, пожирающий кусты. Сосновые шишки катятся по склонам, брызжа горячей смолой и распространяя пламя. Густой светлый дым вздымается столбом. Уверена, в добровольной пожарной команде его уже заметили. Мы гоним лошадей галопом к городу.

По пути до Гэп-Маунтин в моей голове проносятся законы и наказания, о которых я слышала от отца. Разводить огонь даже без злого умысла противозаконно. Поджог по неосторожности в штате Калифорния считается административным правонарушением. Телесные повреждения, причиненные в результате поджога по неосторожности, в штате Калифорния считаются преступлением. Смерть людей по причине поджога по неосторожности в штате Калифорния считается убийством. Пожар нужно остановить, пока никто не пострадал.

Я бью Санни пятками по ребрам:

– Но!

Обе лошади, пригнув головы, ускоряют бег.

Глава 4

7 июля

6:24

Мы с Вайолет галопом влетаем в Гэп-Маунтин. В городке всего одна центральная улица – Пайн-стрит; на ней и расположена добровольная пожарная команда.

Я вывожу Санни на дорогу, и его подковы начинают скользить по асфальту. Кони тихо ржут, встревоженные быстрой скачкой и запахом дыма. Ветер, дующий нам в спину, выворачивает хвосты лошадей вперед. Пистолет передо мной встает на дыбы. Вайолет одной рукой держит поводья, а другой вцепляется в луку седла. Она оборачивается и смотрит на меня тусклыми, покрасневшими глазами.

– Вайолет! На тротуар! – кричу я ей.

Она кивает, но слишком резко дергает поводья Пистолета, и конь снова встает на дыбы. В этот момент по Пайн-стрит прямо на них выворачивает машина. Визжат тормоза, и Вайолет пригибается к шее Пистолета, словно они собираются перемахнуть через препятствие, но потом Пистолет опускается на все четыре подковы. Он фыркает на маленькую «хонду» и ее потрясенного водителя.

– Прочь с дороги! – кричу я, но Вайолет уже выводит коня на тротуар.

«Хонда» медленно уезжает, и ее водитель качает головой. Я нагоняю Вайолет. Ее густые волосы липнут ко лбу, лицо мокрое от слез и соплей, а глаза опухли.

– Ужасно выглядишь, Ви. С пожарными говорить буду я, ладно?

– Хорошо.

Мы смотрим в сторону горы. Светлый дым потемнел. Он клубится над деревьями, затягивая небо. Я щелкаю языком, подгоняя Санни, и веду его по тротуару к пожарной части, но там уже заметили дым. Широкие ворота гаража подняты, и красная машина, сверкая маячками, уже выехала наружу. Пожарные спешат надеть снаряжение. Новенькие двухтоновые сирены, установленные на грузовиках как раз на такой случай, завывают на весь Гэп-Маунтин.

Горожане высыпают из кафе «Уайлдфлауэр», из парикмахерской, из магазина и стоят на улице, не сводя глаз с нависающих над нами гор.

Вдруг одновременно пищат все мобильники в Гэп-Маунтин, и вся улица, включая Вайолет и меня, смотрит на пришедшее от шерифа округа Моно уведомление:

Лесной пожар на хребте Гэп.

Направлены пожарные.

Жителям Гэп-Маунтин приготовиться к возможной эвакуации.

Я пялюсь в телефон:

– Эвакуация? Серьезно?

– Ханна, плохо дело! – кричит Вайолет.

Она сидит на моей пегой лошади посреди города с закрытыми глазами. Под кайфом, перепуганная, с виноватым видом. Нужно увозить ее.

– Вайолет, погляди на меня.

Она открывает глаза. Нижняя губа у нее дрожит.

– Это мы виноваты, – шепчет она, бросая взгляд в сторону дыма, клубящегося над лесом.

– Тсс… Молчи! – Мимо проносится пожарная машина, и Санни вздрагивает. – Вот видишь? Они уже знают о пожаре. Бригада в пути и скоро все погасит. Ведем лошадей ко мне домой. Больше мы ничего сделать не можем.

Вайолет кивает, и мы рысью направляемся на юг к окраине города. Тут рядом с нами резко останавливается полицейская машина. Открывается дверь, и выскакивает мой отец. Черт! После полудня ветер разыгрался и теперь треплет его серебристо-белые волосы. В пронзительных голубых глазах – тревога.

– Что вы делаете в городе верхом?

Я притворяюсь, что запуталась в поводьях, чтобы не смотреть на него.

– Увидели дым и приехали сообщить.

Если бы отец знал, что я поспособствовала пожару, он был бы обязан арестовать меня – точно так же, как когда-то арестовал мою мать. Я не могу с ним так поступить.

Папа треплет Санни по шее, глядя на пылающую гору.

– Хорошо, но теперь мы этим занимаемся. Пожарная служба штата идет на помощь. Отведи лошадей домой, Ханна. Если придется эвакуироваться, езжай в Бишоп. Вот, держи! – Он сует мне в руки кредитку. – Снимешь номер в гостинице. Прихвати для меня немного одежды и возьми фотографии матери.

Я напрягаюсь:

– Ты хочешь сказать, мои фотографии?

– Да, твои фотографии, – вздыхает он.

Я не упоминала, что была в машине, когда мама пьяной села за руль? Папа говорит, что она была слишком молода для брака и детей, но это полная ерунда. Ей было семнадцать, ему – восемнадцать, и они меня не планировали. Обычная история. Наверное, все просто: мама была эгоисткой и не заботилась о воспитании дочки. Поэтому и фотографии остались только мои, а не ее. Ничего «ее» больше нет.

У отца орет рация, и я узнаю голос помощника Варгаса:

– Мы перекрываем проезд по дороге к Провалу.

– Уже еду…

Папа косится на Вайолет, видит ее заплаканные и раскрасневшиеся глаза, видит, что она одета неподходяще для верховой езды, и ему становится любопытно:

– А вы не видели, как начался пожар? Или вообще что-нибудь необычное? Костер, оставленный без присмотра, детишек с петардами, еще кого?

Я открываю рот. Наверное, стоит сказать правду, но я не могу. Чудовища не сдают Чудовищ – еще один наш уговор. Признание должно быть общим решением, но Вайолет делает выбор за нас всех:

– Мы ничего не видели, шериф Уорнер. Только дым. Поэтому и приехали сюда.

У меня противно сводит живот, словно вагончик на американских горках набрал скорость, миновал крутой поворот и вот-вот рухнет вниз.

Отец снова смотрит на огонь, бушующий на склоне горы в нескольких милях от нас.

– В девяноста процентах случаев лесные пожары случаются по вине человека, – произносит он. – Наверное, чертовы электрики…

Снова что-то бормочет рация.

– Мне пора, – говорит папа, ныряет в машину, отвечает на вызов, и машина срывается с места, визжа шинами.

– О боже! – громко выдыхает Вайолет. – Я только что соврала твоему отцу. Меня тошнит.

– Все нормально, Ви. Это все травка и жара. Давай поводья, я отведу вас домой.

Она качает головой:

– Нет. Мне нужно проверить, как там бабушка и ее пудели. – Вайолет спешивается.

– Я с тобой. Отец просто осторожничает. Огонь не доберется до Гэп-Маунтин.

Она с сомнением смотрит на меня.

Двадцать минут спустя мы уже почти у самого дома бабушки Вайолет – идем рысью проселочными дорогами, минуя семейства, высыпавшие на лужайки перед домами. Кто-то пялится на гору, кто-то поливает водой крыши, кто-то складывает вещи в машину. Пищат телефоны – новое предупреждение:

Лесной пожар приближается к Гэп-Маунтин.

Сильный ветер способствует распространению пламени.

Пожарные прибыли на место.

Приготовьтесь к эвакуации.

Я разворачиваю Санни и смотрю в ту сторону, откуда мы приехали.

– Господи… – шепчу я.

– Что там? – Вайолет оборачивается и видит то же, что и я.

Пожар – наш пожар – превратился в жуткую движущуюся стену оранжевого пламени. Она уже перевалила через хребет и валит деревья, змеясь в сторону города, будто дракон. В небо бесконечными клубами взлетает дым, и вокруг, словно снежинки, начинает сыпаться пепел.

– Огонь приближается! – кричит Вайолет.

Пистолет чувствует ее страх и срывается на галоп. Я даю шенкеля Санни, и мы нагоняем Ви, спеша к дому ее бабушки.

Когда мы подъезжаем к жилищу Элизабет «Лулу» Сандовал, белому трехэтажному дому в викторианском стиле, построенному по образцу особняков Сан-Франциско и окруженному лесом, хозяйка уже складывает вещи в свой внедорожник. На ней истертые ковбойские сапоги, футболка с выцветшей радугой на груди и старые джинсы. Седые волосы заплетены в две длинные косы. По виду и не скажешь, что она богата, но Сандовалы сделали огромное состояние на торговле лесом.

– Вайолет! Ханна! – заметив нас, зовет Лулу. – Девочки, с вами все в порядке?

По пути сюда Вайолет наконец-то поддалась инстинкту самосохранения. Она утирает глаза и собирается с духом.

– Все хорошо, бабушка. Что ты делаешь?

Лулу бросает взгляд в сторону пожара.

– Эвакуируюсь. На что еще похоже?

Дым затягивает солнце, и небо из голубого становится приглушенно-серым, будто кто-то накинул на него покрывало. Порывы ветра треплют одежду, яркие искры сыплются маленькими кометами.

– Огонь до нас не доберется, – уверяю я.

Бабушка Вайолет вздыхает:

– Милая моя, он уже добрался.

– Что?

– Город загорится не от пламени. От искр.

Я замечаю падающие вокруг нас красные частички горящего пепла. Они не способны навредить дому Лулу, потому что она старается соблюдать меры безопасности: безупречные лужайки зелены и всегда обильно политы, водосточные желоба на крышах закрыты сетками, и в них не скапливается мусор, а между домом и лесом вспахана широкая защитная полоса. Но далеко не все жители Гэп-Маунтин настолько внимательны. По всему городу водостоки домов завалены опавшей листвой с прошлой осени, на облупившихся крылечках домов сложены поленницы дров, а высохшие лужайки усыпаны сосновой хвоей. Гэп-Маунтин не может не вспыхнуть.

Мы с Вайолет слезаем с лошадей и помогаем Лулу загрузить в «линкольн-навигатор» коробки с фотографиями, ее лекарства, чемодан, важные документы, ящик с бутилированной водой и закусками, а также троицу ее больших пуделей. Собаки грациозно запрыгивают на заднее сиденье.

Потом Лулу отправляет внучку наверх собрать одежду. Вернувшись, Вайолет добавляет в багажник машины два небольших чемодана.

Лулу, сжав губы, смотрит в телефон:

– Не могу дозвониться до твоих родителей!

– Бабушка, они посреди Тихого океана, – отвечает Вайолет, и я вспоминаю, что ее родители этим летом наняли частную яхту для круиза из Сан-Франциско в Австралию. – Не бойся, в Бишопе мы будем в безопасности, – добавляет она.

– Собачий корм! – вскрикиваю я. – Собачий корм взяли?

Лулу щелкает пальцами:

– Молодец, Ханна! Сейчас принесу.

Она быстрым шагом возвращается к дому; косички колотят по спине.

– Нам нужно договориться, что будем врать, – шепчу я Вайолет, когда Лулу скрывается из вида.

Горячая искра падает мне на кожу и опаляет волосок на руке.

Полуприкрытые глаза Вайолет начинают яснеть:

– Зачем?

– Потому что мы соврали моему отцу, – отвечаю я, беря часть вины на себя. – Потому что Люк ходит под условкой и потому что вы, ребята, пили и курили травку. Никто не должен знать, что мы были у Провала, когда все это завертелось, – я машу рукой в сторону пожара.

Оливковая кожа подруги бледнеет на глазах:

– Но это же вышло случайно!

– Неважно, Ви. Все равно это поджог. Да и Люк закурил трубку далеко не случайно. – Я утираю лицо и начинаю расхаживать из стороны в сторону. – Нас могут упечь в тюрьму.

Вайолет испуганно глядит на меня.

– Наши рассказы – твой, мой и остальных – должны совпадать. Надо встретиться и обсудить.

Я достаю телефон и начинаю групповой чат: «Вы уже у меня?»

Через считаные секунды приходит ответ Люка: «Ни хрена себе разгорелось! Да, мы у тебя».

Я: «Оставайтесь там. Нужно поговорить. Всем. Удалите эту переписку».

Мо: «А эвакуация?»

Я: «ХВАТИТ ПИСАТЬ!»

Когда возвращается Лулу, мы убеждаем ее отпустить Вайолет со мной – помочь вернуть лошадей и собрать вещи.

– Как только закончим, я сама отвезу ее в Бишоп, – обещаю я.

– Я поеду за вами, – предлагает Лулу.

– Не надо, – убеждает Вайолет. – Мы едем в сторону от пожара, а на дорогах будут пробки. Мы сильно не отстанем.

Лулу глядит на пуделей, кивает и садится в «линкольн».

– Позвоню по дороге и забронирую номера в «Холидей инн». Вам с отцом тоже, Ханна.

Я благодарю ее, мы с Вайолет садимся на лошадей и пускаем их галопом. Пока мы едем на юг, ветер усиливается, гоня в нашу сторону дым и пепел. Мы подтягиваем майки вверх, прикрывая рты. Небо темнеет.

Впервые с того момента, как я увидела пламя, тело сковывает настоящий ужас. Огонь уже спускается по склону с хребта, пожирая деревья и кусты, скользя к северной окраине города. Дома там старые, построенные на участках площадью от четверти до половины акра. Именно в северной части живет большинство пожилых горожан.

Мы с Вайолет пересекаем дорогу и замечаем колонну машин пожарной службы Калифорнии, несущуюся в нашу сторону, сверкая мигалками и гудя сиренами. У Санни сдают нервы, и он встает на дыбы, выбрасывая меня из седла. Я падаю на спину.

– Тпру! – ору я, хватаясь за свисающие поводья, но конь ржет и уносится прочь, скрываясь среди деревьев.

Пистолет рвется следом, но Вайолет удается его усмирить.

– Поедешь со мной, Хан, – командует она.

Забираясь на лошадь перед Вайолет, я чувствую, как болит спина. Мы вместе скачем на Пистолете к моему дому.

Телефоны снова пищат, выдавая новое оповещение:

Неконтролируемый лесной пожар достиг Гэп-Маунтин.

Огонь угрожает зданиям.

СРОЧНАЯ ЭВАКУАЦИЯ!

Локализация пожара: 0 %.

Мы с Вайолет едем в напряженном молчании, выбирая проселочные дороги и объезжая стороной центр города. Вскоре до нас доносятся первые взрывы: газовые баллоны. Сирены гудят по всей долине, в которой расположен округ Моно, и дым поднимается между горными пиками, словно после взрыва атомной бомбы.

Кажется, я физически ощущаю чувство вины где-то между лопатками. Не надо было хватать Люка за руку, когда он держал трубку. Дурацкий поступок! Допустим, он надо мной потешался, но почему я не могла пропустить его подколы мимо ушей, как поступили бы Драммер или Мо? Мы постоянно подтруниваем друг над другом. Почему именно меня это всегда бесит? Кто из нас виноват в пожаре: я или Люк?

Я направляю Пистолета по дорожке, и вот уже виден наш дом: старый коттедж с двумя спальнями, угнездившийся среди сосен. Когда мы подъезжаем, вся компания – Драммер, Люк и Мо – уже сидит на крыльце. Мой пегий жеребчик Санни тоже нашел дорогу домой. Кто-то (скорее всего, Драммер) расседлал его и закрыл в стойле.

Все поднимают головы и смотрят на меня. Шагнув на крыльцо, я выдыхаю:

– Все в дом. Надо поговорить.

Глава 5

7 июля

Локализация пожара: 0 %

17:35

– Вот это мы влипли, – произносит Мо, раздавая бутылки с водой из моего холодильника.

Мы рассаживаемся вокруг обшарпанного простого стола на кухне. В раковине свалена горой посуда, Матильда лежит у наших ног и поскуливает, обижаясь на отсутствие внимания.

Когда Мо открывала дверцу, лампочка в холодильнике не зажглась, и достаточно бегло оглядеть дом, чтобы понять причину: нет электричества. А значит, и насосы в скважине не работают. Если пожар направится в нашу сторону, у меня не будет воды, чтобы с ним бороться. Правда, наш дом находится в южной части Гэп-Маунтин, а огонь распространяется на северозапад, но это не значит, что мы в безопасности. Горячий пепел падает повсюду. Нужно уезжать, но и поговорить с ребятами тоже необходимо.

Люк бьет кулаком по столу:

– Да нет, это я влип. У меня условка. – Из-за темных волос и глаз его алебастровая кожа кажется совсем безжизненной; лицо перекошено от боли. – Теперь меня посадят.

– Никого не посадят, если мы будем держать рот на замке, – говорю я.

– Боже… Поверить не могу, что солгала шерифу, – добавляет Вайолет. У нее под глазами появились сероватые круги.

Люк пристально смотрит ей в глаза:

– Ты говорила с отцом Ханны?

Она кивает, и я объясняю:

– Он увидел нас возле пожарной части и спросил, не видели ли мы, как начался пожар. Мы сказали, что не видели.

Последствия постепенно доходят до остальных. Ложь – это обязательство, которое мы между собой не обсуждали, но она теперь связывает нас. Люк хмурится:

– Наверное, это к лучшему. По пути мы видели пару горящих охотничьих домиков. Это дерьмо вырвалось из-под контроля. Электричества нет, скважины не работают. Никто не сможет накачать воды. Нельзя, чтобы пожар связали с нами.

– Вы видели горящие домики? – спрашиваю я.

– Да, пустые, – отвечает Люк, не глядя на меня и все еще злясь из-за нашей ссоры.

– Расскажи ей о медведях, – говорит Драммер.

Он возбужденно ерзает, не в силах усидеть на месте. Распахнув кухонный шкафчик, достает коробку с сухим завтраком и начинает горстями сыпать его себе в рот.

Люк бросает взгляд в сторону кухонного окна.

– Зверье спускается с горы. Мы прошли совсем рядом с медведем, и он на нас даже не посмотрел. Потом видели оленей и койота. Все спасаются от огня.

Я откидываюсь на спинку стула и задумываюсь. Ущерб собственности переводит наш поступок в разряд тяжких преступлений, и это не преувеличение. В Калифорнии не церемонятся, если речь идет о пожаре. Люк прав: если кто-то узнает, что мы наделали, нам всем крышка. Мало того что мы окажемся в тюрьме, нас с Мо и Вайолет могут лишить мест в колледже. Сердце начинает биться быстрее, кишечник недовольно урчит. Надо упредить события.

Я смотрю на Вайолет и мысленно благодарю бога, что она соврала моему отцу.

– Послушайте, нас никто не подозревает. Пока не подозревает и, возможно, никогда не заподозрит. Нужно только договориться, что мы будем рассказывать, если кто-нибудь спросит, где мы были. Хотя вполне возможно, что никто и не спросит.

– Ты права, – говорит Мо и громко выдыхает; в руке она сжимает ингалятор, глаза покраснели от дыма и слез: выглядит она скверно. – Нет причин нас подозревать.

Получается, я дала друзьям больше надежды, чем хотела, поэтому решаю отыграть немного назад.

– Будет расследование, Мо. Пожарные штата найдут очаг возгорания, который будет рядом с Провалом, поэтому нужно только постараться, чтобы никто не узнал о нашей вылазке. Кто-нибудь говорил с другими о планах на сегодня?

– Не знаю, – говорит Мо. – Возможно. Не могу вспомнить.

Вдруг ее телефон вибрирует: пришло сообщение.

– Черт! – вскрикивает она. – Мама пишет, огонь уже подобрался к Стоуни-Ридж.

Люк вскакивает со стула:

– Не может быть!

Мо дрожит.

– Она говорит, что видит пламя. Боже!

Люк и Мо живут в Стоуни-Ридж – районе старых домов, где в основном обитает пожилое население, и это меня очень беспокоит. Люк, который ненавидит телефоны, смотрит в свой и разражается проклятиями.

– Три пропущенных от Эйдена! Только бы моя чертова мамаша была дома… Пусть увезет брата оттуда!

Мы все знаем, что мать Люка, скорее всего, играет в казино и кайфует в Неваде, наплевав на восьмилетнего Эйдена.

– Нам тоже нужно убираться отсюда. Придется обговорить нашу легенду потом. – Драммер принимается расхаживать по кухне.

Люк увеличивает громкость телефона, и раздается сигнал о новом сообщении.

– Черт! Эйден пишет. Говорит, он дома один и не может найти кота, – сдавленным голосом произносит он. – Мне пора.

– Возьми мой квадроцикл. – Я снимаю с крючка ключи и бросаю ему.

– Можно мне с тобой? – просит его Мо. – Родители эвакуируются. Я должна им помочь. – Она срывается на хрип и присасывается к ингалятору. – А моя комната… Что будет с моими вещами?

Вайолет начинает плакать, и мы все вместе выбегаем на улицу в сопровождении Матильды. Люк прыгает на сиденье квадроцикла и заводит мотор. Мо садится за ним.

Драммер хватает Мо за руку, стараясь перекричать ветер и доносящиеся издалека взрывы газовых баллонов:

– Тебе нельзя туда! Там сплошной дым!

Среди деревьев порхают частички пепла, небо приобрело серо-стальной цвет, а ветер дует с такой силой, что порывы опрокинули мусорный бак с защитой от медведей.

Мо в ответ Драммеру качает головой, сует ингалятор в сумку и обхватывает талию Люка:

– Мне нужно домой.

Люк вдавливает педаль в пол, и квадроцикл срывается по гравийной дорожке, виляя задней частью и плюясь камешками из-под колес. Мы смотрим, как Люк с Мо скрываются из виду, а потом я оборачиваюсь к друзьям:

– Драммер, прицепи фургон для лошадей к пикапу моего отца. Вайолет, принеси поводок Матильды. Я сейчас вернусь.

Я бегу наверх, чтобы кинуть в рюкзак что-нибудь из одежды.

Понятия не имею, где отец держит важные документы, поэтому просто хватаю одежду для него и наш фотоальбом. В нем показана медленная гибель семьи, от которой в итоге остаются только брошенные отец и дочь, но я не могу бросить папу. Я беру зарядник для телефона и зачем-то прихватываю школьный ежегодник.

– Быстрее, Хан. Пора ехать, – торопит Вайолет, когда я спускаюсь по лестнице. Она ведет на поводке Матильду.

– Я готова.

На крыльце я сталкиваюсь с Драммером и холодею от выражения обреченности у него на лице.

– У прицепа два колеса спущено, – поясняет он. – Лошадей придется оставить.

К глазам подступают слезы.

– А если пожар доберется сюда?

Он показывает мне баллончик с краской, взятый в гараже. Со стоном я понимаю, что нужно сделать ради спасения лошадей. Всего их у меня три: Стелла, Пистолет и Санни. Последний – привет от соседского жеребца, который четыре года назад сбежал из конюшни и покрыл Стеллу.

Пока Драммер удерживает коней на месте, я рисую краской у них на боках номер своего телефона. Пометив животных, мы с Драммером отпускаем их и смотрим, как они галопом убегают в лес.

– Это я виновата, – шепчу я.

Драммер обнимает меня и утирает мне слезы своей рубашкой.

– Мы все виноваты.

Я чувствую, как стучит его сердце, и шмыгаю носом.

– Никто никогда не узнает.

– Да, не узнает. Где твои ключи?

Достаю их из кармана, после чего мы все – Вайолет, Драммер, Матильда и я – загружаемся в мой «ранглер» и выезжаем на проселочную дорогу.

Мы постоянно кашляем от дыма, небо кажется почти черным. В голове не укладывается, что все это началось с горячих искр от крошечной трубки.

Проселок упирается в шоссе 395, подъехав к которому я бью по тормозам. Двухполосная автострада запружена машинами, направляющимися на юг. Они медленно ползут мимо. Водители с округлившимися глазами и разинутыми ртами напоминают зомби.

Легковушки и пикапы набиты детьми, собаками, кошками в переносках и птицами в клетках. У некоторых на буксире прицепы для лошадей и скота, жилые трейлеры. Багажники пикапов переполнены чемоданами, коробками, ящиками с водой и домашними животными. В одном пикапе едут три поросенка, усыпанные пеплом. В другом – целая семья, сидящая в обнимку и непрестанно кашляющая. Машины не пропускают нас в поток, поэтому я втискиваю капот джипа меж двух седанов и втягиваюсь в колонну, направляющуюся на юг. На телефоны приходит новое сообщение:

В Гэп-Маунтин горят здания между Саммит-авеню и Винди-Пик.

Улицы перекрыты.

Работают пожарные.

Немедленно покиньте город!

– Это же в Стоуни-Ридж! – выдыхает Драммер; его зрачки в широко раскрытых голубых глазах сжались в крошечные точки. – Люк и Мо могут попасть в ловушку!

– Может, сумеем их нагнать? – Я высовываю руку в окно, чтобы предупредить другие машины о маневре, и выворачиваю джип на противоположную полосу. Она пуста – кроме нас никто не едет в сторону пожара. Водитель за нами отчаянно сигналит.

– Боже! – вскрикивает Вайолет на заднем сиденье.

Я изо всех сил выжимаю педаль газа, и мы устремляемся в ту сторону, куда уехали Люк и Мо. Сворачиваем на боковую улочку под названием Сандерс – Люк поехал этой дорогой – и въезжаем прямо в стену дыма. Фары светят вовсю, но дорогу едва видно.

– Закройте окна! – кричит Драммер, потом включает на полную мощность кондиционер в машине. Это помогает очистить воздух в джипе.

– Не нравится мне это! – жалуется Вайолет, упираясь руками в потолок.

В голове проносятся мысли о стариках, живущих в Стоуни-Ридж. Как они выберутся? Мне часто приходится слышать вызовы врачей по отцовской рации. Часть обитателей того района неспособна передвигаться без ходунков, а как минимум один житель не расстается с кислородным баллоном. Я знаю, что у некоторых деменция, многие плохо слышат, а у большинства и мобильных-то нет. Получают ли они вообще оповещения? Успеют отец и пожарные вывезти их? И как быть с детьми, которые, как братишка Люка, остались дома одни? Вдруг кто-то из них погибнет? Это уже будет квалифицироваться как убийство. Черт! Глаза обжигают слезы. Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал.

Когда мы влетаем в дым, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида на Вайолет. Ее блестящие волосы растрепаны, глаза мерцают, будто обсидиан, а на лице застыла гримаса, словно Ви на грани жизни и смерти. Рядом со мной Драммер вытирает ладони о джинсы. Светлые брови нахмурены и нависают над глазами.

Кажется, я первой понимаю, что отношения между нами никогда не станут прежними. Эта тайна, это преступление связывает нас таким тугим узлом, что нам никуда от него не деться. Даже когда мы будем праздновать свадьбу, смотреть, как играют наши дети, или жить в домах престарелых. Поймают нас или нет, все равно это останется с нами до самой смерти. Мы – пять человек на быстро вращающемся колесе. Стоит одному из нас потерять равновесие, и мы все упадем.

Я сразу же клянусь не допустить этого. Я не остановлю вращение колеса. Не дам нам попасть в тюрьму. Спасу Чудовищ.

Глава 6

7 июля

Локализация пожара: 0 %

18:22

Мой джип скачет по грунтовой дороге. Дворники сметают пепел с лобового стекла. Мы вглядываемся в окна, пытаясь отыскать Люка и Мо на квадроцикле, и в салоне стоит тишина. Я уже готова развернуться и поехать обратно, когда ветер вдруг сменяет направление. Дым немного рассеивается, обзор становится лучше.

Я жму на газ и еду на полной скорости. Машину подбрасывает на колдобинах и водопропускных трубах. Все упираются в потолок и цепляются за дверцы, но никто не просит меня ехать медленнее. Надо нагнать Люка и Мо и вывезти их из Гэп-Маунтин. Вокруг сыплются искры, и небо затянуто бурой пеленой. Если это и не ад, то чертовски на него похоже.

– Осторожно! – орет Драммер.

На дорогу, еле передвигая ноги и оглядываясь в замешательстве, выходит медведь. Я бью по тормозам, резко поворачиваю, и на секунду-другую джип встает на два колеса. Я кошусь на Драммера. Он сидит с отвисшей челюстью. Тут джип плюхается на все четыре колеса и останавливается с резким рывком, швыряющим нас сначала вперед, потом назад.

Зверь стоит в считаных дюймах от радиаторной решетки. Маленькая медведица. Наверное, годовалая. Она фыркает на джип и отступает. Я распахиваю дверцу и начинаю отгонять косолапую. Она тут же разворачивается и убегает в лес. Я возвращаюсь на место, держась за грудь. Только тут мне приходит в голову спросить:

– Все пристегнуты?

Слышатся щелчки ремней безопасности и причитания Вайолет:

– О боже! О боже!

Включаю первую передачу и трогаюсь с места.

– Поглядывайте по обочинам: вдруг Люк разбил квадроцикл. Я буду смотреть вперед.

Трясущимися руками переключаюсь на вторую передачу. Мы въезжаем в район, где пожар уже прошел, и замолкаем. Все вокруг черно и обуглено. Оставшиеся крошечные огоньки доедают остатки того, что может гореть. Дорога усыпана дымящимися ветками и мусором. Я включаю полный привод и веду «ранглер» в объезд препятствий, иногда съезжая с дороги.

– Это что, олень? – спрашивает Вайолет.

Я жму на тормоза, и мы все смотрим в ту сторону, куда она показывает. Огонь пронесся с такой скоростью, что спалил олениху с олененком на месте. Мне вспоминается библейская история о женщине, которая оборачивается и превращается в соляной столб. Разве что эта пара больше напоминает горки черного перца.

– Если животные не смогли убежать, то смогут ли люди? – дрожащим голосом спрашивает Вайолет.

Драммер тянется назад, чтобы коснуться ее, и я замечаю в его глазах слезы. В последний раз я видела Драммера плачущим в тот день, когда от рака умерла его собака. Он ни в какую не признавался себе, что пес болен. В этом весь Драммер: никогда не обращает внимания на творящееся вокруг дерьмо. Но однажды он обнаружил собаку бездыханной на полу в прачечной. Драммер позвонил мне и попросил приехать, и я застала его воющим так, словно его убивают. Я понятия не имела, чем помочь, поэтому предложила вырыть могилу и похоронить пса, но от этого он только разрыдался еще сильнее.

Теперь, глядя, как он поглаживает Вайолет, я понимаю, как надо было тогда поступить: попросту обнять его.

– Спасатели всех вывезут. Не беспокойтесь, – пытаюсь успокоить всех я.

Перед нами уже центр Гэп-Маунтин, а мы все еще не видели и следа Мо и Люка.

– Черт! – вскрикиваю я. – Там мой отец!

Я снова резко бью по тормозам, но спрятать от постороннего взгляда ярко-красный «ранглер» просто невозможно. К тому же это единственная машина на дороге, не принадлежащая пожарным или полиции. Все остальные или уже уехали, или мчатся в противоположном направлении.

Мой отец бежит к нам через два квартала. На лице у него респиратор.

– Глядите! Почта горит! – кричит Драммер.

Я поднимаю голову и смотрю поверх руля. За спиной отца оранжевые языки пламени жадно лижут деревянную обшивку почтового отделения.

Пожарная машина уже на месте, и команда пытается спасти здание и окружающие строения. Должно быть, почта загорелась от искр, потому что основное пламя все еще бушует среди деревьев. Огненный дракон уже поднялся выше десяти метров и раскинулся на мили в ширину, распространяясь, как мы узнаем позже, на три футбольных поля в секунду и разбрасывая искры на милю вокруг.

Когда отец подбегает к машине, я опускаю стекло, и салон тут же наполняется удушливым дымом. Лежащая на полу джипа Матильда начинает лаять.

– Почему ты еще не в Бишопе? – зло спрашивает папа.

– Люк и Мо взяли квадроцикл, чтобы попробовать добраться до дома. Мы не можем их найти, – сквозь слезы отвечаю я.

– Какой дорогой они поехали?

– По Сандерс.

Отец кивает и вызывает по рации заместителей.

– Мы их найдем, – обращается он ко мне. – А вы, ребята, разворачивайтесь и валите отсюда. Живо!

– Пап, подожди… – Я вижу, что от прилива адреналина у него набухли вены и дрожат руки. – Никто… не пострадал?

Он понимает, что я имею в виду. В порядке ли жители Гэп-Маунтин? Никто не погиб?

Отец кладет руки на приоткрытое окно:

– Пока трудно сказать.

Кажется, он знает больше, чем говорит, и я с ужасом думаю, что мы кого-то убили.

– Пап?

Он хлопает ладонью по дверце машины:

– Разворачивайся. Поезжай в Бишоп. Напиши мне, как будешь в безопасности.

С этими словами он убегает навстречу пламени.

Господи, да он сам в опасности! Я сижу, вцепившись в руль и еле дыша, и вдруг ощущаю полную растерянность.

– Черт! Давай, Хан! – Драммер стаскивает меня с сиденья.

Я меняюсь с ним местами, все глубже погружаясь в панику.

– Дыши глубже, – велит он и дает газу.

Машина, скрипя шинами, разворачивается и пускается обратно к шоссе 395.

Пламя добирается до Пайн-стрит в тот самый момент, когда над головой ревет первый самолет, сбрасывающий партию воды, розовой от огнезащитной добавки. Мимо моего джипа громыхают бульдозеры, едущие к лесу, чтобы валить деревья и создавать противопожарные полосы. Я мысленно приветствую пожарных штата, хоть их появление не сулит ничего хорошего. Это значит, что наш пожар разросся и вырвался из-под контроля. Это значит, что затраты на его тушение взлетают до небес прямо на глазах.

Драммер сворачивает на боковую улицу, ведущую к шоссе, а я продолжаю слать Мо сообщение за сообщением, не получая ответа.

Вайолет лезет с телефона в соцсети и начинает громогласно читать сообщения.

– Прачечной больше нет! – вопит она. – Стоуни-Ридж горит! – Ви задыхается. – Весь район! – Тут она срывается на визг: – Школа!

– Что школа? – кричит в ответ Драммер.

– Школа горит!

– Только не это, – бормочу я. – Мо не переживет.

Мы все знаем, как она любит нашу школу. Она представляла учеников в совете школы, была в совете самоуправления и в танцевальной команде, возглавляла кулинарный клуб.

Вайолет пялится в телефон с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью.

– Эй! Мы еще не знаем, правда ли это, – замечаю я. – Перейди на нормальный новостной сайт.

– Вон шоссе! – кричит Драммер.

Он резко сворачивает, чтобы срезать угол, и, не снижая скорости, слетает с откоса на обочину шоссе 395, едва не впилившись в «ниссан». Водитель машины сигналит и не пускает нас. Следующий автомобиль замедляет ход, и Драммер встраивается в поток.

Теперь уже обе полосы едут в одном направлении. Никого не волнует, что левая полоса предназначена для движения на север, а правая – на юг. Все равно все мчатся на юг. Машинам спасателей придется воспользоваться обочиной.

– Ни хрена себе! Вот так апокалипсис! – восклицает Драммер.

На телефон продолжают сыпаться сообщения, которые я читаю вслух с пассажирского сиденья. От последнего у меня земля уходит из-под ног:

Гэп-Маунтин и окрестности – немедленная эвакуация!

Локализация пожара: 0 %.

В квартале Стоуни-Ридж множественные очаги возгорания.

Возможны жертвы.

У меня перехватывает дыхание, а Вайолет заливается слезами. Молчание в джипе напоминает тишину в центре бури. Драммер косится на меня, и между нами проносятся воспоминания: мы детьми бегаем под струями воды из газонного оросителя, устраиваем пикник во дворе, прыгаем на моем потрепанном старом батуте, катаемся верхом, плаваем в Провале. Воспоминания кружатся и вылетают в окно. Все это больше не имеет значения. Наше детство только что лопнуло, как Бэмби под ногой Годзиллы. «Возможны жертвы». Неужели мы и правда кого-то убили?

– Мы сгорим в аду… – стуча зубами, бормочет Вайолет.

Вдруг Драммер резко оборачивается, и его голубые глаза округляются от ужаса.

– Вылезайте все из машины! Быстро! – кричит он.

Мы тоже оборачиваемся. Ветер снова сменил направление, и стена пламени подобралась к дороге. Небо почернело, и нагоняющий нас огонь охватывает машины примерно в миле позади, взрывая бензобаки. Из-за пробки автомобили на шоссе еле тащатся. Огонь движется быстрее. Люди выскакивают и бросаются наутек. Они пробегают мимо моего джипа, таща с собой детей, животных и коробки. Одна женщина несет на руках ягненка.

На мгновение мы замираем, а потом распахиваем дверцы. Матильда воет волком и выскакивает следом за нами. В машине остается только Драммер. Он захлопывает дверцу и снова пристегивается.

– Я съеду с дороги, – говорит он. – Если сумею убежать от огня через лес, встретимся впереди.

– Нет! – кричу я. – Не получится! Ты окажешься в ловушке и погибнешь!

– Нам нужна машина, Хан. Бегите! Я постараюсь встретить вас впереди.

– Не надо! – визжу я.

Он качает головой, заводит двигатель, выруливает из ряда машин, едущих на юг, и скрывается в лесу. Среди деревьев огонь распространяется еще быстрее, чем по шоссе. Пламя перескакивает с ветки на ветку, а искры разлетаются в стороны, создавая мелкие очаги, прокладывающие путь породившему их чудовищу.

Сердце замирает. Дым и пепел разъедают глаза. С неба падают целые головни, рассыпаясь искрами по асфальту. Огонь шагает вперед с неумолимостью терминатора, расшвыривая машины с дороги, точно игрушки. Ему нужны мы. Его создатели.

– Бежим! – кричит Вайолет.

Она тянет меня за рукав, и мы бросаемся вдоль шоссе, стараясь не налетать на машины и более медлительных людей. Матильда бежит рядом со мной, уже задыхаясь от жары.

Ядовитый пепел покрывает толстым слоем волосы и кожу. Мы задираем майки, чтобы прикрыть рты. Под одеждой у нас с Вайолет по-прежнему бикини, но мы уже не те девчонки, которые всего несколько часов назад купались в Провале. Мы – убийцы. «Возможны жертвы». Господи, только не это.

Температура сегодня под сорок, но на черном асфальте и с наступающим на пятки пожаром намного жарче. Страдающая от артрита Матильда начинает прихрамывать и тихонько поскуливать. Ее рыжая шерсть блестит под потемневшим небом, возвращая себе тот красновато-коричневый оттенок, который был у нее в детстве. Я тяну ее за ошейник:

– Давай, девочка!

Матильда чуть виляет хвостом и пытается двигаться быстрее. В извиняющемся взгляде ее темных глаз читается: «Прости, что я постарела».

Я отваживаюсь бросить взгляд назад и вижу, что пожар нас нагоняет. Одна из машин съезжает в кювет, и язык прожорливого пламени проносится прямо над ней.

– Вот черт! – вскрикиваю я.

Ужас переполняет мозг. Я смотрю на Матильду. Она совсем выбилась из сил.

– Нам не удастся убежать! – визжит Вайолет.

– А вот и удастся!

Я подхватываю Матильду на руки, и мы мчимся еще быстрее. Бежать с собакой на руках становится труднее с каждым шагом; от страха кровь по венам течет бешеным потоком. Огонь настигает нас, и горло разрывается от рыданий. Неужели мы вот так и погибнем?

Глава 7

7 июля

Локализация пожара: 0 %

18:55

Я быстро отстаю от Вайолет, потому что Матильда весит под сорок кило, а я пытаюсь бежать с ней на руках, обутая в шлепанцы. Вайолет гневно оборачивается:

– Брось собаку, Ханна!

– Что?! Нет!

Подруга хватает меня за руку, будто клещами. Черные глаза горят.

– Не бросишь – погибнешь!

– Это же моя Мэтти! – пытаюсь вырваться я.

– Она слишком тяжелая. Придется ее оставить.

– Не могу, Ви! Я не могу бросить Матильду! – трясу головой я.

– Ханна! – визжит Вайолет и тянет меня за руку. – Бросай чертову собаку и бежим со мной! Ты мне нужна! – В ее глазах отражается пламя.

– Не могу, – тяжело дыша, хриплю я.

Вайолет смотрит на меня удивленно, даже немного обиженно, потом выпускает мою руку и убегает прочь.

Я ставлю Матильду на землю, беру за ошейник и пытаюсь подбодрить:

– Давай, Мэтти! К ноге!

Приближающееся пламя чуть замедляется, чтобы уничтожить подвернувшийся на пути минивэн, и тут же пускается бушевать снова, когда его языки достигают бензобака и машина взрывается. Я падаю прямо на Матильду, зажимая ладонями уши. Собака взвизгивает, когда я приземляюсь ей прямо на задние лапы.

– Прости! – Я поднимаю ее на ноги.

Рядом с нами застрял прицеп с лошадьми. Животные внутри громко ржут и брыкаются. Владелец машины бежит к ним на помощь.

– Убери собаку! – кричит он. – Сейчас я их выпущу!

Я оттаскиваю Матильду с дороги. В ушах гудит, жар начинает обжигать кожу. Мужчина открывает дверь прицепа, и четыре лошади, оборвав привязи, вырываются наружу. Они несутся галопом вдоль шоссе, брыкаясь и со ржанием перепрыгивая брошенные на пути вещи. Одна из них сбивает с ног женщину, и люди вокруг начинают кричать остальным, чтобы береглись. Слезы оставляют дорожки на покрытом пеплом лице владельца, который тут же срывается с места и пускается вдогонку за лошадьми.

Матильда лижет мне руку.

– Бежим! – я хватаю ее за поводок и тяну за собой.

Порыв ветра швыряет прямо в нас сноп искр. Пепел состоит из сгоревших химикатов, машин и зданий, фотографий, пластмассовых игрушек и тел животных и людей. Мы вдыхаем его, впуская в себя, и меня охватывает приступ кашля.

Я изо всех сил тяну поводок Матильды, заставляя ее бежать. Она ускоряет шаг, но из-за перегрева надолго ее не хватает. Мы трусим вдоль желтой разделительной линии шоссе, но недостаточно быстро. Я – Дороти, она – Тотошка, и мы просто хотим домой. Из горла бедной Мэтти вырываются стоны, и я представляю себе, какую боль причиняет ее пораженным артритом лапам бег по такой твердой поверхности.

Огонь нагоняет нас, и я пытаюсь снова взять Матильду на руки, но она сопротивляется. Я не могу удержать брыкающуюся собаку. Люди пробегают мимо нас, и большинство даже не глядит в нашу сторону. Вокруг царит паника.

Мы преодолеваем еще полмили, после чего Матильда останавливается и ложится на асфальт. Она смотрит мне в глаза и виляет хвостом, словно прощаясь.

– Нет… – шепчу я, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Давай… Ты сможешь…

Я пытаюсь поднять собаку, но она отказывается вставать. Она сдалась. Огонь приближается, и когда он будет совсем рядом, мне придется бросить Матильду. Меня сотрясают рыдания. Я прижимаюсь лицом к шерсти, вдыхая знакомый собачий запах сквозь вонь дыма.

– Я люблю тебя, Матильда.

Она виляет хвостом и прижимается мордой к моей шее.

Рев пламени приближается, становится невыносимо жарко. Слезы высыхают, не успев упасть на землю.

Вдруг сквозь шум крови в ушах я слышу рокот двигателей, поднимаю голову и замечаю огромный пузатый пожарный самолет. Я утираю слезы и смотрю, как он снижается. Десятки людей останавливаются и задирают головы.

Самолет подлетает к краю пылающего ада и сбрасывает несколько тонн огнетушащей смеси. Розовая, словно жвачка, жидкость гасит ближайшие языки пламени и покрывает машины и дорогу на пути пожара. Вокруг меня раздаются радостные крики.

Пожар беснуется и атакует смесь, но не может ее победить. Я ловлю ртом воздух, изумленно глядя на эту картину. Наступление пламени на юг сорвано, и на сердце становится легче. Пожарные выиграли для нас время. Они спасли мою собаку.

Я уговариваю Матильду идти, и она неохотно поднимается. Пройдя несколько метров, я замечаю в багажнике брошенного пикапа детскую тележку. Мысленно возблагодарив владельца, достаю тележку и помогаю Матильде забраться внутрь, а потом, взявшись за ручку, качу ее за собой и присоединяюсь к остальной толпе зомби, ковыляющих в сторону Бишопа. Позади нас бушует пожар, обозленный устроенной ему западней, и его западная кромка дотягивается до бескрайних лесов, с ревом устремляясь в сторону Йосемитского национального парка.

Те, чьи машины не сгорели, возвращаются, и на дороге возобновляется движение. Наверное, мы напоминаем колонну беженцев: половина на колесах, половина бредет на своих двоих по обочине, таща на себе все, что только можно: детей, продукты, фотографии и домашних животных. Водители, у которых в машинах еще есть свободное место, останавливаются и предлагают подвезти семьи с маленькими детьми.

Рядом со мной тормозит синий пикап, набитый рыболовным и туристским снаряжением. Водитель высовывается в окно:

– Подвезти?

Я оборачиваюсь и вижу небритого парня в бейсболке. Ему сильно за двадцать, и в Гэп-Маунтин я его вроде бы не встречала. Он взмок от жары, а машина покрыта тонким слоем пепла. Он показывает взглядом на мою собаку:

– Кажется, ему не очень удобно.

– Ей, – на автомате поправляю я.

Лапы Матильды широко расставлены, и она с трудом удерживает равновесие в игрушечной тележке. Представив себе, как я тащу ее всю дорогу до Бишопа, я вдруг чувствую невероятную усталость. Ноги болят, в горле першит, и возникает такое чувство, будто адреналин сочится прямо из пяток. Я смотрю в глаза незнакомцу. На вид он не опасен.

– Вы из Гэп-Маунтин? – спрашиваю я. – Эвакуируетесь?

– Нет, я живу в Бишопе. Как раз возвращался домой с рыбалки, когда начался пожар. Вот… Сейчас спущу термосумку на пол и освобожу место.

– Хорошо, спасибо.

Я помогаю Матильде забраться в тесный салон. Она с громким вздохом плюхается на пассажирское сиденье и наотрез отказывается подвинуться, поэтому я в конце концов сажусь в середине. Водитель закидывает красную тележку в кузов пикапа, занимает свое место, и мы трогаемся. В кабине тесно, и его нога едва не касается моей. Он косится на мое бикини, проглядывающее сквозь мокрую от пота футболку, потом снова переводит взгляд на дорогу. Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как пылают щеки.

– Меня зовут Джастин, – говорит он с легкой улыбкой.

– А я Ханна. Спасибо, что подобрали нас.

Я смотрю на бардачок – а вдруг там пистолет? Меня разбирает истерический смешок. Так и представляю себе заголовок: «Убитая девушка пыталась сбежать от пожара».

– Рад познакомиться, Ханна. Все в порядке? Вот, попей. – Он тянется мимо меня, касаясь моей руки, и поднимает с пола фляжку. – Сегодня набрал воды, но пока не пил. Клянусь!

– Спасибо. – Не знаю, верю ли я ему, но пить хочется так сильно, что мне уже все равно.

Я жадно пью, потом наливаю немного в ладонь для Матильды. Вода проливается на сиденье. Я бросаю виноватый взгляд на Джастина:

– Простите…

– Это всего лишь вода, – улыбается он. – У тебя красивая собака.

Я глажу мохнатую голову Матильды:

– Самая лучшая. Только уже старенькая.

Он качает головой, словно считает такое положение дел несправедливым, и я вдруг чувствую, что не могу сдержать слез. Украдкой утираю глаза и пытаюсь дышать размеренно.

– Можешь поплакать, – подмигивает Джастин. – Я никому не скажу.

Приборная доска машины передо мной расплывается от слез. На часах восемнадцать минут восьмого. Сейчас лето, поэтому на улице еще светло. Небо висит над нами сплошной завесой кружащегося пепла. Горло пересохло, и я кашляю, не в силах остановиться. Мне дурно. Телефон снова пищит, выдавая новое оповещение, от которого у меня холодеет в животе:

Район Стоуни-Ридж полностью перекрыт.

Работают пожарные и врачи.

Неконтролируемые пожары представляют угрозу для жизни.

Не возвращайтесь домой!

Господи, надеюсь, Люк и Мо в безопасности. Хорошо, что Джастин включает погромче радио, играющее кантри, и остаток пути до Бишопа мы едем молча.

– Где тебя высадить? – спрашивает он, когда мы выезжаем на Норт-Мейн-стрит.

– У «Холидей инн».

Он находит гостиницу и останавливается у тротуара перед главным входом.

– Вот… – Джастин пишет телефонный номер на старом чеке и протягивает его мне. – Позвони, если нужно будет куда-нибудь подвезти или еще что понадобится.

Его взгляд задерживается на мне, и внутри все переворачивается. Ему не меньше двадцати пяти. Он выглядит намного крепче Драммера, более плотный и зрелый, и я, чувствуя прилив крови к щекам, хватаю бумажку.

– Хорошо.

Он помогает мне достать из багажника пикапа красную тележку, и когда его рука касается моей, я стараюсь поскорее отстраниться.

– Спасибо, что подвезли.

Я машу ему рукой на прощание, сажаю Матильду в тележку и спешу к гостинице. Джастин, сидя в машине, провожает меня взглядом.

Первым делом я замечаю, что Бишоп переполнен беглецами от пожара, едущими в покрытых пеплом машинах или бредущими с теми пожитками, которые не растеряли по пути сюда. Через дорогу стоит другая гостиница, и к ней выстроилась очередь из людей, ждущих, пока их заселят. Мы все грязные и провоняли дымом. Жители Бишопа, напротив, чисты и свежи; они суетятся, словно муравьи, чтобы нам помочь.

Из ниоткуда рядом со мной возникает женщина, держащая в руках бутылки с водой и миску для Матильды.

– Здравствуй, милая. Я Жизель из Церкви Христа, – говорит она.

Я останавливаюсь, и она начинает хлопотать вокруг нас с собакой, давая нам напиться и вытирая слизь с глаз Матильды. Затем Жизель сопровождает нас, как, наверное, поступил бы и сам Иисус.

– Тебе есть где остановиться? – спрашивает она. – У нас в церкви найдутся кровати и еда.

– Да, вон там, – хрипло отвечаю я, кивнув в сторону «Холидей инн». – Бабушка моей подруги сегодня забронировала для меня номер.

– Это хорошо. Многие гостиницы переполнены. – Она идет со мной к дверям.

По пути я замечаю на стоянке свой запыленный джип и чувствую облегчение. У Драммера получилось! Он ускользнул от огня!

Жизель остается со мной, пока я не получаю ключ-карту от номера и не уговариваю администратора гостиницы разрешить мне взять в номер Матильду.

– Спасибо, – говорю я своей провожатой.

– Не за что, – отвечает Жизель, сочувственно улыбается и кладет ладонь мне на плечо. – Не Бог устроил этот пожар, милая, но Он поможет тебе его пережить.

Я изумленно смотрю на нее: уж кому, как не мне, знать, что этот пожар устроил не Бог.

Убедившись, что помощь больше не нужна, она оставляет меня возле лифта. Оказавшись в кабине, я сгибаюсь пополам и, прикрыв лицо ладонями, громко выдыхаю. Матильда обнюхивает мое лицо и пытается лизнуть.

Поднявшись на третий этаж, я нахожу нужную дверь рядом с комнатой Лулу. Внизу мне сказали, что всего она сняла четыре номера: для себя, для внучки и два для нас с отцом. Сначала мне становится неловко, что мы занимаем столько мест, когда снаружи такая очередь из людей, которым негде остановиться, но потом соображаю, что Драммеру тоже нужна комната. Я уступлю ему свою, а сама поселюсь у отца.

Я стучу в дверь Лулу, и она впускает нас с Матильдой. Вайолет и Драммер сидят на двуспальной кровати и смотрят новости по телевизору. Пудели бросаются к Матильде, чтобы обнюхать, и она с тревогой косится на меня.

– Ханна! – Вайолет вскакивает с кровати и обнимает меня, потом наклоняется и обнимает мою собаку. – Матильда! Простите! Простите меня! – Она плачет, прижавшись лицом к рыжей шкуре.

Когда Вайолет поднимает голову и смотрит на меня, я замечаю, что она без макияжа, с мокрыми волосами и пахнет дешевым шампунем. Она переоделась в футболку с лошадками и напоминает двенадцатилетнюю девчонку.

– Я… Я не знаю, почему так на тебя раскричалась, – говорит она мне. – Прости, Хан. Пожалуйста, прости меня. Я испугалась.

Ее извинения действуют на мою ярость так же, как розовый химикат на пламя пожара, полностью ее погасив.

– У нас у всех выдался не самый легкий день, – отвечаю я, и мы слабо улыбаемся друг другу.

Она объясняет, что ее почти сразу же подобрала какая-то семья и отвезла в Бишоп, поэтому она уже давно здесь и успела принять душ.

Теперь с кровати вскакивает Драммер и крепко обнимает меня.

– Наверное, не стоило разделяться. Я чуть не спятил, когда не смог отыскать тебя на дороге, Хан, – глухо рокочет его голос у меня над самым ухом. – Я не могу тебя потерять.

Я обнимаю его в ответ, вдыхая исходящий от него запах гостиничного мыла, чувствуя, как напрягаются его мускулы и как сердце бьется в такт с моим. Впрочем, он постоянно такое говорит, даже если мы обсуждаем отъезд в колледж, или я обращаю внимание на других парней, или злюсь на него. «Ханна, я не могу тебя потерять. Я жить без тебя не могу». Разве он может настолько во мне нуждаться и при этом не хотеть меня?

Я пожимаю плечами, притворившись, что его слова меня ничуть не бесят.

– Да ладно тебе… Ты спас мою машину.

И он понятия не имеет, как я этому рада, потому что по пути сюда решила как можно скорее вернуться к Провалу. Нужно осмотреться, не забыли ли мы там что-нибудь: полотенца, пивные бутылки, рюкзаки, пропавшую трубку Люка. Если следователи найдут улики первыми, мы реально влипли.

Драммер отпускает меня, и я пишу отцу: «Я в Бишопе в “Холидей инн”. У нас есть номер для тебя».

«Отлично! Рад, что ты в безопасности. Я остаюсь здесь помогать. Отдай мой номер кому-нибудь».

Разумеется, папа остается. Он же шериф!

«Хорошо. Я тебя люблю».

«Я тебя тоже».

– Мне тоже не помешало бы принять душ, – говорю я, замечая, что все вокруг уже помылись. – Люк или Мо выходили на связь?

– Мо звонила, – отвечает Драммер. – Она нашла родителей, они встретились с Люком и его братишкой и приехали сюда. Они не пострадали, но дома сгорели.

Сгорели… Я молча пытаюсь это осознать.

– А мать Люка?

– Она была в казино, – фыркает Драммер. – Все пропустила.

– Их дома точно сгорели? – Я все еще надеюсь, что в рассылке масштаб бедствия был преувеличен.

– Ага. Люк приехал как раз к тому моменту, когда его дом рухнул.

– Ого… Хреново дело, – бормочу я и понимаю, что это еще мягко сказано.

Рассказав, как я попала в Бишоп («На попутке?» – уточнил Драммер. «Не совсем», – ответила я), отправляюсь в свой номер принять обжигающе горячий душ и смотрю, как пепел и грязь превращаются в мутный поток на дне ванны. Я тру кожу мылом, промываю голову и стою под потоком воды, но ощущение чистоты не приходит. Я никак не могу смыть множащиеся во мне страхи и чувство вины.

Глава 8

9 июля

Локализация пожара: 0 %

Жертвы: 3 человека

16:00

Следующие два дня мы проводим в «Холидей инн», следя за новостями, получая оповещения, читая социальные сети и наблюдая по телевизору за разрушениями в Гэп-Маунтин. Тридцать два дома, почтовое отделение, школа и прачечная уничтожены, сгорели дотла. Три человека погибли, еще семнадцать пропали без вести. Тысячи акров земли выжжены, жителям городов к западу от нас рекомендовано эвакуироваться. На борьбу с огнем стянуты пожарные со всей Калифорнии. Сам пожар получил название нашего городка и вплотную подступил к Йосемитскому национальному парку.

На помощь полицейским для поиска человеческих останков в Стоуни-Ридж привлечены студенты-археологи и криминалисты из Фресно. Церковь Христа здесь, в Бишопе, превратилась во временное убежище для тех, кому не хватило мест в гостиницах, а Красный Крест развернул пункты помощи жертвам пожара. Слово «жертвы» горит у меня в голове неоновой вывеской. Эти люди – жертвы нашего поступка.

Общественность уже начала задаваться вопросом, кто виноват. Для поиска ответа в Гэп-Маунтин прибыли следователи, и в гостинице я себя чувствую беспомощно, словно в ловушке. Вернуться к озеру мне не удалось, потому что дороги перекрыты блок-постами. Я не могу спать, не могу есть, нервы гудят, словно натянутая тетива лука. Мне необходимо вернуться и убедиться, что мы замели следы.

Отец не пострадал, но очень занят. Он спит в своем кабинете, а стоянку рядом с уцелевшей начальной школой превратил в командный центр для всех организаций, участвующих в тушении пожара «Гэп-Маунтин». Здесь энергетики, газовики, армейские саперы. Городской совет, пожарные штата, Красный Крест, национальная гвардия и планировщики вместе работают над тем, чтобы обезопасить линии электропередачи и газопроводы, расчистить дороги и убрать ядовитую пыль из общественных мест, чтобы жители могли вернуться в Гэп-Маунтин. Отец прислал фотографию палаток, разбитых возле школы. На фоне обугленных деревьев и почерневшей земли они напоминают военный лагерь.

Когда мы с Люком не смотрим новости, то обзваниваем приюты для животных и спасательные службы, чтобы выяснить, не нашлись ли мои лошади и его кот. Пока никаких результатов.

До сегодняшнего дня наша пятерка не могла переговорить без посторонних, потому что Эйден, братишка Люка, не отходил от него ни на шаг. Но сейчас Эйден спит, а Чудовища собрались в моей комнате и наконец-то могут говорить свободно. Мы с Вайолет и Мо занимаем кровать ближе к двери, Люк стоит у окна, а Драммер растянулся на другой кровати, позволив моей собаке положить голову ему на колени.

– Я спалил собственный долбаный дом, – произносит Люк, закуривая сигарету в номере для некурящих.

– Я все потеряла, – шепчет Мо.

Я обнимаю подругу за плечи, и она прижимается ко мне. Она так сильно чесалась, что на руках образовались небольшие язвы. Мо перечисляет утраченные вещи: собственноручно сшитые платья, фотографии, школьные ежегодники и награды, танцевальные костюмы, детское одеяльце, мягкие игрушки, ноутбук, и для каждого из нас упоминание очередной вещи – словно удар под дых. Особенно для Люка.

– Прости… – то и дело повторяет он, хотя и его дом тоже сгорел.

– Мне нужно вернуться туда, – заявляет Мо. – Нужно увидеть своими глазами. Не могу поверить, что моего дома больше нет.

Люк тоже хочет вернуться, но отец говорит мне, что район Стоуни-Ридж перекрыт.

– Там опасно, – объясняет он. – Оборванные провода, утечки газа, химикаты. Мы еще не закончили поиск тел. Не суйтесь туда.

Люк тушит сигарету о подошву ботинка.

– Мать меня с дерьмом съест, если узнает, что это моих рук дело.

Мы с Мо удивленно переглядываемся, потому что Люк редко делится такими подробностями о своей матери. Мы знаем, что у него дома все плохо, но не знаем точно насколько.

– Мы сделаем так, что она не узнает, – обещаю я.

Он смотрит мне в глаза. В его взгляде – холод и печаль. Винит ли он меня в том, что я схватила его за руку, или винит себя, что зажег трубку? Я не знаю – и не уверена, что хочу знать.

Я глубоко вздыхаю и говорю:

– Пришло время выживать.

Друзья поворачиваются ко мне. Поскольку я выросла бок о бок с законом, то лучше остальных разбираюсь в его нарушениях, и Чудовища всегда обращаются ко мне, если им кажется, что они попали в беду.

– Кто знает, что мы купались в Провале седьмого июля? – спрашиваю я. – Вы кому-нибудь рассказывали, куда собираетесь?

Мы с минуту молчим, потом Мо, откашлявшись, говорит:

– Я могла сказать папе. – Она теребит кончики длинных рыжих волос. – Я складывала еду в сумку, и он спросил, куда я собралась. Постойте… – Она прикусывает губу. – Я сказала ему, что мы собираемся купаться, но о Провале вроде не упоминала. Хотя… я не уверена.

– Ладно. Он может и не вспомнить. Еще кто-нибудь говорил?

Друзья отрицательно качают головами.

– Мо, если тот разговор все же всплывет, скажи отцу, что у нас поменялись планы. Мол, мы не пошли купаться из-за ветра и решили посидеть у меня дома. Все согласны, верно?

Чудовища кивают, и я встаю и начинаю расхаживать по номеру.

– Значит, вот такое у нас может быть алиби: мы с Вайолет катались верхом и возвращались домой, чтобы встретить вас. Потом заметили дым и поскакали в город, чтобы предупредить пожарных. Вы втроем ждали нас у меня дома. Все просто, и никто не докажет, что было не так.

Люк хмыкает.

– Я сначала зашел в магазин к Сэму. Об этом стоит упоминать? – Не поднимая головы, он энергичными размашистыми штрихами рисует что-то в гостиничном блокноте.

– Что ты купил? – осторожно спрашивает Мо.

– Ничего. Только жвачку, – отвечает он и вдруг бьет кулаком по столу. – И взял бесплатную упаковку спичек.

Драммер чертыхается и смотрит на меня:

– У Сэма стоят камеры?

– Стоят. Но я не уверена, что он их вообще включает.

Драммер закидывает руки за голову, и футболка задирается, обнажая плоский загорелый живот.

– Почему бы не сказать, что мы ходили в кино? – бормочет он.

– Это можно проверить, – возражает Мо.

– Проехали…

Он пялится в окно, только мускул на подбородке подергивается. Драммер совершенно не выносит неудобства и терпеть не может сидеть на одном месте. Ему нужно быть на улице, охотиться или работать, и ему нужен физический контакт – борьба, спорт или секс. Без внимания со стороны он быстро чахнет, и меня мигом охватывает желание, стоит представить себе, как я дарю ему это внимание.

– Наша версия и так хороша, – замечает Мо.

Драммер укладывает поудобнее подушки у себя за спиной и взбивает их, попутно потревожив Матильду, которая спрыгивает с кровати. Он хмурится:

– Может, просто подождем? Посмотрим, что будет дальше. Да и вообще, разве человек может постоянно помнить, где он был?

Мо качает головой, но уступает. Если прямо сейчас надавить на Драммера, он просто уйдет. Настроение в номере меняется, и каждый из нас погружается в собственные муки.

Я возвращаюсь к практическим вопросам:

– Мо, ты убрала пивные бутылки и все, что мы оставили после себя, как я просила?

Ее потрескавшиеся губы размыкаются.

– Да, конечно. Похватала все, что попалось на глаза.

Боль у меня в голове превращается в тупое пульсирование во лбу.

– Что попалось на глаза? То есть ты что-то могла оставить?

Ее брови сходятся над переносицей, глаза блестят.

– Я… Я же не знала, что зачищаю место преступления!

Ее слова разносятся по комнате взрывом, поражая всех нас. Я закрываю лицо ладонями.

Вмешивается Вайолет. Губы у нее дрожат от напряжения.

– А фотографии и видео? Никто ведь ничего не постил, да?

– Вот дерьмо! – Мо начинает лихорадочно жать на иконки на экране телефона. – Когда мы были у Провала, я вывесила селфи с Драммером, но оно не ушло. Но могло уйти позже, когда появился сигнал.

– И ты не проверила? – вскрикивает Вайолет.

– Я следила за новостями о пожаре, – качает головой Мо.

– Проверь! – требую я.

– Уже… – Она проматывает экран, потом замирает. – Вот оно. Все-таки ушло.

– Черт побери, Мо! – кричу я. – Я же сказала: «Нас здесь не было»! Что тут непонятного?

Мы бросаемся к ней и смотрим на фотографию в телефоне. Вот Мо с полузакрытыми глазами. В руке – бутылка пива, а за спиной блестит Провал. На заднем плане виден Драммер, ныряющий с каменистой площадки в озеро. Черты лица размыты, но татуировка дракона, сделанная им на восемнадцатилетие, видна отчетливо.

Подпись Мо под фотографией: «Летние деньки!» Пост лайкнули восемьдесят два человека, и он появился на странице Мо седьмого июля вскоре после начала пожара.

У меня волосы встают дыбом.

– Удаляй!

Ее пальцы мелькают.

– Удаляю… Готово! – Она бросает телефон на колени и вскидывает руки.

– Но столько народу уже увидело фотку… – стонет Вайолет.

– Прекрасно, Мо, – ворчу я. – Распитие алкоголя несовершеннолетними, плавание в Провале. Теперь-то нас точно никто не вычислит.

Темные глаза Люка вспыхивают:

– Не козли, Ханна! Она же все удалила!

Я не обращаю на него внимания и обращаюсь к Мо:

– Прости! Я… Мне страшно.

Мозг начинает лихорадочно работать. Довольно трудно скрыть даже умышленное преступление, а в нашем случае слишком много неясностей.

– Так, слушайте. Надо проверить телефоны и удалить любые фотографии и видео, сделанные в тот день, любые тексты. И облако тоже вычистить. Нам не нужны свидетельства, что мы там были, если все вскроется и телефоны конфискуют. С этого момента будьте очень осторожны в сообщениях. Если нужно будет обсудить детали, придется звонить.

– Не нравится мне это, – говорит Вайолет. – Я так не могу.

Люк с воем вскакивает и пинает стул, который с глухим стуком опрокидывается на ковер. «Ну началось…» – только и успеваю подумать я, прежде чем он набрасывается на меня.

– Зачем ты вообще схватила меня за руку, Ханна?! Я был осторожен!

Его лицо находится в считаных сантиметрах от моего, но в Люке всего метр семьдесят пять роста, поэтому когда я встаю, то оказываюсь выше него. Я смотрю на него сверху вниз:

– А зачем ты вообще курил в лесу?

– Да я так все время делаю! – сквозь зубы смеется он.

Драммер вскакивает и встает между нами.

– Сядь! – бросает он Люку.

– Ну конечно! Ты-то на ее стороне, – фыркает тот и тычет в меня трясущимся пальцем. – Это она виновата! Она их всех убила!

Мо сидит затаив дыхание. Я отшатываюсь, словно пропустила удар.

– Я пыталась тебя остановить, – говорю я очень тихо, потому что бабушка Вайолет сейчас в соседнем номере.

– У меня же условка, – напоминает Люк.

– А я дочь шерифа!

Драммер отталкивает Люка обеими руками, чем повергает нас в шок: он не из тех, кто станет защищать себя, не говоря уже о других.

– Отвяжись от Ханны!

Люк толкает его в ответ, и Драммер сжимает кулаки. Тут уже вскакивают Мо и Вайолет.

– Хватит! – кричит Мо, нахмурив рыжие брови. – Нельзя нам сейчас собачиться. Нужно успокоиться и подумать.

Люк и Драммер стоят, опустив глаза к полу.

– Мы все в одной лодке, – добавляет Мо.

– Если будем держать рот на замке, нас это не затронет, – киваю я. – Все будет в порядке.

– Но ведь погибли люди, – откашлявшись, замечает Вайолет. – Может быть, все же стоит признаться?

Мо вопросительно смотрит на меня. Драммер и Люк напряженно качают головами – теперь они вдруг оказались на одной стороне.

– Ну уж нет! – рявкает Люк.

– Ни за что, – добавляет Драммер.

– Так, ребята… – говорю я, обеими руками осторожно расправляя складки на покрывале. – Мы с Вайолет сразу же поехали в город. Так было правильно. Но если бы мы объявили, что сами устроили пожар, это не помогло бы его потушить. Мы ничего не выиграем, если признаемся. – У меня во рту вдруг пересыхает, и язык начинает ворочаться с трудом. – Если бы я думала, что это нам как-то поможет, я бы первая предложила: давайте всем расскажем. Но не поможет. Какой смысл рисковать сесть в тюрьму и пролететь мимо колледжа? Какая от этого кому-нибудь польза?

– Но мы же нечаянно, – лепечет Вайолет.

Я смотрю на нее в упор, надеясь, что до нее наконец дойдет.

– Ви, лесной пожар, пусть даже устроенный нечаянно, считается преступлением.

– Слушайтесь Ханну, – ворчит Люк, косясь в мою сторону, – она все знает.

Я выдыхаю и тру лоб. Моим друзьям не понравится моя речь, но я дочь шерифа, и мне нужно, чтобы Вайолет поняла: у нас охрененно большие проблемы.

– Это называется неумышленный поджог, Ви, и он может быть квалифицирован как проступок или как тяжкое преступление в зависимости от ущерба, нанесенного пожаром, и решения окружного прокурора. А вы двое – несовершеннолетние, – указываю я на Вайолет и Люка. – А это значит, что все штрафы – а они будут огромные – платить придется вашим родителям.

Мо кивает:

– Того пятнадцатилетнего парня, что устроил пожар в Игл-Крик, оштрафовали на тридцать шесть миллионов.

Вайолет вскидывает ладонь ко рту:

– Бабушка меня убьет!

– Ну, с моей-то нищей семейки они ни цента не получат, – мрачно ухмыляется Люк.

Драммер снова плюхается на кровать.

– Ханна права. Если мы всем расскажем, это никому не поможет, а если промолчим, то хуже вряд ли станет.

Я беру паузу, чтобы его слова дошли до всех, и через минуту, когда возражений не поступает, спрашиваю:

– Ну, договорились? Никто не станет болтать?

Драммер, Люк и Мо кивают. Четыре пары глаз упираются в Вайолет. Она, одетая в топик с открытыми плечами, хмуро смотрит на нас, хлопая длинными загнутыми ресницами. Я вновь поражаюсь тому, насколько она здесь чужая. Она не родилась и не выросла в Гэп-Маунтин, как остальные четверо Чудовищ. Мы ждем, чувствуя, как между нами разверзается пропасть. Первая из многих.

Наконец, вздохнув, Ви бормочет:

– Я никому ничего не скажу.

Все расслабленно выдыхают. В любом случае, учитывая, что нам грозит, ссориться между собой бессмысленно. Я вспоминаю прошлые случаи поджогов и наказания за них. Двое рабочих случайно устроили пожар «Зака» во время ремонта водопровода; бродяга, сжигавший мусор, стал причиной пожара «День», а по вине электроснабжающей компании возник пожар «Кэмп» в калифорнийском Пэрадайзе. Технически все это были несчастные случаи, но каждый из них закончился штрафами и уголовными делами. Нам никак нельзя попасться.

– Я сегодня съезжу к Провалу и осмотрюсь, – говорю я всем остальным. – Отец сказал, что основной блокпост сняли. Мне нужно отыскать проклятую трубку и любые следы, которые мы могли оставить.

– А разве там все не сгорело? – спрашивает Вайолет.

– Пожар начался с небольшого возгорания и быстро двигался в сторону от нас, – пожимаю плечами я. – Вещи, которые мы могли оставить там или потерять, по-прежнему остаются на прежнем месте вместе с нашими отпечатками пальцев. Надеюсь, дознаватели еще не особенно продвинулись в расследовании, но как только продвинутся, мигом найдут источник возгорания и все там оцепят. Поверьте, отыскать точку зарождения пожара не так и трудно. Кто поедет со мной?

– Я поеду, – откликается Драммер.

Я улыбаюсь, довольная, что это будет он, но нервы все еще в напряжении. Мне известно, насколько быстро все может выйти из-под контроля. Сейчас самое важное – скрыть улики. А потом – затаиться и надеяться, что все рассосется само.

Мы расходимся по своим номерам, и я ставлю будильник в телефоне на два часа ночи.

Глава 9

10 июля

Локализация пожара: 0 %

Жертвы: 3 человека

02:06

В два часа звонит будильник, и я складываю в сумку купленный в автомате перекус и пару бутылок воды. Чистя зубы, я всматриваюсь в зеркало, пытаясь разглядеть душу в собственных глазах. Мы с друзьями убили людей, хороших людей. Я наклоняюсь вперед, пока не касаюсь носом стекла. Вид у меня такой же, как и раньше, но чувствую я себя иначе. Будто оказалась не то в кошмарном сне, не то в альтернативной реальности, не то прямо в аду. Пытаюсь вспомнить, как я жила всего несколько дней назад, но с каждым часом та жизнь отдаляется все больше.

Последние два дня Бишоп представляет собой сюрреалистичную картину. Дым от пожара добрался и сюда, затянув небо мрачной тонкой пеленой. Беженцы из Гэп-Маунтин слоняются по магазинам, вестибюлям гостиниц и ресторанов, словно заблудились или забыли, кто они и откуда. Иногда люди замирают на ходу и смотрят куда-то в пустоту.

Меня не отпускает тревога. Я даже не знаю, куда делись мои лошади, – сгорели, как те олени, или упали в каньон, или стали добычей хищников. Рот наполняется слюной, и я стараюсь посильнее ущипнуть себя за щеку, гневно глядя на отражение в зеркале.

– Держи себя в руках, Ханна!

Я твердо намерена скрыть наш поступок. Интересно, делает ли это меня злодейкой? Вероятно. С губ срывается вздох, и стекло запотевает. Преступить закон оказывается проще, чем я думала.

Беру сумку, целую Матильду и выскальзываю из номера. В коридоре нахожу дверь Драммера и тихо стучу. Внутри тихо, никаких признаков сборов. Стучу еще раз.

– Эй, нам пора!

Ответа нет. Зная Драммера, можно предположить, что он просто забыл поставить будильник.

У меня есть ключ от его номера, потому что сначала планировалось, что там будет жить мой отец, и я открываю дверь.

– Драммер? – шепчу я в темноту.

Шорох простыней. Да, он забыл. Я включаю свет в туалете, и слабая лампочка освещает комнату и кровать.

Драммер не один.

Я вижу два тела: загорелые ноги переплетены, волосы девушки спутаны, а рука Драммера покровительственно обнимает ее. Я стою и по-дурацки пялюсь на них, не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть. Пахнет сексом, потом и ее шампунем. Она переворачивается на другой бок, инстинктивно избегая света, и утыкается лицом в грудь Драммеру. Простыня сползает, открывая взору гладкую обнаженную спину девушки. Это Вайолет.

Я выскальзываю из номера, прежде чем они успевают меня заметить, и останавливаюсь в коридоре. Согнувшись пополам, жадно глотаю воздух. Раз уж я влюблена в Драммера с шестого класса, то сейчас со всего размаха рухнула на самое дно. Мы обещали друг другу так не поступать: Чудовища не встречаются с Чудовищами. Из глаз катятся слезы, и я пытаюсь их утереть. Перед глазами все еще нагло маячит голая спина подруги. Получается, у Вайолет и впрямь есть все: море денег, внешность кинозвезды, колледж моей мечты… и Драммер.

Мне хочется вернуться в свой номер и спрятаться там ото всех, но нужно добраться до Провала, с Драммером или без него. Я уже собираюсь уйти, но останавливаюсь. Нет уж! Он сам вызвался поехать со мной, так пусть сдержит обещание. Пишу ему: «Я у твоего номера. Ты едешь?»

Вскоре доносится шорох, и дверь с легким скрипом приоткрывается. Всего на дюйм. Он прячет Вайолет от меня, и это бесит. Кажется, раньше он ничего от меня не скрывал. Драммер стоит без рубашки и моргает, пытаясь стряхнуть сон.

– Извини, я забыл.

– Вижу.

Он трет глаза кулаками, словно мелкий карапуз.

– Ладно, подожди секунду.

– Поторопись! – подгоняю я его.

Драммер закрывает дверь и спустя пять мучительных минут появляется снова. На нем джинсы и чистая белая футболка, купленная накануне. Он почистил зубы, по-быстрому принял душ и сбрызнулся дезодорантом, избавляясь от чужого запаха – ее запаха. Я стискиваю зубы и тру ладонью лоб, пытаясь прогнать вернувшуюся головную боль.

– Я готов, – произносит он с такой знакомой виноватой улыбкой.

Наша дружба всегда балансирует на тонкой грани: ему требуется внимание, которое я всегда готова дать, но едва внимание Драммеру уделяет кто-то еще, он практически забывает обо мне.

Потом мы погружаемся в вязкую трясину его чувства вины и моей затаенной обиды, притворяясь, будто все по-прежнему.

Он выходит из номера, стараясь прикрыть от моего взгляда Вайолет, все еще спящую в его постели.

* * *

До начала тропы, ведущей к озеру, мы едем медленно и молча, и через час мы уже на месте. Руль я доверила Драммеру: он любит играть роль альфа-самца, когда есть такая возможность.

– Останови, – приказываю я, когда он съезжает с дороги, собираясь двинуть прямо к Провалу. – Следы.

– В смысле?

– Нельзя оставлять около очага пожара свежие следы шин, которые могут привести к моему джипу. Оставим машину здесь.

– Как скажешь, детектив.

Он переводит машину на стояночный тормоз, и мы выходим, натягивая респираторы, прихваченные в вестибюле гостиницы: в Бишопе средства защиты раздают повсюду совершенно бесплатно. В новостях сказали, что дым от устроенного нами пожара дотянулся аж до штата Вашингтон.

Мы с Драммером выходим на тропу.

– Не понимаю, как все это можно связать с нами, – бубнит он через маску.

Мы с ним одного роста, и мне легко шагать с Драммером в одном темпе.

– Слыхал о пожарно-технической экспертизе? – спрашиваю я.

Он фыркает в ответ:

– Если о ней не пишут на пачках с сухим завтраком, я пас.

Драммер вечно строит из себя дурачка, хотя это вовсе не так. Просто он терпеть не может выполнять домашние задания, ему не хватает усидчивости. Я вкратце объясняю:

– Это изучение развития лесного пожара и выяснение его причин и места возникновения. Дознаватели обязательно найдут, где он начался, если еще не успели это сделать.

Его брови ползут вверх, словно Драммер мне не верит.

Я спускаю маску на подбородок, чтобы ему было лучше слышно.

– Как только они выяснят, откуда начался пожар, то тут же найдут очаг возгорания и начнут расследовать причину его возникновения. Будут искать свидетелей через объявления в новостях, опрашивать местных жителей, выписывать ордера на обыск и просматривать записи камер наблюдения с дорог, ведущих к Провалу. Они сделают все, чтобы кого-нибудь арестовать. – Я касаюсь его руки: – Три человека погибли, Драммер, еще несколько пропали без вести. Пожар еще не потушен. Возможно, придется эвакуировать Йосемитский парк. Это очень большая проблема.

– Ясное дело. – Он тоже сдвигает маску. – Но разве весь этот ущерб – действительно наша вина? То есть да, заварили кашу мы, но почему пожарные сразу не потушили огонь? Почему полиция не вывезла всех вовремя из Стоуни-Ридж? Не можем же мы быть виноваты во всем!

Он раздражен, поэтому я не перечу. Если мы найдем трубку Люка и соберем все, что оставили на берегу, его вопросы так и останутся теорией. Уже начинает светать, и мы переходим на трусцу, чтобы добраться до конца тропы.

Выйдя к Провалу, мы останавливаемся на секунду полюбоваться блеском его сапфировых вод в лучах рассвета. Дуновения горного ветра покрывают рябью поверхность озера и ерошат нам волосы. Драммер держит меня за руку, и мне начинает казаться, что мы – первые люди на Земле в те времена, когда человечество было невинным и счастливым, и я ощущаю прилив бодрости. Это озеро скрывало тайны полторы тысячи лет. Скроет и нашу.

– Ну, за дело, Ханна-Банана! – улыбается Драммер.

Начинаем с пляжа и осматриваем сначала его, пользуясь телефонами вместо фонариков. Медленно поднимающееся за горами солнце начинает заливать округу бледным светом, в котором трудно различить очертания предметов. Убедившись, что на пляже чисто, мы уходим в лес к тому месту, где Люк раскурил трубку. Насколько хватает глаз, все вокруг обуглено и пустынно. Везде свисают почерневшие голые ветки и стоит полнейшая тишина. Ни зверей, ни насекомых. Мы словно высадились на безжизненной планете.

– Что это? – спрашивает Драммер, указывая на трепещущий на ветру желтый обрывок.

Мы подходим ближе, и сердце у меня уходит в пятки. Я поднимаю запутавшийся в траве кусочек пластика, и Драммер чертыхается вполголоса.

Это полицейская лента.

Я бросаю ее и, оглядевшись, замечаю вдали еще один кусок ленты. Внутри меня все сжимается.

– Здесь уже побывали дознаватели. Мы опоздали.

Драммер запускает пятерню в волосы. На лице у него испуг.

– Я не могу… Мне нельзя в тюрьму… – Он начинает расхаживать кругами. – Ханна! – В глазах мольба.

Точно так же он смотрел на меня, когда одна из его подружек забеременела и Драммер обратился за помощью ко мне: «Поговори с ней за меня. Выясни, что она собирается делать. Моя мама позаботится о ребенке, но я на этой девчонке не женюсь. Ханна, помоги!»

Его трусость должна была меня тогда оттолкнуть – и едва не оттолкнула, но чувство, что я нужна ему, оказалось сильнее. В результате выяснилось, что ребенок был не от него, он взбесился и закатил подружке истерику из-за того, что та ему изменяла. Вот козел!

– Как они сумели так быстро найти это место? – чуть не плача, спрашивает Драммер.

Я указываю на дерево:

– Остаются следы, позволяющие проследить путь огня к самой начальной точке, вроде характера обугливания, свернувшихся листьев, примятой травы и отложений сажи. Я сама не до конца понимаю детали, но, кажется, дорожка привела дознавателей прямо сюда. Они уже осмотрели это место, но могли что-нибудь пропустить. Давай поищем трубку. Только осторожно, постарайся ничего не трогать.

Мы склоняемся над землей и принимаемся за поиски, аккуратно приподнимая хрупкие ветки, растения и опаленную траву. Мне тревожно: если дознаватели вернутся, они увидят наши следы, но этого никак не избежать. Отпечатки пальцев Люка на трубке – куда более убедительная улика, чем отпечатки нашей обуви. Кеды есть у каждого подростка в Гэп-Маунтин, а вот трубка приведет прямиком к Люку. Из-за прежней судимости его «пальчики» есть в картотеке: проще простого.

Если его арестуют, остальные посыплются, словно костяшки домино. Наша история неплоха, но вряд ли она выдержит тщательную проверку. Слишком уж много в ней слабых мест вроде упаковки спичек, которую Люк прихватил в магазине у Сэма, или фотографии, которую разместила Мо. Чтобы все это не всплыло, нужно полностью отвлечь внимание от нас.

После почти часа поисков мы сдаемся.

– Трубки здесь нет. Должно быть, дознаватели ее нашли.

Драммер садится на корточки, опускает голову на руки и стонет.

Я беспокойно глажу его по спине. Утренний свет начинает пробиваться сквозь дымовую завесу все ярче, и лес из серого становится золотистым. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь нас здесь увидел. «Виновные часто возвращаются на место преступления» – эту фразу я не то вычитала в какой-то книге по криминологии, не то слышала в фильме. Заодно и проверю, когда окажусь в Сан-Диего и приступлю к учебе – если сумею продержаться ближайшие несколько недель.

Драммер встает и швыряет камень в Провал. Тот шлепается на поверхность и с унылым бульканьем исчезает. Я представляю себе, как булыжник опускается в холодную толщу вод фут за футом, пока не оказывается на дне, где его никогда не найдут. Напряжение, отдававшееся болью во лбу, постепенно отступает.

– Послушай, – говорю я Драммеру. – Вполне возможно, что отпечатки на трубке выгорели или сама трубка расплавилась. Не паникуй. Все будет в порядке. Идем.

На обратном пути мы внимательно смотрим под ноги, чтобы не пропустить другие мелочи, которые мы могли оставить: упаковки от бутербродов, солнцезащитный крем, полотенца. Но если что и было, это уже забрали. Драммер успокаивается, и его мысли уходят в другом направлении.

– Тебе доводилось быть у кого-нибудь первой? – спрашивает он.

Я не сразу соображаю, о чем он.

– В каком смысле первой?

С мрачным смешком он удивленно смотрит на меня.

Господи боже. Речь о сексе. Мне моментально становится дурно.

– Ты же знаешь, я никогда… – Я заставляю себя замолчать: не хочу об этом говорить.

– Первый раз – особенный, – продолжает Драммер, не обращая внимания на мою неловкость.

Я молчу, понимая, что он говорит о Вайолет. То есть нынче ночью у нее был первый раз? Поскольку мне известно, что у него-то это не впервые. В голосе Драммера слышатся гордость и нежность, и я не решаюсь заговорить. Никогда прежде он не называл секс особенным. Это слово будто очерчивает кольцо, внутри которого остаются лишь они с Ви, оставляя меня снаружи, и мне чудится, что лес вокруг меня идет кругом.

Драммер не может бросить меня. Только не теперь, когда над нами нависло обвинение в поджоге с тремя трупами. Он должен опираться на меня, а не на Вайолет! Это я пытаюсь нас всех спасти. Это я собираюсь вытащить нас из передряги.

– Ты о ком-то конкретном? – спрашиваю я наконец, не оборачиваясь.

Мне кажется, он собирается признаться в том, что нарушил наш уговор, и в таком случае я его прощу. Это будет означать, что Вайолет для него не так уж важна.

Но он не признается.

– Да нет, ни о ком. Просто мысли вслух.

Я впиваюсь ногтями в собственные ладони. Драммер беззастенчиво лжет, и у меня перехватывает дыхание. Он никогда не лжет. Мне, во всяком случае. Мысли у меня становятся чернее леса у нас за спиной.

Драммер направляется к водительскому сиденью моего джипа.

– Я поведу, – говорю я, с трудом выталкивая слова через ком в горле.

«Ранглер» срывается со стоянки у начала тропы, скрежеща коробкой передач и визжа шинами. Мне хочется колотить по рулю, вылететь с края утеса, кричать от ярости. Но я сдерживаюсь и молча веду машину.

Когда мы возвращаемся в гостиницу, голову просто разрывает от боли.

– Ты как? – спрашивает Драммер.

– Устала.

Мы разделяемся в коридоре, и я возвращаюсь в свой номер, беру Матильду на поводок и вывожу на улицу.

После долгой прогулки по Бишопу ярость утихает. Вайолет надоест Драммеру, как надоедали другие девушки. Он вернется ко мне. Надо только подождать.

Глава 10

16 июля

Локализация пожара: 20 %

Жертвы: 7 человек

11:00

Через девять дней после эвакуации тем из нас, у кого уцелели дома, разрешают вернуться в Гэп-Маунтин. В руинах квартала Стоуни-Ридж нашли еще три тела, а один пожилой житель Гэп-Маунтин, оставшийся бороться с огнем, умер от ожогов, доведя общее число жертв до семи. Женщину из пожарной службы госпитализировали после того, как ветер ураганной силы, поднявшийся из-за пожара, швырнул на нее вырванное из земли дерево; сейчас она в критическом состоянии. Вайолет плачет не переставая, а остальные слишком потрясены, чтобы реагировать. Мы просто хотим домой.

Пока мы рассаживаемся по машинам, Вайолет и Драммер ведут себя так, будто между ними ничего нет, но последние шесть ночей я наблюдала за коридором через глазок в двери своего номера. Каждую ночь Ви приходила к нему в комнату около полуночи с идеальным макияжем и аккуратно уложенными блестящими волосами и уходила около половины пятого утра со смазанной тушью и растрепанной прической. От одной мысли о ее блаженной улыбке, которую я наблюдала каждое утро, внутри у меня все пылает.

Теперь в джипе я врубаю радио на полную громкость, и Драммер, решивший ехать со мной, улавливает мое настроение. Нам хочется выпустить пар, расслабиться, поэтому по пути домой мы поем дурными голосами, и Матильда иногда подвывает нам с заднего сиденья. Дальше мы играем в слова, а потом Драммер рассказывает мне обо всех дурацких розыгрышах, которые за последние несколько дней видел в интернете.

Когда глотки у нас начинают болеть от пения и болтовни, он притягивает меня к себе и кладет руку мне на плечи. Вести становится труднее, но мне все равно. Драммер улыбается, и его голубые глаза блестят.

– Ну что, небось, как в колледж уедешь, начнешь бегать по вечеринкам?

– Ты же знаешь, что это не мое.

– А как же ты будешь с парнями знакомиться, если не собираешься напиваться?

– Думаю, что найдутся и другие способы, – смеюсь я.

– Жаль, что я не попадаю в колледж. Хотя бы ради вечеринок. – Он втягивает нижнюю губу и выпячивает ее обратно, влажную и полную.

Я представляю себе, как целую его, и мне становится жарко.

– Можешь поступить на сокращенную программу, а потом перевестись.

– Ага, как же, – ухмыляется он.

– Ты действительно можешь. Нужно только захотеть.

– Так это же работать надо, – пожимает плечами Драммер.

– Чувак, ты сколько часов в неделю вкалываешь на складе при лесопилке? Тридцать, а то и сорок? Учиться в колледже проще, чем с деревом кувыркаться.

– Кувыркаться с деревом? – Он смотрит мне в глаза, и губы у него вздрагивают. – Когда ты так говоришь, звучит как-то неприлично.

Сердце начинает колотиться. Я так сильно хочу Драммера, что, кажется, каждый нерв в теле вибрирует от напряжения. Если он сейчас меня поцелует…

* * *

Настроение меняется, стоит нам въехать в Гэп-Маунтин, напоминающий съемочную площадку фильма-катастрофы. Одни районы почти не пострадали, другие выжжены пожаром. Над улицами висит пелена дыма, и все вокруг усыпано пеплом, словно первым снегом.

Пожар еще лютует, направляясь к западу, в сторону Йосемитского национального парка, и пожирая тысячи акров лесов. В заказнике объявлена эвакуация: людей, загодя забронировавших места в кемпингах, отправляют по домам в разгар туристического сезона.

Драммер включает радио, и мы слышим, что по пути к Йосемитскому парку наш пожар спалил два других городка, забрав еще две жизни. Значит, погибли уже девять человек…. Я быстро выключаю радио, но успеваю узнать, что пожар локализован на двадцать процентов и что ущерб оценивается в десятки миллионов. Первые похороны назначены на завтра.

Разве такой пожар все еще может считаться нашим?

Я доставляю Драммера к его дому, и мы прощаемся. По пути домой на телефон поступает звонок с незнакомого номера, и я останавливаюсь на обочине, чтобы ответить.

– Алло?

– Это Ханна Уорнер?

– Да.

– Вас беспокоят из Службы спасения животных Калифорнии. Вы сообщали о пропаже трех лошадей седьмого июля? Можете их описать?

О боже!

– Да-да! Они нашлись? Один – трехлетний пегий мерин, с ним должна быть мать, пегая кобыла. Еще один – четырнадцатилетний мерин аппалуза. Все трое у вас?

– Да, мэм. Их нашли в лесу. Несколько мелких царапин, но в целом лошади почти не пострадали. У кобылы на боку все еще виден ваш номер телефона.

Я разражаюсь такими рыданиями, что женщина замолкает и ждет. Когда я успокаиваюсь, она рассказывает мне, где забрать лошадей.

– У меня… у меня два колеса спущены в прицепе, – поясняю я, – поэтому я и не смогла вывезти животных.

Мне безумно стыдно, что я оказалась не готова. Лошади могли погибнуть.

– Мы готовы сами доставить их. У вас дома сейчас безопасно?

– Да. Пожар прошел стороной.

Она записывает мой адрес и говорит, что лошадей привезут завтра в десять утра. Я благодарю ее и кладу трубку с таким чувством, словно только что выиграла в лотерею. Это добрый знак. Мои лошадки в безопасности.

Когда я подъезжаю к дому, на дорожке стоит патрульная машина отца.

– Папа! – кричу я, врываясь в дом.

Отец на ходу допивает на кухне купленный в магазине кофе, когда я бросаюсь ему на шею:

– Служба спасения нашла лошадей!

Он ставит кофе на стол и гладит меня по голове.

– Сильно пострадали?

– Нет, почти нет. Завтра утром их привезут.

Папа кивает.

– Тебе нужно купить новые шины, Ханна. Я их поставлю сам, но вспомни мои слова: забота о лошадях включает и обслуживание прицепа.

– Знаю. Я больше не подведу.

Отец выглядит постаревшим лет на десять и очень усталым.

– Ты хоть высыпаешься? – спрашиваю я.

Он игнорирует вопрос, и мы пару секунд молча сидим у стола. Папа берет меня за руку:

– Как было в Бишопе?

– Скучно.

Его губы изгибаются в улыбке:

– Скучно – значит, безопасно.

– Да, но очень скучно.

Мы смеемся, и я оглядываю дом, в котором пахнет дымом. Внутри все покрыто слоем белой золы, и я морщу нос.

Отец замечает мою гримасу и сообщает:

– Дом немного пострадал от дыма, и эта пыль токсична. Наша страховая пришлет специалистов оценить ущерб и почистить помещения. А до тех пор готовить еду здесь нельзя. – Он сует руку в карман и выдает мне шестьдесят долларов. – Поесть можно во «Флоре». Кафе заработало пару дней назад и кормит спасателей и горожан. Хорошее место, чтобы узнавать новости и встречаться с людьми. – Глубоко вздохнув, папа добавляет: – Вся северная часть Стоуни-Ридж сгорела. Твоя школа тоже.

– Это больше не моя школа. – Я опускаю глаза и стараюсь говорить как можно более безразличным тоном: – Есть мысли, как начался пожар?

– Понятия не имею, но пожарные штата выяснили, где он начался.

– Правда?

Я ковыряю царапину на деревянном столе. Мне и самой это известно, но очень не нравится слышать подтверждение.

– И где же?

– Возле Провала, в лесу около пляжа. Дознаватели подозревают поджог.

– То есть умышленный?

Он улыбается, потому что поджог может быть только умышленным.

– Для естественного возгорания было достаточно влажно и не было молнии. Я же говорил тебе, Букашка, что тут виноват человек. Мы не знаем, был ли там злой умысел, но кто-то принес огонь в лес и возгорание произошло не случайно.

– Может быть, неполадки на линии электропередачи?

– Маловероятно, – отвечает он. – Энергетики в полдень отключили электричество. Но следователи приехали опытные, они разберутся. – Он вздыхает. – Ты привезла домой фотоальбом?

– Да. – Я вспоминаю о Мо и Люке, которые потеряли все семейные архивы.

Отец откидывается на спинку стула.

– Прости, что не смог присоединиться к тебе в Бишопе. Тебя должен был сопровождать кто-нибудь из взрослых.

Перевожу на обычный язык: «Тебя должна была сопровождать мать». За отцом такое водится: он до сих пор колеблется между чувством вины за арест мамы и горечью утраты.

– Все в порядке, пап. Со мной были миссис Сандовал и друзья.

– Чудовища. Тогда хорошо. – Он со стоном потягивается, и я слышу, как хрустит у него в спине. Потом отец поворачивается ко мне и говорит с тяжелым, каменным взглядом: – Мы поймаем виновного в этом пожаре. Он ответит за все.

Ответит за все? Я чувствую, как кровь отливает от лица. «Пап, ты сейчас смотришь на виновного». В ушах начинается звон. До сих пор я полностью не осознавала, что, солгав, вступаю в противостояние с собственным отцом. Я представляю себе, что будет, если я сознаюсь прямо здесь и сейчас. Сначала папа не поверит. Потом до него дойдет, и от разочарования его лицо вытянется в хмурую гримасу. Затем последует вспышка гнева, потом скорбь и самобичевание. Он арестует меня и будет сам себя за это ненавидеть. Возможно, даже бросит: «Вся в мать!»

Проходит мгновение, и отец стучит костяшками пальцев по столу.

– Я поехал. Запомни: здесь есть нельзя. Если сегодня будет время, выкинь всю еду. Она загрязнена. – Он крепко прижимает меня к себе. – Я люблю тебя, Букашка.

– Я тебя тоже люблю, папа.

Отец целует меня в макушку и направляется к патрульной машине. Чтобы сесть, ему приходится согнуться в три погибели.

Я смотрю, как он уезжает, и радостные предчувствия, что о пожаре скоро можно будет забыть, постепенно тают. Но я испытываю облегчение оттого, что не созналась, ведь иначе Чудовища стали бы самыми ненавидимыми подростками в Гэп-Маунтин. И все же, вспоминая, как едва не проболталась, я понимаю, с какой легкостью один из нас может не выдержать и признаться… с какой невероятно отвратительной легкостью.

Глава 11

19 июля

Локализация пожара: 30 %

Жертвы: 9 человек

13:30

Служба спасения животных привезла лошадей два дня назад, и с ними все в порядке. Чистильщики тоже приезжали: небольшая армия, вооруженная всякими химикатами, щетками и промышленными пылесосами, взяла штурмом наш крошечный домик. Паутина, пятна на фарфоре, пыльные плинтусы, клочья шерсти Матильды, толстый слой пыли на ставнях – все исчезло! Потом отец включил радио, и мы с ним танцевали – по-настоящему танцевали – в гостиной, смеясь и кружась. По нашим прикидкам, прибираться не придется еще год.

Пожар локализован на тридцать процентов, но ветер усилился, и порывы стали достигать ста километров в час – мрачная картина, с точки зрения пожарных. Пламя разыгралось настолько, что стало само влиять на погоду, и пожарные со всей страны начали стекаться на подмогу. Дым дотянулся до Канады. До сих пор пожарное управление штата ни словом не обмолвилось о ходе расследования.

Мне нечем заняться. Из-за плохого качества воздуха парки и горные тропы закрыты, а дым не позволяет ездить верхом. Я работаю в видеопрокате – выгодный бизнес в горах, где большие проблемы с вайфаем, но сейчас магазин задымлен и закрыт, поэтому зарабатывать я тоже не могу.

Наступил полдень, и я маюсь от жары на диване в обнимку с Матильдой. И тут на телефон приходит сообщение с номера, который кажется смутно знакомым: «Привет, погорелица! Ты как?»

Погорелица? А, так это Джастин! Тот парень, который подобрал нас с Матильдой на шоссе. Я написала ему один раз из гостиницы, чтобы еще раз поблагодарить за помощь, поэтому теперь у него есть мой номер. «Неплохо, – пишу я. – А ты?»

Серые точки, потом: «Нормально. Увидимся?»

В животе все сжимается. Он что, на свидание меня зовет? Словно почувствовав мое замешательство, он пишет: «Хочу тебя пригласить, Ханна».

Тут же Мо посылает групповое сообщение всем Чудовищам: «Соскучилась по вам! Давайте встретимся в кафе. Я уже иду».

Пишу Джастину: «Ясно. Возможно. А сейчас пора бежать».

Добавляю его в список контактов, натягиваю потрепанные джинсы и сандалии и хватаю ключи от джипа.

– Скоро вернусь, – обещаю я Матильде.

На улице замечаю, что медведь перевернул мусорный бак и наследил по всему двору. Зверье, которое пожар спугнул из привычных мест, оголодало, и я решаю, что нужно быть осторожнее на обратном пути.

Во «Флоре» телевизор в углу настроен на новостной канал: жители Гэп-Маунтин с нетерпением ждут результатов расследования поджога. Они жаждут справедливости и компенсаций, и мне даже думать не хочется о гражданских исках, которые посыплются, если нас поймают.

– Привет, Ханна!

Оборачиваюсь и вижу машущую мне Джесси Тейлор. Она сидит за угловым столиком в компании приятелей. В этом году моя вечная соперница по родео идет в старший класс.

– Привет, Джесси, – отвечаю я, замедляя шаг возле ее столика. – Твои лошади не пострадали?

Она вздыхает так, что челка взлетает над веснушчатым лицом.

– Нет. Но школа сгорела, и теперь говорят, что осенью мы будем заниматься в развлекательном центре. Вот отстой! Надеюсь, того, кто все это устроил, зажарят живьем.

– Ага, – криво улыбаюсь я. – Я тоже!

Мой взгляд скользит в сторону столика, за которым сидят измотанные пожарные, и один из тех, что помоложе, улыбается мне. Боже! Вокруг меня полно народу, который возненавидит меня, если узнает, что я натворила! За столиком у окна замечаю Люка и Мо и спешу к ним.

– Нашел свою кошку? – спрашиваю я у Люка, подсаживаясь к ребятам.

Он трет лицо и качает головой:

– Даже следов не видел.

– И как тебе жить в фургончике Красного Креста? – спрашивает Мо.

– Полная задница, – мрачно усмехается он. – Толпа народу. При входе и выходе нужно отмечаться и показывать документы. Курить нельзя ни в фургоне, ни на территории лагеря, а каждый раз лазать через забор я уже задолбался.

Нас прерывает Джинни, старшая официантка кафе:

– Что будете, молодежь?

Мы заказываем чизбургеры, картошку фри и молочные коктейли.

– Угощаю, – говорю я, показывая полученные от отца деньги.

– Лады, Вайолет, – ворчит Люк, потому что обычно за нас платит Вайолет.

– Как Эйден? – спрашиваю я, стараясь найти нейтральную тему для разговора с ним.

Люк отворачивается и смотрит в окно, и в глазах у него появляются слезы.

– Ему снятся кошмары о пожаре, поэтому он спит вместе со мной на узенькой койке. Прошлой ночью ему снилось, что мама подала нам на ужин кошку. Странное дерьмо… – Он показывает на другую сторону улицы, где на пустующей стоянке сложены вещи, пожертвованные благотворителями: – А вот оттуда мы теперь получаем одежду…

Только сейчас я замечаю, что футболка и джинсы Люку не по размеру и все в пятнах. Конечно, люди действуют из благих побуждений, но Гэп-Маунтин, похоже, стал официальной свалкой для ненужного хлама со всего штата.

Мо вдруг перестает жевать и отодвигает в сторону тарелку. Аппетит пропал.

– Весь город жаждет крови тех, кто устроил пожар, – шепчет она. Ее темно-рыжие волосы стянуты в хвост, щеки раскраснелись, будто у нее лихорадка.

В этот момент кто-то прибавляет звук на телевизоре, стоящем в углу, и все поворачиваются к экрану.

– Мы возвращаемся с последними новостями о лесном пожаре, бушующем в горах Сьерра-Невада. Сегодня следователи прервали молчание и объявили, что ими установлено место, откуда начался пожар. Это лес рядом с популярным местом отдыха – озером, которое называют Провалом.

На экране появляется карта, и на ней ярким красным кружком обведена точка, где Люк закурил трубку.

– Мать моя женщина… – шепчет Люк.

Женщина-диктор продолжает:

– Причина возгорания пока не определена, однако найденные на месте улики позволяют следствию предположить, что к этому причастны люди. В настоящее время пожар локализован на тридцать процентов, однако, учитывая ураганный ветер, жару и низкую влажность, маловероятно, что огонь удастся потушить на этой неделе. Сотни строений по-прежнему остаются под угрозой. Отдыхающие срочно покинули Йосемитский национальный парк, и сейчас популярное место отдыха совершенно обезлюдело.

Диктор перечисляет ущерб от пожара и имена погибших, а на экране мелькают снимки нашего искалеченного города.

Наконец она объявляет, что в четыре часа дня состоится пресс-конференция, и воспроизводит отрывок из вчерашнего интервью моего отца. «Мы отстроимся заново», – говорит он, поднимая кулак.

– Вот черт, – шепчет Мо. – Вы же с Драммером ездили к озеру? Там ведь не осталось следов, верно?

Я прикусываю щеку изнутри.

– Мы опоздали.

– Что?!

– Тише! – Я обвожу взглядом кафе. – Идем к Вайолет. Там мы сможем поговорить.

Мо пишет Вайолет, чтобы проверить, дома ли она, я расплачиваюсь отцовскими деньгами, и мы садимся в «короллу» Мо и едем к дому Лулу Сандовал. По пути мы проезжаем через Стоуни-Ридж.

Все это время Люк и Мо пялятся в окно. От их района остались только дорожки, фундаменты, несколько кирпичных каминов, почерневшие бассейны и выгоревшие машины. Деревянные дома исчезли, словно ураган, как в сказке, слизнул их и унес в страну Оз. Моего отца выбрали шерифом, чтобы защищать этот город, а теперь его дочь вместе с друзьями уничтожила Гэп-Маунтин к чертям. Господи… Если правда когда-нибудь выплывет наружу, для папы это не только станет ударом, но и положит конец его карьере.

У Вайолет дверь открывает Лулу и приглашает нас в дом.

– Похоже, вы очень спешили, аж взмокли. Все в порядке?

Мы киваем в ответ. Между домом и протекающей за ним рекой зеленеет роскошная лужайка, на которой яркими пятнами выделяются клумбы с цветущими розами, рудбекиями, гортензиями и пионами. Подсолнухи в саду Лулу гордо распрямились, демонстрируя пышные львиные гривы. Все вокруг кажется таким мирным и манящим, ничуть не напоминая о том, что прямо сейчас наши жизни рассыпаются в прах и что земли вокруг выжжены дочерна.

– Есть хотите? – спрашивает Лулу.

– Нет, спасибо. Мы только что из кафе, – объясняю я.

– Ерунда, дети всегда хотят есть. – Она вручает нам банку яблочного сока, тарелку с пончиками и пакет апельсинов. – Вайолет с Драммером на чердаке.

Я напрягаюсь. Интересно, давно ли здесь Драммер?

По главной лестнице мы поднимаемся с едой на третий этаж. Троица здоровенных черных пуделей Лулу скачет за нами, тонко поскуливая. На чердаке мы застаем Вайолет сидящей на полу, тогда как Драммер жмет кнопки на пульте телевизора, пытаясь переключить канал.

Глаза у Вайолет красные, словно она только что плакала.

– Видели новости? – спрашивает она. – Следователи всё знают.

Мы плюхаемся на ковер вокруг Вайолет, скрестив ноги, как раньше, когда были детьми. Поначалу эта комната была нашей игровой, потом – клубом Чудовищ, а теперь стала просто местом для тусовок. Она повзрослела вместе с нами. Отсюда исчезли диски с диснеевскими мультиками, настольные игры, мебель пастельных тонов и огромные мягкие игрушки нашего детства. Им на смену пришли мохнатые белые коврики, дизайнерские кушетки с красной шенильной обивкой и белое кожаное кресло-качалка. На одной из стен подвешен плоский телевизор, к которому прилагаются неограниченные подписки на видеоигры, фильмы и телесериалы. Белоснежные стены увешаны профессиональными фотографиями Вайолет и ее старшего брата Трея в красных рамках.

– Ты слышала, Хан? – спрашивает Вайолет. – Следователи все знают.

Ребята ждут моего ответа, но я погрузилась в воспоминания. Подарок, который я принесла Вайолет на десятый день рождения, стоит на маленьком письменном столике в углу – последний отзвук нашего общего детства. Это вставший на дыбы единорог высотой тридцать пять сантиметров, сделанный из стекла, с золочеными подковами и золотым рогом. Самая дорогая вещь, которую мне случалось дарить. Я пыталась произвести впечатление на Вайолет, мою богатую и красивую подругу, девочку, которая врывалась в мою жизнь каждое лето, а потом улетала домой на зиму, словно экзотическая птица, не переносящая холода.

Помнит ли она, что это мой подарок? На шее у Вайолет висит ожерелье от Тиффани, подаренное ей на окончание школы, с платиновой подвеской, на которой выгравирована буква «В», – напоминание мне, что у нее каждый подарок дорогой. Когда все, что ты получаешь, особенное, разве хоть что-то запоминается?

– Ханна! – рявкает Вайолет.

– Ничего они не знают, – отвечаю я, всплеснув руками. – На самом деле ничего.

Вайолет яростно смотрит на меня. Ее тело напряжено, будто я тащу ее в ловушку.

Драммер обнимает ее, и мой взгляд начинает метаться по комнате. Неужели из всех Чудовищ только я замечаю, что происходит между ними? Я пытаюсь поймать взгляд Мо, но та смотрит телевизор, а Люк сидит рядом и хмурится.

Я вздыхаю и пытаюсь ободрить Вайолет, ободрить всех нас:

– Никто не сумеет доказать, что мы там были. Дознаватели не смогут связать найденные улики с нами.

Но это не совсем так. Если удастся снять отпечатки пальцев с найденных улик и прогнать их через базу данных, следствие может выйти на Люка.

Мо садится рядом с Вайолет и Драммером, а Люк – вплотную ко мне. Пока что его злость немного утихла. Мы прижимаемся друг к другу, и я закрываю глаза и глубоко дышу, вдыхая смешанные ароматы новеньких кожаных туфель Мо, дорогих духов Вайолет, сигарет Люка и дезодоранта Драммера. Это мои лучшие друзья, мои союзники, а теперь и мои соучастники. Я их люблю. Что бы ни происходило между Драммером и Вайолет, это не должно меня отвлекать.

По телевизору диктор заканчивает рассказ о стоимости акций и возвращается к пожару:

– У нас прямое включение из Гэп-Маунтин, где готовится сделать заявление шериф Роберт Уорнер.

Драммер прибавляет громкость, и мы все подаемся чуть вперед.

На экране появляется мой отец – настоящий красавец, чисто выбритый и аккуратно причесанный. Он стоит, сцепив пальцы, на трибуне возле полицейского отделения во главе целого строя представителей городских структур. Их лица решительны и серьезны, словно они надеются одним своим видом утихомирить стихию.

Отец представляет себя и стоящих за ним мужчин и женщин. Под стрекот и вспышки фотоаппаратов он отчитывается о процессе идентификации человеческих останков, найденных в Стоуни-Ридж. Потом представляет начальника пожарного батальона Джоанну Джайлз, и они меняются местами.

Начальник батальона поясняет, что дознавателям удалось определить район, где начался пожар, а затем обнаружить и очаг возгорания. Я кошусь на Драммера – я ведь говорила, что так и будет. Он хмурится, и в его взгляде читается: «Нашла время злорадствовать». Он прав, поэтому я снова утыкаюсь в телевизор.

Затем начальник батальона произносит слова, от которых всех присутствующих на чердаке начинает бить озноб:

– Следственная группа пожарного управления штата Калифорния нашла улики, указывающие на неумышленный, а возможно, и умышленный поджог, ответственность за который несет определенное лицо или группа лиц. – Ее глаза сверкают, губы вытягиваются в ниточки. – Мы ведем активный анализ имеющихся улик и рассматриваем различные версии, поэтому обращаемся к общественности за содействием в определении круга лиц, которые могли присутствовать в районе Провала седьмого июля около трех часов дня. Если кто-нибудь располагает информацией о взрослых или детях, находившихся в том районе, просим сообщить нам по телефону горячей линии. – На экране появляются цифры, а начальник батальона смотрит прямо в камеру, прямо на нас: – Мы обязательно найдем виновных и привлечем их к ответственности.

Люк опускает голову на руки, Вайолет начинает покусывать костяшки пальцев, а остальные просто смотрят, разинув рты, на экран телевизора, где Джоанна Джайлз уступает микрофон следующему выступающему.

– Поджог… – шепчет Мо.

Один из пуделей спрыгивает на пол и лижет ей руку.

– Думаешь, они нашли мою трубку? – оборачивается ко мне мертвенно-бледный Люк.

Я выдыхаю.

– Возможно. Но я сомневаюсь, что они смогут снять с нее отпечатки. Думаю, пожар должен был их выжечь.

Я встречаюсь взглядом с Люком и читаю в его глазах укор. Я снова понимаю, что вина лежит на мне. Я схватила Люка за руку, чего не стоило делать. Я смотрю на него в ответ и одними губами произношу:

– Прости…

Вайолет откашливается:

– Если… я просто говорю «если»… нас поймают, то в поджоге будем виновны мы все или только вы двое?

– Ви! – вскрикивает Мо. – Но ведь мы же все там были!

– Знаю-знаю. Я имею в виду, с точки зрения закона, – поясняет она. – Кто несет ответственность.

Я утираю лицо. Ничего не приходит в голову.

– Не знаю. Все будет зависеть от улик и от того, насколько хорошие у каждого из нас будут адвокаты. Штат выдвинет против нас любые мыслимые обвинения, если сочтет, что они прокатят в суде, но, вероятнее всего, мы сможем признать вину по менее тяжким статьям. Опять же, это зависит от наших юристов и от улик, которые будут предъявлены окружному прокурору или присяжным.

От пинка Люка кожаное кресло разворачивается на месте. Он горько смеется.

– Я не могу позволить себе хорошего адвоката, и это была моя травка, моя трубка и мои спички. Если нас поймают, я увязну глубже всех. Ви, ты-то без проблем отмажешься. Твоя бабушка об этом позаботится.

– Так нечестно, – ворчит Мо.

– Я ходячий мертвец! – выкрикивает Люк и вскакивает, потревожив пуделей. – Черт! Не хочу возвращаться в этот фургончик.

Голос у него дрожит, и мне кажется, что он готов расплакаться. Сам Люк – могучий Люк – перепуган до смерти, и нас всех это странным образом успокаивает.

– Можешь остаться у нас, – предлагает Вайолет. – В доме спален больше, чем людей.

Мой взгляд перескакивает на Вайолет, сидящую теперь в одиночестве за письменным столом, и я впервые задумываюсь: не одиноко ли ей здесь, в этом огромном доме, с одной лишь бабушкой? Раньше с ней приезжал брат, но теперь он уже женат и почти не появляется. Мы ее единственные друзья в Гэп-Маунтин. Когда мы заняты на работе или с другими знакомыми, чем занимается Вайолет?

Люк отвергает ее предложение:

– Не… Я не могу оставить Эйдена одного на ночь. Я пошел, ребята. Мне нужно прогуляться, покурить.

Я встаю и обреченно говорю:

– Попробую разузнать у отца об уликах, которые они нашли. Только не беспокойтесь раньше времени, ладно? Им не доказать, что это были мы.

Никто не отвечает.

– Мо, не отвезешь меня обратно к кафе? У меня там джип.

– Конечно, – кивает Мо.

Драммер и Вайолет украдкой обмениваются улыбками, и я чувствую, как мной овладевает тоска оттого, что мы оставляем их наедине. Мне вдруг хочется посидеть еще, но Мо уже звенит ключами у меня перед носом:

– Ты едешь?

– Ага.

Отъезжая от дома, я смотрю в зеркало заднего вида на окно чердака между двух башенок. Там стоит Вайолет. Она похожа на принцессу. А у нее за спиной, очень близко, почти прижавшись, стоит Драммер. Даже не знаю, что меня бесит больше: то, что они трахаются, или то, что скрывают это от нас. У меня сводит живот, пальцы сжимаются в кулаки.

Тайны опасны. Особенно сейчас.

Я включаю музыку погромче и разворачиваю зеркало так, чтобы их не видеть.

Глава 12

19 июля

Локализация пожара: 30 %

Жертвы: 9 человек

19:10

Вечером того же дня отец, входя через москитную сетку, удивленно улыбается:

– Ты что-то готовила?

– Мы в последнее время редко видимся. Вот и решила соорудить ужин.

Я бросаю взгляд на плиту, где медленно остывают макароны с мясом из полуфабрикатов. Обычно каждый заботится о себе сам и я ужинаю в своей комнате, но сегодня я протягиваю отцу холодное пиво из холодильника и тарелку. Стараюсь вести себя примерно, и не только потому, что отцу приходится много работать. Мне хочется выяснить, что ему известно. Мы раскладываем еду по тарелкам, а Матильда, виляя хвостом, вьется между нами.

Отец устало опускается на стул.

– Прости, Букашка, я теперь почти не бываю дома.

– Все нормально. Понимаю, что ты занят.

Он уплетает еду так, словно не ел уже год. Когда организм получает наконец питательные вещества, папа начинает разговор.

– Сегодня в участок звонил какой-то придурок, – сообщает он. – Утверждает, что правительство само устроило пожар с помощью высокоточных лазеров, установленных на квадрокоптерах. Еще он упомянул, что политики – рептилоиды, которым плевать на людей. – А глотнув пива, добавляет: – Насчет последнего он может быть и прав.

Мы оба смеемся. Матильда тоже скучала по хозяину и теперь принимает его смех за приглашение встать передними лапами ему на колени.

– Спокойно, девочка, – ласково говорит он.

– Ты сегодня здорово выглядел по телевизору.

Папа фыркает.

Решаю взять быка за рога и прямо спросить о том, что меня интересует.

– А что за улики пожарные нашли у озера?

Он качает головой.

– В основном старый мусор, но кое-что кажется перспективным: опаленная пивная бутылка, на вид недавняя, трубка для курения травки и упаковка спичек из магазина Сэма. Кому могло в голову прийти разжигать огонь в день повышенной опасности? Наверное, туристы. – Отец жадно глотает макароны с мясом.

Я вздрагиваю и случайно пинаю Матильду, сидящую под столом. Пожарные нашли всё! Спички, наверное, выпали из руки Люка вместе с трубкой. А вот как мы умудрились упустить пивную бутылку? Да и наша ли это? Многие приезжают купаться на Провал, пьют пиво и оставляют за собой мусор. Я глубоко дышу, чувствуя, как на меня начинают давить стены.

Отец набивает рот пищей, не замечая, как сжимаются стены кухни и кровь начинает бежать по венам его дочери быстрее положенного. Проглотив очередную порцию, он продолжает:

– Судебная лаборатория округа обещала ускорить обработку бутылки. Если они смогут снять отпечатки пальцев и образцы слюны, к концу следующей недели у нас будут результаты. Но без подозреваемых нам от этого мало толку. Если только поджигатель уже не занесен в систему. – Он улыбается.

Отпечатки пальцев? ДНК? Господи… Данные Люка есть в системе. У меня начинает дергаться нога, и приходится прижать ее рукой.

– А разве огонь не уничтожает такие следы?

– Пожары начинаются с небольшого возгорания, Букашка, – пожимает плечами он. – Возле очага пожара часто находят целые улики. Этикетка на бутылке обгорела, но начальник пожарного батальона сказала мне, что надеется найти там отпечатки пальцев.

– Но это же не значит, что именно тот человек и устроил пожар.

– Верно, – отвечает он, снова пожимая плечами. – Но упаковка спичек кажется новой. Мы проверяем записи с камер в магазине Сэма и вдоль Пайн-стрит. Когда определим круг подозреваемых, начнем отсеивать.

Я на секунду прикрываю глаза и напрягаю память. Люк вроде говорил, что взял спички у Сэма в день пожара, поэтому он мог попасть на камеру. Сердце начинает бешено колотиться, и я отхожу от стола, чтобы налить стакан воды. Спички и пиво…

– А что там было за пиво? – спрашиваю я, втайне надеясь, что это какое-нибудь хмелистое ИПА или дорогое крафтовое пиво из тех, что предпочитают туристы.

– Легкий «Бад», – отвечает папа.

Его-то мы с друзьями и пили. Пожалуй, Люк прав. Мы вляпались по уши.

* * *

После ужина пишу Драммеру: «Встретимся в парке в центре».

Он не отвечает. Я натягиваю худи – ночи в горах холодные – и сажусь в джип. Отправляюсь проверить, дома ли Драммер. Бак почти пустой, поэтому по пути заезжаю на заправку.

Пока не хочется говорить остальным, что удалось узнать у отца. Они впадут в панику. Но кому-то рассказать нужно. Где же Драммер? Я снова пишу ему: «Ты спишь?»

Ответа не получаю. Ну, если он спит, то и не ответит, верно? Подъезжаю к его дому на восточной стороне города, гашу фары и паркуюсь чуть дальше по улице. Его родители рано ложатся спать, поэтому я проскальзываю меж высоких сосен к его окну и стучу в стекло.

– Драммер!

Свет в его комнате не горит, но окно приоткрыто на несколько дюймов. Я поднимаю стекло и залезаю внутрь. Драммера нет дома, но его присутствие ощущается во всем: его запах, его грязная одежда, его ноутбук, его немытые тарелки. Кровать не заправлена, одеяла небрежно повешены в изножье. Одежда валяется на полу, нахальная, как сам Драммер. Оказавшись в его логове, ощущаю внутри волну тепла. Но где же сам хозяин?

Не в силах удержаться, начинаю рыться в его вещах. Когда я открываю ящик прикроватной тумбочки, в лунном свете поблескивает пачка презервативов, и я отдергиваю руку. Некоторые упаковки вскрыты и пусты. Дыхание начинает срываться, и меня охватывает ужасная печаль. Здесь была Вайолет?

Я сижу на его кровати, а в воображении крутятся мысли об этой парочке. Каково это – пользоваться полным вниманием Драммера? Что чувствует Вайолет, когда он надевает презерватив и склоняется над ней? Щеки у меня горят, и я никак не могу оторвать взгляд от блестящих упаковок.

Если не считать Марии, с которой он встречался целый год, Драммер всегда приходил ко мне жаловаться на подружек или посмеяться над ними. К девчонкам я испытывала скорее жалость, чем ревность. Но хуже, намного хуже быть лишней. В этот миг дверь открывается и включается свет. В дверях, увидев меня, удивленно хлопает глазами Драммер.

– Ханна?

Я резко задвигаю ящик тумбочки.

– Да, я, – отвечаю я, разглаживая простыню. – Извини.

– Да ладно, – ухмыляется он. – Обожаю, когда возвращаешься домой, а в твоей постели женщина.

Я смеюсь, и жжение в щеках усиливается.

– Я тебя искала, а ты не отвечал на сообщения. Где был?

– Просто катался, – отвечает он и приглаживает пятерней выгоревшие на солнце волосы. – Что стряслось?

Из глаз льются слезы, которые я до сих пор сдерживала.

– Эй, не плачь!

Он в четыре шага пересекает комнату и обнимает меня.

Я сливаюсь с ним всем телом и даю себе вволю наплакаться впервые после начала пожара, после всех жертв и разрушений.

– Мы ужасные люди.

– Тсс… – Он гладит меня по голове и крепче прижимает к себе. – Это был несчастный случай.

– Мы и есть те идиоты, которые курили в лесу, – пожимаю плечами я.

– Ты просто напугалась из-за новостей. Вот и все.

– Дело не только в новостях. Отец говорит, что дознаватели нашли бутылку из-под легкого «Бада», трубку и спички из магазина.

Когда до Драммера доходит, он напрягается.

– Так, ладно. Но в магазин Сэма за пивом и прочей хренью заходят все, кто едет к Провалу. То есть вообще все. Это ничего не доказывает.

Драммер даже не подозревает, какую золотую жилу представляют собой эти улики. Следователи обойдут все окрестные магазины, в том числе и лавку Сэма. Они составят список всех, кто в тот день покупал легкий «Бад» и кого смогут идентифицировать по чекам или номерам машин, попавшим на камеры. Только бы брат Мо расплатился наличными… Даже без отпечатков пальцев и ДНК эта бутылка может привести прямо к брату Мо, а от него – к нам.

Еще Мо могла сказать отцу в тот день, что отправляется купаться на Провал, и он сообразит, что к чему. Это еще одна ниточка, ведущая к нам. Если мы попадем в список подозреваемых, у нас возьмут образцы ДНК и отпечатки пальцев (если, конечно, лаборатория сможет снять их с улик). Если у кого-то из нас найдется совпадение, Чудовищ разделят и постараются вынудить дать показания друг на друга. Тщательного изучения наши слабенькие алиби не выдержат.

– Это катастрофа, – шепчу я.

Драммер прикусывает нижнюю губу.

– Ну… И что мы можем с этим поделать, Хан? Ничего.

– Верно, – отвечаю я, чувствуя, как подергиваются ноги, и обшаривая взглядом комнату.

Утираю слезы.

Драммер притягивает мое лицо ближе к своему:

– Вижу, что ты ни о чем другом сейчас думать не можешь. Но, по-моему, тебе не стоит беспокоиться. В самом деле. Ты только погляди на себя: я вообще не помню, когда ты в последний раз плакала, – улыбается он. – Ханна-Банана совсем расклеилась.

– А вот и нет!

Он легонько тычет меня локтем:

– А вот и да!

Его дыхание согревает мне щеку, ясные голубые глаза словно видят меня насквозь. Мой взгляд опускается на светлую щетину у него на подбородке, на ухмыляющиеся губы. Хочется погладить его по лицу, поцеловать. Я понимаю, что касаюсь грудью его руки. Чувствует ли он? Мы у него на кровати, мы молоды, а в ящике рядом валяется целая куча презервативов. Понять не могу, почему ничего не происходит.

Его голос становится ниже.

– Я могу тебе помочь.

– Как?

– Лежи и смотри!

Драммер дергает меня за ноги, и я падаю на спину на кровать. Он открывает ящик и достает презерватив. У меня замирает сердце, перехватывает дыхание. Драммер раздвигает мне ноги, садится между ними и вскрывает упаковку.

– Приготовься увидеть кое-что удивительное!

Удивительное? Я изумленно моргаю, но – да, я готова.

Он достает презерватив из упаковки, прикладывает резинку к губам и надувает из нее огромный продолговатый воздушный шарик с напоминающим сосок кончиком. Потом Драммер со смехом прикладывает этот шарик к своей промежности:

– А говорят, что один размер подходит всем.

Я вскакиваю:

– Придурок!

– Ты что? Это же смешно!

Я встаю с кровати и гневно смотрю на него:

– Совсем не смешно.

Он хватает меня, прижимает к себе.

– Я просто пытаюсь тебя развеселить. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Я не отвечаю. Драммер отпускает меня, внимательно оглядывает и понимает, что я не в игривом настроении. Потом со вздохом выключает свет и снимает футболку.

– Слушай, мне пора спать. Завтра открывается лесопилка, и мне придется таскать бревна.

Он продевает палец в шлевку ремня и ждет.

Черт бы его побрал! Драммер наверняка понимает, как здорово выглядит сейчас, когда его упругие мышцы серебрятся в лунном свете. Он специально заставил меня поверить, что мы сейчас займемся любовью. Ему нравится держать меня на крючке, и приходится признать, что иногда я его чертовски ненавижу.

– Ага. И мне пора. Мой видеопрокат тоже завтра открывается.

– Вот видишь? Все снова идет как обычно.

Мы с ним стукаемся костяшками пальцев – терпеть не могу этот жест! А потом он вываливает на тумбочку все содержимое своих карманов. Вперемешку с ключами и деньгами я замечаю даже не одну, а две пустые упаковки из-под презервативов. Кровь приливает к лицу. Он не «просто катался». Вралина хренов!

– Спокойной ночи, Ханна, – произносит он, и я понимаю, что меня выставляют вон.

– Спокойной… – хрипло отвечаю я.

Пытаясь выбраться через окно, натыкаюсь на столик. Ничего не вижу и еле дышу. Луна заливается красным, а в ушах шумит кровь.

– Могла бы и через дверь выйти, – протяжно мычит Драммер. – Отец не станет в тебя стрелять.

– И так справлюсь. – Я с трудом раздвигаю занавески, опрокидываю пустой стаканчик для карандашей и вываливаюсь через окно на желтеющую лужайку. – Все нормально.

Слышу за спиной его смешок.

– Сладка печаль прощального привета[3].

Драммер цитирует Шекспира? Вот теперь я удивлена. Но с чего это мне досталась роль Ромео? И я отвечаю:

– Ариведерчи, Джульетта.

Вернувшись домой, я застаю Мо в темной конюшне. Она облокотилась на перегородку стойла и гладит Санни. Глаза у нее опухшие и красные, а на лице – респиратор. Я останавливаю джип, ставлю его на парковочный тормоз и вылезаю из машины. Мо вся в обновках, купленных ее семьей на деньги от страховки: новые сережки, кроссовки, сумочка, и я в очередной раз вспоминаю, что она потеряла вообще все. Наверняка даже белье и носки на ней новые.

Она сдвигает респиратор на подбородок.

– Мне страшно, Ханна. Не могу уснуть.

С затянутыми в высокий пучок волосами, длинной шеей и респиратором Мо похожа на апокалиптическую балерину.

Я оглядываюсь.

– Медведи подходят к самому дому. Давай лучше поговорим в сарае.

– Нет. У меня аллергия и на дым, и на пыль, – она показывает на респиратор.

Для меня грязный воздух не так вреден, как для Мо. Более того, мне кажется, что без маски на лице дышится легче.

– Ладно, – отвечаю я. – Но у меня отец дома. Поговорим в машине.

Мы садимся в джип, я поворачиваю ключ, подсоединяю телефон и негромко включаю музыку.

– Я все боюсь, что нас поймают, – говорит Мо. – Не хотела пугать вас, но я действительно говорила отцу в тот день, что собираюсь на Провал. Просто он об этом еще не вспомнил.

У меня внутри все сжимается.

– Ладно. Если вспомнит, скажешь, что мы передумали.

Она качает головой:

– Нет, я звонила ему со стоянки в начале тропы спросить, что за лампочка загорелась на приборной панели в нашей «королле». Он знает, что я там была, Хан. Просто пока слишком занят бумагами из страховой.

– Хорошо, но другим не говори, – сдавленным голосом отвечаю я. – Пока не надо, потому что дела и так плохи.

Я скрепя сердце рассказываю ей о бутылке из-под легкого «Бада», трубке и спичках.

– Где твой брат покупал пиво?

На лице у нее мелькает улыбка.

– А он в тот день не покупал. У него хранилось немного в холодильнике в гараже, и он дал пиво мне.

– Ты уверена?

Она кивает в ответ, и я облегченно вздыхаю.

– Вот это хорошо. Просто очень хорошо!

Мо смотрит через ветровое стекло на ночное небо, затянутое дымкой.

– Нет тут ничего хорошего, Ханна.

– Ты понимаешь, о чем я.

Мо распускает волосы и начинает накручивать длинные рыжие пряди на пальцы.

– Думаю, это ты не понимаешь, о чем я. – Ее ладони сжимаются в кулаки. – Мама без конца плачет, Хан. Она потеряла все свои картины и скрипку, которую ей подарил мой дед. Лоскутные одеяла, которые сшила для нас бабушка, сгорели. Все наши семейные фотографии и видео, письма, которые отец писал домой, когда служил во флоте… Ничего этого больше нет. Мама не успела ничего спасти. – Мо пытается проглотить комок в горле. – Огонь добрался до нашего дома так быстро, что мама выскочила даже без обуви. Отец забыл дома лекарства, и потом пришлось везти его в неотложку за инсулином. – Она оборачивается ко мне, и ее карие глаза блестят холодно и резко, словно бриллианты. – Улица была забита машинами, и отцу не давали выехать на дорогу. Ему пришлось переключить пикап на полный привод и выруливать по лужайкам. Папа боялся, как бы от жары и пламени не полопались покрышки. Ему казалось, что они с мамой сейчас погибнут, и они даже понятия не имели, где я. – По ее бледным щекам катятся слезы. – Маме снятся кошмары, а папа почти не разговаривает. А теперь они увязли в бумагах из страховой. Надо перечислить все потерянное имущество и оценить каждый предмет в долларах. Страховой агент уже сказал маме, что ее искусство, ее картины вообще не имеют никакой ценности. Она не продала ни одной за последние десять лет, поэтому ее работа считается хобби. Когда агент вчера написал большой жирный ноль напротив маминых утраченных холстов, она ушла к себе в комнату и долго там рыдала. – Мо тяжело вздыхает. – Если бы она знала, что в этом виноваты мы… виновата я…

Она затихает, и мы долго сидим молча.

– Я бы хотела вернуться в тот день, – говорит Мо. – Хотела бы отнять проклятую трубку у Люка, пока мы еще были на пляже. Не дать ему закурить. Почему мы позволили им курить, Ханна? У меня сосед погиб! – Она смотрит на меня, не в силах сдержать слезы.

Я пытаюсь ее утешить:

– Кто же знал…

– Но мы же могли быть осторожнее, – возражает она. – Отец хочет, чтобы поджигателей наказали. В Гэп-Маунтин все жаждут крови.

Крови… От этого слова я вздрагиваю.

– Послушай, Мо… Как думаешь, зачем преступники сжигают улики? Чтобы уничтожить следы, верно? Никто не найдет ни отпечатков, ни ДНК, а даже если и найдет, то, скорее всего, они будут слишком повреждены огнем, чтобы удалось по ним кого-то вычислить. Пока мы не привлекаем к себе внимания и ни в чем не сознаемся, следователям придется доказывать, что это сделали мы, а доказать они не могут.

Мо сидит с широко открытым ртом.

– Преступники сжигают улики? Боже мой, Ханна, от твоих слов ничуть не легче! Мне пора ехать.

Она открывает пассажирскую дверь, и в салоне зажигается свет.

– Хорошо себя чувствуешь? Сможешь добраться до дома? – спрашиваю я.

Она кивает, потом качает головой.

– Кажется, я уже никогда не буду хорошо себя чувствовать.

Мо садится в свою золотистую «короллу», которая быстро скрывается из виду на извилистой дорожке, ведущей к нашему дому.

Я еще долго сижу в одиночестве в джипе. Ни Мо, ни Драммер не услышали от меня всей правды. Немного покопавшись в Сети, я выяснила, что около шестидесяти процентов ДНК можно успешно восстановить после воздействия пламени в зависимости от температуры. Поскольку бутылка, трубка и спички уцелели в пожаре, вероятность успешного обнаружения ДНК и отпечатков пальцев повышается. Но для того, чтобы связать результаты экспертизы с конкретным человеком или людьми, нужны подозреваемые или совпадение по базе данных. Из всех нас в системе есть только отпечатки пальцев Люка.

Я с самого начала не верила, что следствие сможет выйти на нас, но, раз уж мы начали лгать, то нужно продолжать. Раз уж у нас есть общая тайна, мы должны запрятать ее еще глубже. Пожалуй, лжецов закон не любит даже больше, чем преступников. Нам не будет пощады в суде. Не будет пощады в глазах общественности. Припрут ли нас к стенке, или мы сами признаемся, нас будут ненавидеть и преследовать. Необходимость защитить каждого из Чудовищ превращается в необходимость защитить всех тех, кого можно защитить, потому что вероятность, что одного из нас арестуют, очень велика.

Можем ли мы рассчитывать, что один из нас не сдаст остальных? Не знаю, но, боюсь, скоро придется узнать.

Глава 13

21 июля

Локализация пожара: 30 %

Жертвы: 10 человек

16:30

– Фильм нужно будет вернуть в понедельник, – говорю я посетителю.

Я снова работаю в видеопрокате, и дела идут неплохо, потому что проводить время на улице не хочется никому. Показатель качества воздуха – 155 баллов. Далеко не Пекин, конечно, но, по нашим меркам, очень паршиво.

Тем временем пожар продолжает бушевать в Йосемитском парке. В новостях масштабы катастрофы называют «эпическими» и «душераздирающими», говоря о тысячах акров бесценного леса, пожираемых огнем. Прогноз погоды обещает, что завтра ветер должен стихнуть, и пожарные штата надеются наконец справиться с пожаром. Еще двое пожарных и смотритель парка угодили в больницу с ожогами и отравлением дымом. Женщина-пожарный, придавленная деревом, скончалась от полученных травм, доведя число жертв до десяти.

Когда прошлым вечером о смерти этой женщины узнал мой отец, он стукнул по столу с такой силой, что треснула деревянная столешница.

– Попадись только мне тот, кто все это устроил! – орал он. – Семьи заслуживают справедливости!

Пока он бушевал, я сидела, вжавшись в диван.

От горьких мыслей меня отрывает резкий шум. Моя коллега, десятиклассница по имени Аманда, со слезами на глазах колотит по экрану кассы.

– Почему эта тупая штука вечно виснет?!

Я спешу к ней и помогаю вернуть аппарат к жизни.

– Да все в порядке. Просто нужно подождать немного, прежде чем проводить следующий диск. Вайфай работает хуже обычного.

Губы у Аманды дрожат, и я понимаю, что ее слезы не имеют ничего общего с плохой работой кассы. Ее дед получил ожоги рук, пытаясь спасти свой дом, и до сих пор лежит в больнице. Она за него волнуется.

– Спасибо, – отвечает Аманда, утирая слезы.

– Я сама рассортирую возврат, ладно?

Она кивает в ответ, и я беру стопку дисков и направляюсь расставлять их на полках.

Витрина нашего видеопроката выходит на Пайн-стрит, и, рассовывая диски на полке с романтическими фильмами, я вижу проезжающую мимо большую колонну самосвалов. Многие машины в зеленой камуфляжной раскраске инженерных войск, остальные принадлежат частным компаниям. Они едут расчищать разрушенный Стоуни-Ридж.

Пока огромные грузовики катят по улице, посмотреть на них из кафе, магазинов и полицейского участка выходят люди. Дети в респираторах машут руками водителям, и те машут в ответ. Жуткая процессия. Наш пожар уже причинил ущерб на десятки миллионов долларов. Я отворачиваюсь.

Ближе к концу моей смены на телефон приходит сообщение от Мо в групповой чат Чудовищ: «Боже! У меня только что был следователь с двумя помощниками шерифа. Расспрашивали о фотке!»

Когда приходит сообщение, я сижу в подсобке и вношу в табель свои рабочие часы. Прочитав текст, я сдавленно вскрикиваю и роняю ручку.

– Все в порядке, Ханна? – спрашивает мистер Хенли, хозяин видеопроката.

– Да, в порядке. Это по поводу колледжа.

Он озадаченно смотрит на меня, но больше ни о чем не спрашивает. В основном он нанимает на работу подростков, поэтому уже привык не обращать внимания на наши странности.

Люк отвечает на сообщение Мо: «Вот и конец».

Драммер: «На работе. Освобожусь в 5. Увидимся».

Я пишу: «Сейчас приду».

Мо тут же отвечает: «Ко мне не надо – родители дома. Можем собраться на чердаке, Ви?»

«Конечно. Что за фотка?» – спрашивает Вайолет.

Фотка… фотка… Мысли путаются.

Мо: «Моя фотка у Провала».

А! Та фотка, которую она вывесила! Должно быть, донес кто-то из тех восьмидесяти двух человек, которые ее лайкнули.

«Заканчиваем переписку и удаляем ее», – командую я.

Я спешу в туалет и там прислоняюсь к стене. Следователи подбираются к нам. Игры кончились. Нам стоит поскорее обзавестись телефонами с предоплаченными картами – их труднее отследить. У меня учащается сердцебиение. Я спешно прощаюсь с мистером Хенли и пулей вылетаю из видеопроката к своему джипу. У меня не сразу получается открыть дверцу. Я включаю двигатель и кондиционер и пытаюсь отдышаться, прикрыв рот ладонями.

Кто там был на фотографии? Я пытаюсь вспомнить. Улыбающаяся Мо с пивной бутылкой у рта – конечно же, легкий «Бад»! На заднем плане Драммер, ныряющий в озеро. Лицо слегка размыто, но современные технологии (и татуировка) позволят легко его вычислить. А это значит, что присутствие Драммера и Мо седьмого июля в районе возникновения пожара легко доказать. Черт!

Я звоню Драммеру прямо с парковки, и он отвечает на шестом звонке.

– Нам крышка! – кричу я.

– Кому крышка? О чем ты?

– Нам, идиот! Ты что, не читал сообщение Мо?

Господи, как Драммер дожил до таких лет, если он ни на что не обращает внимания?!

– Не дури, Ханна.

Я надеваю солнечные очки.

– Прости, меня просто переклинило.

Нельзя давать слабину. Чудовища считают, будто я могу их спасти, но, кажется, мне это не под силу.

– Успокойся, Ханна.

– Я спокойна! – резко отвечаю я.

– Нет, ты на нервах, – возражает Драммер, откашлявшись.

– Мо только что допрашивали.

– Хан, если ты не можешь держать себя в руках, то как ты собираешься потом служить в полиции?

У меня нет слов. Это Драммер верно подметил.

– Серьезно, Хан, – продолжает он. – Тебя так легко… расстроить. С этим надо что-то делать.

Меня просто распирает от злости.

– Ну и кто из нас тут сейчас дурит?

Он демонстративно вздыхает, словно родитель, отчаявшийся вразумить ребенка. Драммер терпеть не может ссор, как мой конь Санни.

– Я сейчас говорить не могу: пока на работе. Увидимся потом у Ви, – произносит он и кладет трубку.

Я в отчаянии прикусываю губу. Драммер слишком несерьезно относится к происходящему. Если и бывает подходящее время для тревоги, то как раз сейчас. Я включаю передачу и еду к Вайолет.

* * *

Мы с Мо прибываем одновременно, и Лулу Сандовал встречает нас в дверях с раскрасневшимися щеками и широко открытыми глазами.

– Заходите и садитесь, – приказывает она, затаскивая нас в гостиную.

Вайолет сидит на диване, скрестив руки, и не смотрит на нас.

«Что за хрень?» – спрашиваю я у Мо одними губами, и та пожимает плечами в ответ.

– Где мальчики? – отрывисто спрашивает Лулу. – Нужно немедленно разобраться со всей этой чушью про пожар.

– Они скоро приедут, миссис Сандовал, – отвечаю я.

– Значит, подождем. – Она жестом приказывает нам сесть.

Я сурово смотрю на Вайолет. Неужели она рассказала бабушке, что мы натворили?

Наконец появляется Драммер.

– Люк пока не может приехать, – говорит он тем беспомощно-раздраженным тоном, который подсказывает нам, что мать Люка вышла на тропу войны.

Когда на нее «накатывает», как выражается Люк, он остается дома, чтобы успокоить мать, защитить Эйдена и сделать все, чтобы никто не позвонил в органы опеки. Один раз мальчиков уже отдавали в разные приемные семьи, и Люк заявил нам, что в следующий раз это случится только «через чей-то труп, но только ни хрена не мой».

– Ну, что стряслось? – спрашивает Драммер, плюхаясь на диванчик.

Он весь в пыли после работы на складе. Огрубевшими руками он трет измазанное лицо. Драммер похож на человека, который адски вкалывал весь день, что, думаю, недалеко от истины. Интересно, он когда-нибудь уйдет со своей лесопилки или теперь, после окончания школы, застрянет там на всю жизнь?

– Тогда начнем без Люка, – говорит Лулу.

Ее крошечное тело дрожит от злости, и пудели, испуганно поскуливая, жмутся к ее ногам.

– Это недопустимо! – рычит она, показывая на нас.

Мы с Мо обмениваемся полными страха взглядами, и кожу на голове начинает покалывать, будто она сжимается, обтягивая череп. Похоже, бабушка знает, что мы натворили. Похоже, Вайолет нас выдала.

– Нам так жаль… – хрипло начинает Мо.

– Жаль?! – Лулу вдруг срывается на визг. – Вам жалеть не о чем, барышня! Вам впору злиться! Вайолет рассказала, что вас потревожили из-за фотографии. Из-за какой-то фотографии! – Она всплескивает руками, исчерченными голубыми жилками. – Да в городе каждый подросток пьет пиво и летом купается в Провале. Господи! Вайолет за этим сюда и приезжает. – Лулу принимается расхаживать по комнате. – Ее друзья дома не станут купаться, если в бассейне комарик утопился. Они пьют мохито и заказывают еду с доставкой. А вы, ребята, хотя бы нормальные! – Она снова вскидывает руки.

Мы с Мо снова переглядываемся, а Вайолет съеживается. Выходит, бабушка привозит ее сюда, чтобы показать, как живут простые люди из местных. Мне это раньше в голову не приходило.

Лулу продолжает бушевать, даже не заметив, что оскорбила нас:

– Только не дайте шерифу или его подручным – прости, Ханна, – обвинить вас в поджоге. Это совершенно невозможно. Я вложила в этот город кучу денег! – Ее темные глаза выпучены, кулаки трясутся. – Мог ли кто-то из вас случайно устроить пожар? Не исключено, не буду отрицать. Но стали бы вы об этом врать? Никогда! – Она падает в клетчатое кресло и сдувается, словно воздушный шарик.

За стенами дома Лулу скворцы щебечут и дерутся за зернышки, звенят китайские колокольчики и легко шуршит противомоскитная занавеска на двери. Прекрасный неторопливый летний день, а мы сидим тут и не можем ни слова сказать. Чувство вины словно придавило нас к полу и запечатало рты.

– Драммер, ты следующий на очереди, – продолжает Лулу. – Вам всем нужны адвокаты. Хорошие адвокаты.

– Почему я? – спрашивает Драммер.

– Ты тоже был на той фотографии, – отвечает она и обращается ко мне: – Ты знала, что отец решил заняться твоими друзьями, Ханна?

Все Чудовища медленно поворачивают головы в мою сторону.

– Нет! – вскрикиваю я. – Понятия не имела.

– Я так и думала, – кивает Лулу. – Следователи цепляются за любую соломинку, потому что у них нет мозгов… прости, Ханна… Если вы будете неосторожны, ваши имена вываляют в грязи, прежде чем вы успеете оправдаться – если вы вообще сумеете оправдаться. Мне и раньше приходилось видеть охоту на ведьм, и ни к чему хорошему она не приводит. Если потребуется помощь, звоните мне или Вайолет. А сейчас мне надо собирать фасоль.

Лулу Сандовал быстрым шагом выходит в заднюю дверь в сопровождении собак.

– Бабуля у тебя классная, – шепчет Драммер.

– Она верит в нас, – отвечает Вайолет со смесью гордости и ужаса.

Пока мы пытаемся осмыслить произошедшее, Драммер разглядывает Вайолет с такой нежностью, что у меня начинает кружиться голова. Я отворачиваюсь и вижу наше отражение в оконном стекле: Вайолет, уютно устроившаяся в маленьком кресле; блестящие волосы лежат аккуратной волной на плече, и я – длинные тощие руки и ноги, шевелюра всклокочена. Вайолет мила, ну и что с того? Разве трудно быть милой? Я встаю.

– Ладно, ребята, пора спасать Люка.

Мы набиваемся в «гранд-чероки» Вайолет и едем в лагерь Красного Креста, где в вагончике для погорельцев живут Люк и его мать. В отличие от родителей Мо, семья Люка не была собственником дома, а страховку арендатора они не оформляли, поэтому остались в буквальном смысле ни с чем.

По дороге я поглаживаю пальцем безупречную обивку салона внедорожника Вайолет, разглядывая блестящие кнопочки, электронику, кожаные сиденья с красными вставками, и снова думаю о том, как прихоти судьбы делают одних из нас богатыми, а других – бедными.

– Думаешь, у друзей Вайолет там, дома, такие же красивые машины? – шепчу я Мо, сидящей сзади рядом со мной.

Та еле сдерживает смешок.

– У тех друзей, которые пьют мохито? Наверное. Или у них есть шоферы.

– Или машины с автопилотом.

– А может быть, летающие машины? – шутит Мо.

Вайолет наклоняет голову, словно прислушивается, и мы перестаем злорадствовать.

Я начинаю размышлять о том, как живет Вайолет у себя в Санта-Барбаре и почему она никогда не приглашала нас к себе. Может, она нас стесняется? Едва ли в обычной жизни Вайолет закупается в супермаркетах и обедает в дешевых сетевых забегаловках. Интересно, называет ли она нас деревенщинами в разговорах с друзьями? Смеется ли над тем, что мои лошади стоят не больше девяти сотен баксов за голову и что главное событие нашего лета – ежегодное родео? Или что в нашем городке «выйти в люди» означает сходить в кино за полную цену билета, а потом купаться голышом в кишащем насекомыми Провале?

Мне трудно смотреть на подругу. Я три года копила на джип, но придется его продать, чтобы оплатить обучение в колледже. Вайолет получила машину в подарок на шестнадцатилетие, а денег из ее трастового фонда хватит на обучение, книги, жилье и все прочее, что ей потребуется или чего она пожелает. И меня бесит, что я вдруг начинаю осознавать разницу между нами. Чтобы отделаться от этих мыслей, я впиваюсь ногтями в ладонь.

Вагончик Люка стоит на краю пыльного лагеря Красного Креста, поэтому мы проезжаем мимо охраняемого въезда и катим вдоль сетчатого забора. Драммер пишет Люку: «Мы на месте».

Из вагончика до нас доносятся вопли:

– Ты! Никчемный! Кусок! Дерьма! Весь в папашу! – каждое слово сопровождается звуком шлепка и ворчанием Люка.

– Черт! – вырывается у Драммера.

Его дыхание учащается с каждым глухим ударом, а лицо наливается кровью. Он выскакивает из машины и бросается к вагончику.

– Не входи! – предупреждаю я. – Люку это не понравится.

Драммер сплевывает, Мо заламывает руки, а Вайолет прикрывает рот ладонями.

Люк – самый сильный из Чудовищ. Он способен схватить любого из нас, скрутить в бараний рог и по капельке выдавить жизнь из тела, и никто не сможет ему помешать. Но он даже не пытается защищаться, когда его мать выходит из себя. Люк не может допустить, чтобы органы опеки снова забрали Эйдена, и съехать тоже не может: не хочет оставлять брата одного с матерью.

Дверь вагончика с грохотом распахивается, вспугнув стайку воробьев, метнувшихся к ближайшим деревьям, и по ступенькам скатывается Люк. У него за спиной нависает мать с метлой в руках: лицо багровое, волосы всклокочены. Она лупит сына, словно пытается убить гремучую змею.

– Давай! Беги! Говнюк! – верещит она.

Люк вскакивает на ноги, перелезает через забор и влетает в машину Вайолет.

– Гони! – кричит он. – Прочь отсюда!

Голос у него сдавленный, словно кто-то держит Люка за глотку; из глаз катятся слезы. Драммер заскакивает в машину следом за ним, и Вайолет срывается с места в сторону шоссе, оставляя позади облако пыли.

– Поезжай к мосту, – командует Драммер.

Вайолет кивает и поднимает на макушку огромные солнечные очки, прижимая ими роскошные волосы.

– Ну и дела… Люк, ты как? – спрашиваю я.

Он закрывает глаза ладонью. Его тело содрогается, мы слышим всхлипы. Никто не ждет, что Люк заговорит, но, к моему удивлению, он подает голос:

– Мать увидела сообщение Мо, что к ней приходили следователи. И заявила, что вышвырнет меня на улицу, если я имел какое-то отношение к пожару.

– Боже! – Мо обнимает его.

Вайолет дрожащей рукой снова надевает солнечные очки.

– Ребят, может, пора во всем сознаться?

– Господи! Вайолет, ты слышала, что сказал Люк?! – восклицает Мо. – Мать выставит его из дома.

Вайолет обиженно кривит губы:

– Да, слышала, но ситуация выходит из-под контроля. Разве вы сами не чувствуете?

– Вообще-то, ты первая соврала, – напоминаю я ей.

– Осторожно, поворот! – Вайолет резко выкручивает руль вправо, перемахивает подвесной мостик, переброшенный через реку, и останавливает машину на обычном месте у тропинки, ведущей к воде.

На берегу мы находим тенистый участок и смотрим, как в послеполуденном свете переливается на гальке речная вода. Выше и ниже по течению сидят другие компании, и некоторые ребята машут нам руками. Они слушают громкую музыку, загорают и смеются. У некоторых на лицах маски из-за грязного воздуха, но большинство обходится без средств защиты.

Мимо лениво проплывают упитанные форели. Люк пытается прийти в себя. Я замечаю у него на скуле наливающийся красным след от удара, и внутри все сжимается при мысли о том, что мать приложила его по лицу ручкой метлы. Не удержавшись, повторяю вопрос:

– Ты как?

– Лучше не бывает. – Он отводит взгляд.

Я понимаю намек заткнуться и оборачиваюсь к Мо, которая мусолит локон.

– Что ты сказала следователям? – спрашиваю я.

– Ничего! Мол, это была старая фотка, которую я сделала раньше нынешним летом и просто решила вывесить.

Я утираю лицо.

– Хорошо. Они забрали твой телефон? Если забрали, то поймут, что ты врешь.

– Господи, Хан! Нет, конечно! Он у меня. – Она швыряет в реку камешек, и тот с плеском падает в воду.

– Телефон все равно не могут забрать без ордера, – замечает Люк.

– Верно, – вздыхаю я. – Но если мой отец или пожарные запросят ордер по делу об этом пожаре, они его получат. А потом с помощью геолокации и метки на фотографии Мо докажут, что она сделана у Провала именно в то время, когда начался пожар. Тебе это не понравится, Мо, но придется срочно потерять телефон.

– Хан права, – кивает Люк. – Нужно его уничтожить. На всякий случай.

У Мо дергается нога, а щеки заливаются румянцем.

– А разве не подозрительно будет, если я вдруг потеряю телефон?

– Будет еще хуже, если до него доберутся эксперты.

Вайолет вскакивает и начинает расхаживать перед нами. Ее загорелая кожа блестит в лучах света, пробивающихся сквозь листву. Через мгновение Вайолет резко оборачивается:

– И далеко нам придется зайти? Уничтожить телефоны, снова врать. Что дальше?

– Хочешь отправиться за решетку? – обращается к ней Люк. – Лично я ни хрена не хочу.

Она таращит глаза, словно Люк сморозил глупость, и я вдруг начинаю сочувствовать ей. Врать трудно, а Вайолет – хороший человек. Она щедрая, всегда платит за нас, когда мы вместе отдыхаем. Если остается последний кусочек десерта, она предлагает его нам. Когда у меня идет кругом голова от работы по дому, она вызывается помочь и трудится изо всех сил вместе со мной, откалывая шутки, пока мы не закончим.

Вайолет веселая и добрая, но эта ложь меняет ее, превращая в человека, который не нравится ей самой. Но ей приходится платить эту цену – нам всем приходится расплачиваться за свой проступок. За всех людей, погибших по нашей вине.

Вздрагиваю, отгоняя эту мысль.

– Послушайте, ребята. – Я делаю паузу, пока не убеждаюсь, что все друзья смотрят на меня. – Мы уже решили спасать свои шкуры. Пути назад нет. Без телефона никто не сможет доказать, когда Мо сделала снимок или когда вывесила. И неважно, как это будет выглядеть. Важно то, что следователи могут доказать. Дети все время теряют телефоны. Законом это не запрещено. Драммер, если ты в тот день снимал фото или видео, нужно удалить их из облака и тоже потерять телефон.

– Я ничего не снимал. – Он качает головой и приглаживает волосы. – Давайте еще раз договоримся о том, что будем рассказывать, ладно? Я сдохну, если окажусь за решеткой.

Вот так мы и возвращаемся к вранью, к тому, чтобы скрыть произошедшее. Мы делаем это ради Люка, потому что у него условка и потому что мать грозится выгнать его из дома. Мы делаем это ради Драммера, потому что он слишком слаб для тюрьмы. Мы делаем это ради Мо, потому что ее мама не переживет такого удара. Мы делаем это ради меня, потому что правда разрушит карьеру моего отца. И мы делаем это ради Вайолет, потому что она солгала первой.

Остаток дня мы проводим, обсуждая свои версии и запоминая их.

– А что делать, если кого-то из нас поймают? – спрашивает Мо, все еще напуганная визитом дознавателя и помощников шерифа.

– Чудовища не сдают Чудовищ, – провозглашает Люк.

Вайолет впервые за день улыбается, и на щеках у нее появляются ямочки.

– Это одна из тех глупых клятв, которые мы давали в детстве? А какие были другие? – Ее глаза с длинными ресницами, кажется, с мрачной насмешкой смотрят на меня. – Ты заставила нас скрепить их кровью. Боже, ну и жуть!

Драммер кивает, словно соглашаясь с ней.

Я отвожу взгляд, потому что эта парочка нарушила единственный обет, который меня волнует: Чудовища не встречаются с Чудовищами. Я чувствую, как между пятеркой неразлучных друзей разверзается бездна, и мне это ни фига не нравится.

Мо протягивает мне телефон на обратном пути к машине Вайолет:

– Уничтожишь? Не хочу нести его домой.

Я киваю в ответ, а она продолжает:

– У тебя все нормально, Ханна? В смысле, не считая пожара. Или что-то еще случилось?

Я разжимаю кулаки и отвечаю ей шепотом:

– Кажется, Драммер встречается с Вайолет.

– Серьезно?! – Мо прикрывает рот ладонью. – Представить себе не могу их вместе. Вайолет и Драммер? Извини, но мы обе знаем, что он остается здесь, а она едет в Стэнфорд. И она такая…

– Богатая?

– Я хотела сказать «невинная», – мямлит Мо. – В смысле Драммер-то уже повидал виды. К тому же Чудовища не встречаются с Чудовищами. – И она уверенно кивает.

Я улыбаюсь, довольная тем, что Мо помнит хотя бы одну из наших клятв. Ее карие глаза мягко смотрят на меня.

– Ты что, ревнуешь, Хан?

Моя улыбка тут же гаснет.

– А ты как думаешь?

Она крепко обнимает меня.

– Я думаю, что ты красивая, умная и сильная, и, не в обиду Драммеру, ты можешь найти себе пару и получше.

Я пожимаю плечами. Возможно, могу. Но не хочу. Мне нужен только он, и я чувствую, что краснею от унижения. Пока клятва действовала, я могла притворяться, что только из-за этого Драммер и не встречается со мной. Но теперь я вижу, как легко он нарушил эту клятву ради другой, и приходится посмотреть правде в глаза: я не нравлюсь Драммеру как девушка и, наверное, никогда не понравлюсь.

– Спасибо, Мо, – говорю я, пока мы нагоняем остальных. – Ты настоящая подруга!

Она складывает пальцы пистолетом и изображает выстрел.

– А еще я пью пиво и люблю купаться в озере.

– Точно, – хихикаю я.

Вернувшись в дом Вайолет, мы обнимаемся на прощание и расходимся. У меня в животе все стянулось в тугой пучок. Напряжение между Чудовищами растет. Рано или поздно один из нас не выдержит. И что тогда?

Глава 14

21 июля

Локализация пожара: 30 %

Жертвы: 10 человек

20:59

Высадив Мо возле дома, я еду прямо к Провалу, останавливаю машину у начала тропы и выхожу. Солнце только что село, и вокруг слышится гудение ночных насекомых и уханье сов. Над головой с шелестом пролетает летучая мышь. С фонариком и спреем для отпугивания медведей я выхожу на тропу, ведущую к Провалу. Луна заливает все вокруг тусклым серебристым светом, и легкий ветер колышет верхушки деревьев, словно полог.

До опушки, выходящей к озеру, идти всего милю. При ходьбе я стараюсь шуметь как можно больше, чтобы медведи слышали мое присутствие. Благодаря высокому росту в темноте я смотрюсь внушительно, а медведи, к счастью, не соображают, что люди беззащитны и что у нас нет трехдюймовых когтей и острых клыков. Но все же их обычная пища сгорела, а голодные медведи становятся опаснее обычного.

Тропа постепенно расширяется, и я выхожу к лужайке перед Провалом. Обычно по ночам тут можно застать редких купальщиков или страстные парочки, но сегодня из-за грязного воздуха и общей подавленности здесь никого нет.

Я останавливаюсь перед озером и глубоко дышу, как всегда любуясь его опасной красотой. Вечнозеленые деревья, обступающие темные воды, покрываются снегом зимой и топорщатся зелеными иглами летом. Красота! Озеро площадью сто шестьдесят акров уходит в темную холодную глубину больше чем на шестьсот метров. Никакого шельфа, никакого пологого уклона – только крутой обрыв до самого дна.

Жутковато осознавать, что, если во время купания вода вдруг исчезнет, ты упадешь и разобьешься, или вылетишь на другую сторону Земли, или окажешься в другом мире, как однажды предположила Вайолет.

Ей нравится воображать, будто озеро – это зеркало, за которым мы ведем совсем другую жизнь. Я раздумываю над ее теорией, разглядывая отражение собственного лица в воде: мои глаза, кожа, волосы тускло-серебристого оттенка, лишенные цвета, искаженная фигура, более низкорослая и плотная. Полная противоположность моему земному образу. Водный мир, где нельзя лгать, потому что там невозможно дышать.

Из воды выскакивает рыба и плюхается обратно. В озере есть жизнь: гигантская форель, сомы, лососи, а может, и древние чудовища. Провал – калифорнийская версия Лох-Несса. Некоторые утверждают, будто видели змеиные головы над поверхностью озера и чувствовали прикосновение чешуйчатой кожи к ногам под водой. В магазине у Сэма даже продаются посвященные Провалу футболки, на которых изображен огромный сом с бакенбардами и в солнечных очках. Рыба, разинув рот, плывет вверх к ничего не подозревающему пловцу, пародируя афишу фильма «Челюсти». Вблизи поверхности и правда наблюдали что-то крупное, но ученые утверждают, что фотографии и видеозаписи – подделки.

Зато я точно знаю: Провал – идеальное место, чтобы навсегда потерять мобильник. Нахожу плоский камень, кладу на него телефон Мо, хватаю другой камень и разбиваю мобильник вдребезги. Когда с трубкой покончено, швыряю ее в озеро. Плюх. Вот и все. Провал проглатывает улику и выглядит таким же невинным, как и прежде, похоронив в своих недрах все секреты. На обратном пути мне легче, будто с плеч свалилось полцентнера груза.

Остановив машину возле конюшни, я задаю лошадям запоздалый корм и слышу, как отец затаскивает домой наш мусорный бак с защитой от медведей. Кладу ключи в карман и иду на шум.

– Пап, тебе помочь?

Но это не мой отец. Это медведь.

Он встает на задние лапы, потрясенный не меньше меня, и фыркает. Мусорный бак падает на бок.

Медведь слишком близко. Если я побегу, он меня нагонит.

– Спокойно… – говорю я, опуская руку. Сердце бешено колотится.

Медведь с ворчанием встает на четыре лапы, и его длинные желтые когти скрежещут по гравию дорожки.

– Спокойно… – повторяю я, не двигаясь с места.

Взгляд смещается в сторону дома. Почему не лает Матильда? Я прикусываю губу. Спрей, отгоняющий медведей, остался в машине, а при себе у меня нет ни ружья, ни пневматического горна. Вот дура!

Из конюшни доносится ржание Пистолета, и медведь разворачивается на месте. Санни и Стелла нервно бьют копытами в своих стойлах, и медведь беспокойно переводит взгляд с лошадей на меня. Он крутит головой и принюхивается.

Пот струится у меня по лицу, и я медленно делаю шаг назад.

В этот момент подъезжает отец. Резко остановив машину, он громко сигналит и включает дальний свет. Медведь издает короткий рык и с громким лязгом натыкается на мусорный бак.

Отец выскакивает из патрульной машины и дважды стреляет поверх медвежьей головы.

Зверь пятится, потом подпрыгивает на всех четырех лапах, сбитый с толку шумом и лязгом бака. Губы дрожат, и раздается грозное рычание.

Услышав выстрелы, Матильда пулей выскакивает из двери. Завидев медведя, она разражается яростным лаем и кидается в атаку. Отец проносится мимо животных, подхватывает меня, как пушинку, и тащит домой.

Едва он отпускает меня, я бросаюсь к кухонному окну и приникаю к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.

– Матильда! – кричу я.

– Она справится, – говорит отец, тяжело дыша.

На улице Матильда с лаем бросается на медведя, размахивая высоко поднятым хвостом. На вид ей сейчас лет пять, не двенадцать. Санни бьется в стойле, нервируя остальных лошадей. Медведь пару раз пытается лапой зацепить собаку, потом разворачивается и галопом убегает.

Матильда с гордо поднятой головой и блестящими глазами возвращается к нам.

– Хорошая девочка! – говорит отец, и мы оба обнимаем собаку. Потом папа смотрит на меня и морщится: – Тебе надо быть осторожнее, Ханна.

– Знаю. Извини. Матильда не лаяла, вот я и решила, что это ты ворочаешь бак.

– Она глохнет, Букашка. – Папа кормит Матильду ломтиками сыра, ее любимым лакомством. – Думаю, пора завести нового пса. Наша девочка уже старовата для такого.

Отец прав: нам нужна собака помоложе. Раньше Матильда всегда извещала нас, если к дому подходит медведь, но этого прохлопала ушами.

Папа достает пиво и, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, спрашивает, слышала ли я про фотографию Мо. Я напрягаюсь всем телом и стараюсь это скрыть, наклоняясь погладить Матильду.

– Да, слышала.

Он откашливается и ждет, пока я посмотрю на него. Потом говорит:

– Давай ты мне прямо сейчас скажешь, известно ли тебе что-нибудь о том, кто устроил пожар.

Я смотрю ему в глаза, а в голове кружится карусель.

– Ханна, – настаивает он. – Тебе не удастся защитить друзей. Если это были они, мы выясним.

Это мой последний шанс во всем сознаться, и мне кажется, что я разрываюсь между двумя вечностями: в одной моя душа будет спасена, а в другой обречена на адские муки. Правильнее признаться. Так и должно быть! Во всех фильмах, во всех книгах хорошие люди говорят правду.

Но правда не только расстроит отца и разрушит его карьеру. Правда разрушит и мое будущее. Перед глазами проносится прошлое: выбор нужных предметов в старших классах, зубрежка до поздней ночи, итоговые контрольные, консультации у преподавателей, три пересдачи стандартного академического теста, многочасовые вступительные экзамены, рассылка документов в колледжи, рекомендательные письма, четыре года на школьной беговой дорожке – чтобы наконец получить письма о зачислении (хотя, конечно, не в Стэнфорд). Как я прыгала от радости! Как целовала Пистолета в широкие губы, потому что в этот момент он оказался единственным живым существом рядом со мной… И сейчас я решаю: «К черту! О спасении души подумаю потом».

– Честно, пап, не знаю, кто устроил пожар, но это точно не могли быть мои друзья. Мо сделала ту фотографию много недель назад. – Я издаю небрежный смешок, словно он зря теряет время.

Отец прикладывает холодное пиво ко лбу, задумчиво косится на меня, потом выдыхает.

– Ты уже купила новые шины для прицепа?

– Нет, но обязательно куплю.

– Ханна-Луиза, – назидательно произносит папа. – Надеюсь, в колледже ты будешь вести себя не так безответственно.

– Извини, пап.

– Не извиняйся. Просто реши вопрос.

Он забирает пиво и идет к себе в комнату переодеваться.

* * *

Утром я просыпаюсь от запаха свежего кофе и шкварчания бекона на сковородке. С тех пор как чистильщики привели наш дом в порядок, папа стал чаще готовить. Уборка оказалась настоящим потрясением: нам и в голову не приходило, как грязно в доме, пока его не засыпало слоем пепла. Я натягиваю шорты и, зевая, выхожу на кухню. Отец стоит у плиты и жарит на сковородке яичницу с беконом.

Я всю ночь наблюдала за Драммером и Вайолет с помощью приложения-локатора, которым мы все пользовались. Аватарка Драммера отображалась в ее доме рядом с аватаркой Вайолет до четырех часов утра. Вот скотина! Я цепляюсь за единственную надежду: она ему наскучит. Новые девушки всегда волнуют его первые несколько недель, а потом он начинает снова приходить ко мне, смотреть телевизор, жрать хлопья и тусоваться. Иногда он меня использует, чтобы поддевать своих подружек, фотографируясь со мной в ванне и вывешивая фотки в сеть, посылая нынешней пассии недвусмысленный сигнал: «Я тебе не принадлежу. Тебе не удастся меня контролировать, засадить меня в клетку».

Но я позволяю Драммеру быть самим собой. Я не запираю дверь и держу в шкафчике еду, и он возвращается ко мне, словно приблудный кот. Вайолет этого не изменит.

Сейчас четверть восьмого утра, и я чувствую себя так, словно меня переехала машина.

– Надеюсь, ты проголодалась? – спрашивает отец.

– До смерти, – признаюсь я.

Он протягивает мне чашечку горячего кофе, в которую я добавляю сливки и сахар, пока напиток не становится почти белым и сладким, как десерт.

– Возьми мою кредитку и купи шины. – Папа переворачивает бекон. – Я буду ужасно скучать, когда ты уедешь в колледж, Букашка. Но я смогу гордиться тобой. Ты ведь знаешь?

Он пытается компенсировать резкий тон, которым говорил со мной о шинах накануне, но я сама заслужила. По правде сказать, я заслуживаю и худшего. А вот чего я теперь совсем не заслуживаю, так это папиной гордости. Я подхожу к нему сзади и обнимаю, настороженно поглядывая на брызгающий жиром бекон.

– Я буду всегда приезжать на каникулы.

– Это ты сейчас так говоришь, – с улыбкой вздыхает он.

– Честно-честно. Должна же я навещать хотя бы Матильду и лошадей.

– А меня? – Для шерифа мой отец неплохо изображает жертву.

– И тебя тоже, если пообещаешь готовить мне завтрак каждый день. – Я шутливо подталкиваю его.

– Каждый день? – Он пихает меня в ответ. – Я подумаю.

После завтрака он уезжает в участок, ни словом не обмолвившись о своих сегодняшних планах насчет расследования. Меня это устраивает: у меня есть собственные планы. Сегодня я куплю Чудовищам телефоны с предоплаченным тарифом, которые нельзя отследить.

Я плетусь к себе в спальню, распинывая по сторонам грязную одежду, и хватаю новый шампунь, купленный после того, как чистильщики выкинули все открытые флаконы. Отец получил от страховой компании чек на приличную сумму для замены поврежденного дымом имущества, а все, что мы не потратили, пошло прямиком в накопления для оплаты обучения в колледже.

Я включаю душ и встаю под струи воды. На улице уже около двадцати пяти градусов и будет еще жарче. У нас ветер утих, но в национальном парке он по-прежнему раздувает пожар. Службы спасения животных отловили десятки растерянных и голодных диких зверей и перевезли их в безопасное место. В одной из статей, которые я прочитала накануне, говорилось, как целое стадо толсторогих баранов оказалось в ловушке на горном хребте. Звери погибли от удушья раньше, чем до них добралось пламя. Фотограф с телеобъективом сделал снимок обгоревших трупов животных, попавший в федеральные новости.

Закрываю лицо ладонями и глубоко дышу, чувствуя, как по затылку стекает вода. Поворачиваю кран, делая воду все горячее и горячее, пока кожа не становится красной и пар не заполняет ванную. Плечи трясутся, из глаз катятся скупые слезинки.

– Хватит! – Я влепляю себе пощечину. – Прекрати!

Наливаю в ладонь слишком много шампуня, промываю волосы, наношу кондиционер и смываю пену с тела. Ванная наполнена паром, и я, выйдя из душа, протираю зеркало. Лицо у меня красное, как свекла. Хорошие люди совершают плохие поступки, верно? Я не одна такая.

После душа я надеваю чистые шорты и майку и принимаюсь за дело: счищаю остатки завтрака с щербатых голубых тарелок, запускаю посудомоечную машину, кормлю лошадей и убираю навоз. Покончив с работой по хозяйству, я фотографирую размеры спустивших шин прицепа и еду в Бишоп, сложив мягкий верх джипа. На пассажирском месте сидит Матильда с развевающимися большими рыжими ушами. Орет музыка.

Перед нами открывается дорога: несколько изгибов среди деревьев вниз по склону и далее на юг в сторону Бишопа. Обычно здесь прекрасные виды: высокие пихты, растущие рядами вдоль шоссе, и древние секвойи, достигающие облаков. Впереди виднеется долина, в которой лежит округ Моно, а из-под колес во все стороны летят шишки. Зеленые деревья, голубое небо и горный воздух – раньше здешний ландшафт меня успокаивал, но теперь все совсем иначе.

В первый день пожара выгорели тысячи акров вдоль дороги, и на обочинах все еще видны запекшиеся пятна розовой огнетушащей смеси. Почуяв ее запах, Матильда начинает скулить. Наверное, вспоминает, как едва не погибла здесь.

Я включаю музыку погромче и прибавляю скорость.

Дела в Бишопе много времени не занимают, и вскоре на заднем сиденье джипа уже лежит пара новых шин.

Потом я надеваю бейсболку и солнечные очки и останавливаюсь возле магазинчика. При себе у меня наличные, на которые я покупаю пять мобильников с предоплаченным тарифом. Ощутимый удар по моим сбережениям, но если новые трубки уберегут Чудовищ от тюрьмы, денег не жалко. Вернувшись в машину, я снимаю солнечные очки, надеваю их на Матильду и делаю фото.

– Ты настоящая звезда, Мэтти!

Она смахивает очки лапой и трясет головой. По ту сторону улицы находится «Холидей инн», где я жила во время эвакуации, и я вспоминаю о Джастине – том парне, который подвез нас с Матильдой. Он живет в Бишопе. И приглашал меня на свидание, но я вроде как отшила его, потому что он слишком взрослый. Но сейчас день, и со мной собака – я в безопасности.

Не давая себе передумать, пишу ему: «Привет! Это Ханна. Я в Бишопе». Телефон молчит, и Матильда зевает во всю пасть. Я вдруг чувствую себя юной дурочкой – он, наверное, и думать обо мне забыл. Завожу машину и собираюсь ехать домой.

Дзынь! Сообщение от Джастина: «Черт! Я по пути на работу. Ты долго будешь в городе?»

«Недолго. У меня работа с четырех».

«Черт… Я освобожусь только в пять. Хочу с тобой встретиться, Ханна».

Понятия не имею, что на это ответить.

«Ты ведь в Гэп-Маунтин живешь? Могу заехать за тобой. Поужинаем».

Сердце трепещет. Вечернее свидание – совсем не то, на что я рассчитывала. Я-то думала про обед или прогулку с Матильдой. Как теперь из этого выпутаться? «У меня есть планы на вечер», – вру я.

«Тогда завтра?»

Блин… Надо как-то выкрутиться. «Давай я потом напишу?»

Пауза, потом Джастин пишет: «к». Даже не «ок», просто «к». В одной этой букве я чувствую все его разочарование и кидаю телефон на пассажирское сиденье. Бросаю взгляд на тяжело дышащую Матильду.

– Хочешь домой?

Она гавкает, и я считаю это знаком согласия. Мы едем обратно. Матильда гордо восседает впереди, свесив язык и щурясь от ветра. Моя кожа впитывает солнце. Меня переполняет надежда. У нас есть тайные телефоны, Мо объяснила появление фотографии следователям, а ее телефон уничтожен. Все будет в порядке. Нужно только держаться друг за дружку и помалкивать.

Слабое звено – Вайолет. Она может себе позволить адвоката, и ей не нужно постоянно жить здесь: хоть сейчас езжай домой. Признание не разрушит ее жизнь, в отличие от наших. Мне нужно успокоить ее и снова втянуть в жизнь Гэп-Маунтин, пока она не сделала чего-нибудь такого, о чем мы все пожалеем. Я щелкаю пальцами. Вот оно! Я вдруг понимаю, как поступить. Это ведь наше последнее лето перед колледжем. Чудовищам нужно немного развеяться!

Глава 15

23 июля

Локализация пожара: 40 %

Жертвы: 10 человек

14:00

Вернувшись накануне из Бишопа, я раздала Чудовищам предоплаченные телефоны и пригласила Мо с Вайолет на верховую прогулку.

– Только для девочек, – заявила я, потому что в последнее время общество Вайолет меня не радовало, если Драммер был поблизости от нас.

Против телефонов не возражал никто, кроме Вайолет:

– Одноразовые телефоны? Как будто мы преступники!

Дружелюбно я на такой выпад ответить не могла, поэтому промолчала.

– Я им пользоваться не буду, – буркнула Вайолет.

– Просто держи его при себе. Мы будем пользоваться этими трубками, только если захотим поговорить о пожаре.

Вайолет резким движением выхватила у меня телефон и бросила его в сумочку.

Наступило два часа следующего дня, и подруги приехали ко мне. Я откладываю учебник, надеваю ботинки и выбегаю на улицу.

– Сидеть! – командую я Матильде у дверей, и она, склонив голову, тихонько скулит, глядя на меня.

Новых пресс-конференций по расследованию причин пожара пока не было: детективы все еще изучают улики и ждут результатов из лаборатории. Трубка Люка тревожит меня больше всего, потому что его отпечатки есть в картотеке. Но пожар мог их уничтожить. Пивная бутылка беспокоит меньше, ведь она может оказаться не нашей. В Гэп-Маунтин многие подростки пьют легкий «Бад».

Вайолет и Мо приезжают каждая на своей машине, одетые для верховой езды. Вайолет выскакивает из своего «гранд-чероки» с широкой улыбкой, от которой на щеках темнеют глубокие ямочки.

– Ханна! – Она крепко обнимает меня, словно это не мы вместе устроили пожар и убили десять человек.

Я обнимаю ее в ответ. Да, именно то, что нам и нужно: частичка нормальной жизни.

Мо вылезает из «короллы» тоже довольная и расслабленная. Она перестала носить респиратор на улице, и щеки у нее приобрели здоровый цвет. Они с Вайолет смотрят на стойла, и улыбки становятся шире. Я понимаю, что дело в лошадях. Верховая езда – лучшая терапия, а терапия нам троим отчаянно необходима.

Я приветствую Мо, и мы идем к конюшне, болтая о колледже. Мо узнала, кто будет ее соседкой по общежитию, и уже связалась с девочкой.

– Кажется, она милая, – говорит Мо.

Я получила имя соседки перед самым пожаром и уже успела его совершенно позабыть. У Вайолет соседки не будет: она внесла депозит за частную квартиру возле Стэнфорда вне университетского городка.

– Я плохо сплю, если рядом посторонние, – поясняет она.

«С Драммером-то ты нормально спишь», – думаю я, но вслух не произношу. Сегодня в центре внимания лошади, а не парни.

– Вайолет, бери Пистолета, я поеду на Санни, а ты, Мо, садись на Стеллу.

Мы запрягаем лошадей, складываем в седельные сумки бутерброды, которые привезла Мо, и влезаем в седла.

– Поводья держи в одной руке, – напоминаю я Вайолет, которая привыкла ездить в английском стиле.

– Я помню, – бормочет она, перебирая гриву Стеллы, в которой запуталось множество колючек.

Боже… Надо было лучше расчесать лошадей. Вайолет всегда стремится к безупречности.

– Я поеду впереди, – говорю я. – Санни нужно потренироваться вести.

От дома к тропе мы едем шагом, и Санни все время настороже. Жеребчик понимает: если нас сожрет медведь, виноват будет только он. Он отгоняет медведей, высоко задрав хвост и громко фыркая.

Глядя, как мой конь шарахается от каждой тени, Вайолет хихикает:

– Ну и трусишка!

Я пожимаю плечами:

– Молодой просто.

В конце концов Санни перестает брыкаться, потому что быстро выбивается из сил, словно маленький ребенок.

– Как же это здорово! – выдыхает Вайолет, и я, обернувшись, вижу блаженное выражение на ее лице. – Ужасно скучаю по езде верхом… Вот бы так каждый день: кататься на лошадках, купаться, смотреть кино, лениться.

Мы с Мо с ней согласны. Устроенный нами пожар, загнавший всех в помещение из-за грязного воздуха, пустил под откос обширные планы на лето.

– Куда мы едем, Хан? – спрашивает Мо.

– Тропа на Голубом хребте очень красивая, и пожар ее не задел. Там есть ручеек, где можно напоить лошадей, и с вершины открывается вид на многие мили вокруг.

Мы петляем по лесным тропинкам, и лошади расслабляются в прямой зависимости от жары: чем жарче, тем спокойнее они становятся. Я вдыхаю запах сухого перегноя и сосновой смолы, чувствуя, как отступает напряжение.

– Угадайте, кто это поет? – Вайолет мурлычет пару строчек из песни, которую я раньше не слышала.

– Не знаю. Кто? – спрашивает Мо.

– Билли Айлиш. Хорошая песня, да? Вроде как подходит к этим большим старым деревьям, – Вайолет обводит широким жестом вечнозеленый лес, окружающий нас.

Мы снова болтаем о колледже – что взять с собой в общежитие, какие предметы выбрать, сколько времени займет учеба. Притворяемся, что пожара никогда не было.

На полпути к хребту с дерева срывается шишка и вдребезги разлетается, ударившись о землю с хлопком, напоминающим небольшой взрыв. Стелла поднимается на дыбы и пускается вскачь.

Она проносится мимо нас галопом, неся на себе Мо, которая истошно вопит, пригнувшись и вцепившись в переднюю луку седла. Но для Стеллы это сигнал к ускорению.

– Выпрямись! – кричу я.

– Я хочу слезть! – кричит Мо в ответ.

– Скачи по кругу! – вмешивается Вайолет.

Мо то ли не слышит нас, то ли слишком напугана, чтобы соображать здраво, поэтому я сую пальцы в рот и издаю громкий свист, которым обычно подзываю лошадей, чтобы накормить их зерном. Стелла обожает зерно, поэтому изменяет курс и, подскакав к боку Санни, останавливается, выпрашивая еду.

Мо соскальзывает с седла. У нее дрожат ноги.

– Боже… – шепчет она и падает на колени. – Не могу дышать…

– Ингалятор! – кричит Вайолет.

Я спрыгиваю с Санни, роюсь в седельных сумках Стеллы, нахожу ингалятор и протягиваю его Мо. Она присасывается к маске, и вскоре дыхание приходит в норму.

– Вот поэтому я и не езжу на лошадях, – сипит она.

– Потому что у тебя астма? – склонив голову набок, спрашивает Вайолет.

– Нет, потому что они глупые! Ну как может такое большое животное испугаться шишки?

Мы с Вайолет разражаемся громким хохотом. Мо в своем репертуаре.

Поскольку место для отдыха не самое живописное, я беру лошадей под уздцы и протягиваю Мо повод Стеллы.

– Я на нее больше не сяду! – упирается та, скрестив руки.

– Это я виновата, – признаюсь я. – Маловато выводила лошадей после пожара: слишком дымно. Если хочешь, можем дойти до ручья пешком – тут рядом.

Мы ведем лошадей к ручью пешком под хныканье Вайолет, которой хочется ехать верхом. Когда мы приходим на место и лошади начинают лизать влажные камни, потому что сам ручей почти пересох, Мо раздает еду.

– Без тебя мы бы точно умерли с голоду, – говорю я, принимая у нее из рук толстый сэндвич из багета с индейкой, сыром, салатом, помидором и авокадо.

– Знаю, – снисходительно улыбается Мо.

Мы выбираем себе по плоскому камню, чтобы сесть и подкрепиться. Нас укрывает тень огромных сосен, у подножия которых и вдоль русла ручья растут папоротники. В небе висит легкое марево от пожара, но основную часть дыма ветром унесло в сторону Калифорнийской долины и за нее.

Мо отпивает воды из бутылки и утирает губы.

– Надо посмотреть, нет ли поездов между нашими колледжами. Можно будет навещать друг друга.

– Можно же просто такси взять, – предлагает Вайолет.

Повисает неловкая пауза: мы с Мо не можем себе позволить ехать на такси через весь огромный штат. Вайолет хватает приличия не настаивать. Вместо этого она весело сообщает:

– А я с собой хну взяла!

Следующие два часа мы рисуем друг на друге «татуировки» хной. Выводим единорогов, радуги, драконов, а потом Мо изображает на предплечье Вайолет огромный член. Вайолет рисует на руке Мо лист марихуаны, а потом они на пару малюют у меня на плечах два пончика. Понятия не имею, почему я выбрала пончики, но нам смешно до колик.

Потом Вайолет начинает пародировать любимых актеров, и получается у нее просто обалденно. Она прекрасно владеет мимикой и голосом и способна изобразить кого угодно. Поет она тоже хорошо – попадает в ноты даже без музыки. Я и думать забыла, насколько Вайолет талантлива, потому что обычно вижу подругу на отдыхе, когда ее главная задача – выбрать цвет лака на пальцах ног.

– А ты забавная, – говорю я ей.

Она удивленно вскидывает брови:

– Комплимент от Хан! Я польщена.

Она целует меня в щеку, а я сижу ошеломленная. Разве я не говорю комплиментов? Не замечала раньше.

– А ты не думала покрасить волосы? – спрашивает меня Мо. – Например, добавить несколько акцентов, чтобы светлые волосы заиграли?

Вайолет хлопает в ладоши, ямочки у нее на щеках становятся глубже.

– Точно! А я сделаю тебе макияж!

Она наклоняется поближе, разглядывая мое лицо, а я получаю возможность в упор рассмотреть ее. Макияж Вайолет безупречен, волосы чистые, аккуратно уложены и блестят от корней до кончиков. Не знаю, как ей удается оставаться такой безупречной без малейших усилий. Я сушу и укладываю волосы феном разве что для школьных фотографий и похорон: слишком много мороки.

Вайолет задумчиво втягивает щеки и двигает мой подбородок вниз.

– Ты совсем не используешь преимущества, данные тебе природой, Хан. У тебя идеальный овал лица, огромные глаза. Легкое тонирование волос, новая стрижка, аккуратные стрелки на веках, блеск для губ и тушь, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, и ты была бы настоящей красавицей.

У меня вспыхивают щеки.

– Была бы?

– Она хочет сказать, что ты уже красавица, – встревает Мо.

– Ну да, но совсем не стараешься. – Вайолет приподнимает прядь моих тонких блеклых волос.

Я отталкиваю ее руку, вспоминая о Джастине из Бишопа. Кажется, ему я нравлюсь и такой.

– Мне и сейчас неплохо, спасибо.

Дальше разговор совсем перестает клеиться, и я командую двигаться. Мы ведем лошадей на вершину Голубого хребта, что кажется мне полной нелепицей: все равно что толкать велосипед, вместо того чтобы на нем ехать. На вершине мы переводим дыхание и наслаждаемся видом на Гэп-Маунтин, долину и Йосемитский национальный парк.

– Вон он, – говорит Вайолет, и мы умолкаем.

Наш пожар продолжает полыхать во многих милях отсюда. Вдали поднимается серый дым, и в парке заметны оранжевые отблески пламени. Мой взгляд скользит вдоль почерневшего пути разрушений от Провала через наш город, через узкую долину и дальше в парк. Ущерб на миллионы долларов, погибли десять человек, сожжены тысячи акров охраняемой территории, уничтожены десятки домов, и целое стадо толсторогих баранов умерло страшной смертью. При виде разрушений всю радость сегодняшнего дня словно смывает волной.

– Вон там был мой дом, – говорит Мо, показывая пальцем в сторону Стоуни-Ридж. Квартал полностью разрушен и теперь напоминает выжженную пустынную проплешину в южной части города. Саперы и частные подрядчики усердно трудятся, расчищая фундаменты и сваливая тонны мусора в длинные вереницы самосвалов.

Мы молчим минут пятнадцать, а то и дольше. Нет сил говорить о том, что мы натворили. Остается только смотреть.

Вдруг у всех троих разом гудят предоплаченные телефоны, потому что здесь, выше линии деревьев, сигнал ловит хорошо. Вайолет читает сообщение первой и замирает. Следующей читает Мо и прикрывает рот ладонью. Чувствуя подступающий ужас, я читаю последней.

Это от Драммера: «Полиция арестовала Люка».

Глава 16

23 июля

Локализация пожара: 40 %

Жертвы: 10 человек

16:10

Я пялюсь в телефон и не верю своим глазам. Почему полиция пришла к Люку? Его не было на фотографии, о которой следователи расспрашивали Мо. Это по поводу пожара или по поводу его условного срока? Господи… Наверняка из-за пожара. Должно быть, пришли результаты экспертизы и полиция нашла совпадение с отпечатками Люка.

Стоящая рядом Вайолет пишет Драммеру сообщение в предоплаченном телефоне, которым клялась никогда не пользоваться: «Боже!»

Драммер продолжает: «У них ордер на образец ДНК и телефон. Они нашли ДВА образца ДНК на пивной бутылке. Отпечатки на спичках – Люка».

Я: «А как насчет трубки?»

Драммер: «Не знаю».

Мо: «Надо встретиться».

Мы убираем телефоны. У Мо дрожат руки.

– Один из этих образцов ДНК может оказаться моим.

– Или моим. Я тоже пила, – говорит Вайолет и смотрит на меня бездонными темными глазами. – Ты же сказала, что огонь уничтожит ДНК.

– Должен был. – Мне вдруг становится дурно, и я хватаюсь за живот. – Простите… Я не думала, что в лаборатории что-то найдут.

– Какой кошмар… – произносит Мо сквозь слезы. – Нечестно по отношению к Люку.

Вайолет прислоняется к боку Пистолета:

– Он сам тогда принес травку.

– Эй, Вайолет! Ты же тоже курила, – хмуро бросает в ответ Мо. – Я видела.

– Я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду, и это не прикольно. Я согласна с Ханной: идти и сознаваться глупо, но мы все заслуживаем того, что сейчас происходит с Люком. Все до одного. И не вздумай об этом забывать.

Вайолет, которая переносит упреки не лучше, чем пудели ее бабушки, смотрит на нас печальным взглядом:

– Простите. Вы правы.

Меня гложет тревога, и просто хочется поскорее оказаться дома.

– Сможешь поехать обратно верхом, Мо?

– Конечно!

Она уверенно садится на Стеллу. Похоже, на фоне проблем Люка моя кобыла уже не кажется такой страшной. Вайолет с жалким видом забирается на Пистолета.

Пока я еду на Санни домой, сердце готово вырваться из груди. В голове ядовитым облаком клубятся мысли: «Это только начало». К осени я могу оказаться в тюрьме вместо колледжа.

* * *

Едва мы добираемся до дому, Мо сразу же уезжает на машине, а Вайолет остается помочь мне с лошадьми. Развешивая упряжь на гвоздях, я чувствую, как ее руки обхватывают мою талию.

– Мне так страшно, Хан…

Я обнимаю ее в ответ.

– Знаю. Мне тоже.

– Мы же не нарочно, – бормочет она, заливая мне рубашку теплыми слезами. – Мы не хотели никому навредить. Все так ужасно. Я не могу спать по ночам. Чувствую себя редкой мерзавкой.

У меня те же чувства, но реакция совсем другая: я хочу пережить это, а Вайолет – искупить.

– Теперь уже ничего не исправишь, – говорю я ей. – Не дай случившемуся разрушить твою жизнь.

– Она уже разрушена, – шепчет Вайолет.

– Нет, Ви, не говори так. Ты поедешь в Стэнфорд и выучишься на биохимика. Или найдешь лекарство от рака.

Она фыркает.

– Я серьезно. Ты добьешься потрясающих успехов, найдешь любимого человека, повидаешь мир, будешь ездить на лошадях, воспитывать детей. Не отказывайся от всего этого. – Я глажу ее по темным волосам. Она маленькая и теплая, от нее пахнет дорогими духами даже после верховой прогулки.

Вайолет прижимается ко мне, и я ощущаю ком в горле. Драммер наслаждается этой девочкой, этим милым, смышленым созданием каждую ночь, и я не могу его винить. Потому что… я тоже ее люблю.

– Мне и в самом деле кажется, что мы должны обо всем рассказать, пока не стало еще хуже, – продолжает Вайолет.

Я смотрю на нее в замешательстве: она жаждет во всем сознаться, но при этом не видит проблемы в том, чтобы умалчивать об отношениях с Драммером. Вайолет не из скрытных людей. Выходит, это его идея никому не говорить. Из-за меня? Он считает, что я не способна принять правду? Я тру глаза, а тем временем Вайолет заканчивает мысль:

– Нам всем станет легче, если мы признаемся.

Я качаю головой.

– Ты в самом деле считаешь, что тебе станет легче в тюрьме, Ви? – Я криво улыбаюсь. – Никаких плоек, никакого лака для ногтей, никаких мальчиков.

– Я крепче, чем кажусь, Хан, – возражает она, дернув плечом.

Наши взгляды встречаются, и я вижу ее решимость. Вижу непоколебимую гордость и упрямство ее бабушки. Вайолет сильна, это верно, но она не понимает, что сейчас речь о другом. В тюрьме она очерствеет, озлобится, станет недоверчивой. Разумеется, я обеими руками за то, чтобы преступники сидели в тюрьме. Но мы не преступники. Мы просто идиоты.

– И никаких мохито, – добавляю я, и Вайолет моргает.

Вид у нее такой, словно мои слова больше ранили ее, чем позабавили.

Мы заканчиваем дела, она садится в свою машину и надевает солнечные очки.

– Ты не вправе принимать решение в одиночку, Ханна. Я вольна поступать как сочту нужным.

С этими словами она уезжает.

Я смотрю ей вслед, сжав кулаки. В голове снова проносится мысль: для Вайолет Гэп-Маунтин – не родной дом. Она здесь посторонняя, и мне не хочется думать о том, как поведут себя остальные, если узнают, что она вот-вот проговорится.

* * *

Позднее тем же вечером я смотрю телевизор. Матильда запрыгивает на диван и лижет мне лицо. Сегодня Чудовища так и не смогли собраться и обсудить ситуацию с Люком, да и, по правде сказать, говорить особо даже не о чем. Он попался в сети следствия. Нам теперь остается только ждать.

Матильда пыхтит мне в лицо, и ее знакомое дыхание успокаивает, позволяя почувствовать себя в безопасности. Я обхватываю руками ее теплое мохнатое тело, и она с довольным рыком плюхается на меня. Солнце заходит, и ленты мягкого золотистого света струятся в комнату, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. На стене в кухне тикают старые отцовские часы. Наш домик слегка поскрипывает, словно дыша вместе с горой, и все вокруг кажется спокойным и надежным. Трудно поверить, что прямо сейчас наши жизни беззвучно лопаются, будто старые звезды.

Пока я размышляю над этим, в дом входит отец и замечает нас с Матильдой, отдыхающих в гостиной. Он останавливается и смотрит так, будто не уверен в том, как со мной разговаривать.

– Привет, пап, – спокойно говорю я.

Он тут же дает волю гневу:

– Только не притворяйся, будто не знаешь, что сегодня случилось! – Он кивает на мой телефон. – Вы, ребята, умеете добывать информацию быстрее ЦРУ. Я выписал ордер на обыск у твоего приятеля Люка.

– Говорят, его арестовали?

– Пока нет. Я допросил его, забрал телефон и образцы ДНК и отпустил.

Мы смотрим друг на друга, будто игроки в покер. Я размышляю, какие карты у него на руках, а он точно так же думает о моих. Отец не выдерживает первым:

– Я тебя уже спрашивал и спрошу еще раз: известно ли тебе о пожаре что-нибудь такое, чего ты мне не рассказала? – Он поправляет ремень наплечной кобуры. – Пока что не под протокол. Расскажи мне все, и, может быть, я сумею помочь причастным. Я не хочу сажать в тюрьму твоих друзей, Ханна, но улики против Люка становятся все более убедительными, и сейчас я почти ничего не могу для него сделать.

– Против него действительно так много улик?

Отец переминается с ноги на ногу; ремень скрипит, в закатных лучах поблескивает револьвер в кобуре. Папе не мешает побриться, и лицо совсем осунулось.

– Его «пальчики» совпали с отпечатками на спичках. По мобильному мы, скорее всего, сможем отследить перемещения Люка. Если удастся доказать, что около трех часов дня седьмого июля он был у Провала, я арестую его и предъявлю обвинение в поджоге.

Господи боже.

– Пап, это же Люк! Нельзя с ним так поступить.

Отец медленно втягивает воздух, надувая щеки, и так же медленно выдыхает.

– Погибли десять человек, Букашка. Одна из жертв – женщина-пожарный, у которой остались муж и две маленькие дочки. Уничтожены десятки домов и заведений, отменены отпуска, сгорели дотла угодья национального парка. Ты понимаешь, что это значит?

– Обвинение в тяжком преступлении, – вздыхаю я.

– Верно. – Он протягивает руку и гладит Матильду. – Закон есть закон, Ханна.

Да, я уже это слышала. Но отец не знает, что Люк никогда не включает геолокацию. Эксперты не смогут отследить его путь по телефону, а спички он мог обронить в любой летний день. Для Люка новости хорошие.

Отец настороженно изучает меня.

– На пивной бутылке мы нашли второй след ДНК и отпечатки пальцев, не совпадающие с данными Люка. Мы ищем другого подозреваемого. – Папа трет глаза, и на секунду становится заметно, как он постарел и устал. – Думаю, тебе известно больше, чем ты говоришь, Ханна, и сдается мне, что ты в этом замешана. Второй набор отпечатков принадлежит тебе или кому-то из твоих друзей?

Я вскидываю руки:

– Пап, ты же знаешь, что я не люблю алкоголь. По понятным причинам.

Его лицо кривится от боли. Напоминание о матери – удар ниже пояса. Отец не виноват, что она напилась и убила человека, но мне приятно хоть о чем-то сказать честно. Папа расслабляется, но в голосе звучит прежняя сталь:

– Ты что-то скрываешь от меня, Букашка. Нутром чувствую.

Волна холода захлестывает меня, учащается пульс. Чтобы успокоиться, я представляю себе Провал, сверкающий и бездонный, – волшебное место, без следа скрывающее тайны.

Сердце замедляет стук, дыхание выравнивается, и я стараюсь говорить максимально спокойно и естественно.

– Пап, мне просто страшно. Мы все очень переживаем из-за Люка. В тот день мы с ним увиделись уже позднее. То есть он, конечно, мог устроить пожар, но я в это не верю. Мы все время купаемся в Провале, и ты в курсе, что мои друзья выпивают, а Люк покуривает травку. По возрасту ему еще не продают зажигалки, поэтому он чуть ли не каждый день берет у Сэма спички. Эту упаковку он мог выронить в любой летний день.

– Ты что, отрепетировала ответ, Ханна?

Я решаю замолчать. Обманывать незнакомцев легко, но врать тем, кого ты знаешь, а особенно профессиональным полицейским, как мой отец, совсем не просто. Чтобы скрыть выражение лица, я проматываю список сериалов на «Нетфликсе».

Раздраженный отец уходит на кухню, бросая по пути:

– Ты купила чертовы шины?

Ответ вырывается сам собой:

– Да, я купила чертовы шины!

Отец выглядывает из кухни, тычет в меня пальцем и строго произносит:

– Иди в свою комнату.

У меня отвисает челюсть. Мне уже восемнадцать!

– Ты слышала? – Его голос так спокоен, что становится страшно.

– Слышала. – Сердце отчаянно трепещет.

– Если ты замешана, Ханна, лучше расскажи сейчас. Скоро придут новые результаты из лаборатории.

Господи! Мне очень хочется признаться отцу во всем, переложить тяжесть нашего проступка на его плечи, но он не сможет одновременно спасать меня и делать свою работу. Ему придется выбирать, а я знаю своего отца: он выберет работу. Арестует меня и передаст следствию, как мою мать двенадцать лет назад. И я не могу заставить его снова пройти через тот же кошмар, иначе потеряю последнюю частичку отца, которая у меня еще осталась.

– Будь я замешана, я бы тебе сказала.

Еще одна ложь.

Глава 17

27 июля

Локализация пожара: 55 %

Жертвы: 10 человек

18:00

Четыре дня спустя я заканчиваю смену в видеопрокате и выхожу на улицу, прикрывая глаза от яркого солнца, от которого успела отвыкнуть с седьмого июля. Ветер наконец-то унес последний дым. Некоторые горожане еще носят респираторы, но многие от них уже отказались. Пожар продолжает бушевать в милях от нас, но Гэп-Маунтин вне опасности, и жизнь начинает приходить в норму.

Самосвалы по-прежнему неспешными колоннами приезжают на расчистку завалов в Стоуни-Ридж. Погибшие уже похоронены, заявления на выплату страховок поданы, а утраченные вещи и машины заменены новыми. Все магазины, которые не были повреждены, вновь открылись, и горожане больше не слоняются с потерянными лицами и заплаканными глазами. Мы восстанавливаем разрушенное. Мы сильны, хоть и очень устали.

Люка допросили, обыскали и выпустили. Теперь мы ждем, пока следователи откопают что-нибудь у него в телефоне и на камерах видеонаблюдения. А еще мы ждем результатов по второму набору ДНК и «пальчиков». Если отпечатки не совпадут ни с кем из базы, пожарные штата или шериф получат основания вызвать на допрос Мо. Она остается «лицом, представляющим интерес для следствия», потому что седьмого июля опубликовала, а потом удалила фотографию с озера.

Первая информация о последних выводах следствия появилась в бегущей строке по телевизору под основными новостями: «Двое местных подростков подозреваются в том, что по их вине возник пожар, повлекший гибель десяти человек и разрушение множества зданий». Имена Мо и Люка в новостях пока не называют, но в Гэп-Маунтин всем известно, что их допрашивали. На запах сенсации слетелись репортеры.

Люк прячется, и нам тревожно за него. Он пишет нам с предоплаченного телефона, но не выходит из вагончика Красного Креста. Драммер дважды проезжал мимо и не видел даже младшего брата Люка. Занавески днем и ночью задернуты, и, учитывая нынешнюю жару, мы не можем избавиться от мысли, что Люк и Эйден сварятся заживо в своем алюминиевом жилище.

В животе у меня урчит. Я даже не трачу время, чтобы дойти до перехода, и перебегаю улицу прямо к «Флоре». Старшая официантка Джинни хмурится при виде меня. Мы живем в маленьком городке, и всем известно, что Люк и Мо – мои лучшие друзья, а за Люком с детства тянутся криминальные истории. Для всех он главный подозреваемый: «Мальчишка совсем буйный. Сидит на наркоте. Он специально устроил пожар». По большей части это вранье.

Я сажусь на стул возле стойки, и заказ у меня принимает паренек из нашей школы.

– Привет, Ханна. Что будешь?

– Привет, Омар. Мне горячий сэндвич с тунцом и сыром, картошку фри и рутбир[4].

Он записывает заказ на бумажке и шепотом спрашивает:

– Как дела у Люка?

– Наверное, нормально. Я его не видела. А ты?

Омар бормочет в ответ уголком рта:

– Понимаешь, я его все лето почти не видел. В июне пару раз посидели на речке, а после этого сраного пожара ни разу не пересеклись.

Я перевожу разговор на другую тему:

– Ты в какой колледж поступил?

– Во Фресно, на информационные технологии, – широко улыбается Омар.

– Круто, – улыбаюсь в ответ я. – Мо собирается туда на медсестру.

– Серьезно? К концу обучения она там станет за главную!

Джинни укоризненно смотрит на Омара, словно браня его за неуместно громкие разговоры, и он снова переходит на шепот:

– Не верю, что Люк виноват. Оставили бы парня в покое. У него ведь у самого дом сгорел.

– И кошка пропала, – добавляю я.

– Твой отец его арестует?

Я строю кислую мину, и Омар отступает:

– Проехали. Тебе, наверное, нельзя об этом говорить. Давай соберу твой заказ.

Он спешит уйти, притворяясь, будто ответ его не интересует, но весь город с нетерпением ждет, как мой отец поступит с Люком. Я тоже жду.

Настроение в Гэп-Маунтин у всех подавленное. Ежегодное родео между тремя округами и ярмарку отменили из-за грязного воздуха. Я в этом году не собиралась участвовать в скачках или торговать лошадьми, но понимаю, как расстроены остальные коневоды. Отмена родео и ярмарки – тяжелый удар после того, как всю весну и лето они растили и обучали животных.

Когда Омар приносит еду, я стараюсь побыстрее ее умять и уйти из кафе. Горожане в напряжении. Им нужны ответы, и спрятаться негде. Но я не хочу домой и не хочу общаться ни с Чудовищами (кроме Драммера), ни с товарищами по скачкам, которых я и так-то обычно вижу только на соревнованиях или тренировках. Кататься или работать по дому тоже не хочется. Хочется только одного: чтобы все поскорее закончилось. Говорят, невозможно совершить идеальное преступление. Что ж, тем более невозможно скрыть преступление незапланированное.

Сидя в машине, пишу Драммеру: «Давай встретимся?»

«Я на работе», – пишет он в ответ.

Интересно, «на работе» означает «трахаю Вайолет» или он в самом деле на складе? После секундного самобичевания открываю приложение-локатор, чтобы посмотреть, где сейчас Драммер, и в животе все сжимается, словно в ожидании результатов вступительного теста. Я тут же вижу их с Вайолет аватарки отдельно, по домам, и чувствую облегчение.

И зря.

Приложение просто еще не успело обновиться. Едва загружаются новые данные, как аватарка Драммера стремительно переносится в другое место, и я вижу, что они с Вайолет стоят вместе на двухмерном плане дома Лулу, на чердаке.

Лжец!

Я начинаю нервно притопывать в ритм сердцебиению.

На дворе лето, жара, отец охотится на всю нашу компашку, а лучший друг мне врет. Я пишу Мо: «Что делаешь?»

Мо: «Езжу с родителями смотреть дома. Они решили не отстраивать заново».

Я: «Говорить можешь?»

Она отвечает с задержкой: «Я занята, Хан. Позвоню, как смогу».

Я смотрю в окно джипа, раскалившегося за день на стоянке, и думаю, с кем бы еще провести время. Мысли тянутся, словно щупальца… Вайолет? Нет. Она сейчас трахается с любовью всей моей жизни. Люк? Нет. У него свои проблемы. Отец? Однозначно нет. Драммер? Да пошел он куда подальше.

Я одинока, как и большую часть своей жизни, и пытаюсь спасти друзей, но им наплевать. Все заняты своими делами. Мне нужен – прямо-таки необходим – человек, который заверит меня, что все наладится. Которому есть дело до меня, Ханны. Который скажет, что я прекрасна и достойна любви, что я идеальна сама по себе, какая есть.

По щекам катятся слезы, и я бью кулаком по рулю. Может, для этого и нужны матери – для таких моментов, когда больше никого не остается? Из горла вырывается горький смешок: матери у меня тоже нет.

Одно я знаю точно: мне нельзя быть одной.

И тут в голову приходит идея: Джастин из Бишопа – ему-то я нравлюсь. Он хочет со мной увидеться. К черту Чудовищ! Есть и другие варианты.

Жду, пока сердцебиение придет в норму, и пишу ему: «Привет, это Ханна. Я сегодня вечером свободна, если еще хочешь встретиться. Пиши».

На экране появляются крошечные точки. Он читает мое сообщение! Пульс снова учащается. Я уже жалею, что написала. Вдруг Джастин откажется?

Он пишет в ответ: «Сегодня? Отлично!»

Я не верю своим глазам. «Хорошо. Где?»

Джастин: «В кино не хочешь? Можем встретиться у кинотеатра на Пайн-стрит. Или сначала поужинаем?»

Это что, свидание? Настоящее? Похоже, что да, но я представить себе не могу, как весь ужин поддерживать беседу с человеком, которого совсем не знаешь. «Обойдусь и кино», – пишу я.

Джастин: «Это же свидание».

Я: «Тогда ладно».

Мать честная! У меня свидание с мужчиной!

Я еду домой. В голове мешанина. А если мы с Джастином полюбим друг друга? Вдруг он захочет стать моим парнем? Может, даже переедет со мной в Сан-Диего, и мы будем жить вместе, пока я учусь.

Вхожу в дом и сослепу натыкаюсь на стул, посмеиваясь над собой. Я ведь даже не знаю, что он за человек. Может, у него есть свой дом, свое дело или кошка, а то и ребенок! Даже фамилию у него не спросила. Отец меня убьет, если узнает про мои подвиги.

Представляю лица Драммера и Вайолет, когда я скажу им, что иду на свидание, и решаю оторваться на всю катушку. Завью волосы, накрашусь и надену самую короткую обтягивающую юбку. Если Джастин западает на длинные ноги, то длиннее моих еще поискать. Может быть, даже размещу нашу совместную фотку, чтобы все видели.

Джастину я нравлюсь, это точно. Я несусь в душ.

Глава 18

27 июля

Локализация пожара: 55 %

Жертвы: 10 человек

19:30

Я стою у входа в кинотеатр на Пайн-стрит и постепенно опускаюсь с небес на землю. Джастин не придет. С чего бы ему мной интересоваться? Я же малявка, только школу окончила. У меня до сих пор не было ни нормального парня, ни нормальной работы. О чем нам с ним говорить, если он все же появится? Теоретически я уже взрослая, но совсем себя таковой не ощущаю. Прислонившись к кирпичной стенке, стараюсь казаться беззаботной.

Джастин приходит несколькими минутами позднее. Он выглядит совсем не так, как тогда на дороге: свежевыбрит, одет в потертую джинсовую куртку, светло-голубую футболку, джинсы и ковбойские сапоги.

– Привет, – говорит он, оглядывая меня с головы до ног.

А он симпатичнее, чем мне запомнилось.

– Привет. – Я чувствую, что краснею.

Он целует меня в щеку, обдавая ароматом шампуня и лосьона после бритья. Губы у него мягкие и теплые.

– Просто потрясающе выглядишь. Пойдем внутрь. – Он берет меня за руку и ведет к кассе.

Сердце у меня трепещет, в промежности становится жарко. Раньше я встречалась всего с двумя парнями: один был в девятом классе (такой стеснительный, что даже почти не дотрагивался до меня), а другой – в десятом. С ним я встречалась только для того, чтобы Драммер поревновал. Парня звали Маркус Гувер. Довольно невзрачный, и у него постоянно застревала еда в брекетах. Он бросил меня, когда я отказалась с ним целоваться. Но в этот раз… В этот раз все по-другому.

Джастин покупает два билета и спрашивает, что мне взять в буфете. И сам платит за все, не дожидаясь, пока я предложу разделить чек. Когда я заказываю маленькое ведерко попкорна, он спрашивает, не взять ли ведерко побольше и леденец. Я отказываюсь от большого попкорна, но соглашаюсь на леденец, и он покупает нам по леденцу с коричным вкусом и по газировке.

Мы позируем перед афишей, и я делаю селфи на телефон. На снимке Джастин смотрит на меня, а я улыбаюсь в камеру. Интересно, что подумает Драммер, когда это увидит?

В зале Джастин идет за мной, а я выбираю места. Усевшись, он шепчет мне, пока не начался фильм:

– До сих пор стыдно, что я тогда попросту высадил тебя в городе. Ты ведь была совсем одна, если не считать собаки. Следовало проводить тебя до стойки регистрации.

– Все в порядке. Меня ждали друзья.

Его глаза медленно скользят по моему лицу, а рука ложится мне на плечо и слегка поглаживает его, отчего у меня между ног снова поднимается волна тепла.

– Твоя семья не пострадала? Ничего не потеряла при пожаре? – спрашивает он.

Не потеряла ли я что-нибудь при пожаре? Отличный вопрос. Разве что разум. Может быть, еще лучших друзей и, вполне возможно, будущее в правоохранительных органах.

– Нет, с семьей и домом все в порядке, – отвечаю я.

– Да уж, не повезло вашему городку.

– Ага.

Он берет меня свободной рукой за кисть и подносит ее к губам для мимолетного поцелуя, от которого голова идет кругом.

– А ты чем занимаешься по жизни? – спрашиваю я.

Мне кажется нелепым сидеть и держаться за руки с парнем, о котором я ничего не знаю, кроме имени. Внутренний голос просто орет:

«Дура!»

– Работаю водителем в карьере, – отвечает он. – Устроился через профсоюз: неплохие льготы и отпуск.

Льготы? Отпуск? М-да, Джастин определенно, по-настоящему взрослый, и мне становится немного неловко.

– А ты? Ты чем занимаешься? – спрашивает он.

Чувствую себя слишком молодой, и ложь вырывается сама собой:

– Учусь в университете Сан-Диего на третьем курсе. Приехала домой на лето.

– Ого! – Его густые брови удивленно ползут вверх.

Чему он удивляется – тому, что я учусь в Сан-Диего, или тому, что я на третьем курсе? Трудно сказать, поэтому я молча потягиваю газировку через соломинку.

После фильма Джастин ведет меня на стоянку к своей машине – черной «альтиме». В прошлый раз он был за рулем пикапа. Интересно, у него две машины или эту он одолжил у кого-нибудь? Бросаю взгляд на номер машины – нужно послать его Мо на тот случай, если со мной что-то случится. Боже, что я творю?!

– Я знаю отличное место, где можно любоваться звездами, – говорит Джастин, переплетая свои пальцы с моими. – Хочешь туда съездить?

Ничего себе! Сердце едва не останавливается, дыхание становится прерывистым. Будет большой глупостью поехать куда-то с незнакомцем, но я слышу собственный ответ, как будто говорит кто-то другой:

– Конечно.

Джастин улыбается, и я сажусь к нему в машину. Он плавно выезжает со стоянки. Тихо играет радио; в его «альтиме» автоматическая коробка передач, и в пути он держит меня за руку. Он везет меня на смотровую площадку, где я уже сто раз бывала с друзьями, но отдыхающие еще не понаехали, и стоянка пуста. Джастин останавливается там, откуда долина видна как на ладони. Над горами висит огромная полная луна, заливающая окружающий лес серебристым светом.

– Отсюда можно увидеть места, где прошел огонь, – говорит Джастин, показывая на выжженные участки внизу.

Я отвечаю позорно писклявым голосом:

– Не хочу говорить о пожаре.

– А о чем ты хочешь говорить?

Его взгляд медленно движется к моим губам, и атмосфера в машине меняется, воздух становится плотным и звенящим, словно небо во время грозы.

– Не знаю, – шепчу я.

– Есть идея… – Он наклоняется ближе, берет мое лицо в ладони и нежно целует. – Нравится?

По правде сказать, да. В ответ я закрываю глаза, и он целует меня снова, уже более страстно. Я откидываюсь на кожаное сиденье, и Джастин прижимается ко мне. Он целует меня в губы, щеки, глаза, потом смещается к шее. Сердце у меня трепещет, а дыхание Джастина становится глубже и чаще. Я стукаюсь головой о боковое стекло.

– Давай на заднее сиденье, – предлагает он.

И снова мой голос звучит против воли:

– Давай.

Мы переползаем назад, и он смеется над собственной неловкостью, ударившись головой о потолок.

Я сажусь на сиденье, и мы снова целуемся. Когда его ладонь ложится мне на грудь, из горла Джастина вырывается стон, и он опрокидывает меня на спину. Сердце у меня оглушительно колотится, все тело напрягается, и Джастин замирает.

– Продолжать? – спрашивает он.

Я не могу ответить. Я сама не знаю, чего хочу, но мне любопытно, к тому же и я уже здесь, поэтому киваю в ответ.

Джастин улыбается и стягивает с себя футболку. Его гладкая кожа обтягивает тугие мышцы, и я, забывшись, глажу его ладонью. Он вздрагивает. Улыбка становится шире. Теперь он действует увереннее, быстро стаскивает с меня майку и умело расстегивает лифчик. Потом смотрит на меня, и у него из груди вырывается стон, а потом вдруг его губы приникают к моей голой груди. Все тело у меня трепещет, и мне хорошо, очень хорошо.

– Ханна, – шепчет Джастин, – ты охрененно прекрасна!

Что-то твердое прижимается к моей промежности. Его губы сливаются с моими, язык врывается мне в рот, заставляя меня вздрогнуть. Его руки скользят вниз. Он задирает мне юбку, а потом расстегивает свои джинсы.

– Ханна… – бормочет Джастин, но, похоже, он где-то глубоко в собственном мире.

Вдруг в его руке появляется презерватив, и я изумленно смотрю на него. В отличие от Драммера, Джастин не шутит. Он проводит ладонью по моему бедру вниз, потом вверх и останавливает пальцы у меня между ног. Последние мысли вылетают из головы.

– Все хорошо? – спрашивает он.

Я лежу на спине, а он большим пальцем зацепил резинку моих трусиков, готовясь их стянуть. Я ощущаю жар его дыхания на щеке и тяжесть чужого тела. Полоска темных волос у него на животе ведет вниз.

Я киваю, но Джастин все еще колеблется.

– Ты уверена?

Чтобы не слышать больше вопросов, я притягиваю его к себе и запускаю язык между его горячих губ. Другого подтверждения ему не требуется. Он содрогается всем телом. В его возбуждении ощущается неизбежность, словно на американских горках в верхней точке перед самым началом падения в бездну. Теперь Джастина уже не остановить. То есть, если бы я закричала, возможно, он бы и остановился, но я не собираюсь кричать. Кто-то же должен стать у меня первым. Так почему бы не он? Уж точно не Драммер.

Джастин зубами разрывает упаковку презерватива и откидывается назад, чтобы его надеть. Плечи ссутулены – в машине маловато места, – все мускулы тела напряжены, а вид его эрекции вызывает у меня потрясение, как будто на голову опрокинули ведро ледяной воды. Все по-настоящему. Я закрываю глаза и готовлюсь.

Он входит, и сначала меня пронзает боль, потом становится на удивление приятно, потом – горячо и липко, и вот все кончено. Джастин падает на меня без сил.

Я молча дышу. В голове пусто.

Джастин постепенно приходит в себя и одной рукой играет моими волосами, а другой вытирает меня своей футболкой. Он уже собирается бросить футболку на пол, как замечает кровь.

– Ханна, – хмурится он, – у тебя это в первый раз?

Я закрываю глаза, вдруг смутившись.

Он садится, и я чувствую, как он глядит на меня.

– Ханна… Черт… Прости, что все получилось так быстро. Надо было предупредить. Я бы снял номер в гостинице, не спешил так. Черт… Прости, пожалуйста.

Намек, что я совершила ошибку, приводит меня в бешенство. Ну да, это в первый раз. Так откуда мне знать, что нужно было делать? Кстати, ему бы в любом случае стоило снять номер. Я сворачиваюсь в клубочек на сиденье, чтобы он не видел моих слез.

– Эй… Нет, я сам виноват, – извиняется Джастин, обнимая меня. – Я… Я почувствовал сопротивление. Нужно было остановиться и спросить.

Его внезапное сожаление только причиняет мне новую боль, и мое тело напрягается.

Джастин чувствует, что я не хочу ничего обсуждать. Он одевается (только грязная футболка остается на полу) и помогает мне отыскать свою одежду. Мы перебираемся обратно на передние сиденья.

– Я бы хотел снова увидеться, как-то возместить тебе это, – произносит он и медленно расплывается в теплой улыбке. – Ты очень красивая, Ханна. Мне понравилось.

– Мне тоже, – отвечаю я, хотя слова застревают в горле.

Нельзя вернуться назад, нельзя повторить первый раз. И мы оба это понимаем.

Обратно к кинотеатру мы едем молча. Джастин провожает меня до машины и снова заводит разговор.

– Ты мне нравишься, Ханна, и не только из-за того, что между нами было. Ты очень милая, и я хочу узнать тебя получше.

Он обнимает меня, но я ему не отвечаю. Теперь Джастин кажется мне еще более чужим, чем до секса. Я улыбаюсь, лишь бы поскорее отделаться от него, и сажусь в свою машину. Там я перевожу дух и удаляю селфи из телефона.

Когда я приезжаю домой, отца, к моей радости, там нет. Он или на работе, или в баре болтает с городскими за кружкой пива. Ему нравится держать руку на пульсе города, особенно когда всем приходится трудно.

На случай, если по двору гуляет медведь, я сигналю и громко звеню ключами. Из тени выскальзывает пара енотов, но медведей не видно.

Матильда встречает меня у дверей на крыльце. Она расстроена и начинает лаять, почуяв кровь у меня на трусиках. Я глажу ее по голове.

– Все хорошо. Со мной все хорошо.

Она лижет меня в лицо, и ее большие темные глаза говорят мне все, что я так отчаянно хотела услышать: что я прекрасна и достойна любви, что я идеальна сама по себе, какая есть.

Я сажусь на крыльцо, крепко обнимаю Матильду и плачу ей в шерсть.

Наревевшись, набираю обжигающую ванну, принимаю таблетку ибупрофена, открываю большой стаканчик мороженого и съедаю его, отмокая в воде. Я больше не девственница. Странное ощущение. Не чувствую никакой разницы, только побаливает немного.

Едва я заканчиваю с мороженым, внизу хлопает дверь и в дом вваливается отец. Черт! Черт! Неужели кто-то из его приятелей заметил меня с незнакомым парнем и позвонил? Я выдергиваю пробку из слива, вытираюсь и сбегаю вниз в помятой одежде, в которой была на свидании.

– Я все об…

Но от увиденного я останавливаюсь как вкопанная. Это не отец. Это Вайолет. Ее загорелая кожа приобрела пепельный оттенок, соболиные брови ошарашенно приподняты, а зрачки сжались в крошечные точки. Внутри у меня все замирает.

– Что случилось?

Она отвечает сдавленным голосом:

– Мо… Она в тюрьме.

Глава 19

27 июля

Локализация пожара: 55 %

Жертвы: 10 человек

23:30

– Мо в тюрьме?! – Я прикрываю рот ладонью. – Не может быть! Почему?!

– Это у тебя надо спрашивать: ты же у нас дочка шерифа! – резко бросает Вайолет. – Я только знаю, что твой отец ее арестовал и завтра будет слушание об освобождении под залог. Господи… Суд! – Ее взгляд скользит по моей короткой юбке и смазанному макияжу, но вопросов она не задает. – Дела совсем плохи. Мальчишки сидят в боулинге, напились в стельку. Драммер сказал, что Люк плакал в туалете. Все расклеились, Хан.

– Мальчики знают о Мо?

– А почему, по-твоему, Люк плачет? – обжигает меня взглядом Вайолет. – Поехали, надо их оттуда вытаскивать!

– Хорошо. Я поведу.

– Я на своей машине, Ханна.

– Ты не знаешь короткой дороги.

Вайолет встряхивает пышной гривой.

– Господи, почему вы все ведете себя так, будто я не провожу здесь каждое лето с семилетнего возраста? Я знаю Гэп-Маунтин не хуже тебя. Сама поведу. – Она смотрит на меня, пока я не сдаюсь:

– Хорошо. Сейчас надену туфли и куртку.

Пока я ищу свои вещи, она открывает шкафчик на кухне, берет стакан и наливает себе воды.

– Кстати, Ханна, там у тебя во дворе медведь бродит, – сообщает она.

Мои мысли разрываются между Мо, мальчиками и медведем, и голова идет кругом. Я накидываю куртку, надеваю туфли на каблуке, в которых ходила на свидание, и выглядываю в окно через плечо Вайолет. По лужайке в самом деле бродит здоровенная зверюга. Но сейчас чертов голодный медведь беспокоит меня меньше всего.

– Я готова.

Выходя из дома, я хватаю пневматический горн и включаю его на крыльце, разбудив Матильду и отпугнув медведя. Потом мы садимся в машину Вайолет, и она уверенно ведет тяжелый внедорожник по проселочным дорогам, срезая путь точно так же, как сделала бы и я.

Боулинг находится через дорогу от сгоревшего почтового отделения. Вайолет паркуется и вылезает. На ней подвернутые треники, короткая футболка, волосы собраны в небрежный пучок, ключи болтаются на ремешке… Я представляю себе, как через десяток лет она везет темноволосых розовощеких малышей в частную школу, организует родительские обеды, участвует в благотворительных мероприятиях вместе с красавцем-мужем, и все это играючи, безо всяких усилий. Она перестанет приезжать в Гэп-Маунтин, как ее брат после женитьбы, и этот мир – мой мир – сотрется из ее памяти. Возможно, после колледжа я никогда больше не увижу Вайолет. Меня переполняет странная смесь печали и злости.

Вайолет резко останавливается, и в лунном свете сверкает ее ожерелье от Тиффани.

– Ты идешь или как?

– Да иду.

Она хватает меня за руку, и мы шагаем через парковку вместе. Ви рассказывает о ребятах:

– Когда я позвонила Драммеру, он сказал, что они с Люком выпили три или четыре пива еще до того, как приехали сюда, а потом вдобавок и травки накурились.

– Идиоты. Сейчас нам нельзя высовываться.

Я открываю дверь боулинга и слышу пение и крики из зала. А вот и наши мальчики, склонившиеся над грязным столом, заставленным картошкой фри и куриными наггетсами. Люк сидит с растрепанными волосами и горланит «Звездно-полосатое знамя» так громко, что на него поглядывают другие посетители, а Драммер тем временем хохочет, согнувшись над столом, и светлые волосы лезут ему в глаза.

Рядом стоит побагровевший администратор заведения, явно пытающийся их вытурить.

Мы с Вайолет подходим к столу. Она хватает за руку Драммера, я направляюсь к Люку.

– Мы ими займемся, – говорит Вайолет администратору.

Ямочки у нее на щеках совершенно его обезоруживают, и он удаляется, что-то неразборчиво бормоча.

Мы выводим ребят, и администратор грозит им кулаком:

– Чтобы я вас обоих больше не видел, пока не протрезвеете!

Он пытается захлопнуть за нами стеклянную входную дверь, но из-за пневматического доводчика она продолжает медленно закрываться, сколько бы администратор ни толкал.

На парковке Люк нетвердой походкой идет к своему старому «шеви-малибу», облокачивается на капот и закуривает сигарету.

– Нашей жизни пришел конец. Полные кранты, – произносит он и визгливым голосом заводит что-то похожее на песню, пока Вайолет пытается его урезонить.

Драммер не обращает на них внимания и глазеет на меня, покачиваясь и удивленно морща брови.

– А чего это ты так вырядилась?

Его раскрасневшиеся глаза буквально пожирают мою обтягивающую юбку, короткую маечку и спутанные завитые волосы.

– Гулять ходила, – отвечаю я.

Он прикусывает нижнюю губу и рассматривает меня так пристально, что становится неловко.

– На свидание? – спрашивает он.

Я отворачиваюсь.

Драммер хватает меня за руку и притягивает к себе. Мы встречаемся взглядами. Его челюсть напрягается, ноздри раздуваются. Моя одежда вся пропахла Джастином. Чувствует ли Драммер его запах? Он по-детски вскидывает подбородок.

– Мо в беде, а ты с парнями шляешься?

У меня мутится в голове.

– Иди к черту!

– Нет, это ты иди к черту! – кричит он.

Вайолет оглядывается на нас, потом снова поворачивается к Люку, который опять плачет.

Я понижаю голос до тихого рычания:

– Я устала, Драммер. Мне хочется домой, но я здесь. Я все бросила ради вас, придурки. – На глазах у меня появляются слезы.

Драммер приходит в себя и отпускает меня.

– Прости. Я просто беспокоюсь за Мо. – Он снова оглядывает мой размазанный макияж и всклокоченные волосы. – Ты сама-то как, Хан? Чего такая затраханная?

Я подавляю приближающуюся истерику. Да, меня трахнули. Или я сама трахалась по собственной воле. В этом я не уверена, поэтому лишь закрываю глаза и с трудом проглатываю ком в горле.

– Все в порядке. Просто я тоже тревожусь за Мо.

Драммер прижимает меня к себе и произносит глубоким голосом:

– Все будет хорошо, Хан. И у Мо, и у остальных.

Господи! Как он может так говорить?! Я чувствую подступающую тошноту.

– Мы действительно вляпались с этим пожаром.

– Знаю. – Мимолетная и неуверенная улыбка.

Он отбрасывает со лба золотистые волосы, и глаза меняют цвет, словно сделаны из гладкого хрусталя. Драммер неистов и прекрасен, и я не могу себе представить его – да и любого из нас – живущим в крошечной камере с узким зарешеченным окном или, хуже того, делящим эту камеру с настоящим преступником. Сердце начинает биться сильнее, дыхание учащается. Все летит в тартарары. Все летят в тартарары.

Драммер берет меня за руку:

– Успокойся, Ханна.

Узел в животе вроде распускается, но теперь мне сдавливает грудь. Драммер гладит меня по спине:

– Дыши вместе со мной.

Я сосредотачиваюсь на его сердцебиении, на размеренном, ровном дыхании. Чуть в стороне Вайолет пытается успокоить Люка точно так же, как Драммер успокаивает меня.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – говорит Драммер.

Смешное обещание, но я позволяю себе поверить. Он хочет защитить меня не меньше, чем я хочу защитить его, и я приникаю к его груди. Он кладет ладони мне на щеки и притягивает мое лицо к своему:

– Ты мне веришь?

– Да.

Мы так близко, что я ресницами чувствую его дыхание. В такой близости нет ничего нового, но все изменилось. Я потеряю его. Если не из-за тюрьмы, так из-за Вайолет, а если не из-за Вайолет, то из-за колледжа.

Я никогда прежде не пыталась поцеловать его. Во всяком случае, по-настоящему. Но времени остается все меньше. Сердце постепенно выползает из пяток.

– Драммер…

Его имя звучит как дыхание, как молитва. Не обращая внимания на его удивление, я чуть наклоняюсь и целую его, проведя языком изнутри по его губам.

Он отталкивает меня так резко, что объятия размыкаются.

– Хан, что ты делаешь?!

Драммер вытирает рот ладонью, и я чувствую, как пылают у меня щеки. Господи! Я ему отвратительна!

– Прости. – Я сжимаю губы и пялюсь на свои руки. Сердце снова уходит в пятки.

Драммер суетливо косится на Вайолет, которая все еще разговаривает с Люком возле его машины.

– Все наладится, – говорит он. – Теперь тебе лучше?

Я киваю, хотя мне хочется выть от стыда. Что во мне такого, из-за чего меня нельзя полюбить?

Вайолет возвращается и прерывает нас суровым хрипловатым голосом:

– Люка нужно отвезти домой.

Она хмуро смотрит на Драммера, потом на меня. Неужели она видела, как я пыталась его поцеловать? Я выпрямляюсь и вскидываю подбородок.

– Наверное, нам не стоит встречаться, пока следствие не выдохнется.

– А? – спрашивает Люк.

– Я говорю, нам нужно залечь на дно и держаться друг от друга подальше.

– Ага. Чтобы мы еще один сраный пожар не устроили, – икнув, бормочет Люк.

– Заткнись! – обрывает его Вайолет и оглядывается, но на парковке пусто и нас никто не слышит.

– Мы отвезем тебя домой, – говорю я, пытаясь направить его к машине Вайолет.

Он уворачивается от меня и словно клещами вцепляется в Драммера.

– Давай вернемся обратно, – заплетающимся языком предлагает он и хохочет.

Драммер пытается отцепить его от себя, но с Люком ему не справиться. Они борются, и разгоряченный Люк начинает душить противника по-настоящему.

– Хватит! – кричит Вайолет. – Мы собирались поговорить о Мо. Она в тюрьме!

Ребята прекращают драку, и мы смотрим друг на друга, стоя на парковке, окруженной шепчущими деревьями и усыпанной сосновыми иголками.

– Мама Мо сказала, что твой отец накричал на нее, а потом забрал, – говорит мне Вайолет.

Я вздыхаю.

– Сами понимаете, на него сейчас сильно давят, чтобы он нашел виновных.

За всю отцовскую карьеру нынешний пожар унес больше всего жизней и причинил самый большой ущерб. Понятно, что папе не до сантиментов. Я прикусываю губу.

– А почему он вообще ее арестовал?

– Ее отец вспомнил, что она седьмого числа ездила купаться на озеро, – отвечает Люк. – И упомянул об этом в баре, решив, что Мо может стать хорошим свидетелем. Он понятия не имел, что она уже соврала полиции о том, где была. Это дошло до твоего отца, и он арестовал ее за дачу ложных показаний.

– Черт… – бормочу я. – Теперь у нее возьмут образцы ДНК и отпечатки пальцев, и они могут совпасть с теми, что остались на бутылке.

– Просто не верится, – говорит Вайолет, топнув ногой. – Все зашло слишком далеко. – Она смотрит мне в глаза: – Если мы сейчас сознаемся, твой отец будет к нам снисходительнее?

Я горько смеюсь.

– Это не ему решать, Ви. Если мы придем с повинной, то можем признать вину в менее тяжком проступке, но это не означает, что окружной прокурор нас отпустит. Это означает, что мы проведем в тюрьме два года вместо шести. Только и всего.

– А твой отец не может назначить нам общественные работы или что-то в таком духе? – спрашивает Драммер.

Я качаю головой. Мои друзья ничего не понимают.

– Послушайте, от шерифа наш приговор не зависит, и даже то, что я его дочь, мне не поможет. Наоборот, скорее повредит. Из всех нас именно мне следовало проявить большую осмотрительность.

Вайолет скрещивает руки над голым плоским животом.

– Что ж, я скорее соглашусь на два года тюрьмы, чем на шесть.

– А я не соглашусь вообще! – Люк пышет дымом, словно дракон. – У них моя трубка и спички, – бормочет он. – Когда лаборатория закончит с ними, я отправлюсь в тюрьму, верно? – Его темные глаза смотрят прямо на меня; непослушные волосы прикрывают половину лица. – Но я не могу… не могу бросить Эйдена… – Из груди у него вырывается всхлип, потрясающий всех нас.

– Ш-ш-ш… Спокойно. – Я смотрю через плечо Люка и встречаюсь взглядом с Драммером; он потрясен не меньше меня.

– Я не могу… – повторяет Люк.

Внезапно он бросается к своей машине и заливает блевотой все заднее колесо. Вайолет качает головой и смотрит на меня с таким видом, будто это я виновата.

– Поедем домой, – говорю я Люку.

Он утирает рот и тычет в нас пальцем:

– Вы все – отвалите от меня на хрен!

Прежде чем мы успеваем его остановить, он вскакивает в свой «шеви» и срывается с места с такой скоростью, что из-под колес вырываются облачка дыма.

– Господи Иисусе! – взвизгивает Вайолет.

– За ним! – командует Драммер.

Мы ныряем в машину Ви, и она гонит следом за Люком. Я сижу рядом с ней спереди, а Драм-мер – сзади. Люк сворачивает на боковую дорогу и, прибавив скорость, несется к горам. Вайолет жмет на газ что есть сил.

– Погоди! Не так быстро! – кричу я, чувствуя, как напрягаются мышцы.

Но Вайолет меня не слушает. Она еще сильнее давит на педаль, стараясь не отстать от Люка. Ее огромная машина кренится и с заносом входит в повороты горной дороги.

Впереди на вертком «шеви-малибу» несется Люк, срезая углы и на полной скорости входя в крутые повороты, постепенно приближаясь к вершинам. Слезы застилают мне глаза.

– Пожалуйста, Вайолет, не так быстро, – бормочу я.

Я не против высокой скорости, когда я за рулем. Но ненавижу гонку, когда за рулем кто-то другой.

Драммер с заднего сиденья протягивает руку и нежно дотрагивается до моего плеча. Он понимает, почему мне страшно.

Мне было шесть, когда мать разбила нашу машину. Было темно, и я, вопреки закону, ехала на переднем сиденье. Впереди вилась дорога, я смеялась, а внутри меня все кружилось. Я думала, мама играет в игру, перестраиваясь из полосы в полосу под громкую музыку. Я махала руками:

– Давай, мамочка!

В тот вечер она взяла меня с собой в бар, потому что отец был на работе. Я раскрашивала картинки и пила безалкогольные коктейли, пока она опрокидывала в себя шот за шотом и спорила с любым, кто был готов ее слушать. Она называла это нашим «особым днем», нашим секретом.

Никто не заметил, как мы вышли через заднюю дверь, потому что туалет тоже был в той стороне. Вскоре после того, как я крикнула «Давай, мамочка!», она зацепила боком встречную машину, и мелки у меня с коленей посыпались на пол. Другой водитель вылетел с дороги прямо в дерево, и я слышала протяжный одинокий звук клаксона, пока мы уезжали прочь. Мама посмотрела на меня – светлые волосы спутаны, тушь потекла – и сказала: «Только папе не говори».

Я замечаю собственное отражение в боковом зеркале машины Вайолет, и сердце трепещет в сжимающейся груди. С растекшимся макияжем и растрепанными волосами я выгляжу точь-в-точь как она. Точь-в-точь как мама.

Вайолет входит в поворот со скрипом шин, и мне кажется, что меня вот-вот вырвет.

– Ханна! – Драммер легонько тыкает меня. – Вайолет, останови. Ей плохо.

– Что? Нет! – Вайолет еще прибавляет скорость.

– Притормози на хрен! – орет он на нее.

Она чуть замедляется, но продолжает следовать за исчезающими вдали красными огнями машины Люка.

Драммер встряхивает меня.

– Ханна, все в порядке. Ты в безопасности.

Я брызжу слюной, хватая ртом воздух. Вайолет наконец сбавляет газ и смотрит на меня:

– Не так уж быстро я и ехала.

Я мотаю головой, словно желая, чтобы их обоих здесь не было.

– Где Люк? – спрашиваю я.

Вдруг Вайолет бьет по тормозам, отчего нас по инерции бросает вперед, и истошно кричит:

– Глядите!

Впереди я замечаю облачко пыли и тусклые огоньки. Второй раз в моей жизни горный воздух пронзает протяжный одинокий гудок машины.

Люк на своем «малибу» вылетел с обрыва.

Глава 20

2 августа

Локализация пожара: 75 %

Жертвы: 10 человек

18:00

После аварии Драммер прямо с дороги позвонил 911, и врачи на вертолете отправили Люка в больницу округа во Фресно. Неделю спустя его выписали. Люк получил сотрясение мозга средней тяжести, но это не помешало моему отцу предъявить ему обвинение в вождении в нетрезвом виде.

– Мне пришлось, Букашка. Закон есть закон, – сказал он точно так же, как после ареста мамы.

Мо выпустили под залог. Ее родителям пришлось залезть в деньги, отложенные на колледж, чтобы внести залог и нанять адвоката. Люку адвоката назначил суд. Он называет эту женщину Питбулем и трещит о ней без умолку. Впервые в жизни Люк видит взрослого на своей стороне. Его мать, напротив, сочувствием не отличается. Узнав, что сын угробил машину, она выставила его из дома, и теперь Люк временно живет у Мо.

Репортеры днюют и ночуют у полицейского участка, приставая к моему отцу, а заодно и к Мо с Люком, если они оказываются в поле зрения.

После нашей гонки за Люком я совсем потеряла аппетит и перестала получать удовольствие от чего бы то ни было, даже от общения с собакой и лошадьми. Иногда я ни с того ни с сего замираю посреди комнаты. Или не могу вспомнить, как заполнять ведомости в видеопрокате. Мне снятся кошмары о матери, и стоит закрыть глаза, как перед мысленным взором встают сломанные мелки. Я вспоминаю крик матери, когда папин напарник уводил ее: «Я же твоя жена!»

В довершение всего у меня впервые в жизни был секс, а я до сих пор никому об этом не рассказала. У друзей сейчас полно собственных проблем, да и потеря девственности теперь кажется сюрреалистичной, будто это произошло не со мной. Джастин писал мне дважды, но я не ответила.

Пожар, все еще бушующий в Йосемитском парке, уже больше не кажется нашим пожаром. Если никто не в силах остановить его или взять под контроль, то как можно возлагать ответственность на пятерых подростков? Огонь нам не подвластен. Нет: виноваты ископаемое топливо, тающие ледники и стремительно перегревающаяся планета.

Ложь, начавшаяся, казалось бы, с такой мелочи, теперь выжигает наши жизни не хуже пожара, пронесшегося через городок. Каждая улика ведет к новым деталям, и возникает множество факторов, которые мы не учитывали и даже не думали учитывать. Выражаясь языком пожарных, наша ложь не локализована, Люк и Мо теперь под подозрением. Кто следующий?

* * *

В день после выписки Люка все Чудовища собираются на чердаке у Вайолет. Лулу впускает меня, и сегодня она выглядит полностью на свой возраст.

– Люк выдержит. Он боец, – говорит она, протягивая мне кувшин лимонада и тарелку печенья. – Можешь подняться по задней лестнице, Ханна. Так будет быстрее. – Она указывает на узкие ступеньки за кухней. – Старайся вести себя тише и не говори ничего такого, что может расстроить Люка.

Она серьезно? Да все, о чем нам сегодня нужно поговорить, может расстроить Люка! Но я согласно киваю и на цыпочках поднимаюсь на чердак.

– Привет, – говорю я, открывая плечом маленькую дверь черного хода; все Чудовища на месте. – Я поесть принесла.

Вайолет фыркает:

– Бабушка все никак не перестанет нас подкармливать!

Жалюзи на чердаке закрыты, и свет приглушен.

Я вздыхаю. Мы собрались все вместе впервые с тех пор, как Люк съехал под откос, и это единственное, что кажется совершенно правильным.

– А я возьму немного, – говорит Драммер, набирая горсть печенья.

Я напрягаюсь, потому что все еще в замешательстве из-за того неловкого поцелуя. Не надо было к нему лезть. Я его лучший друг. Пусть я в него и влюбилась, но он все равно свободен. Драммер улыбается мне, и я облегченно вздыхаю. Значит, будем притворяться, что ничего не случилось. Может, оно и к лучшему.

Мо сидит на диване, скрестив ноги. В обтягивающих джинсах и топике на узких бретельках она кажется маленькой и хрупкой.

– Как ты? – спрашиваю я у нее.

Она машет рукой:

– Лучше, чем до этого.

В сообщениях после выхода из тюрьмы она писала: «Никакой гребаной приватности! Я до конца дней своих не отмоюсь!» и «Если тебя не прикончат другие заключенные, то жратва точно доконает!»

Мы все рады, что она снова с нами.

Наконец я вижу Люка. Он сидит, ссутулившись, возле стенки и буравит взглядом ковер на полу. Его обрили наголо, и на голове виднеется шрам, оставшийся после какой-то больничной процедуры. Выглядит Люк так, будто не то болен, не то записался в армию. Его и без того бледная кожа стала почти бесцветной. Губы на мгновение изгибаются в улыбке.

– Привет, Хан, – хрипло произносит он.

– Привет. – Я сажусь, скрестив ноги, рядом с ним. – Как твой братишка?

– Откуда мне знать? – Голос Люка полон горечи и скорби. – Мать не отвечает на телефон и грозится вызвать полицию, если я появлюсь. – Он трет ладонью начинающие отрастать волосы.

– Ты пока живешь у Мо?

– Ага. А бабушка Вайолет помогает мне с больничными и юридическими делами.

«Шеви» врезался в дерево, проехав полтора десятка метров по откосу, и Люк ударился головой о боковое стекло. Ему повезло, что сработали подушки безопасности и сотрясение мозга оказалось не таким тяжелым, но из переписки с Драммером я знаю, что у Люка случаются резкие перепады настроения.

Поскольку Люк, будучи несовершеннолетним, сел за руль пьяным в доску и содержание алкоголя в крови превысило допустимый предел, мой отец конфисковал его машину в рамках расследования случая вождения в нетрезвом виде. Разбился Люк из-за опьянения и неосторожного вождения или он специально вылетел с дороги? Мы не знаем, а сам он не говорит.

Повисает долгое молчание. Чудовища стараются не смотреть друг на друга. Последнее совместное лето пошло совсем не так, как мы рассчитывали, и я не знаю, как это исправить. С жалким видом я утираю лицо ладонью и бормочу:

– Простите… – Губы дрожат. Да и вся я дрожу от волнения. – Простите за все.

И я действительно извиняюсь за все: за аресты, за аварию, за то, что Люка вышвырнули из дома, и за то, что в тот день схватила его за руку.

– Нам тоже жаль, что так вышло, – говорит Драммер, придвигаясь поближе ко мне.

Наше внимание привлекает Мо:

– Сегодня получила весточку от адвоката. Отпечатки пальцев и слюна на той пивной бутылке не мои. Хотя бы от этого обвинения я избавилась.

Люк со стоном закрывает лицо ладонями.

– Но меня по-прежнему обвиняют в даче ложных показаний по поводу алиби, – уточняет Мо и печально подмигивает Люку, словно говоря: «Ты не одинок». – Но теперь дознаватели ищут другого подозреваемого.

– Господи, это когда-нибудь кончится?! – стонет Вайолет.

– Арест скажется на твоем поступлении в колледж? – спрашиваю я у Мо.

В ее карих глазах блестят слезы.

– Суд разрешил мне посещать учебу, но теперь придется на нее ездить, потому что родители отменили общежитие. Из-за расходов на адвоката они не могут себе позволить оплачивать жилье. К тому же адвокат предупреждает, что, если меня приговорят к заключению за дачу ложных показаний, мне еще могут отказать в приеме в колледж.

– Но это же два часа на машине в одну сторону! – восклицает Драммер.

Она пожимает плечами:

– Я подобрала расписание так, чтобы ездить только по понедельникам, средам и пятницам.

Я впиваюсь ногтями себе в ладони, чувствуя, как сдавливает грудь.

– Так нечестно!

Мы все беспомощно разглядываем собственную обувь. Мо смотрит на меня.

– Ты знала, что у нас могут возникнуть такие проблемы из-за вранья?

В ее тоне нет ни капли осуждения, но я все равно чувствую, как пылают щеки. Я бросаю взгляд на Вайолет, потому что первой соврала не я.

Вайолет прикусывает нижнюю губу, потом выдыхает:

– Она не виновата, Мо. Когда мы с Ханной приехали в город, я могла сказать шерифу Уорнеру правду, когда он спросил, что я видела, но я соврала. Пожарные были уже в пути, и я думала, что они справятся с огнем. К тому же я тогда покурила травки, помнишь? Я не… Я понятия не имела…

Она обводит нас беспомощным взглядом круглых глаз и вся съеживается.

Не знаю, специально ли она так себя ведет, но все в комнате смягчаются, включая меня. Хотела бы я научиться вызывать такое же сочувствие, как Вайолет, но в моем рослом жилистом теле нет ни беспомощности, ни милоты. И все же я рада, что Ви вызвала огонь на себя, сознавшись, что соврала первой.

Люк стонет и трет голову.

– Не хочу об этом говорить.

Мо придвигается к нему вплотную, и он крепко обнимает ее.

– Давайте кино посмотрим, – предлагает Драммер.

Он выбирает ужастик – такой, чтобы развлечься и отвлечься.

В середине фильма Драммер кидает в меня конфетой, и я улыбаюсь. Люк снимает носки, и мы все жалуемся, что от его ног воняет. Потом Мо бежит вниз и приносит еще еды из кухни Лулу, а Вайолет кладет голову мне на плечо.

По мере того как страсти на экране накаляются, мы сбиваемся в одну кучу: клубок конечностей, волос и кожи, как в детстве. В бок мне упирается чей-то локоть, на коленях лежит чья-то голова, кто-то дышит прямо в ухо, и я мечтаю, чтобы этот миг длился вечно.

Мы стали Чудовищами, потому что в детстве в театральном кружке никто из нас не захотел играть человека в спектакле. Теперь нам всем грозит неволя и разлука, и мы перепуганы до смерти.

* * *

Последний удар наша компания получает после фильма. Мы с Мо играем в шашки, мальчики смотрят видео в интернете, а Вайолет меняет музыку, когда до нас доносится шум машин, которые подъезжают по дорожке к дому и останавливаются перед входом.

Люк бросается к окну третьего этажа и выглядывает наружу.

– Ну уж черта с два! – Он закрывает голову руками и начинает глубоко дышать. – Еще раз я не вынесу! – Он что есть силы бьет кулаком в стену, оставляя в ней зияющую дыру.

Вайолет отскакивает спиной к столику, едва не сбивая стеклянного единорога, которого я подарила ей в десять лет.

– Что происходит?! – вскакивает Мо.

– Полиция, – роняет Люк с совершенно убитым видом.

У меня волосы встают дыбом. Мы слышим, как внизу Лулу открывает высокую входную дверь.

– Какого черта вам тут опять нужно?! – кричит она.

Я узнаю голос отца; потом Лулу Сандовал разражается проклятиями и угрозами, но она не в силах предотвратить неизбежное. Отец и два его помощника поднимаются по лестнице под скрип ремней, топот ботинок и шипение раций.

Сердце у меня колотится что есть силы, в голове стучит: «О боже, о боже!» Мне хочется спрятаться, но вместо этого я бросаюсь к Драммеру.

– Что происходит? – спрашивает он у меня.

«Не знаю», – отвечаю я одними губами.

Дверной проем закрывает огромная фигура моего отца, а мы впятером сгрудились вместе, взявшись за руки, и глядим на него так, будто стоим перед расстрельной командой.

– Все здесь, – говорит папа, яростно глядя мне в глаза. – Все Чудовища.

Вайолет отодвигается от стола и вцепляется в Драммера так крепко, что белеют костяшки пальцев.

Кажется, вид у нас виноватее некуда.

Отец по привычке кладет ладонь на наручники, и я понимаю, что шутить он не настроен.

– Лукас О’Мэлли, – начинает он. – Новые обстоятельства дела указывают на то, что вы были у озера Гэп седьмого июля, когда начался пожар, и я арестовываю вас по обвинению в умышленном поджоге, даче ложных показаний и препятствовании расследованию пожара.

«Умышленном»? Глаза у меня широко распахиваются от удивления.

– Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использоваться против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, его предоставит государство.

Голова идет кругом от воспоминаний о том, как отец арестовывал маму, а теперь он точно так же собирается забрать одного из моих лучших друзей.

– Что вы делаете? – кричит Вайолет и тянет руку к моему отцу.

Я успеваю перехватить ее до того, как она коснется отца. Ни он, ни его помощники не любят, когда их трогают, даже в лучшие дни. А сегодня день явно не из лучших. Нам нельзя реагировать. Пока нельзя. Нужно дать моему отцу раскрыть карты.

– Люк, ты понимаешь свои права, которые я тебе зачитал? – спрашивает он.

Люк смотрит на него и пытается сосредоточиться, но не может. В этот момент за спинами помощников шерифа возникает Лулу: волосы распущены, лицо просто пылает.

– Мальчик болен! – бушует она. – Он еще лечится от сотрясения мозга и не совсем понимает, просто не может понять, что вы ему говорите. – Она протягивает пачку бумаг из больницы.

Отец берет бумаги, просматривает их и огорченно вздыхает.

– Прошла уже неделя. Я не знал, что он все еще лечится. – Он пытается вернуть документы.

– Это копии, – фыркает Лулу, отказываясь их брать. – Адвокат Люка свяжется с вами, чтобы прояснить этот вопрос, шериф. Если у вас нет против него твердых доказательств, ждите встречного иска за преследование. – Она указывает помощникам шерифа на лестницу: – Теперь можете идти. Прекращайте этот постыдный спектакль!

Мой отец выпячивает подбородок и распрямляется во весь рост.

– Миссис Сандовал, Люк солгал моим помощникам. Погибли десять человек… – Его слова, словно пули, пронзают каждого из нас. – Состояние его рассудка не отменяет ни имеющихся улик, ни факта совершенных преступлений.

Лулу дрожит от злости, поднимая взгляд, чтобы посмотреть в глаза моему отцу, но потом смягчает тон.

– Этот юноша не может сейчас поехать с вами, а утром он должен быть на приеме у врача. Все указано в бумагах, – замечает она. – Он слишком слаб, и я попрошу его адвоката связаться с вами завтра. После визита к доктору.

Отец мог бы настоять на своем и отвезти Люка в тюремную больницу немедленно, но Люк все равно не в состоянии давать показания. А если его состояние вдруг ухудшится, отцу вовсе не нужен еще и судебный иск на собственную голову. Он отстраненно кивает.

– До завтра, Люк. – Потом оборачивается ко мне и Вайолет, но старается не смотреть мне в глаза. – Девочки, мне понадобятся ваши официальные показания о том, что вы видели в день начала пожара. Можете приехать в участок завтра в любое время, и мои помощники этим займутся. Спокойной ночи.

Кровь приливает к голове. Господи… Это не предвещает ничего хорошего.

После его ухода Лулу просит нас разойтись:

– Думаю, хватит на сегодня волнений.

Мы переглядываемся – расходиться совсем не хочется. Дерьмо понеслось по трубам, и мы все перепуганы. Но Лулу настаивает:

– Хватит, ребята. Вам пора по домам.

Мы нехотя спускаемся за ней по лестнице.

– Вот, – говорит она. – Я приготовила ужин, но можете взять его с собой.

Она открывает кастрюлю и раскладывает в контейнеры большие порции тушеной говядины, вручает каждому и выпроваживает нас за дверь. Вайолет выходит на улицу вместе с нами.

На дорожке мы снова сбиваемся в кучку.

– Что еще за новые обстоятельства? – спрашивает у меня Люк. Он зажигает спичку, но руки дрожат так сильно, что ему едва удается прикурить сигарету.

– Не знаю, – отвечаю я, чувствуя, что подвожу его. – Мне больше никто ничего не говорит.

– Только погляди, в какое дерьмище ты нас завела! – всплескивает руками Вайолет.

– Я вас завела?! Да я пытаюсь вас вытащить!

Она топает ногой:

– Все, Ханна! С меня хватит!

Чудовища придвигаются поближе ко мне, и мы все становимся напротив Вайолет.

– Что значит «с тебя хватит»? – строго спрашиваю я.

Она смотрит на нас большими виноватыми карими глазами:

– Я это начала, я с этим и покончу.

– Вайолет! – высовывается из дверей голова Лулу. – Сейчас же домой!

Скрестив руки на груди, Вайолет напоминает дорогую куклу в короткой юбке, высоких ботинках от Гуччи, полупрозрачной шали и с блестящим ожерельем Тиффани на шее.

– Все кончено, – говорит она и смотрит прямо на Драммера. – Совсем все. – И уходит в сторону дома.

Драммер кричит ей вслед с ноткой отчаяния в голосе:

– Вайолет! Не надо! Еще не все кончено. Пожалуйста!

Ви не обращает на него внимания.

– Она на грани срыва, – говорю я. – Не справляется с давлением.

Драммер отрицательно трясет головой.

– Ханна права, – говорит Мо, а Люк все еще дрожащими руками стряхивает пепел на дорожку.

– Вайолет не должна решать все сама, – говорю я, оглядывая Чудовищ. – Верно?

Они медленно кивают.

Драммер задумчиво теребит волосы и предлагает:

– Давайте вернемся вечером, когда ее бабушка выпьет вина. Вайолет не в состоянии думать рационально. Еще ничего не кончено.

Мы все с ним соглашаемся и разъезжаемся по домам в ожидании темноты.

* * *

В 20:25 Вайолет присылает на наши обычные телефоны групповое сообщение: «Завтра я все расскажу полиции».

У меня замирает сердце, и грабли, которыми я собирала навоз, выпадают из рук.

Люк: «Какого хрена?! Нельзя же так!»

Мо: «Что значит “все”?!»

Вайолет не отвечает. Никаких серых точек. Ничего. Я звоню ей, но сразу включается автоответчик. Дрожащими руками набираю номер Драммера. Он тоже не отвечает.

Вхожу в приложение-локатор. Черт! Он уже там, на чердаке! Он поехал к ней без нас. Проклятый Драммер! Ему одному с Вайолет не справиться. Только не сейчас.

Я выскакиваю из сарая и бегу к машине, на ходу отправляя сообщение Люку и Мо по предоплаченным мобильным: «Встречаемся на чердаке. Прямо сейчас».

Люк: «Вас понял!»

Мо: «Постараюсь!»

Залезаю в джип и чувствую, как мой обычный телефон выскальзывает из кармана на землю и разбивается вдребезги. Черт! Я не могу думать, не могу дышать.

Давлю на газ и с проворотом шин, расшвыривая камни по кустам и виляя, выезжаю на дорогу. Неуклюжий джип опасно кренится на виражах, но мне плевать. Я просто веду машину.

Мы должны вместе решить эту проблему. Должны заставить Вайолет передумать. А если уж ей так не терпится рассказать правду, пусть они с Драммером начнут с того, что признаются мне, и речь не о сраном пожаре!

Часть вторая

Пропавшая

Глава 21

5 августа

Локализация пожара: 100 %

Жертвы: 10 человек

20:00

Глотку дерет, и меня словно качает по волнам. Где я? Что-то пищит, и я опознаю звук, но не прочую обстановку. Кровать жесткая, воздух прохладный. Открываю глаза и вижу больничную палату. Я не удивлена. Нет, я, конечно, в шоке и понятия не имею, как сюда попала, но не удивлена. Равномерный писк не оставляет никаких сомнений.

Значит, я жива, и это неплохо, но что-то явно не так. Пытаюсь заговорить, а рот словно наполнен клеем. Я сажусь, и по всему телу начинается покалывание. Это боль, но она притуплена. Обезболивающие, надо полагать. Похоже, я на каких-то сильных препаратах.

Ворочаю головой, чтобы осмотреть себя. На мне больничный халат и пушистые домашние носки. Левая рука забинтована по плечо и онемела. Голова чешется просто ужасно. Пытаюсь нащупать кнопку или что-нибудь, чтобы позвать сестру. Случайно хватаю пульт дистанционного управления, и оживает повешенный на стену телевизор. Показывают новости, но звук выключен. Я оглядываю койку в поисках другой кнопки.

В этот момент с шуршанием входит медсестра.

– Ты проснулась! – радостно говорит она.

Спокойное приветствие удивляет, поскольку мне кажется, что я телепортировалась прямо в больницу. Я ведь только что была возле сарая, разве нет?

Пытаюсь заговорить, но вырывается только стон.

– Спокойно, милая, – говорит сестра, накладывая манжету на мою правую руку. – Боль сильная? По шкале от одного до десяти. Десять – хуже всего. Можешь показать на пальцах.

Я тупо смотрю на нее.

– Тебе сейчас больно?

Пожимаю плечами. Ощущается только слабая пульсация, словно боль отгорожена от меня стенкой. Улыбаюсь медсестре, и она улыбается в ответ.

– Дай мне знать, когда станет больно, хорошо?

Я послушно киваю.

Она измеряет мне давление и температуру, проверяет повязки.

– Тебе поставили катетер, но мы его снимем, если будешь в сознании. А пока, если захочешь в туалет, просто не сдерживайся. – Она улыбается, будто писать через трубочку – восхитительное приключение.

– Что… что случилось? – хрипло каркаю я.

Улыбка медсестры тут же гаснет.

– Твой отец сидит в приемной. Я его приведу, – говорит она. – И я вызвала врача. Она скоро будет.

Через считаные секунды входит отец в полной амуниции – при револьвере, наручниках и рации. Сердце екает в груди. Раньше его форма меня не пугала, даже когда я была совсем маленькой, но теперь все изменилось. Поджог. Убийство. Отец арестовывает Люка на чердаке. Я пытаюсь прогнать воспоминания.

Папа смотрит на меня опухшими красными глазами:

– Как ты себя чувствуешь, Букашка?

Я выдавливаю из себя несколько слов:

– Нормально. Я попала в аварию?

Копаюсь в памяти. Последнее, что вспоминается, – как я залезаю в джип. Что-то меня напугало, очень напугало, а еще разозлило. Наверное, не стоило садиться за руль.

Кадык отца дергается вверх-вниз, когда он проглатывает ком в горле.

– Нет. На тебя напал медведь.

– Медведь? Шутишь? – Я начинаю смеяться, но ойкаю от боли.

Отец берет меня за руку:

– Ты не помнишь?

Я качаю головой.

– Врачи предупреждали, что ты можешь не сразу все вспомнить. Нападения диких животных ведут к тяжелым травмам. – Папа смотрит на мою голову. – И у тебя может быть сотрясение.

– Как у Люка?

– Не такое серьезное.

Я оглядываю повязки:

– В самом деле медведь? Где?

Папины глаза наполняются слезами.

– Возле дома, около полуночи. Мы думаем, медведица схватила тебя, когда ты открыла дверцу машины. Зверюга вытащила тебя и… и начала терзать, а потом влезла в джип и все там разгромила. Похоже, у тебя там была еда.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как начинает болеть голова.

– Тушеная говядина. Бабушка Вайолет дала мне ее с собой. Но больше я ничего не помню. Сколько сейчас времени?

Он смотрит на часы.

– Восемь пятнадцать вечера. Это было три дня назад, Хан.

– Три дня? – Я осматриваю повязки, и вдруг меня охватывает страх.

Видимо, нападение было ужасное, если я провалялась без сознания целых три дня! Я сбрасываю с себя простыню.

– Полегче, Ханна, – говорит отец.

Пересчитываю: две ноги, две руки, десять пальцев. Осторожно приподнимаю повязку на предплечье. Вижу глубокие отметины от когтей и несколько царапин. Похожие на полумесяцы следы на запястье кажутся чужеродными, но знакомыми: словно отметины от человеческих ногтей. На меня накатывает головокружение. Поправляю повязку и откидываюсь на подушку.

– Я ведь поправлюсь, верно?

Папа сжимает мою ладонь.

– Конечно, поправишься. У тебя укусы, выбит позвонок в шее и несколько мышц в плече порвано. В софтбол тебе больше не играть.

Мы оба смеемся над семейной шуткой. В прошлом году я пробовала играть в софтбол, но всякий раз, когда мяч летел в мою сторону, невольно пыталась увернуться.

– Переломов нет, – добавляет отец и сжимает мою ладонь еще крепче. – Больше всего пострадали голова и лицо.

Лицо? Я ощупываю голову. Она перебинтована и болит.

– Медведица схватила тебя зубами за голову, когда вытаскивала из джипа.

Кажется, отцу понадобились все долгие годы обучения, чтобы рассказывать мне об этом и не сорваться, поэтому я слушаю как зачарованная.

– Выходит, я побывала у медведя в пасти?

Он кивает, и я вдруг чувствую, как кровь отливает от лица. Меня бросает в дрожь от ужаса.

– Хочу увидеть.

– Ты вся перебинтована. Да и не на что там смотреть, – заверяет папа. – Врачам пришлось местами сбрить тебе волосы, чтобы наложить швы.

Я вцепляюсь изо всех сил в койку, ощущая приступ головокружения.

– Господи боже. – Касаюсь лица и чувствую повязку на щеке и еще одну на лбу. Вспоминается Франкенштейн. – Следы останутся?

Отец моргает, и по его небритым щекам катятся слезы.

– Все будет хорошо, Букашка. Пластический хирург уже убрал шрамы на лице.

– Прекрати! – вскрикиваю я, хватая ртом воздух. – Хватит!

– Прости.

– Пить…

Он утирает глаза и приносит мне чашку колотого льда.

Я грызу лед, откинувшись на подушку. Нужно подумать о чем-нибудь хорошем.

– А где была Матильда?

Представляю себе, как отважная старушка Мэтти яростно облаивает и отгоняет медведицу.

Отец отводит взгляд.

– Она поступила храбро. Защищала тебя.

По голосу ясно, что это еще не все.

– Пап, она в порядке?

Теперь слезы у отца текут уже ручейками, и он опускает лицо в раскрытые ладони.

– Прости, Хан… Я не хотел тебе сегодня об этом говорить…

Голова под повязкой чешется с удвоенной силой, руки покрываются гусиной кожей.

– Она погибла?

Он кивает.

– Почти мгновенно.

Воздух разрывает визг – мой визг. Потом дыхание перехватывает, и я начинаю рыдать с такой силой, что боль от ран отступает и болеть вдруг начинает все тело. Я хватаю подушку и рыдаю в нее.

– Нет! Только не Матильда! Только не моя собака!

Отец обнимает меня, и мы плачем вместе.

Все тело словно пронзают тысячи иголок, и боль ослепляет меня. В палату влетает мертвенно-бледная медсестра.

– Она вспоминает?

– Нет, я рассказал ей о нашей собаке, – отвечает папа надтреснутым голосом, и медсестра бросает на него укоризненный взгляд.

Она суетливо бросается к аппарату, нажимает на кнопку, и сердитое выражение у нее на лице сменяется сочувственным.

– Я прибавила морфина. Вашей дочери нужно отдохнуть, шериф Уорнер.

Он кивает и встает, собираясь уходить, но я хватаю его за руку:

– А что с медведицей?

Отец морщится.

– Букашка, сейчас главное – была она бешеной или нет.

Я сжимаю его пальцы, заставляя посмотреть на меня.

– Скажи, пап, где она? Она убила мою собаку. И едва не убила меня.

Он выдыхает:

– Я ее застрелил.

Я откидываюсь на подушку, ощущая одновременно печаль и облегчение, и шепчу:

– Хорошо.

Отец откашливается.

– Ее труп забрал ветеринарный контроль. Сейчас они проверяют ее на бешенство. Помни, Букашка: если тебе что-то понадобится, я рядом.

Он выходит из палаты. Медсестра снова измеряет мне давление и осматривает раны.

– Как боль?

Я смотрю на нее, не в силах пошевелить губами. Мою боль числом не измерить. Морфин начинает действовать, и сестра, должно быть, понимает это по глазам.

– Теперь лучше?

Я утираю слезы и пожимаю плечами. Физическая боль начинает отступать, и мышцы расслабляются.

– Постарайся отдохнуть, Ханна. Нажми на кнопку, если что-нибудь будет нужно, хорошо? Дежурный врач скоро зайдет тебя проведать. Если проголодалась, можешь поесть. – Она переставляет поднос с ужином со своей тележки на мой столик.

Потом медсестра выходит из палаты, и я не могу думать больше ни о чем, кроме Матильды. Я вспоминаю ее щенком с блестящей рыжей шерсткой, ковыляющим мне навстречу, покачивая большими висячими ушами. Вижу, как ее печальные темные глаза смотрят на меня снизу вверх с ее любимого места на полу кухни. Слышу, как глухо стучит по полу ее хвост, когда ей не хочется вставать и бежать мне навстречу.

Не верится, что Матильды больше нет. Не верится, что она спасла меня от медведя! Когда я в ней больше всего нуждалась, она оказалась рядом, атаковав зверя вчетверо больше и сильнее нее. Я молча плачу.

Приходит женщина-врач. Она задает мне кучу вопросов: мое имя, сегодняшнее число, имя президента и последнее, что я помню. А у меня в памяти осталось только одно: как я сижу в джипе.

– Ты помнишь, куда ездила или как приехала домой?

Я качаю головой.

Задав еще несколько вопросов, доктор, кажется, остается довольна.

– Ты молодая и быстро идешь на поправку, – дружелюбно говорит она. – Думаю, со временем память к тебе вернется. Только не торопись.

А хочу ли я вспоминать, каково быть в зубах медведя? Хочу ли я вспоминать последние мгновения Матильды? Вряд ли.

Доктор уходит, посоветовав мне поспать. Мне тепло, я снова будто плыву, и обезболивающие создают ощущение, что все в порядке. Они помогают думать о Матильде и не плакать при этом. Воспоминания идут сплошным потоком: мы с папой учим ее охотиться; потом тот раз, когда ей пришлось надеть воротник на шею и она постоянно натыкалась на мебель; как она по ночам похрапывала мне в ухо; как она убегала, стоило мне взять в руки поливочный шланг, чтобы искупать ее; как она театрально плюхалась на бок, чтобы полежать.

Немного подремав, я рассасываю еще несколько кусочков льда. Входит новая медсестра, проверяет аппаратуру, бормочет что-то и выходит. Я прибавляю громкость на телевизоре и начинаю переключать каналы, пока не добираюсь до местных новостей. К своему облегчению, я узнаю, что пожар полностью локализован. Все кончилось.

Я уже собираюсь снова переключить канал, когда экран заполняет фотография Вайолет, заставляя меня тут же улыбнуться.

– Вайолет… – шепчу я.

Это ее выпускное фото, и выглядит она просто потрясающе. Темные волосы ниспадают блестящими каскадами, обрамляя улыбающееся лицо с ямочками на щеках. В бездонных карих глазах светятся крошечные огоньки, белые зубы обнажены в идеальной улыбке. Она стоит, облокотившись о перила моста, разворачивающегося у нее за спиной, словно дорога в будущее, ведущая над сверкающей водой к полю, усыпанному распустившимися желтыми цветами. Вечернее солнце подсвечивает естественные каштановые отблески волос и загорелые щеки.

Мысли вдруг обретают четкость по мере того, как меня наполняет странная смесь любви и ужаса. Почему Вайолет показывают по телевизору?

Ведущий новостей поясняет:

– Вайолет Сандовал, семнадцатилетняя жительница Санта-Барбары, до сих пор числится пропавшей без вести. Полиция не располагает новыми сведениями об этом пугающем происшествии. Девушка из хорошей семьи исчезла второго августа из дома своей бабушки в Гэп-Маунтин, штат Калифорния. Если вы располагаете сведениями о ее местонахождении, просим позвонить по телефону, указанному ниже.

Сюжет завершает подборка свежих фотографий: Вайолет наряжается перед танцами сразу после приезда; Вайолет и Лулу позируют перед своим домом в викторианском стиле; Вайолет с одной из своих лошадей; шаловливый снимок Вайолет с высунутым языком.

Пропала без вести? Я трясу головой, и вся палата вдруг начинает ходить ходуном. Вскидываю руку, словно пытаясь удержать равновесие, и случайно опрокидываю поднос с ужином. Он с грохотом падает на пол.

Я пытаюсь встать, но мешает множество трубок. Почему Вайолет пропала?

В голове гудит мешанина звуков: визг шин, злые голоса и рев медведицы. Я вижу кровь, капающую на белый ковер. Краем глаза вижу сгорбленную фигуру в окне. Вспоминаю последнее сообщение Вайолет: «Завтра я все расскажу полиции».

Держась за израненную голову, я раскачиваюсь из стороны в сторону, чувствуя подступающую тошноту. Вайолет не могла пропасть. Я вижу ее лицо – озлобленное и искаженное. На мгновение вспоминается, что я ехала к дому Сандовалов переговорить с Ви и другими Чудовищами и была напугана. Я доехала? Кто-нибудь из нас доехал? Кто говорил злыми голосами? Чья кровь капала на ковер и кто был в окне?

Я снова пытаюсь подняться и падаю на пол.

Глава 22

5 августа

3 дня с исчезновения Вайолет

22:01

Когда я открываю глаза, меня уже снова уложили на больничную койку. За окном совсем стемнело. Отец дремлет рядом на мягком стуле, раскладывающемся в куцую кровать.

– Пап… – зову я.

Он сразу же открывает глаза и вскакивает.

– Привет! – говорит он, подскакивая к моей койке. – Ты свалилась на пол. Но теперь все в порядке.

Я качаю головой:

– Я видела новости.

Он бледнеет и охает.

На глазах у меня выступают слезы.

– Почему ты не сказал, что Вайолет пропала? Что случилось?

Отец трет переносицу и переводит дыхание.

– Врач хочет, чтобы ты не беспокоилась и отдыхала, Ханна. Ты нас всех перепугала, когда упала с койки. О Вайолет не волнуйся, я ее ищу.

– Где?

Он бледно улыбается.

– Мы дали объявление о розыске и отрабатываем версии. Я организовал специальную следственную группу, и к нам в участок прислали подкрепление, чтобы помочь моим ребятам отрабатывать обычные вызовы, пока мы заняты всем этим.

– Чем заняты?

– Дело громкое, крошка, – вздыхает он. – Приехали из Национального центра по розыску пропавших и борьбе с эксплуатацией детей. Они работают с Лулу и родителями Вайолет, организуют поисковые группы, раздают листовки и распространяют информацию в социальных сетях и новостях. Семья предложила вознаграждение в сто тысяч долларов за информацию. Я также уведомил отдел транспортной безопасности на случай, если Вайолет куда-то полетит или ее повезут самолетом. Министерство внутренней безопасности и пограничники тоже в курсе, ФБР помогает. Все ищут Вайолет.

Из мешанины ведомств, которую выдал отец, я расслышала только упоминание ФБР.

– ФБР здесь, в Гэп-Маунтин? Все действительно так серьезно? Это же Вайолет. Она могла просто застрять в торговом центре.

– Все действительно серьезно, Ханна, – хмурится папа. – И в торговом центре ее нет.

– Ты понимаешь, о чем я. Это же Гэп-Маунтин! Здесь такого не случается.

– А вот теперь случилось.

Господи… Не верится, что это происходит на самом деле.

– Но почему ФБР, ОТБ и прочие?

Он убавляет громкость на своей рации.

– Есть опасения, что ее могли похитить. – Отец смотрит на меня в упор. – Ты знала, что на имя Вайолет открыт персональный трастовый фонд на шесть миллионов долларов, а еще шесть миллионов она получит, когда ей исполнится двадцать один?

Я чувствую, как щеки заливаются краской, потому что я не знала ни величины ее фонда, ни того, что после совершеннолетия сумма удвоится. Еще один секрет Ви.

– Нет.

– Это не считая денег, которые она получит в наследство после смерти Лулу, – добавляет отец.

Меня охватывает паника. Я никогда не рассматривала Вайолет в этом плане – как ценный объект возможного похищения.

– Когда она пропала? – В новостях говорили, но я уже забыла.

– Второго августа. В ту же ночь, когда на тебя напала медведица. – Он встает и склоняется надо мной, трогая лоб, как в детстве. – Болит?

Я отмахиваюсь.

– Может, она вернулась в Санта-Барбару?

– Вряд ли стоит сейчас об этом говорить, – морщится папа.

– Почему? Она одна из моих лучших подруг.

– Потому что ты еще не поправилась.

– Пап, если ты не расскажешь мне, что происходит, услышу в новостях.

Мы оба смотрим на телевизор, висящий на стене. Потом отец с кряхтением присаживается на край моей койки.

– Ладно, вот что мы знаем сейчас… Судя по всему, Вайолет не сбегала из дома. Она не взяла никакой одежды, оставила документы, сумочку и машину, но из сумочки пропала значительная сумма денег, поэтому нельзя совсем исключить версию с побегом. Последнее известное ее местонахождение – на чердаке в доме бабушки. Вайолет поднялась наверх посмотреть кино, а миссис Сандовал уснула на диванчике. Через несколько часов Лулу проснулась и пошла пожелать внучке спокойной ночи, но той дома не оказалось.

– Стоп-стоп-стоп… – Лоб пронзает острая боль, и я вспоминаю громкие голоса и кровь на белом ковре – у Вайолет на чердаке был белый ковер. – Думаешь, ее выкрали с третьего этажа?

– Или она сама выскользнула из дома. Но тут я не стану гадать. Мы еще собираем информацию, изучаем улики.

Я тру голову, пытаясь вспомнить тот вечер. Мы с Чудовищами собирались к Вайолет поговорить о ее сообщении. Я туда доехала? Неужели следы ногтей у меня на запястье принадлежат ей?

– Я тебе кое-что принес, – говорит отец, меняя тему разговора. Он берет лежащую на стуле коробочку и протягивает мне. – Новый телефон, – поясняет он. – Я нашел твой разбитым возле дома. Похоже, ты его уронила. Да еще и, кажется, переехала. Ремонту он не подлежал, поэтому я купил тебе этот.

Я открываю коробку и достаю телефон – куда более модный, чем тот, который я выронила.

– Спасибо! Он чудесный.

Папа направляется к двери, потом оборачивается и окидывает меня взглядом.

– Не хотел тебя тревожить, но если я задам пару конкретных вопросов о Вайолет, сможешь ответить? Это может быть полезно.

У меня учащается пульс.

– Да-да! Я хочу помочь!

Он достает блокнот и ручку.

– Как думаешь, куда могла бы поехать Вайолет, если бы захотела спрятаться?

– Не знаю. Может, в одно из курортных мест, где у ее бабушки есть дома?

– Мы уже искали во всех владениях семьи. А еще?

– Может, у друга или подруги?

Отец качает головой. Разумеется, эти версии проверили в первую очередь.

– Вайолет принимала наркотики или сильно выпивала? – спрашивает он.

– Сильно? Нет, пожалуй.

– Она с кем-нибудь встречалась?

В голове всплывает лицо Драммера. Он был там. Я помню, что видела его аватарку рядом с Вайолет на чердаке.

– Нет, – быстро отвечаю я, и во всей голове начинается покалывание.

Папа заглядывает в блокнот.

– Люк мог планировать самоубийство, когда слетел под откос на своем «шеви». Не замечала у Вайолет подобных настроений? Она ничем не была расстроена?

Голова начинает пульсировать. Да она была расстроена всем!

– Конечно, ее огорчил арест друзей, но вряд ли она стала бы причинять себе вред.

Я нервно прикусываю губу и задумываюсь. А так ли это на самом деле? Ведь никогда бы не подумала, что Люк сядет за руль пьяным и обкурившимся и вылетит с дороги, но так и вышло. А Вайолет разъедало изнутри чувство вины.

– То есть она могла выкинуть что-нибудь совсем на нее непохожее, как Люк?

– Мы рассматриваем и такую возможность. – Папа со вздохом откладывает блокнот и кивает на мой новый телефон: – Если вспомнишь что-нибудь важное, позвони.

– Обязательно.

Я сворачиваюсь клубочком и позволяю морфину погрузить меня в глубокий сон.

* * *

На следующий день мимо меня проходит вереница медсестер и врачей. Они вынимают катетер, берут анализы и проверяют жизненные показатели. Я загружаю в новый телефон контакты из облака и пишу Драммеру: «Заходи меня навестить».

Драммер: «Я пытался, но меня не пустили».

Я: «Все в порядке. Теперь можно».

Через полчаса раздается стук в дверь, и на пороге появляется Драммер со связкой воздушных шариков. При виде меня лицо у него слегка кривится.

– Ханна, блин… Ты как?

Я осторожно трогаю бинты. Собака погибла, подруга пропала, а меня саму чуть не сожрал медведь. Сплошной кошмар.

– Меня по уши накачали обезболивающими, – отвечаю я.

Он опускается на койку рядом со мной.

– Жаль, мне их не дадут.

Драммер берет меня за руку. Какой же он красивый! Обтягивающая рубашка, волосы блестят, загорелая кожа темнее обычного, голубые глаза пристально смотрят на меня. Я открываю рот, чтобы… Не знаю – поцеловать его? признаться в любви? проглотить Драммера целиком? Но лекарства делают свое дело, и я не говорю ничего.

Он понижает голос до шепота и легонько гладит мои пальцы:

– Слышала про Вайолет?

– Да, и не думаю, что она убежала. Она бы никогда так не поступила с бабушкой…

«Или с тобой», – добавляю мысленно.

Он задирает рубашку, чтобы вытереть глаза, и демонстрирует подтянутый бронзовый живот. Чертов Драммер! Невозможно сосредоточиться!

– Детективы обшарили весь дом Вайолет, собрали тонну улик, – говорит он, возвращая меня к реальности. – В полиции думают, что с ней стряслась беда.

Голос у него дрожит, и до меня вдруг доходит, что Драммер плачет. Прежде чем я успеваю спросить, удалось ли мне или другим Чудовищам добраться до ее дома в тот вечер, он говорит:

– У меня проблемы, Хан.

Я сажусь в койке:

– Ты о чем?

– Я был последним, кто ее видел, – отвечает он. – Припарковал машину в начале дорожки и пробрался к Ви через заднюю дверь.

– Через ту, которую ее бабушка никогда не закрывает?

– Ага. Надо было дождаться вас, как мы договаривались, но я решил, что в одиночку справлюсь лучше.

– Почему ты оставил машину в начале дорожки?

Он делает глубокий вдох и печально сообщает:

– Потому что мы с ней встречались. Это началось сразу после пожара. – Он отводит взгляд, словно нашкодивший пес. – Прости, что тебе не сказал.

– Я и так знала, – бормочу я.

Он моргает, и на ресницах блестят капельки слез.

– Мы от всех скрывали, включая ее бабушку. Я просто привык оставлять машину вдалеке и пробираться в дом.

– Привык? Господи, Драммер! Мы же не врем друг другу!

Я стискиваю зубы, и череп тут же раскалывается от боли. Его признание не приносит мне удовлетворения.

– Сначала я не думал, что это надолго, – объясняет он. – А потом все стало серьезно, и я… Я не знал, как вам рассказать.

«Потому что ты трус», – думаю я, но вслух не произношу.

– Плюс еще дурацкий договор, который мы заключили в детстве.

– Он не дурацкий!

Драммер берет меня за руку.

– Да, я знаю. Пожалуйста, не говори отцу, что я был там, хорошо? Мы с Вайолет поссорились. Очень сильно поссорились. Но я этого не делал!

Злые голоса. Кровь на белом ковре.

– Чего не делал? – спрашиваю я его.

Он срывается на визг:

– Не знаю! Что бы с ней ни случилось!

Сердце стучит громко, но медленно. Не может такого быть. Или та медведица меня убила, или я сплю.

Слезы катятся из глаз Драммера, оставляя дорожки на загорелых щеках.

– Они собрали отпечатки пальцев по всему дому и выписывают ордера на обыск, как приглашения на вечеринку. Мои отпечатки там повсюду. Да еще и это сообщение, которое она нам послала: «Завтра я все расскажу полиции». Если ФБР раскопает ту эсэмэску, нам всем крышка.

Я кошусь на закрытую дверь и понижаю голос до еле слышного шепота:

– Как они могли ее не найти?

– Должно быть, у Вайолет при себе оба телефона, потому что они тоже пропали, – отвечает он. – Я уговорил ее удалить последнее сообщение. Но вдруг оно осталось в облаке? Черт! Ханна, ты была права на ее счет. Она неспособна выдерживать давление.

Теперь он понимает то, что понимала я.

– Послушай, ты ведь не подозреваемый, верно? А даже если бы и был, вы с ней дружили, и вполне естественно, что по всему дому и чердаку есть твои отпечатки, волосы и все такое. Не беспокойся.

Драммер умолкает посреди всхлипа. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит подавленно:

– Я не причинял ей вреда, Хан. Не верь тому, что тебе будут говорить.

– Не верить чему?

– Тому, что скажет ФБР. Если ее найдут мертвой или что-нибудь в этом роде. Я ее не убивал. – Он встает, заливаясь слезами. Губы перекошены. – Забудь. Мне пора.

– Драммер!

Я тяну к нему руку и роняю телефон. Новенький экран трескается. Зашибись! Когда я поднимаю голову, Драммера уже и след простыл.

Я сразу пытаюсь дозвониться ему на мобильный, но включается бодрый автоответчик: «Драммер слушает! Говорите что хотите, ведь это все равно не я!»

Я сбрасываю звонок и задумываюсь над словами Драммера: «Я ее не убивал». Никто и не утверждал, что Вайолет мертва, к тому же я не могу представить, чтобы Драммер вообще мог кого-то убить. Его талант – разряжать ситуацию, а не драться. Он поцелуями развеивает плохое настроение девушек и шутками превращает врагов в друзей. «Мы поссорились», – сказал он. Но, черт побери, я сама ссорилась с Драммером, и это всегда была игра в одни ворота. Я пыталась ударить его, а он отшучивался, или извинялся, или признавал свою вину, даже если не был ни в чем виноват. Драммер всегда хочет поскорее снова вернуться к веселью. Вот его образ действий, а никак не убийство.

Но еще он говорил: «Я сдохну, если окажусь за решеткой». Есть одна вещь, которую Драммер не выносит на дух: ограничение свободы. А Вайолет угрожала его свободе. Даже мышь может дать бой, чтобы защитить себя. А на что готов человек?

Глава 23

7 августа

5 дней с исчезновения Вайолет

11:00

Утром меня выписывают из больницы, выдав пачку бумаг, среди которых – направление к психологу, который будет лечить меня от посттравматического стрессового расстройства и диссоциативной амнезии.

Я впервые вижу собственное лицо. Медвежий клык вспорол мне щеку снизу вверх вдоль скулы и прошел через левый глаз до самой брови. Середины брови как не бывало, а глаз опух, но само глазное яблоко не повреждено. На лбу и вдоль линии волос видны следы зубов и ссадины, а от виска тянется вниз еще один длинный шрам. Местами волосы сбриты, и кожа соединена аккуратными стежками. Да, я Франкенштейн. Но я не плачу – просто пялюсь на себя в зеркало. Я не чувствую себя изуродованной. Наоборот, мне кажется, что это мое истинное лицо. Я и внешне начинаю походить на того ужасного человека, которым стала.

Перед самой выпиской меня навещает пластический хирург. Он советует не снимать повязки, чтобы шрамы стали менее заметными. Еще он говорит, что может потребоваться дополнительная операция, когда заживет левый глаз. Обещает сделать так, чтобы я выглядела «настолько нормально, насколько это возможно». Спасибо, док, утешил.

Мне выдают перевязь для руки и сильные обезболивающие, а потом отпускают, наказав явиться на прием через несколько дней.

Отец забирает меня и везет домой. По радио играет кантри.

– Что с розысками Вайолет? – нервно спрашиваю я.

– Все еще отрабатываем зацепки и улики, Букашка. Новостей пока никаких.

Мы въезжаем на дорожку к дому, и я замечаю пустое место там, где обычно стоит моя машина.

– А где джип?

– В ремонтной мастерской, но оценщик из страховой говорит, что он восстановлению не подлежит. Салон весь разодран, металлическая рама погнута, повсюду шерсть, слюна и ошметки тушеной говядины.

В памяти резко всплывают воспоминания: рычащий зверь, скрежет его когтей и раскачивающаяся машина. Меня охватывает скорбь по любимому джипу.

– Я могу посмотреть на джип?

Во взгляде отца мелькает удивление:

– А ты хочешь?

– Вдруг поможет все вспомнить.

Он кивает:

– Я поговорю с мастерской, но не сегодня. Когда тебе станет лучше.

Здоровой рукой я открываю дверцу его машины и вылезаю.

– Я собиралась продать «ранглер», чтобы было проще расплатиться за колледж.

– Страховая возместит ущерб, – заверяет меня отец.

Я поворачиваюсь к крыльцу, готовясь увидеть Матильду, и в очередной раз вспоминаю, что ее больше нет. Боль утраты вновь наваливается с такой силой, что я не могу ступить и шага.

– Давай потихоньку, – произносит отец, осторожно направляя меня к дому. – Соседи прислали тебе поесть. В холодильнике есть суп, запеканка, фрукты, десерты, рулеты и еще куча всего.

На нашей улице живет шесть семей, и ближайшая из них – в миле от нас.

– Очень любезно с их стороны.

– Мне нужно на работу.

Папа разворачивается на месте и вдруг застывает с задумчивым видом, приоткрыв рот, словно собирается что-то сказать или снова о чем-то меня спросить.

Я притворяюсь, что не замечаю этого, и широко зеваю.

– Пойду вздремну. В голове сплошной туман.

Отец понимает намек и уходит, тихо попрощавшись. Прежде чем уехать, он отдает мне ключи от своего личного пикапа на случай, если мне понадобится куда-нибудь съездить, и открывает шкаф с охотничьей винтовкой – вдруг появится еще один медведь. К всеобщему (главным образом – моему) облегчению, бешенства у медведицы не было.

Без Матильды в доме пусто. Отец убрал ее еду и миски, лежанку и игрушки. Когда Мэтти была еще жива, мы обсуждали с отцом, что нужно взять другого щенка, но теперь я этого и представить себе не могу.

Смотрю на новый телефон и небольшую трещинку на экране. Старые данные, фотографии и контакты восстановлены, и теперь мобильник стал более сияющим перевоплощением старого. Я проглядываю сохраненные фотоальбомы со снимками лучших друзей – Чудовищ, лошадей и Матильды.

Почти на всех фотографиях Вайолет улыбается, на щеках видны глубокие ямочки, а глаза блестят. Она умеет позировать и в каждом кадре смотрится идеально с чуть склоненной головой и нужным положением тела. С самого рождения она была всеми любимой и признанной красавицей. Интересно, каково это? Моя мать, чтобы я не плакала, добавляла в бутылочку с детским питанием немного виски.

Я отправляю групповое сообщение друзьям и включаю в рассылку Вайолет – вдруг она где-то там и сможет прочитать: «Меня выписали из больницы».

Мо присылает личное сообщение: «Не включай Вайолет. Вдруг убийца или похититель прочтет?»

«Господи, Мо, зачем так мрачно!»

Отправляю новое общее сообщение для нас четверых, без Вайолет: «Я дома. Есть новости о Вайолет?»

Долгое молчание, потом простой ответ от Люка: «Нет».

Мо: «Жаль, что с Матильдой так вышло».

Я: «Можете приехать? Не хочу оставаться одна».

Мо: «Я могу»; Люк: «Я тоже».

Драммер: «На работе».

Люк и Мо приезжают через час, и мы устраиваемся с газировкой и чипсами в гостиной. Пока я валялась в больнице, отец все-таки арестовал Люка по обвинению в умышленном поджоге, но сейчас Люк вышел под залог. Деньги внесла Лулу Сандовал.

– С бровью справится обычный макияж, – буднично говорит Мо.

Я рассказываю им все, что помню о нападении медведицы. В основном – как она тащила меня, схватив за голову.

– Такой талант пригодился бы в рестлинге, – шутит Люк.

– Спасибо, сволочь…

Люк по-прежнему говорит медленно и монотонно, но с последней нашей встречи лицо у него снова обрело цвет. Он пожимает плечами, избегая смотреть на меня. Больше того, он ни разу не взглянул на меня с тех пор, как пришел. Я ощупываю перебинтованное лицо. Это потому, что я такая страшная? Или из-за того, что мой отец его арестовал?

– Но есть и хорошие новости, – говорит Люк. – Моя кошка нашлась.

Мо хлопает в ладоши и вопит:

– Где? Как?

– Она пряталась в сарае у какого-то парня, и тот ее наконец-то поймал и принес в приют. Она обожгла подушечки на лапах, но в остальном здорова.

Мы все облегченно вздыхаем, будто возвращение кошки означает, что теперь все хорошо, а это явно не так.

– Ты до сих пор живешь у Мо? – осторожно спрашиваю я.

Люк вытягивает ноги и смотрит на собственные ладони.

– Не… Мать разрешила вернуться, потому что Эйден все время плакал и звал меня. – При упоминании братишки лицо у Люка словно озаряется мягким светом, а потом он шепотом спрашивает: – Отец тебе что-нибудь говорил о Вайолет? У него есть зацепки?

Я допиваю газировку, наслаждаясь поступающей в кровь глюкозой.

– Вряд ли. Он говорил только то, что было в новостях.

Люк наконец смотрит на меня, задумчиво наморщив лоб.

– Это правда, что ты ничего не помнишь ни о том вечере, ни о нападении медведицы?

Кровь на белом ковре, злые голоса, сгорбленная фигура в окне… Обрывки образов есть, но толком я ничего не помню.

– Правда.

Он откашливается, переводя взгляд с меня на Мо и обратно.

– То есть… ну… ты не знаешь, приезжала ли к Вайолет после того, как получила ее сообщение? Ты предложила нам встретиться у нее.

К горлу подступает тошнота. Я смотрю на друзей, мысленно расхаживая кругами по-волчьи, и пониже натягиваю рукава, чтобы скрыть царапины от ногтей. Ему известно нечто такое, чего не знаю я? Решаю не раскрывать карты.

– Нет. То есть я не помню. А ты приехал?

Люк краснеет.

– Не смог.

При этом у Люка раздуваются ноздри, и это его выдает. Всегда выдавало, с семилетнего возраста. Значит, он лжет или что-то скрывает.

Я развязываю и снова завязывают шнурки на кедах, чтобы потянуть время.

– Может, она психанула. Решила вылететь с дороги или учудить еще что-нибудь по твоему примеру.

Люк хмуро смотрит на меня:

– Я вылетел с дороги не потому, что психанул. Это был несчастный случай.

Я открываю рот, но тут же его закрываю. Не стоит доставать Люка, когда он и без того на взводе.

Он встает и начинает размеренно расхаживать по комнате.

– Я злился, потому что именно по моей вине арестовали тебя, Мо. – Люк пристально глядит на нее. – Ведь я и притащил в лес это дерьмо. Но разбиваться я не собирался. Просто не справился с управлением. – Он издает печальный холодный смешок. – Да еще и мамину машину разбил. – Люк проводит ладонью по бритой голове.

Мо подходит к нему и пытается утешить.

– Ты не виноват, – бормочет она. – Мы все там были, и меня арестовали не из-за пожара, а из-за ложных показаний.

Он задумчиво потирает переломанную переносицу и хрипло возражает:

– Ты защищала меня. Ты соврала, чтобы защитить меня.

– Всех нас, – поправляет она.

Люк качает головой и продолжает:

– Ханна, ты знала, что после того, как твой отец забрал мою машину за вождение в нетрезвом виде, его люди изучили данные ее датчика GPS, чтобы отследить мои передвижения седьмого июля?

– Нет!

– Сраный «шеви» показал, что я был на стоянке у Провала в три часа дня – вот тебе и «новые обстоятельства». Но мой адвокат говорит, что отслеживание моей машины по несвязанному делу противозаконно. Она пытается заставить следствие исключить эту улику. Я могу избежать наказания, но сообщение Вайолет обвиняет всех нас. «Завтра я все расскажу полиции», – произносит он, имитируя ее высокий голос. – Кто ее за язык тянул?

– Она пропала, Люк. Не будь сволочью, – укоризненно говорит Мо.

Внезапно Люк сгибается пополам и воет, словно раненый зверь.

– Я ничего не понимаю! – кричит он. – Вайолет должна быть здесь, с нами, пить чертову колу! Ей нужно было просто промолчать и жить обычной жизнью! Я… Я скучаю по ней. – Слезы льются у него из глаз прямо на пол.

– Люк, держись. Нам тоже ее не хватает, – произносит Мо, протягивая к нему руку.

– Мы все виновны, – бормочу я.

Люк смотрит на меня удивленно, на лице у него паника. Мо поспешно встревает:

– Виновны в пожаре, да, но не в том, что случилось с Вайолет.

Я сжимаю в кулаке пустую банку из-под газировки.

– Верно. Но ее сообщение дает каждому из нас мотив.

– Кроме тебя, – хрипит Люк, снова садясь. – Полиция понятия не имеет, что ты была у Провала.

У меня сдавливает горло.

– Я не говорю о том, что известно полиции. Я просто хочу сказать, что совпадение очень странное. Ви нам пригрозила, а потом пропала.

Мы переглядываемся, и Мо вздрагивает.

– Ты меня пугаешь, Хан. Никто из нас не сделал бы ничего с Вайолет. Это просто невероятно!

Я качаю головой в таком же недоумении. Голоса, кровь и силуэт в окне чердака – я все это видела и слышала. Видимо, я была там, причем не одна я. Как минимум один из злых голосов принадлежал мужчине. И хотя разглядеть человека в окне я толком не могла, он, кажется, был моего роста. Другой злой голос был женским. Я смотрю на Мо:

– Ты приезжала к Вайолет? Ты говорила, что попытаешься.

Она таращит глаза:

– Нет, родители меня не отпустили. Мы с братом смотрели кино.

Я перевожу взгляд на Люка:

– Разве вы были не вместе? Ты ведь жил у Мо.

– Он ушел после ужина, – отвечает Мо и прикусывает губу, словно усомнившись, стоило ли говорить мне об этом.

Люк отшатывается от нее.

– Ты на что намекаешь, Мо?

– Ни на что, – моргает она. – Просто не знаю, куда ты поехал. Ты не отвечал на звонки и сам не отзвонился. Это на тебя не похоже.

Люк вскакивает и с холодной яростью нависает над нами.

– Думаешь, я мог причинить вред Вайолет? – брызжет слюной он.

– Нет! – вскрикивает Мо, поднимая руку, словно в попытке защититься от него. – Что с тобой?

– Я чертовски устал, – говорит он и смотрит мне в глаза. – Ты сказала, что позаботишься обо всем, Ханна.

Он высится надо мной, будто мраморная статуя, – красивый, сильный и бледный, застывший в порыве гнева. Что это? Чувство вины? Испуг? Или и то и другое? Не знаю.

Люк хватает куртку.

– Глупо было сюда приезжать. Идите вы обе к черту! И не звоните мне.

По пути к выходу он пинает кухонный стул, а потом мы слышим скрип цепи удаляющегося на полной скорости велосипеда.

Мо плачет.

– Это из-за сотрясения, – уверяю я. – Люк не хотел нас обидеть.

Она качает головой.

– Дело не в этом. Дело в нас, в нашей компании. Жизнь больше не будет прежней.

Она права, и я обнимаю ее одной рукой.

– В любом случае это было наше последнее лето вместе, – напоминаю я. – Ты ведь сама понимаешь, верно? Колледж изменит всех нас. Мы познакомимся с новыми людьми, выйдем замуж, найдем работу. Уедем отсюда.

Мо хлюпает носом, и я додумываю мысль до неизбежного конца. Со временем наши привязанности изменятся. Возможно, они уже изменились. Время Чудовищ подходит к концу, и очень жаль, что все завершается именно так – в огне.

Глава 24

7 августа

5 дней с исчезновения Вайолет

15:00

После ухода Мо я занимаюсь работой по хозяйству, действуя здоровой рукой. Опрыскиваю лошадей спреем от мух, сгребаю навоз, подметаю стойла и думаю о Вайолет. Ее имя попало в заголовки по всей стране, потому что ее бабушка богата, потому что наш город недавно прославился крупным пожаром и потому что Вайолет – красивая девушка, поступившая в Стэнфордский университет. Ужас, который я испытала, когда она пригрозила выдать нас, рассеялся, словно дым после пожара. Теперь я просто скучаю по своей подруге.

Покончив с делами, я возвращаюсь в дом, выпиваю бутылку «Гаторейда» и замечаю, что на плинтусах и столах уже осела пыль. Чертов дом снова требует уборки. Интересно, как Лулу будет счищать кровь с белого ковра? И тут я вздрагиваю от телефонного звонка.

Это Джастин из Бишопа.

Я с трепетом смотрю на его имя на экране. Ответить? Черт, а почему нет? После нападения медведицы и новостей о Вайолет тот наш совместный вечер уже не кажется чем-то… грандиозным.

– Алло.

– Привет, – говорит Джастин. – Только что видел твое имя в газете.

У меня сдавливает горло, в мозгу что-то перемыкает.

– В какой газете?

Черт! Я что, попала в новости?

Хватаю пульт и включаю телевизор, ожидая увидеть собственную физиономию во весь экран.

– И что я натворила?

Он смеется.

– Черт, разве ты преступница? Я читал, что тебя медведь покусал.

– А, да. – Я опираюсь на стол и перевожу дыхание. – Но я уже в норме. Просто немного помятая.

Он выслушивает меня, потом понижает голос на октаву:

– А может, мне удастся поднять тебе настроение?

Я вспоминаю его губы, целующие мою грудь, его руки, ласкающие меня, его глаза, глядящие прямо в мои.

– Я ужасно выгляжу, – отвечаю я, бросая взгляд на исполосованное шрамами лицо в зеркале.

– Мне все равно.

Ему все равно? Что он имеет в виду?

– Я пока не готова, Джастин. У меня все болит.

Он на мгновение замолкает.

– Я мог бы сделать тебе горячую ванну и дать обезболивающее. Я хочу с тобой увидеться, Ханна. Ты мне нравишься. Очень.

Спина у меня напрягается. Не уверена, что я ему верю. Он нуждается во мне или в сексе? Трудно понять.

– Давай я сама позвоню, когда мне станет лучше?

Он глубоко вздыхает.

– Конечно, как скажешь. Слушай, я тут подумал… Ты любишь верховую езду?

Люблю ли я верховую езду? Вот уж точно мы совсем не знаем друг друга.

– Ага.

– У меня есть пара скаковых лошадей, если как-нибудь захочешь прокатиться.

Настоящий ковбой! И как я не догадалась? Плечи расслабляются, потому что я достаточно много общалась с ребятами на родео, чтобы понимать их методы. Он кружит вокруг меня, сдерживая свои порывы, пока не будет уверен в том, что я попалась на крючок. И тогда он пойдет в атаку. Суть в том, чтобы позволять ему меня обхаживать, пока я сама не решу, что хочу попасться.

– Я тебе позвоню.

– Окей, – отвечает он.

Я тяну руку к пульту, чтобы выключить новости, но тут на экране появляется фотография улыбающейся Вайолет и начинается пресс-конференция, которая идет в прямом эфире из нового штаба, устроенного в церкви. Отец с мрачным видом стоит на трибуне. За спиной у него – агенты ФБР, власти округа, помощники шерифа и представители Национального центра по розыску пропавших и борьбе с эксплуатацией детей.

Я оседаю на пол и смотрю.

Под стрекот затворов фотокамер отец начинает говорить:

– В настоящее время мы подозреваем, что исчезновение Вайолет Сандовал связано с преступлением. Улики, собранные нами в доме ее бабушки второго августа, проанализированы и обработаны в криминалистической лаборатории Министерства юстиции во Фресно, штат Калифорния. – Он на секунду умолкает, затем продолжает: – В обломках ногтей и капле крови обнаружена ДНК Вайолет Сандовал. На окне третьего этажа в ее доме обнаружены следы взлома, из сумочки пропали деньги. В настоящее время ведется сверка отпечатков пальцев, найденных на окне, по картотеке известных правонарушителей. – Отец проглатывает ком в горле и опускает взгляд. – Наконец, наибольшую тревогу вызывает тот факт, что на чердаке дома Сандовалов обнаружены свежие следы спермы. На момент сбора образцу было не более нескольких часов, и мы не исключаем, что произошло преступление на сексуальной почве.

Собравшиеся журналисты начинают перешептываться.

Я закрываю рот ладонью. Сломанные ногти? Кровь? Сперма? Что же произошло на чердаке?

Я машинально одергиваю рукав, чтобы скрыть глубокие округлые ранки на запястьях, похожие на следы от ногтей. Мне надо вспомнить.

Отец продолжает монотонную речь, и репортеры затихают:

– Мы рассматриваем возможность того, что Вайолет увели из дома насильно, и, вероятно, подозреваемых было несколько. Мы обращаемся к населению за содействием в расследовании данного дела.

Дальше он просит горожан сообщать о любых странных событиях, свидетелями которых они могли стать в вечер исчезновения Вайолет или в предыдущие дни: шум из багажника машины, покупку веревки, ножей или пластиковых стяжек, подозрительные машины, следы свежей стоянки в лесу возле дома Сандовалов. Потом репортерам разрешают задавать вопросы.

– Шериф Уорнер, получала ли семья требования выкупа?

Отец качает головой:

– На связь никто не выходил и денег не требовал.

Журналистка задает дополнительный вопрос:

– Значит, похищение в данном случае исключено?

– Мы отрабатываем все версии.

Теперь вопросы задает репортер-мужчина:

– Образцы спермы совпадают с образцами кого-либо из известных преступников?

– Образцы сверяются с комплексной базой данных ДНК, которую ведет ФБР, а также с добровольными генеалогическими базами данных, – отвечает папа. – Это поможет нам определить круг подозреваемых на основе генеалогических древ. На данный момент мы не определили конкретного подозреваемого по ДНК.

– Генеалогические базы данных, о которых вы говорите, принадлежат частным компаниям?

– Да.

Встревает журналистка:

– А доступ к этим базам ДНК разрешен законом, шериф Уорнер?

– Да, мэм.

Еще вопрос из заднего ряда:

– Шериф Уорнер, как вы считаете, Вайолет Сандовал жива?

– Я бы не хотел гадать. Пока это вся информация, которая у нас есть. Нам пора вернуться к поискам.

Отец уходит в сопровождении следственной группы, и на экране появляется номер контактного телефона ФБР.

Руки у меня покрываются гусиной кожей. Такое чувство, будто мне врезали под дых. Но я по-настоящему горжусь отцом.

Снова звонит телефон. На этот раз – Мо.

– Ты смотрела пресс-конференцию?

– Ага. Просто не верится.

– Может, исчезновение Вайолет никак не связано с пожаром или с нами! – восклицает Мо. – Может, ее похитили!

– Но время преступления вызывает подозрение, Мо. Ты в самом деле считаешь, что какие-нибудь чужаки случайно похитили Ви в тот самый вечер, когда она пригрозила выдать нас?

– Господи, Хан, но мы-то ведь ее не трогали! – сквозь слезы произносит Мо.

Перед мысленным взором появляется лицо Драммера. «Я ее не убивал», – сказал он в больнице, но никто ведь и не говорил, что она мертва.

– Конечно, не трогали, – бормочу я в ответ.

– Каждый день собираются поисковые группы. Не хочешь присоединиться к ним, когда тебе станет лучше?

У меня начинает покалывать в голове.

– Да, наверное.

– Они найдут Вайолет, Хан. Обязательно найдут. Она не могла исчезнуть. Мне пора. Отдохни, ладно? У тебя голос усталый.

– Пока, Мо.

Я рассматриваю ссадины на руке, напоминающие следы от ногтей, и снова спешу их прикрыть. Детективы обнаружили на чердаке обломки ногтей, а это значит, что под ногтями Вайолет остались частички чьей-то кожи. Я там была, это точно. В голову приходит мысль, от которой подводит желудок: а вдруг я пыталась спасти Вайолет и видела, кто ее забрал? Тогда я и сама могу оказаться в опасности.

Глава 25

10 августа

8 дней с исчезновения Вайолет

13:45

Каждый новый день без Вайолет кажется сюрреалистичным. Мы надеемся, что она вот-вот вернется. Я готова испытать облегчение, а потом придушить ее за то, что сбежала и заставила нас волноваться, но с каждым днем становится все труднее представить правдоподобную причину ее отсутствия. Я отдыхаю и каждые четыре часа принимаю обезболивающее. Гибель Матильды и пропажа Вайолет растерзали душу в клочья.

Родители Вайолет, которых удалось поймать на яхте во время перехода из Сан-Франциско в Австралию, наконец прибыли в Гэп-Маунтин под вспышки множества фотокамер. Они остановились у Лулу Сандовал и обратились к общественности с просьбой вернуть дочь.

Я постоянно звоню Драммеру и Люку по предоплаченным телефонам, но они не отвечают. Одна из нас пропала, но никто не хочет говорить об этом. Как будто все прячутся или что-то скрывают. Мне становится страшно за Чудовищ.

Во сне я вижу кошмары о том, как медведь лопает мою голову, словно воздушный шар. Вижу красную кровь, капающую на белый ковер. Полумесяц за окном превращается в ноготь Вайолет, впивающийся – вгрызающийся – мне в кожу. Я хочу знать, была ли на чердаке. Хочу знать, чьи злые голоса слышала. Это ссорились Драммер и Вайолет? Был ли там Люк? Сперма и пропавшие деньги – это слишком тревожно.

Как ни странно, жизнь продолжается. Отец каждый день помогает мне ухаживать за лошадьми, разговаривает с врачами и ведет переписку с Университетом Сан-Диего по поводу назначенной мне мизерной стипендии. Расследование пожара находится в подвешенном состоянии после того, как адвокат Люка дает окружному прокурору настоящий бой по поводу использования моим отцом данных GPS из «шеви» в качестве улики, на основании которой подзащитного обвиняют в поджоге.

Тем временем набирает ход дело Вайолет. Отработаны сотни зацепок, и полиция ищет ветра в поле по всей Калифорнии, а потом и по всей стране.

Свидетель сообщает, что видел пару незнакомцев на заправке возле города в день исчезновения Вайолет. Они приехали на пыльном голубом фургоне и, залив полный бак, наполнили еще две канистры. Разослана ориентировка с указанием марки и модели фургона. В новостях показывают нечеткие изображения мужчин с камер наблюдения на заправке.

С требованием о выкупе до сих пор никто не объявлялся.

Когда в трех милях от Гэп-Маунтин обнаруживают женский скелет, снова налетают репортеры, но ажиотаж быстро спадает, когда коронер объявляет, что тело принадлежит женщине пятидесяти – шестидесяти лет. Отец полагает, что это останки страдающей слабоумием жительницы города, которая ушла из дома пять лет назад. ДНК погибшей отправляют в криминалистическую лабораторию для окончательного опознания, но это никак не может быть Вайолет.

Меня пугает, с какой легкостью город готов принять труп вместо моей живой подруги. Люди судачат: «Она больше не страдает. Такая яркая, такая красивая была девочка. Как жаль». Ну да, это было бы печально, даже трагично, но тогда хоть прояснилась бы судьба Вайолет. Думаю, лучше быть мертвой, чем навсегда пропасть без вести.

Отец приходит домой только побриться и поспать несколько часов, а потом возвращается на службу. Похоже, теперь работы у него даже больше, чем на расследовании причин пожара. Новости о деле Вайолет я узнаю по телевизору. Вся страна с нетерпением ждет результатов анализа образцов спермы и отпечатков пальцев на чердаке, потому что они могут определить реального подозреваемого или группу подозреваемых. Пока же нет ни одного.

Хозяин видеопроката дал мне отпуск для лечения, но мне некуда идти, кроме дома. Мо говорит, что репортеры постоянно дежурят у дома Сандовалов и у полицейского участка и часто покупают еду навынос во «Флоре» в ожидании вестей.

Во всех репортажах говорят, что у Вайолет не было парня, но я знаю, что это не так.

Я пишу на предоплаченный телефон Драммера в надежде на отклик: «Кто-нибудь знает, что вы с Вайолет встречались?»

Появляются серые точки – он прочитал сообщение. Но ответа нет. Вместо этого Драммер звонит:

– Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

– Нет.

Он вздыхает.

– Твой отец там? Тоже слушает?

– Нет, конечно! Я пытаюсь тебе помочь. Почему не отвечаешь на звонки?

Драммер бормочет надломленным голосом:

– Потому что моя девушка пропала, и я до чертиков напуган. – Он икает, и я понимаю, что сейчас он безумно раним. – Я любил ее, Ханна!

Я напрягаюсь:

– Любил?

– В смысле, люблю. Я люблю ее. Черт! – Он набирает в легкие воздух. – Я бы никогда не причинил ей вреда намеренно, ты должна мне поверить!

– Я тебе верю… – Но мозг цепляется за его оговорку: «намеренно».

Он молчит.

– Драммер?

Голос скрипучий, словно рот набит камнями:

– Я не знаю, Хан. После пожара все пошло не так, понимаешь. Кроме того, что я влюбился в Вайолет. Так зациклился на ней, что вообще ни на что не обращал внимания. А теперь я в полной заднице…

– Почему, Драммер? Что ты от меня скрываешь?

Он пытается сменить тему:

– Вайолет больше ни с кем не встречалась?

– Насколько мне известно, нет. Думаешь, у нее был другой?

– Нет. Конечно, нет. Но если не было, то образец… – Драммер не в силах произнести слово. – Он может быть мой.

До сих пор я расхаживала по комнате, а теперь плюхаюсь на диван.

– Ты говоришь об образце спермы?

– Господи, ну зачем ты так… – бормочет он. – Мы с Вайолет… Мы занимались этим у нее на чердаке в тот вечер. Я мог… ну… оставить следы.

– Ты же говорил, что вы поругались.

– Ну да. Потрахались и поругались, – печально смеется он.

Я тру лоб. Головная боль последних нескольких дней возвращается с оглушительным ревом.

– Я думала, ты пользуешься презервативами.

– Да, но… Она перешла на таблетки. Черт, тебе, наверное, неприятно слышать.

– У меня уже был секс, – брякаю я.

Он глубоко вздыхает.

– Когда? С кем?

Обратного пути нет, поэтому я продолжаю:

– С парнем, который подвез меня до Бишопа в день пожара.

– То есть по пути в гостиницу? – в замешательстве спрашивает Драммер.

– Не будь дураком! У нас было свидание пару недель назад. Помнишь тот вечер в боулинге, когда я пришла разодетая?

– Ага. – Он издает стон. – Ты что, переспала с ним на первом свидании?

– Иди к черту! – бросаю я сквозь слезы. – Это было волшебно.

Это не было волшебно, вовсе нет, поэтому я начинаю плакать еще сильнее.

Драммер несколько раз издает булькающий звук, будто у него что-то застряло в глотке. Когда он снова начинает говорить, голос звучит тихо и ласково:

– Прости. Я просто удивлен, что ты мне не сказала.

– Ты же не сказал мне про Вайолет.

Следует долгая пауза.

– Ты права. У нас не должно быть тайн друг от друга.

«Поздно же ты сообразил», – думаю я.

Драммер снова переводит разговор на себя:

– Если лаборатория свяжет этот образец со мной…

– Эй, успокойся, – говорю я. – Твоего ДНК в базе нет. Полиция не может случайно сопоставить образец с твоим. Ты либо должен быть в базе, либо попасть под подозрение с последующим отбором образца ДНК. Тебе ничто не угрожает, Драммер. Разве что…

Он перестает дышать, и я представляю себе, как он сейчас отчаянно моргает.

– «Разве что» что?

Я прикрываю глаза в поисках воспоминаний, но мысли бросаются врассыпную, словно кролики. Новая короткая вспышка: Драммер дергает Вайолет за руку. Снова кровь на ковре и фигура в окне, но образы напоминают миражи и тают, стоит мне подобраться поближе.

– Разве что тебе стоит сказать моему отцу, что вы с Вайолет встречались. Если он выяснит это сам, будет хуже.

– Нет, Хан. Ни за что!

– Это объяснит оставленный тобой… образец, – замечаю я.

Я представляю себе, как он занимается сексом с Вайолет на чердаке – на нашем чердаке, где мы все собирались! Я вижу, как они обнимаются, и целуются, и… и меня словно ударяет веслом по голове. Пол под ногами содрогается, и в голове начинает гудеть.

– Почему ты ему не скажешь? – шепчу я.

Целую минуту Драммер молчит. Потом кладет трубку.

Глава 26

10 августа

8 дней с исчезновения Вайолет

14:20

Я сую предоплаченный телефон под матрас и начинаю расхаживать по спальне. Почему Драммер ведет себя так глупо? Он оставил ДНК на месте преступления и не хочет об этом думать, как не думал о беременной подружке два года назад, как не думал о страдающей от рака собаке, пока не стало слишком поздно, – и как не подумал об угрозе Вайолет. Теперь старая добрая Ханна-Банана должна разгребать за ним бардак.

Он сказал, что сейчас на работе. Это хорошо. Проглатываю таблетку обезболивающего, тянусь за ключами от джипа и тут вспоминаю, что машину растерзала медведица. Выдыхаю и беру ключи от отцовского пикапа. Для моего плана его машина подходит даже лучше – не так бросается в глаза.

Приехав в район, где живет Драммер, я оставляю пикап в тени старого платана на улице за его домом. Иду напрямик между деревьями, подхожу к боковому окну и поднимаю стекло. Оглядываюсь по сторонам, но вокруг никого: в это время суток люди обычно на работе или прячутся по домам от палящего солнца, что меня полностью устраивает.

Я залезаю в его спальню и вдыхаю запах дешевого геля для душа, ощущая трепет по всему телу. Как Драммер умудряется действовать на меня подобным образом, даже когда его нет рядом? Я с тоской гляжу на незаправленную кровать, на отпечаток тела на матрасе. На этой кровати он спит с детства, и я вспоминаю Драммера маленьким: копна светлых растрепанных волос, крупные зубы. Летом мы играли вместе каждый день, но не всегда мне было весело. Мяч он кидал слишком сильно, в видеоиграх выносил меня на раз, а если не мог сразу найти во время игры в прятки, то сдавался и уходил домой, оставляя меня ждать в одиночестве.

Но однажды, когда нам было по двенадцать, он больше не захотел играть. Он захотел «потусоваться». Приобнял меня и предложил посмотреть кино. Голос у него стал низким и сиплым, и я подумала, что Драммер простудился, но на больного он совершенно не походил. Теперь он выглядел крепче, загорелее, выше и симпатичнее. От него хорошо пахло. Мы смотрели кино в темноте, и он все время касался меня. Я не могла дышать и ничего не соображала. Потом Драммер прошептал мне на ухо:

– Никому не рассказывай.

Я согласилась, потому что это был наш особый секрет. Больше такое не повторялось, и мы никогда не вспоминали тот день. Словно ничего и не было.

Сердце сжимается до боли и еле стучит. Мне снова двенадцать, и я снова хочу посмотреть кино в полной темноте, хочу, чтобы все внимание Драммера было сосредоточено только на мне.

«Соберись, Ханна! – одергиваю я себя. – Ты здесь по делу, а не для того, чтобы предаваться воспоминаниям».

Приходится заставлять себя действовать. Он говорит, что не причинил бы Вайолет вреда, во всяком случае «намеренно». Но что это значит? Видимо, это значит, что он все-таки причинил ей вред. Господи, мне приходило в голову, что их отношения закончатся катастрофой, но такого я себе и представить не могла. Вайолет не следовало угрожать ему. Чудовища не сдают Чудовищ, Чудовища не встречаются с Чудовищами – мы дали эти клятвы, чтобы оставаться вместе, а теперь наша компания просто рассыпается.

Открыв дверь чулана, я сажусь на корточки и начинаю перебирать всякий хлам – охотничьи ботинки, грязное белье, старые домашние работы, упаковки от жвачки, гильзы, рыболовное снаряжение – и сама не понимаю, что именно ищу. Когда пальцы касаются одной из фанатских футболок Драммера, в животе начинает урчать. Снизу на футболке заметны темные пятна крови.

Перед глазами вдруг встает видение из той ночи, когда пропала Вайолет, – Драммер хватает ее за руку и орет: «Возьми свои слова обратно!» На нем та самая футболка, а я подглядываю за ними через замочную скважину двери на чердаке. От головокружения я теряю равновесие и падаю на колени. Боже, я и правда была там, но пряталась. Я – свидетель!

Закрываю глаза, представляя себе чердак, и пытаюсь прокрутить в голове голоса, ссору, нападение. Проплывают образы: слезы Вайолет, стиснутые зубы Драммера, глухой звук удара. Но картинки в голове лопаются, словно воздушные шарики. Заметил ли меня Драммер? Вряд ли. Я хватаю футболку и чувствую запах духов Вайолет.

Драммер, что ты наделал?!

В этот момент дверь дома со скрипом открывается и раздаются громкие шаги по выложенному плиткой полу. Кто-то сваливает сумки с покупками на кухонный стол. Его мать или отец дома!

Я заканчиваю быстрый и бесшумный обыск комнаты. Остальную одежду, в которой Драммер был в тот вечер, я отчетливо помню, и в считаные секунды хватаю черные джинсы, старомодные клетчатые кеды и окровавленную футболку.

Осматриваю остальную одежду – не осталось ли капелек крови или длинных темных волос? Потом быстро осматриваю карманы и ящики тумбочки в поисках пропавших денег Вайолет и пробегаю глазами каждый клочок бумаги, на котором он мог записать свои планы на тот вечер. Я многому научилась, живя с отцом, и Драммер должен быть мне благодарен. Я сваливаю «улики» в старый пакет и возвращаю прочие вещи на прежние места.

Встав на стул возле письменного стола, я вылезаю в открытое окно и бегу к отцовскому пикапу. Завожу двигатель, съежившись от глухого рева, и отъезжаю. Руки трясутся. Пакет с одеждой лежит рядом со мной и переливается в дневном свете, словно ящик Пандоры. Эта окровавленная одежда хранит главную тайну. Она знает, что случилось с Вайолет. Возможно, я тоже знаю.

Завтра позвоню психологу. Я не сумею помочь Вайолет или защитить Драммера, пока не выясню, что произошло. Когда я выезжаю из его района, одна мысль стучит в голове громче остальных: «Сожги чертово тряпье!»

Глава 27

10 августа

8 дней с исчезновения Вайолет

15:45

Когда я выруливаю на Пайн-стрит в центре города, мне пишет Мо: «Можешь заехать?»

Кошусь на пакет с одеждой Драммера, заталкиваю его под сиденье и отвечаю: «Не вопрос. Уже еду».

Когда я приезжаю в одноэтажный дом, который снимает ее семья, дверь открывает отец Мо.

– Здравствуй, Ханна. Морин в своей комнате, – говорит он и возвращается на кухню.

Проходя мимо кухни, я слышу сквозь звон мисок и шипение мяса на сковородке тихие голоса матери и брата Мо. В новенькой одежде они похожи на манекены в магазине – еще одно напоминание о том, что в пожаре семья потеряла все.

Я топаю по коридору.

– Мо? – спрашиваю я через закрытую дверь.

– Заходи!

Она валяется на кровати с телефоном в руке. На ней тоже все новое: розовые треники, майка, белые кроссовки. На запястье – черная резинка для волос. Лицо свежеумытое и ненакрашенное. Она жует красную лакричную конфету. Когда я лежала в больнице, отец сказал, что Мо уволилась из магазина: в Гэп-Маунтин все знали, что мой отец арестовывал ее за дачу ложных показаний о том, где она была в момент начала пожара, и покупатели начали ей грубить.

Я сажусь рядом.

– Что стряслось?

Она проводит пальцем по экрану телефона и качает головой.

– Мне назначили дату слушаний, и она приходится как раз на середину первого семестра. Не знаю, чем дело кончится. – Она еле сдерживает слезы. – Мне казалось, в колледже будет так здорово.

Я залезаю подальше на кровать и ложусь рядом с ней.

– Сочувствую, Мо.

Она протягивает мне конфету.

– Возможно, мне все равно придется бросить учебу.

– С какой стати?

– Деньги, отложенные на колледж, уйдут на адвоката, и я не уверена, что они будут потрачены с пользой.

Она снимает резинку с одного запястья и надевает на другое.

– Адвокат Люка, Питбуль, куда активнее. Она звонит ему каждый день, работает сверхурочно и борется за него изо всех сил, а ему даже не нужно платить ни цента. А мой пишет кучу бумажек, переадресует наши звонки своему помощнику и берет по четыреста долларов в час.

– Зато, наверное, он очень умный, – подбадриваю я.

Она пожимает плечом.

– Адвокат, которого советовала Лулу, стоит девятьсот долларов в час.

– Это не значит, что он лучше.

– Думаю, значит, – возражает Мо. – Разве это справедливо?

Меня переполняет чувство вины.

– Прости.

Она машет рукой:

– Не извиняйся. Мой адвокат считает, что в тюрьму я не сяду, потому что раньше не имела проблем с законом и хорошо училась в школе и есть люди, готовые выступить в мою поддержку. Да и обвинения не такие серьезные, как у Люка. Я из-за колледжа беспокоюсь. Не знаю, как буду платить за обучение, жилье и учебники.

– Можешь устроиться на работу или взять кредит.

– Ладно. Я хотя бы в тюрьму не сяду. Обвинение давит на Люка. Если он не сознается и не выложит все, то его будут судить за умышленный поджог и потребуют девять лет тюрьмы и штраф в двадцать один миллион долларов. Это же невероятно!

Черт… Я и не знала.

– Что он собирается делать?

– Не знаю. Если он признается, то обвинение и приговор смягчат, но, насколько я слышала, он собирается настаивать на невиновности и попытать счастья. Он верит, что Питбуль его спасет.

– Похоже, что она в него тоже верит, – смеюсь я.

– Ага. За него раньше никто никогда не заступался. – Мо моргает, и по щекам скатываются две идеально круглые слезинки. – Конечно, Люк принес трубку и спички, но он не заслужил девяти лет в тюрьме.

– Знаю, – отвечаю я, но понимаю, что семьи погибших с этим не согласятся.

– Видела сегодня федеральную газету?

Я качаю головой.

– Снова статья о Вайолет?

– Нет, обо мне и Люке. – Мо роется в пачке газет, лежащей у изголовья, и протягивает мне сегодняшнюю.

Заголовок гласит: «Поджигатели из Гэп-Маунтин выпущены под залог».

– Как они могут называть вас поджигателями?! – вскрикиваю я. – Газетчики уже вас приговорили!

– Угу.

Я пробегаю глазами статью, в которой Люка выставили обозленным семнадцатилетним подростком из неблагополучной семьи (ладно, тут не соврали), а Мо – подающей надежды девушкой, совершившей ужасную ошибку (тоже не соврали). Перед тем как мы устроили пожар и угробили себе все лето, Люк поговаривал о том, чтобы поступить на курсы санитаров и пойти в пожарную охрану (какая ирония судьбы!), а родители Мо скопили достаточно денег, чтобы дочка выучилась на медсестру, не прибегая к кредиту. Я вдруг ощущаю глубочайшую благодарность за то, что мои друзья приняли на себя весь удар за то, что мы натворили.

Мы с Мо сидим у нее, пока ее отец не зовет нас к ужину и не предлагает мне остаться.

– Спасибо, – выдавливаю я, проглотив ком в горле.

Мой отец арестовал их дочь, а они меня кормят. Господи.

После ужина мы сидим за столом и разговариваем о Вайолет.

– Для матери нет ничего страшнее, чем потерять ребенка, – говорит мама Мо. – В мире вообще не может быть ничего хуже.

Я, не подумав, добавляю:

– Кроме, может быть, ребенка, потерявшего мать.

Все за столом, включая старшего брата Мо, замирают, и щеки у меня начинают пылать.

– Простите, – бормочу я.

– Нет, милая, это ты прости! – Мама Мо вскакивает и крепко обнимает меня, словно окутывая своим теплом.

Неужели все матери такие сентиментальные и любящие? Мама Люка – точно нет. Моей тоже не было до меня никакого дела. Но если у меня не может быть такой мамы, как у Мо, пусть уж не будет никакой. Уверена, Люк бы со мной согласился.

Домой я приезжаю уже затемно, но отца дома нет. Хватаю пакет с «уликами» из дома Драммера и решаю добавить к ним собственную одежду, которую мне вернули в больнице. Если я свидетель, то совсем не хочу тоже оказаться в числе подозреваемых.

Забрав одежду из своей комнаты, я выхожу на улицу, кидаю тряпье в металлическую кормушку, щедро поливаю бензином и поджигаю.

Глава 28

11 августа

9 дней с исчезновения Вайолет

10:20

На следующее утро я просыпаюсь в беспокойном настроении, топаю на кухню и варю себе кофе в новой кофеварке. Получив дозу кофеина, звоню психологу, и мы назначаем прием на завтра. Она говорит, что, поскольку потеря памяти вызвана острой травмой, «нужно действовать незамедлительно».

После этого я чищу стойла лошадей и сваливаю пепел от сожженной одежды в мусорный бак. Я трижды звонила Драммеру после того, как вчера обыскала его комнату, но он так и не ответил. Идиот! Не верится, что он собирался прятать окровавленную футболку у себя в чулане, чтобы там ее нашли копы.

Отец утверждает, что агенты ФБР помогают местной полиции, но на самом деле они всем и заправляют. Я пока не видела самих агентов, но слышала, что они ездят на черном внедорожнике и носят костюмы, прямо как показывают по телевизору. Меня охватывает возбуждение при мысли о том, что я могла бы работать в ФБР, а не в полиции, как отец. Тогда мне не пришлось бы тревожиться из-за работы в небольшом городке, где я живу, и необходимости арестовывать друзей, соседей или друзей моих будущих детей.

Но нужно действовать по порядку. Сначала надо выяснить, что случилось с Вайолет. Я пишу Мо: «Сегодня хорошо себя чувствую. Пойдем с поисковой группой?»

Мо: «Ты уверена, что готова?»

Я: «Ага. Сядешь за руль?»

Она соглашается, поэтому я пишу отцу, и он сообщает мне о поисковой группе, которая встречается у начала тропы к Провалу в 11:00.

При упоминании озера у меня сводит живот. Если тело Вайолет в Провале, ее никогда не найдут. Огромные рыбы на дне обглодают плоть. Холодная вода не позволит телу всплыть. Время сотрет кости в порошок.

Мо подъезжает на своей «королле» через двадцать минут. В машине играет музыка, кондиционер работает на полную мощность.

– Садись, глупышка!

Я расплываюсь в улыбке при виде Мо в больших солнечных очках, которая жует жвачку и накручивает темно-рыжие волосы на палец. На одно блаженное мгновение я забываю, что сейчас не один из прежних летних деньков.

По дороге к началу тропы настроение немного ухудшается, поскольку мы вспоминаем роковые шаги в день начала пожара. К нашему приезду на стоянке уже собрались люди: школьники, родители, дедушки и бабушки, волонтеры из организации «Найдите Вайолет», которую основала Лулу. Они все одеты в оранжевые жилеты и пьют кофе в ожидании, пока их разделят на группы.

Волонтеры с любопытством поглядывают на нас с Мо. Многие из них знают, что мы лучшие друзья Вайолет – как и мальчишки, которых с нами нет. Без них я словно руку или ногу потеряла.

– Не верится, что мы ищем тело, – шепчет Мо, стягивая волосы в пучок; ее веснушчатая кожа уже порозовела на солнце. – Вайолет не могла… умереть.

– И не говори. Все так странно. Но если Вайолет жива, то где она?

– Даже думать об этом не могу, Хан.

Распорядитель в футболке «Найдите Вайолет» направляет нас с Мо к складному столику. На нем лежат анкеты и расставлены бутылки с водой, на этикетках которых напечатана выпускная фотография Вайолет. Мы с Мо записываем свои имена и номера водительских удостоверений. Вписывая свое имя крупным замысловатым почерком, Мо спрашивает:

– Зачем им наши документы?

– Иногда подозреваемый возвращается на место преступления, – шепотом отвечаю я. – Детективы проверят всех сегодняшних волонтеров.

Она пытается сдуть лезущую в глаза длинную челку.

– Серьезно? Они собираются меня проверять?

– Ага.

– Как? Типа допросят, что ли?

Я дописываю номер своих прав, и мы отходим в сторону, уступая место другим.

– Наверное, нет. Они сопоставят нас с профилем предполагаемого подозреваемого и составят список тех, с кем захотят поговорить в первую очередь.

Злые голоса, ссутуленная фигура в окне, кровь на белом ковре, крик Драммера: «Возьми свои слова обратно!» – воспоминания вспышкой проносятся в голове, и лес на секунду отступает.

– Не беспокойся, – добавляю я. – Мы под их параметры не подпадаем.

Мо приподнимает бровь:

– Попробую догадаться: белый мужчина двадцати пяти – тридцати лет, живущий с матерью?

– Не совсем, – смеюсь я.

– Но близко?

– Возможно. И уж точно мужчина.

– Это очевидно, – пучит глаза Мо.

Волонтеры раздают оранжевые жилеты, свистки и пластиковые бахилы, чтобы мы не слишком наследили, а потом коротышка с мегафоном разбивает нас на группы по восемь человек. У старшего в каждой группе есть карта с нанесенной на нее разноцветной сеткой.

В нашей группе за командира – Джинни, старшая официантка из «Флоры». Представившись группе, она показывает два флакона:

– Спрей от комаров, от солнца – никому не нужен?

Некоторые пользуются ее предложением и наносят спрей на обнаженные участки кожи.

И только в этот момент я понимаю, что одета не самым подходящим образом, чтобы искать тело. На мне короткие шорты и тонкая белая майка. Комарье высосет меня досуха, а новые кеды расползутся. Наряд для летнего отдыха, а не для ползания по лесам с кучкой по уши залитых кофеином волонтеров в поисках одной из своих лучших подруг.

В отличие от меня, Джинни подошла к поискам со всей серьезностью. На ней высокие туристические ботинки, широкополая шляпа и рюкзак, и она густо покрыта жирным солнцезащитным кремом и спреем от насекомых. Она быстро берет нашу неорганизованную группу в оборот.

– Становись! – командует она.

– Тоже мне, солдат Джейн, – бурчит Мо, и молодой парень из магазина запчастей давится от смеха.

Мы всемером собираемся вокруг Джинни, и она показывает на карте наш квадрат.

– Когда дойдем до места, рассредоточимся. Идем медленно, отмечаем все необычное: отпечаток обуви, фантик от конфеты, сломанные ветки и, конечно, очевидные вещи вроде одежды или следов крови.

Она раздает всем флуоресцентную оранжевую ленту для обозначения находок.

Когда я беру в руки ленту, по лбу начинает градом катиться пот.

Джинни трясет рюкзаком.

– У меня есть аптечка и энергетические батончики, так что подходите, если что-то понадобится. Этими палками раздвигайте высокую траву и густые кусты, но берегитесь гремучих змей.

Джинни хватает семь палок, приставленных к ограде стоянки у нее за спиной, и выдает каждому по одной. У меня все еще ломит тело после встречи с медведицей, и я использую палку как трость. Наверное, не следовало приезжать, но пути назад теперь нет.

Пока мы идем по знакомой тропе, я вспоминаю все те годы, когда мы – Вайолет, Люк, Мо, Драммер и я – приезжали сюда с родителями совсем малышней, которую не пускали купаться без надувных жилетов; потом в средней школе, когда мы катались сюда тайком от родителей, и уже подростками, когда наведывались к озеру на своих машинах с полными термосумками пива.

После того как Вайолет исполнилось тринадцать, она попыталась переплыть Провал без надувного жилета. Люк испугался и настоял на том, чтобы плыть следом за ней на автомобильной камере. И правильно сделал, потому что на полпути Вайолет устала и начала паниковать. Люк спас ее, и они плавали, переплетя ноги, в блестящей под солнцем воде на середине озера.

Глубина Провала завораживала Вайолет, особенно после того, как саперы обнаружили, что это озеро глубже, чем Тахо, и наш городок попал на первые страницы газет. «Вдруг оно ведет в другой мир, – гадала Ви. – Вдруг Провал – это зеркало и на другой стороне обитают наши копии, у которых совсем другая жизнь. В том мире вы четверо приезжаете ко мне в Санта-Барбару, и я не чувствую себя чужой».

«Ты не чужая», – возражала Мо, а Вайолет переводила печальный взгляд на воду.

Я тогда этого не понимала, но Вайолет была права. Пусть Гэп-Маунтин и был частью ее, но она сама не была частью Гэп-Маунтин. Воспоминание о подруге вызывает улыбку, и я приподнимаю тяжелую ветку, чтобы заглянуть под нее.

Пусть себе Вайолет воображает всякие интересные, а то и чудесные вещи, творящиеся в этой древней бездонной луже. Я же, напротив, представляю ледяную, убийственную темноту, логово левиафанов и морских чудовищ. По правде сказать, если поверхность Провала меня успокаивает своей безмятежностью перед лицом движений тектонических плит и глобального потепления, дно озера меня ужасает, ведь я знаю, что оно скрывает. Это кладбище тайн, потерянных вещей и скелетов. Туда я выкинула телефон Мо. Туда отправляются вещи, которые должны исчезнуть.

Мог ли Драммер притащить сюда Вайолет после ссоры? Пыталась ли я его остановить? Те следы ногтей на моей руке – ее или его? Голова начинает раскалываться от боли, когда я представляю себе Вайолет, погружающуюся все глубже и глубже во тьму, пока ее тело не опускается плавно на темный ил; представляю ее открытые глаза, глядящие в сторону поверхности с запоздалым осознанием того, что иной мир, который она себе воображала, это не альтернативная реальность, а смерть.

Мо берет меня за руку.

– Ханна, ты чего?

Мы вышли на берег, и я, замерев, смотрю на озеро.

– Ханна! – Подруга легонько тормошит меня. – Ты меня пугаешь.

– Мне нехорошо, – признаюсь я.

– Вернемся?

– Мы уже здесь. Нужно помочь, – качаю головой я.

Джинни замечает, что мы остановились, и хмурится. Я заставляю себя улыбнуться, беру палку и вместе с остальными шагаю на поиски, кивком дав понять, что все в порядке. Перебинтованная рука висит на перевязи, раны на щеке и на лбу залеплены пластырями. Едва ли я внушаю уверенность, но, увидев, что я приступила к поискам, Джинни возвращается к своему занятию.

Мы с Мо метрах в трех друг от друга аккуратно раздвигаем палками кусты.

– Вайолет не пришла бы сюда одна, – громко шепчет Мо.

После пожара никому из нас не хотелось возвращаться к Провалу.

Мы смотрим мимо пляжа на выгоревший участок леса, где начался пожар. Очаг возгорания больше не огорожен и не охраняется. Дознаватели собрали все, что им нужно: фотографии территории, следы обуви (если они оставались), обожженную пивную бутылку, спички и трубку Люка. Результаты анализа отпечатков пальцев и следов слюны с обгоревшей трубки еще не пришли. Хотя все мое внимание приковано сейчас к Вайолет, нельзя забывать, что расследование причин пожара еще не завершено.

Мо останавливается потуже затянуть волосы в пучок и утереть лоб.

– Сюда бы собак…

Мне сразу вспоминается Матильда. У бладхаундов превосходный нюх. Будь моя собака жива, я взяла бы ее с собой на поиски Вайолет.

– Наверняка отец вызовет кинологов из округа Керн, если еще этого не сделал.

От одного предположения, что собаки будут обнюхивать лес в поисках тела Вайолет, меня бросает в дрожь.

Нам отведено на поиски два часа, но уже через полтора я измотана. Кружится голова, во рту пересохло. Останавливаюсь попить, но на самом деле это всего лишь предлог, чтобы отдохнуть.

Ко мне плетется Мо:

– Может, хватит на сегодня?

– Нет, я продержусь до конца.

– Зачем себя изводить? Видишь, солдат Джейн занята. Идем.

Джинни стоит на четвереньках, пытаясь что-то вытащить. Даже под слоем солнцезащитного крема лицо у нее покраснело, а спина взмокла от пота, как и у всех нас.

– Ладно, пошли.

Мы с Мо разворачиваемся и направляемся обратно. Мы обе не верим, что Вайолет здесь. Только не наша Ви. Наша Ви сейчас в четырехзвездочной гостинице принимает ванну с ароматными бомбочками и не подозревает, какой из-за нее поднялся переполох. Вот-вот она включит телефон, прочитает, что ее разыскивают, и напишет в групповой чат: «Не успела девочка расслабиться в одиночестве, а вы уже национальную гвардию на уши поставили?»

И тогда мы все посмеемся и будем поминать ей «тот случай, когда она пропала» до конца жизни.

Резкая трель свистка врывается в мысли, переливаясь над поверхностью озера. С веток с шумом срываются потревоженные птицы.

– Что за черт? – Мо прикрывает уши ладонями.

Мы оборачиваемся и видим Джинни, дующую в свисток, словно Кейт Уинслет в «Титанике».

Волонтеры срываются с мест и бегут к ней. По спине у меня ползут мурашки. Нам велели свистеть только при обнаружении улики или встрече с медведем. Джинни стоит в полный рост на крутом берегу Провала с выражением торжества на лице. Медведей не видно.

Мы собираемся толпой как можно ближе к ней, но инстинктивно оставляем вокруг нее пустой полукруг.

– Что ты нашла? – спрашивает главный организатор.

Джинни показывает на землю:

– Шаль. Женскую шаль!

Она пометила участок оранжевой лентой.

Мой взгляд падает на кусок шелковой ткани, полуприкрытый кустами, и я тут же узнаю модную расцветку. Это шаль от Луи Виттона, и когда Вайолет однажды обмотала ее вокруг головы, я сказала, что она похожа на пирата. Потом я поискала эту шаль в Сети, и оказалось, что она стоит около шестисот долларов.

Подобных шалей в Гэп-Маунтин не носил никто, кроме Вайолет Сандовал, и все это знают. Кроме того, шаль была указана в описании одежды, в которой нашу подругу видели в последний раз: белая кофточка, твидовая миниюбка, высокие ботинки Гуччи, ожерелье Тиффани с подвеской с выгравированной буквой «В» и полупрозрачная шаль от Луи Виттона. На шелковой ткани виднеется темно-красное пятно, напоминающее кровь, и повисает гробовая тишина. Мо прикрывает рот ладонью.

– Это ее, – говорю я, и все головы поворачиваются в мою сторону. – Это шаль Вайолет.

Тут желудок не выдерживает, и меня рвет прямо в траву.

Глава 29

13 августа

11 дней с исчезновения Вайолет

12:45

Детективы сразу же отправляют шаль с пятнами крови в криминалистическую лабораторию Министерства юстиции во Фресно. Следственная группа моего отца пока не подтверждает и не отрицает, что вещь принадлежит Вайолет.

Пресса снова взбудоражена. Из-за окровавленной шали все решают, что Вайолет мертва и сброшена в озеро. В Гэп-Маунтин валом валят любители всякой непотребщины. Наш город и так уже славится как место, где находится глубочайшее озеро штата, возле которого начался разрушительный лесной пожар, а теперь туда еще и сбросили труп исчезнувшей богатой наследницы.

Накануне вечером прибыли поисковые собаки на случай, если Вайолет все же не в озере, и территорию обнесли лентой и закрыли для посторонних. Добровольных поисковых групп больше нет.

Какой-то приблудный репортер сделал фотографию Провала на закате, и красивая картинка со зловещим подтекстом стала вирусной. В новостях ее показывают вместе с фотографией Вайолет с выпускного всякий раз, когда речь заходит об этом деле. Я ненавижу эту фотографию, на которой полоска кроваво-красного солнечного света тянется через центр озера, но не могу не смотреть на нее. Неужели Вайолет и в самом деле покоится в темной глубине Провала?

Вчера я была у психолога в Бишопе. Первая встреча не дала заметных результатов. Речь шла о том, чтобы «установить доверительные отношения» и «познакомиться поближе». То есть обо всей той чуши, которая предшествует реальной помощи. Терапевт сказала, что собирается прибегнуть к гипнозу, и это меня тревожит. Вдруг я выболтаю что-нибудь обличительное? Например: «Думаю, это Драммер убил Вайолет». Я хочу знать, что случилось, но совсем не хочу, чтобы это знала она. Наши встречи конфиденциальны, но я не уверена, что так и останется, если я раскрою информацию об убийстве.

Пока я была в Бишопе, мне вспомнился Джастин. Он писал мне прошлым вечером. Спрашивал, как я себя чувствую. Когда я сказала, что выздоравливаю, он ответил: «Хорошо». Только и всего. Торопиться некуда. Он не пригласил меня на свидание. Все еще ходит кругами.

* * *

Пока Гэп-Маунтин, затаив дыхание, ждет новостей о Вайолет, я пишу Чудовищам: «Давайте съездим к мосту».

Ребята по очереди отвечают, и мы договариваемся встретиться в половине третьего.

Я пишу отцу: «Еду к мосту с друзьями».

«С кем именно?»

Отец требует сообщать, куда я еду, потому что в горах может находиться убийца или похититель.

«С Драммером, Мо и Люком», – отвечаю я. Разве есть другие варианты? После пожара я больше ни с кем не общаюсь.

Все Чудовища приезжают одновременно, и мы спускаемся по крутой тропинке к берегу. По обоим берегам рассеялись компании городских ребят. Воздух наполнен музыкой, смехом и шипением открываемых пивных банок.

Мы устраиваемся возле самой воды. Здесь много камней и слишком густая тень, зато рядом никого нет. Остальные подростки поглядывают в нашу сторону, и некоторые девчонки улыбаются Драммеру, но к нам не подходят. Люка и Мо подозревают в поджоге, я похожа на Франкенштейна, а пропавшая девушка – наша лучшая подруга. Только Омар из «Флоры» отваживается нам помахать. Я замечаю среди прочих Аманду с работы, одетую в самое крошечное бикини в мире, но она избегает смотреть в мою сторону.

Люк снимает футболку и обводит злым взглядом прочие компании.

– К черту этих ублюдков, – ворчит он.

Я вдруг вспоминаю, как мы с Люком в детстве ловили раков. Мы постоянно тусовались здесь, смеялись, играли, лазали по деревьям и купались. Как же все изменилось…

– Им просто любопытно, – говорит Мо.

Она раздает бутерброды, на которые мы смотрим без энтузиазма. Драммер каждые несколько секунд обновляет экран на телефоне и зачитывает нам комментарии и посты по хештегу #НайдитеВайолет.

– Есть новости? – спрашиваю я.

Мы с ним не разговаривали с тех пор, как он бросил трубку.

– Никаких, – отвечает он, не поднимая головы.

Люк расхаживает вдоль кромки воды с мрачным лицом и пустым взглядом. Подобрав камешек, он пускает «блинчики» по воде.

– Хотя бы о чертовом пожаре перестали говорить, – фыркает Мо.

Драммер отрывает взгляд от экрана.

– Почему никто не может найти Вайолет? – спрашивает он.

Я склоняю голову набок, изучая его. Актер из Драммера никакой, а это значит, что он и в самом деле не знает, где она. Но как такое возможно? Кому принадлежит кровь на его одежде, если не Вайолет? И если Драммер не нападал на Ви и никуда не увозил, то кто это сделал?

Мо пытается поднять всем настроение:

– А помните, как Вайолет привела в кино пуделей и сказала управляющему, что это собаки-терапевты?

– Не надо! – обрывает ее Драммер. – Не надо воспоминаний о Вайолет. Она пропала, а не погибла.

Мо заливается слезами, и мы все с молчаливой укоризной смотрим на Драммера.

Он непрерывно чиркает пальцем по экрану телефона, обновляя ленту, где новости появляются раньше, чем по телевизору.

– Я… Я больше не могу…

Совсем упав духом, Драммер опускает голову. Люк беспомощно бродит из стороны в сторону, а мы с Мо смотрим на мальчишек, не зная, что делать.

Не сговариваясь, мы вдруг собираемся вместе, словно притянутые магнитом, и садимся в кружок, сдвинув головы. Когда мы были маленькими, мы часто создавали такие «круги правды»: держались за руки, соприкасаясь макушками и закрыв глаза. Что бы мы ни обсуждали, в чем бы ни признавались, надо было говорить только правду, и реагировать не разрешалось. Именно так мы впервые узнали, что мать Люка употребляет наркотики.

Мы медленно берем друг друга за руки. Первой заговаривает Мо:

– Я много думаю о том, что сказала Ханна. Время исчезновения Вайолет выглядит очень странно. Это делает нас всех подозреваемыми.

Мы вздрагиваем, но никто не протестует, не размыкает круг. Когда-то нас объединяла любовь друг к другу, теперь связывают общие тайны, и надо смотреть правде в глаза.

– Но мы все любим Вайолет, – продолжает Мо. – Значит, это должен быть чужак, какой-нибудь грабитель, верно?

– Грабитель? – фыркает Драммер. – Да, немного денег пропало, но все ценное дерьмо осталось.

– Но Вайолет исчезла! – восклицает Мо.

Драммер сидит, затаив дыхание, и наш кружок становится плотнее.

– Ее никто не преследовал? – спрашивает меня Люк. – Какой-нибудь чокнутый, отслеживающий ее аккаунты.

Я пожимаю плечами:

– Нет, странички у нее закрытые. Родители вдолбили ей это в голову с раннего детства.

– Наверняка похитители захотят больше денег, – говорит Мо. – Ее забрали ради выкупа.

– Но никто не потребовал денег, – возражает Люк и, откашлявшись, добавляет: – А ты, Ханна? Ничего не вспомнила? – В его голосе слышится враждебная нотка.

– Нет.

Люк кивает, словно получив нужный ответ.

– Как удобно, что ты ничего не помнишь. – Его темные глаза смотрят прямо на меня.

Я не отвечаю, потому что на самом деле кое-что вспомнила. Кое-что очень дурное.

– Хватит! – вмешивается Мо. – Если мы хотим выпутаться, надо быть честными. Пора признаться, Драммер. Ты ведь встречался с Вайолет, верно?

Напряжение вдруг становится невыносимым, и Драммер откидывается назад, разрывая круг. Он гневно смотрит на меня, а я качаю в ответ головой, потому что не говорила Мо о его признании. Мы с ней вместе только строили предположения.

Драммер выходит из «круга правды» и смотрит на нас широко раскрытыми глазами:

– Я ее не убивал!

– Эй, я и не говорю, что ты это сделал, – удивленно отвечает Мо.

Люк расправляет плечи. Его глаза широко открыты, зубы стиснуты.

– Ты встречаешься с Вайолет и ни хрена нам не сказал?

Драммер печально смотрит на нас.

– Мы не хотели, чтобы кто-нибудь узнал.

Дыхание у Люка учащается, щеки багровеют.

Он обводит наш кружок пальцем.

– Мы – не «кто-нибудь»! Она пропала почти две недели назад. Как ты мог скрывать ваши отношения?

Красивое лицо Драммера кривится, голубые глаза наполняются слезами.

– Простите…

Люк гневно смотрит на него. С обритой головой и словно высеченными из камня чертами злого лица он кажется совершенно незнакомым человеком.

– Ты ведь был там, да? Это ты увез Вайолет!

– Нет! Господи, нет! – Драммер в ужасе смотрит на меня, потом решает сказать правду: – То есть да, я там был, но, когда я уходил, она… она. – Он не может договорить.

Мо обхватывает себя руками.

– Боже, Драммер!

Люк пощипывает пальцами переносицу.

– Ты… ну… ты был с ней?

Мы понимаем, на что он намекает: может ли образец спермы принадлежать Драммеру.

Я уже знаю ответ и отстраненно наблюдаю, как мой лучший друг не может выдавить ни слова. Люк хватает Драммера за грудки и встряхивает, скрежеща зубами. Но я знаю Драммера: если он не сопротивляется, когда невиновен, то уж точно не станет отбиваться, если чувствует вину.

– Да, я был с ней, – признает он.

У меня холодеет в животе.

– И ничего не рассказал полиции?! – кричит Мо.

Драммер вскидывает руки, пытаясь оправдаться:

– Я же говорю, я не убивал Вайолет!

– А что ты с ней сделал?

По лицу Драммера катятся слезы. Он утирает нос и с трудом подбирает слова:

– Ничего. Мы подрались. Вот и все.

Люк толкает его:

– На чердаке нашли кровь. Ты ударил ее?

Он старается говорить тихо, чтобы не услышали другие ребята на берегу, которые уже начали посматривать на нас.

– Ну, может, легонько, – сквозь слезы отвечает Драммер.

– Господи… – тихо ахает Мо.

Люк, пригнувшись, бросается на Драммера, поднимает его в воздух и швыряет спиной о землю.

– Чертов ублюдок! Она наша подруга, а ты заставил нас верить, что какой-то чокнутый изнасиловал и убил ее, хотя это был ты! – Его кулак врезается в лицо Драммера.

– Хватит! – кричит Мо.

Вокруг нас начинают собираться ребята с телефонами.

Я прыгаю на спину Люку, но он стряхивает меня. Я падаю в мелкую речку и ударяюсь о камень. Голову пронзает острая боль. Мо бросается ко мне и помогает подняться. Мы выбираемся на берег. При падении я ударилась ухом, и теперь в голове стоит сплошной звон.

– Я не… Я не знаю, что случилось с ней после моего ухода.

Драммер сворачивается клубком, закрывая руками голову от ударов Люка. Его кровь заливает рубашку и лицо Люка.

– Хватит, Люк! Ты его убьешь! – Мо в панике оборачивается ко мне: – Что делать? – Она лезет в сумку, достает ингалятор и делает два глубоких вдоха.

Но Люк быстро успокаивается, когда понимает, что Драммер не собирается сопротивляться. Он отрывает Драммера от земли.

– Лживый кусок дерьма… – С этими словами Люк отталкивает противника к воде.

Рядом со мной тяжело дышит Мо, и я постепенно прихожу в себя.

– Идем отсюда, – резко бросает нам Люк.

Мы все так сбиты с толку, что не сразу замечаем полицейскую машину, влетающую на стоянку.

Из машины выходят мужчина и женщина – помощники моего отца Варгас и Чен – и направляются к нам. Поникший Драммер сидит на берегу, из носа льет кровь.

– Нам сообщили о драке, – говорит Чен. Она кивает на окровавленное лицо Драммера.

– Сам упал, – врет Люк.

Окружающие подростки быстро разбегаются, и Варгас вздыхает. Чен качает головой и смотрит на меня:

– Все хорошо, Ханна?

Не успеваю я ответить, как Люк уверенным жестом указывает на Драммера.

Я мысленно кричу: «Не надо!»

– Он парень Вайолет, – бормочет Люк.

Чен напрягается и переводит взгляд на Драммера:

– Ты встречался с Вайолет Сандовал?

Люка уже не остановить:

– Он был у Сандовалов в ночь ее исчезновения. Говорит, ударил ее. Сам только что признался.

Мо качает головой и смотрит на него с дрожащими губами. Мои ноги увязают все глубже в речном иле. В происходящее не верится. Наш защитный круг разорван. Мы больше не пятерка лучших друзей.

Чен переминается с ноги на ногу и обращается к Драммеру:

– Это правда?

Драммер стоит плотно закрыв глаза. На горле бьется жилка.

Варгас и Чен переглядываются, и Чен произносит:

– Нам понадобится информация. Едем с нами в участок. Давай.

Чен знала Драммера с раннего детства и ожидает повиновения, поворачиваясь к припаркованной машине.

Грудь Драммера под мятой рубашкой учащенно поднимается и опадает. Взгляд стекленеет, мышцы начинают играть. Вдруг он с ревом срывается с места.

– Драммер! Не надо! – кричу я.

Чен зовет на помощь и бросается за ним. Варгас присоединяется к ней, но Драммер бежит быстро, очень быстро. И он смертельно напуган. Он мчится вдоль реки, перемахивает на другой берег, перепрыгивая через кусты и камни, а потом скрывается в лесу.

У него есть фора, и я понимаю, что помощникам шерифа его не поймать. Во всяком случае, сейчас. «Я сдохну, если окажусь за решеткой». Я со вздохом думаю: «Ох, Драммер… Ты можешь убежать от Варгаса и Чен, но от закона не убежишь».

Глава 30

13 августа

11 дней с исчезновения Вайолет

15:00

Мы с Мо поворачиваемся к Люку.

– Зачем ты его сдал? – спрашивает она.

– Потому что этот гад врал нам, – отвечает он и сплевывает.

Чудовища не сдают Чудовищ – это одна из наших клятв. Но есть и другая: Чудовища не врут Чудовищам. Тайны, ложь и пожар уничтожили нашу дружбу. Я заливаюсь слезами, потому что боюсь, как бы Драммера не подстрелили в лесу. Люк уходит, сжав кулаки.

Я утираю лоб и в месте удара о камень чувствую пальцами кровь. При виде алой жидкости я едва не теряю равновесие.

– Надо идти.

– Тебя отвезти? – спрашивает Мо.

– Нет, все в порядке.

– Ничего не в порядке, Ханна.

Я не обращаю на нее внимания и поднимаюсь по тропинке к отцовскому пикапу. Вслед мне доносится голос Мо:

– Позвони, если будут новости о Драммере!

– Позвоню.

Едва я успеваю приехать домой, звонит телефон. Это отец, и он встревожен.

– Ты видела Драммера? Он у тебя?

– Нет, его здесь нет.

Он понижает голос:

– Когда я спрашивал, встречается ли Вайолет с кем-нибудь, ты сказала, что не встречается.

У меня сдавливает грудь.

– Драммер мне врал, пап. Я не знала.

По большей части это правда.

– Нам он тоже соврал, Букашка, и теперь у нас есть основания взять у него образцы ДНК. Если будет совпадение с найденным образцом, Драммер может оказаться тем, кто на нее напал. Запри двери. Не впускай его.

Я выбираюсь из отцовского кресла-качалки.

– Это какое-то безумие, пап! Если они встречались, это еще не значит, что он ее убил. – И мысленно добавляю: «Намеренно».

Отец на том конце линии протяжно вздыхает.

– Мы еще не закончили расследование, но тебе лучше подготовиться.

– Ты… А какой у него мотив?

Я осекаюсь, едва эти слова слетают с губ, потому что мотив мне известен: Вайолет собиралась нас выдать.

– Драммер был на фотографии Мо у Провала, а она солгала нам, что не была на озере седьмого числа, поэтому Драммер становится еще одним подозреваемым в деле о поджоге, – отвечает отец. – Агенты ФБР полагают, что эти два дела как-то связаны, вот почему не было требований о выкупе.

Хреново. Агенты рисуют черточки, изучают улики, соединяют точки. Но известно ли им о последнем сообщении Вайолет, которое выдает нас с головой? Вряд ли. Пока нет.

– Послушай, – говорит папа устало. – Я позвонил, потому что специальные агенты хотят поговорить с Драммером, чтобы исключить его из списка подозреваемых. Ты знаешь, где он?

Исключить? Мы оба понимаем, что это чушь собачья. Следователь никогда не хочет никого исключить. Нет, ФБР жаждет поймать ублюдка, который напал на Вайолет, и Драммер угодил в поле зрения. И никакие мои слова этого не изменят.

Сердце начинает учащенно биться.

– Н-нет, не знаю. Но он бы никогда Вайолет и пальцем не тронул.

Я вижу перед собой хнычущего Драммера, который признается, что он ударил Вайолет – «слегка» – и пролил ее кровь, но не могу ничего говорить, пока не пойму, какова моя роль во всем этом. Если я была свидетелем убийства или нападения, мне тоже грозит опасность, а если я даже не пыталась помешать Драммеру, то буду считаться сообщницей. Сейчас мне больше чем когда-либо нужно знать, что произошло там, на чердаке.

– Мне пора, – говорит отец. – Позвони, если Драммер объявится. – И вешает трубку.

Я залезаю в отцовский пикап и несколько часов катаюсь по Гэп-Маунтин, разыскивая Драммера, как иногда люди разыскивают пропавших собак. Вернувшись домой, открываю банку колы и задумчиво выпиваю ее, сидя на крыльце. Я верю, что Драммер говорит правду и не знает, что случилось с Вайолет после того, как они подрались. Совершить ошибку и сбежать – это как раз в его духе. И как раз в моем духе – броситься его защищать.

– О нет… – В животе бурлит, и я склоняюсь вперед, извергая газировку из желудка прямо на лужайку.

А если я видела, как Драммер убил ее, и сама перенесла ее тело?

– Только не это… – шепчу я себе. – Нет-нет-нет…

Все еще дрожа, я смотрю на пустое место на дорожке, где обычно стоял мой джип. Чтобы сработала гипнотерапия, может потребоваться время, а ответы мне нужны прямо сейчас. Я вытираю губы, хватаю телефон и набираю отца.

– Я готова увидеть свою машину, – скороговоркой произношу я.

– Ханна, я занят.

Я качаю головой:

– Психолог советовала посмотреть на джип. Она говорит, это способно помочь вернуть память. Ну пожалуйста. Где он?

Папа соглашается, но настаивает на том, чтобы поехать вместе со мной. Двадцать минут спустя он входит на кухню.

– У меня мало времени.

– Ничего страшного.

– Вот, – говорит он и протягивает мне небольшую кедровую шкатулку. – Ветеринар завез сегодня утром в участок. Это прах Матильды.

Я покачиваюсь на пятках, и мы оба начинаем плакать.

– Спасибо, – шепчу я. – Куда ее поставить?

– Думаю, на каминную полку.

Раньше собак хоронили на участке, но Матильда погибла, защищая меня, поэтому, наверное, стоит оставить ее в доме.

– Хорошо.

Я открываю шкатулку и вижу то, что осталось от любимой собаки: полиэтиленовый пакет, наполненный серым пеплом. Я закрываю крышку, целую шкатулку и аккуратно ставлю на деревянную полку. Потом надеваю туфли, беру сумочку, и мы садимся в отцовский пикап.

В автомастерской нас встречает взволнованный молодой человек, который ведет нас к моей машине. Он открыто пялится на мою перевязь, бинты и израненное лицо, и я краснею. Чувствую себя уродом. Автомеханик хотя бы в курсе, что со мной произошло, а вот в колледже этого никто не будет знать.

– Да уж, медведь тебя крепко помял, – говорит он. – Что у тебя было на заднем сиденье – свежая туша?

– Что? – резко спрашиваю я.

Отпрянув, он опасливо косится на моего отца, идущего впереди, и понижает голос:

– В последний раз я видел такой разгром, когда какие-то заезжие охотнички уложили свежеубитого оленя в мешок и погрузили на заднее сиденье своего «субурбана». Для черного медведя запах крови и мяса – это все равно что сигнал к обеду. – Он щелкает языком, мол, ничего не поделаешь.

– У меня на заднем сиденье лежал контейнер с тушеной говядиной, – отвечаю я.

Автомеханик выразительно смотрит на меня, потому что нам обоим известно: оставлять объедки в машине так же глупо, как возить с собой окровавленную тушу оленя. Если не глупее.

– Тебе повезло, что выжила, – добавляет парень примирительно. – Зверюга полностью угробила твою машину. – Он показывает вперед: – Вот она.

Я останавливаюсь и пытаюсь перевести дух. В первую очередь замечаю четыре глубокие отметины от когтей на красной краске машины.

Отец останавливается и оборачивается ко мне.

– Ханна, ты как?

– Все хорошо.

Я осторожно иду дальше, словно медведица по-прежнему прячется в джипе. Мягкий черный тент разодран и завернут вокруг защитной дуги каркаса. На меня накатывает волна тошноты, но я собираюсь с духом и заглядываю в салон.

– Ох…

Внутри ткань и поролон разодраны в клочья. Пассажирское сиденье свернуто в сторону, подголовники содраны, а заднее сиденье располосовано на ленты. Ткань измазана грязью и засохшей слюной. Повсюду клочья черной шерсти. На рулевом колесе – следы зубов.

Дыхание учащается, и я вспоминаю рев и яростное пыхтение медведицы, вспоминаю могучую тушу, которая сбила меня с ног и потащила.

– Почему она не могла просто забрать еду и уйти? – шепчу я.

Медведица атаковала внутренности машины, словно это ее личный враг.

Отец потирает подбородок.

– В ветеринарном контроле полагают, что контейнер с едой открылся и содержимое разлилось под задним сиденьем. Должно быть, пока медведица пыталась достать мясо, дверца машины захлопнулась, и она оказалась в ловушке. Основная часть ущерба – из-за того, что она пыталась выбраться наружу, а не залезть внутрь. В конце концов дверца открылась, и медведица выскочила. Мы точно не знаем, напала она на тебя до этого или после. Вскрытие показало, что медведица была голодна.

– Вскрытие? – переспрашивает автомеханик явно под впечатлением от рассказа, и мы оба удивленно оглядываемся: он еще здесь?

Тот понимает намек и оставляет нас осматривать джип вдвоем.

– А парень прав: повезло, что я выжила.

– Ты сообразила забраться в мусорный бак, – поясняет отец. – Это тебя и спасло.

– Пожалуй, я даже рада, что ничего не помню.

Папа втягивает воздух полной грудью, обнимает меня за плечи, и мы оба стоим, глядя на машину.

– Можешь пока покопаться внутри и проверить, не остались ли там твои вещи, – предлагает отец. – А я пойду поговорю с рабочими. Скажу, что завтра можно увезти машину на свалку.

– Хорошо.

Он уходит, и я наклоняюсь в салон с пассажирской стороны, чтобы открыть бардачок. Там лежат мои солнечные очки, документы на машину, несколько тампонов и старые газеты. Беру очки и оставляю прочее. Под передними сиденьями нахожу немного мелочи и несколько упаковок из-под соломинок. Перебираясь назад, замираю, внезапно вспомнив, как положила еду на заднее сиденье.

Залезая глубже в машину, пытаюсь откопать в памяти что-нибудь еще. Обивка заляпана соусом от тушеной говядины; на заднем сиденье – несколько красных капелек. Медвежья кровь? Пульс учащается, неловко сдавливает грудь. Из-под заднего сиденья что-то поблескивает. Я сдвигаю пассажирское сиденье вперед, чтобы можно было наклониться глубже, протягиваю руку… еще дальше…

Пальцы касаются небольшого предмета, твердого и холодного на ощупь. Тянусь дальше и – спасибо длинным рукам! – хватаю вещицу и вытаскиваю ее. Разглядев улов, я еле сдерживаю крик и выпускаю его из рук. Вещица распластывается на асфальте, переливаясь под вечерним солнцем.

Я оглядываюсь в поисках отца, но он в мастерской и не обращает на меня внимания.

Никто не смотрит в мою сторону. Никто не видел, что я обнаружила в машине. Я наклоняюсь, хватаю находку и рассматриваю внимательнее. Да, это именно то, о чем я подумала, и на мгновение перед глазами становится белым-бело. Я кладу тонкую металлическую вещицу в карман и стараюсь дышать спокойно.

Это ожерелье от Тиффани, принадлежавшее Вайолет: цепочка с круглой подвеской, на которой выгравирована буква «В». Вещь из списка тех, что видели на Ви в последний раз. Ее любимое украшение, с которым она никогда не расставалась.

Как оно оказалось в моем джипе?

Глава 31

15 августа

13 дней с исчезновения Вайолет

18:30

Два дня спустя я все еще в маниакальном состоянии из-за ожерелья, потому что оно подтверждает мою прежнюю версию: я была свидетелем убийства Вайолет, а потом скрыла ее тело, чтобы защитить Драммера от ареста. То ли я действительно хороший друг, то ли капитально облажавшийся друг, и меня сбивает с толку, что я никак не могу выбрать правильный вариант. Неужели и кровь на заднем сиденье принадлежит Вайолет? Господи. Я устало тру глаза. Понятно, что нужно сдать ожерелье полиции, но я не могу, пока не буду точно знать, что Драммер сделал с Ви.

Сегодня отец опять работает допоздна, поэтому я сижу на диване и верчу в руках платиновое ожерелье Вайолет. Слезы подступают всякий раз, когда я касаюсь гравировки «В» и вспоминаю хорошие слова, начинающиеся с этой буквы: «веселье», «великодушие», «восхищение». И не столь приятные слова: «вероломство», «вина» и «вранье». Я храню ожерелье в верхнем ящике, но нужно найти для него тайник получше.

Оглядев общую комнату, замечаю шкатулку с прахом Матильды. Никто не станет там искать, поэтому я открываю шкатулку и прячу ожерелье внутри, соединяя свою собаку и одну из ближайших своих подруг, поскольку люблю их обеих. Теперь они будут рядом. Меня колотит от холода и страха. Прятать тут ожерелье – все равно что хоронить саму Вайолет. Понимаю, что это неправильно. Понимаю, что скрываю улику. Но все равно не останавливаюсь, а потом плотно закрываю шкатулку и бегу обратно на диван. Сердце скачет так, будто я только что пробежала целую милю.

Готово. В нужный момент я всегда могу достать ожерелье.

Наливаю себе чашку горячего кофе и сажусь смотреть телевизор, потому что жду новостей по делу об исчезновении Вайолет. Не знаю, нашли ли Драммера. Его нет уже два дня!

Ведущая новостей начинает передачу с последних известий:

– Сегодня калифорнийская автоматизированная система анализа отпечатков пальцев определила, кому принадлежат отпечатки, обнаруженные на окне чердака Вайолет Сандовал.

Я наклоняюсь вперед, облизывая губы. Вот оно! Сейчас назовут имя Драммера.

– Отпечатки пальцев совпали с данными Лукаса О’Мэлли, близкого друга пропавшей девушки. Соответствующее заявление сделала сегодня во второй половине дня специальная следственная группа во главе с шерифом Робертом Уорнером.

Сердце замирает. Люк?

На экране появляется отрывок из интервью с моим отцом, который говорит об уликах. Я прибавляю громкость.

– Сегодня мы допросили Лукаса О’Мэлли в качестве лица, представляющего интерес для следствия по делу об исчезновении Вайолет Сандовал. После допроса его опустили. Нами получен ордер на обыск его дома. Я также могу подтвердить личность второго подозреваемого. Это Натаниэль Драммер, пока остающийся на свободе. Мы полагаем, что образец спермы, найденный на чердаке, принадлежит одному из этих двоих. Если вам известно местонахождение Натаниэля, просим позвонить по указанному телефону.

На экране вместе с номером – фотография Драммера во всей красе.

После заявления моего отца журналисты берут интервью у юриста, и та объясняет, почему по делу Вайолет никого не арестовали.

– Все очень просто, – говорит она. – Раз нет тела, нет и жертвы. Невозможно доказать, что было совершено убийство.

Я убавляю громкость, хватаюсь за голову и начинаю раскачиваться вперед и назад. Люк совсем не вписывается в мою версию. Чего я еще не помню из событий той ночи? Драммер признался, что был там и что избил Вайолет до крови, а я знаю, что в итоге она оказалась в моей машине. А если Драммер ее не убивал? Может, это сделал Люк? Но если так, то каким боком там замешана я? Ответов у меня нет.

Я звоню Люку домой, и трубку берет его младший брат:

– Алло?

На заднем фоне бормочет телевизор, а где-то за стенкой их вагончика орет младенец.

– Привет, Эйден. Люк дома? Это Ханна.

– Привет, Ханна.

Этим летом на параде в честь Четвертого июля я позволила Эйдену проехать со мной в полицейской машине и с тех пор стала его любимицей.

– Сейчас. Люк! К телефону!

На заднем плане сквозь треск слышится голос Люка:

– Какого хрена, Эйден? Я же говорил: меня нет дома.

– Но это Ханна.

Люк вздыхает, и я слышу в трубке его злой голос:

– Звонишь, потому что вспомнила?

– Вспомнила что?

– Вот же хрень, – выдыхает он.

– Вспомнила что, Люк? Зачем ты вломился на чердак? Тебя арестовали?

– Пока нет. Слушай, я скажу это только один раз: когда вспомнишь, что видела, не говори никому. Поняла? Никому!

– Что я видела? – От огорчения мне хочется кричать.

– Вспомнишь – поймешь.

– Люк, пожалуйста! Я в самом деле ничего не понимаю. Я могу вообще никогда не вспомнить. Почему ты не хочешь сказать мне?

Люк успокаивается, и его тон полностью меняется.

– Нас могут подслушивать.

Его слова застают меня врасплох.

– В каком смысле?

– В том смысле, что чертовы фэбээровцы могли получить ордер на прослушивание моего телефона. Они собирают улики, Ханна. Мне пора. Больше мне не звони. Вообще никогда. – Он со стуком кладет трубку.

Никогда? Я сую телефон в карман и чувствую, как бьется сердце. Господи… Люк тоже был там вместе с Драммером? Я представляю себе, как парни спорят с Вайолет. Ее упрямство и вспыльчивость Люка. Проклятье! Что они с ней сделали?

Звоню Драммеру, но он все еще в бегах, и телефон сразу переключается на автоответчик. Над лесом два дня летали вертолеты, на беглеца разосланы ориентировки, а помощники шерифа ищут его с собаками. Его поимка – вопрос времени.

Я пялюсь в телевизор, прикованная к дивану новостями, в которых показывают, как сегодня днем детективы толпами наведались в вагончик Люка и дом Драммера и вышли оттуда с несколькими пакетами вещественных доказательств. Драммер понятия не имеет, как ему повезло, что я сожгла его одежду.

Отец поставил возле его дома круглосуточный пост на случай, если Драммер попытается вернуться. Репортеры осаждают его родичей. Прессе удалось поговорить аж с семью бывшими подружками Драммера. Хоть они и уверяют, что никогда не подвергались с его стороны физическому насилию, по их рассказам складывается портрет симпатичного и безрассудного подростка, который использовал девушек ради сексуального удовольствия, а потом бросал. Не могу сказать, что это неправда.

Пресса вместе со следователями начинает под лупой рассматривать семейство Сандовалов, словно богатство каким-то образом делает их виновными в исчезновении Вайолет. Ее родители закрываются от всех по мере того, как их роскошная жизнь показывает свою темную сторону, и от девичьих занятий Вайолет вроде верховой езды рассказы о семье переходят к картинкам, где ее родители пьют коктейли в разных экзотических местах, разъезжают на лимузинах и частных самолетах, щеголяют дизайнерскими солнечными очками и карибским загаром, путешествуя по свету без дочери, которую они бросили в захудалом городишке с эксцентричной бабушкой и сомнительными местными ребятишками.

Лулу Сандовал от прессы не бегает. Она вершит суд прямо на крыльце собственного дома в окружении репортеров, неистово обличая следственную группу по делу Вайолет как «некомпетентных идиотов».

Меньше чем через две недели я должна уехать в колледж, но сейчас это последнее, о чем я думаю. Мне хочется только одного: вспомнить, что же случилось тем вечером.

После новостей начинается другая программа, и тут в дверь стучат. В коротких шортах, без лифчика и в безразмерной футболе с фоткой Провала я вовсе не готова принимать гостей. Решив, что это, наверное, Мо, я распахиваю дверь, даже не глянув в окошко. На крыльце стоят двое аккуратных незнакомцев, которым даже нет нужды представляться. Я знаю, кто они.

Это специальные агенты ФБР.

Глава 32

15 августа

13 дней с исчезновения Вайолет

19:05

– Ханна Уорнер? Я – специальный агент Хэтч, а это – специальный агент Пател, – произносит тот, что повыше, показывая мне значок. – Можно задать вам несколько вопросов?

Я с секунду смотрю на них молча, чувствуя дрожь по всему телу. «Черт! ФБР в моем доме!»

– Входите, – говорю я наконец и приглашаю их на кухню. – Хотите кофе?

– Нет, спасибо, – отвечает Хэтч за обоих.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь им. Хватит улыбаться, Ханна! Это специальные агенты, а не диснеевские принцессы. Я сажусь с ними за стол и чувствую, как дрожат колени. Такое ощущение, что все это происходит в кино.

Хэтч разглядывает перевязь и царапины на лице.

– Медведь, да?

Руки непроизвольно тянутся к ранам.

– Да. Одна из неприятных сторон жизни в лесу. Надоедливые твари. Вроде енотов, только крупнее. – Смешок выходит слишком визгливым, поэтому я обрываю его, закашлявшись.

На лице Хэтча мелькает улыбка, и он достает из портфеля блокнот и ручку. Другой агент выкладывает на стол диктофон.

– Не возражаете, если мы будем записывать нашу беседу? – осведомляется Хэтч.

– Валяйте.

Я бросаю быстрый взгляд на кедровую шкатулку на каминной полке, которая видна от кухонного стола. Там среди пепла лежит ожерелье Вайолет. Если бы только агенты знали…

Я обращаюсь к Хэтчу:

– Мой отец знает, что вы здесь?

Он складывает пальцы под подбородком, сжимая их в замок.

– Мисс Уорнер…

– Ханна. Можете звать меня Ханна.

Он кивает и продолжает:

– Ханна, мы работаем совместно с управлением шерифа Гэп-Маунтин над розыском вашей пропавшей подруги Вайолет. Ваш отец и его помощники лично знакомы со всеми, кто причастен к этому делу, поэтому их… субъективность способна привести к ложным версиям, упущениям и ошибкам.

– Хорошо, – выдыхаю я.

– Ваш отец уполномочил нас опросить всех возможных подозреваемых и свидетелей, с которыми лично знакомы он сам или его заместители.

Не уверена, что Хэтч прямо ответил на поставленный вопрос, но киваю в ответ.

– Можно начинать? – осведомляется Хэтч.

– Конечно.

Он щелкает ручкой и подносит ее к блокноту. Агент Пател нажимает кнопку записи на диктофоне, и темные глаза Хэтча впиваются в мои.

– Специальные агенты Хэтч и Пател ведут беседу с Ханной Уорнер в ее доме. – Он скороговоркой начитывает мой адрес, дату и время. Потом смотрит прямо на меня: – Хочу подчеркнуть, что вы не находитесь под арестом или под подозрением, Ханна, и можете прекратить нашу беседу в любой момент. У нас есть несколько вопросов, в которых вы могли бы нам помочь, но вы не обязаны на них отвечать. Вы понимаете?

Я начинаю тревожиться. Стоит кому-нибудь сказать, что ты не под арестом, сразу начинает казаться, что тебя уже арестовали.

– Понимаю.

– Вы готовы говорить с нами?

– Да, конечно.

Я замечаю, что ногти и кутикулы у Хэтча в идеальном порядке. Посмотрев на свои ногти, обгрызенные под корень, я прячу руки под коленями.

Хэтч наклоняется ко мне, и в тускло освещенной кухне его лицо оказывается в тени.

– Мы недавно обнаружили текстовое сообщение, отправленное вашей подругой Вайолет Сандовал второго августа, в день ее исчезновения.

У меня перед глазами встает ожерелье Тиффани, и колени тут же перестают дрожать. Воздух вырывается из легких коротким непроизвольным выдохом.

– Получателями текста были Лукас О’Мэлли, Натаниэль Драммер, Морин Руссо и вы, – продолжает он.

– И что? – Я стараюсь говорить спокойно и безразлично. Нельзя реагировать слишком бурно. Мозг лихорадочно работает.

Хэтч не умолкает:

– Вот текст сообщения. Вы не прочитаете его вслух? – Он разворачивает ко мне блокнот и указывает ручкой на нужное предложение.

Я прищуриваюсь, хотя прекрасно его вижу.

– Конечно… Э… Тут сказано: «Завтра я все расскажу полиции».

– Это ваш номер телефона? – Агент вытаскивает новый лист бумаги – отчет, в котором указаны пять телефонных номеров, и показывает на тот, в котором я сразу узнаю свой.

У меня начинает покалывать все тело. Я понимаю, что эти люди ведут охоту, и их дичь – я.

– Да.

– Вы получили это сообщение от Вайолет Сандовал второго августа приблизительно в восемь двадцать пять вечера?

Мой взгляд скользит в сторону каминной полки, где лежит ожерелье Вайолет, и приходится приложить усилия, чтобы вернуться обратно в кухню. Спокойно, Ханна. Они знают, что ты получила сообщение, но не могут доказать, что ты его прочитала.

Я вспоминаю все, что могу, о том вечере. Телефон я переехала сразу после получения сообщения, а потом отец нашел его и выкинул. Моего телефона давно нет, он покоится где-то на свалке, а телефонные компании недолго хранят удаленные сообщения. Однако агенты могут попытаться меня провести, поэтому я отвечаю как можно осторожнее:

– Нет. То есть не помню. Я выронила телефон и случайно его переехала. Не уверена, что получила это сообщение.

Хэтч откидывается на спинку стула и изучает меня. Пател хмуро разглядывает мое лицо, плечи, позу.

Я выдыхаю.

Они пытаются закинуть наживку, вот и все. Храня молчание, они пытаются заставить меня заговорить, раскрыться.

После целой минуты молчания Хэтч не выдерживает первым. Он записывает что-то в блокнот и заходит с другой стороны:

– Вы знаете, о какой информации Вайолет говорила в этом сообщении? Вам известно, что она собиралась рассказать полиции?

– Нет, – отвечаю я и пожимаю плечами, – а гадать совсем не хочется.

Брови Хэтча смыкаются.

– Она – одна из Чудовищ, верно? Группы друзей, в которую входят Люк, Драммер, Мо и вы.

– Верно. – Агент всерьез подготовился к беседе.

– Будучи лучшими друзьями, вы делились секретами?

При воспоминании о тайных отношениях между Вайолет и Драммером меня на секунду охватывает злость.

– Я бы так не сказала, – отвечаю я.

Кажется, Хэтч удивлен.

– У нас не было каких-то особых тайн, – поясняю я.

– Почему вы говорите «не было»? – спрашивает он. – Что-то изменилось?

Голос у меня дрожит.

– Нет… То есть мы просто все друг о друге знаем.

Я оступилась, и Хэтч это почуял.

– Сообщение Вайолет указывает, что у нее была тайна, важная информация, которая могла заинтересовать управление шерифа.

Я задумчиво хмыкаю.

– Вы были ее лучшей подругой, однако утверждаете, будто понятия не имели, что это за тайна? – На лице агента явно читается недоверие.

– Одной из лучших подруг, – поправляю я.

Он откидывается на спинку стула и складывает пальцы домиком.

– Вы понимаете, что мы пытаемся разыскать Вайолет, Ханна? Все, что вы скажете, может привести к ее успешному возвращению.

Милый прием: заставить меня думать, будто я помогаю, при этом вынудив оговорить друзей или себя.

– Я просто понятия не имею, что она могла иметь в виду.

Пател откашливается и смотрит на меня более пристально. Во рту окончательно пересыхает.

Хэтч задает новый вопрос:

– Вы полагаете, Вайолет могла располагать информацией о пожаре?

– О пожаре?! – вскрикиваю я, изображая удивление. – Нет. То есть ничего такого, что не было бы уже известно полиции.

– Так… – произносит Хэтч, заглядывая в свои записи. – Вы с Вайолет катались верхом в лесу, когда заметили дым, но не видели, как начался пожар. Верно?

Именно так я и сказала отцу, поэтому киваю:

– Да, верно.

– Возможно ли, что Вайолет видела, кто устроил пожар седьмого июля?

Я отвечаю без промедления:

– Нет.

Он наблюдает за мной, и я заставляю себя дышать ровно. Кто бы ни создал английский язык, он оказал нам всем услугу, придумав слово «нет». Простое, понятное и однозначное. Идеальное для лжи.

Хэтч откашливается.

– Да, вы так и говорили на опросе, но Вайолет исчезла вечером накануне дачи официальных показаний. Вам это не кажется странным? Или ее сообщение друзьям: «Завтра я все расскажу полиции». Что вы об этом думаете, Ханна? Не кажется ли вам, что ваша подруга могла располагать информацией, которую другие хотели бы сохранить в тайне? – Обрушив на меня шквал вопросов, он смотрит мне прямо в глаза и терпеливо ждет ответа.

Старые отцовские часы тикают на стене кухни в темпе сердцебиения. Я вытаскиваю ладони из-под себя и складываю их на коленях. Ладно, любой разумный человек признал бы, что время исчезновения Вайолет в сочетании с текстом кажется подозрительным.

– Да, наверное, совпадение можно считать странным, но я не помню, чтобы видела текст, и сейчас в первый раз о нем слышу.

Пот стекает по подмышкам неприятными холодными ручейками. Я его не только ощущаю, но и чую.

Хэтч заглядывает в записи.

– Бабушка Вайолет сообщила о ее исчезновении через четыре часа после того, как Вайолет отправила сообщение. Трое из адресатов – подозреваемые по делу о пожаре, а двое из них – подозреваемые по делу об исчезновении Вайолет. Такое совпадение не кажется вам странным? – Он склоняет голову набок.

– Да, – хрипло отвечаю я.

– Я не верю в совпадения, Ханна. У меня они вызывают подозрение.

Я не отвечаю, но он не ждет и сразу продолжает:

– Не разумно ли будет предположить, что все, кто получил сообщение, причастны к исчезновению Вайолет, включая вас?

Он загнал меня в угол, и, хотя я это и предвидела, все равно морщусь.

– Ну да, можно прийти к такому выводу, но он ошибочен. – Я умолкаю. Чем меньше сказано, тем лучше.

Хэтч перелистывает свои записи.

– Ваша подруга Морин Руссо – единственный получатель сообщения, у которого есть алиби на время пропажи Вайолет.

Я откидываюсь на спинку стула в ожидании вопроса.

Хэтч и Пател переглядываются.

– Ханна, где вы были вечером второго августа между восемью двадцатью пятью и одной минутой первого, когда отец обнаружил вас спрятавшейся в мусорном баке?

Я не ожидала, что ситуация обернется против меня так быстро.

– Я… Я не знаю. Не могу вспомнить.

Хэтч расцепляет пальцы и заглядывает в блокнот.

– Вот и мы тоже не знаем, Ханна. – Он улыбается мальчишеской улыбкой, никак не вяжущейся с его хищным лицом. – Вас очень трудно отследить. Машину отбуксировали на свалку, телефон выброшен, а на записях камер наблюдения вашей машины нет ни на одной из главных улиц Гэп-Маунтин. И все же вы наверняка куда-то отправились в тот вечер, раз переехали собственный телефон.

Я быстро моргаю.

– Это вопрос?

Он утвердительно хмыкает, и Пател наклоняется вперед. Они хотят сожрать меня заживо, я это чувствую, но действуют осторожно. В животе бурлит, ноги трясутся.

– Кажется, вы говорили, что не подозреваете меня? – уточняю я, теребя кончики волос.

Хэтч снова улыбается:

– Мы пытаемся вас исключить, Ханна.

Я улыбаюсь в ответ. Ага, конечно. Я дочь шерифа и знаю, что за игру они ведут.

Специальные агенты смотрят на меня еще минуту, и у меня снова начинают дрожать колени. Фэбээровцы разочарованы, и это хорошо, но они подобрались очень-очень близко. Я решаю предложить альтернативную версию:

– А вдруг Вайолет покончила с собой?

Оба агента напряженно наклоняются вперед. Хэтч внимательно разглядывает мое лицо.

– Вы полагаете, Вайолет мертва?

– О, я… я не знаю.

Черт! Что я натворила? Зачем я только открыла свой болтливый рот!

В разговор вмешивается Пател:

– Мы не говорили, что жертва мертва.

– Вы только что назвали ее жертвой.

Хэтч бросает раздраженный взгляд на своего коллегу.

– Почему вы считаете, что Вайолет могла покончить с собой, Ханна? Она была чем-то расстроена?

Я тру лицо, чувствуя себя совсем разбитой. Не могу же я рассказать им о том, что Вайолет не могла жить с чувством вины. Не могу рассказать им, что она подралась с Драммером.

– Понятия не имею, почему так сказала, – признаюсь я агентам. – Просто… тут или самоубийство, или несчастный случай.

– Кажется, вы вполне уверены, что Вайолет мертва, – говорит Пател.

– Что? Нет. То есть она может быть мертва, но точно ничего не известно. Я верю, что она жива.

Язык заплетается, и я выгляжу так, будто вот-вот признаю вину. Эти агенты словно заставляют меня говорить нужные им фразы!

Хэтч закрывает блокнот.

– Мы действуем на основе улик, а не веры, Ханна.

Кровь приливает к щекам. Мог бы и не уточнять.

– На этом беседа завершена, – говорит Хэтч, откидываясь на спинку стула. – Спасибо, что уделили нам время, Ханна. Пожалуйста, позвоните, если вспомните что-нибудь полезное. – Он выделяет голосом слово «полезное» и протягивает мне визитку. – Хорошего вечера.

– И вам, – киваю я, сую карточку в задний карман, закрываю за агентами дверь и перевожу дух.

Голова кружится. Я напугана и понимаю, что, кажется, выглядела неубедительно. Бросаю взгляд на прах Матильды, скрывающий ожерелье «жертвы». Агенты ФБР сидели в нескольких метрах от важнейшей улики и даже не подозревали об этом. Возбуждение возвращается, и внутри дрожит каждая жилка.

Конечно, надо было рассказать им об ожерелье. Ради Вайолет. Но я не могу, пока не поговорю с Драммером и не пойму, как украшение оказалось в моей машине.

Глава 33

16 августа

14 дней с исчезновения Вайолет

20:00

Утром содержание последнего сообщения Вайолет попадает в газеты. Репортеры быстро определяют четверку получателей, и, поскольку Мо, Люк и Драммер при этом подозреваются в поджоге, пресса приходит к тому же выводу, что и ФБР: мы причастны к попытке скрыть причины пожара. Хотя официально меня никто не называл подозреваемой, найден убедительный мотив: «Четверка отчаявшихся и опасных подростков убила свою лучшую подругу, чтобы она не заговорила».

Жители Гэп-Маунтин один за другим дают интервью, и наше прозвище – Чудовища – пускает глубокие корни в сознании общественности. Появляются отвратительные заголовки: «Пропавшая девушка убита Чудовищами», «Наследница Сандовалов ограблена и изнасилована поджигателями», «Пропавшая в Гэп-Маунтин девушка обещала рассказать все», «Подростки-чудовища убили богатую подругу, чтобы избежать обвинения в поджоге».

Единственная проблема: нет трупа. Водолазы обыскали Провал и ничего не нашли, а глубина озера не позволяет прочесать дно.

В новостях появляются наши фотографии: я, замотанная в бинты наподобие мумии; Мо, хрупкая и испуганная; Драммер, сияющий красивой улыбкой, которая теперь кажется зловещей; Люк, угрюмый семнадцатилетний подросток с пустыми темными глазами, бритой головой и серьезным лицом. Мы выглядим отчаявшимися, злобными и способными на убийство.

Драммера никто не видел уже три дня. Я постоянно пишу ему: «Не прячься. Сдайся. Позволь помочь тебе». Он не отвечает. Наверное, уничтожил свой телефон.

Звонит Мо и выпаливает, прежде чем я успеваю сказать хоть слово:

– У меня только что были люди из ФБР!

– И тебе привет.

– Просто не верится, – продолжает она. – Родители сходят с ума. Расходы на адвоката взлетели до небес. Репортеры жрут еду навынос прямо перед домом. Черт!

– Сочувствую.

Мой дом стоит в конце гравийной дорожки длиной в целую милю посреди леса. Не знаю, что заставляет репортеров держаться подальше: расстояние, отец-шериф, агрессивные дикие медведи или то, что я – единственная из Чудовищ, кроме Вайолет, кого не связывают с пожаром.

Я слышу, как Мо закрывает дверь спальни.

– Агенты расспрашивали меня о том, что Вайолет собиралась рассказать полиции.

– Да, меня тоже спрашивали.

Я лежу на диване в окружении пакетиков с чипсами и пустых банок из-под газировки. С тех пор как все это началось, диета пошла под откос. На полке над камином кедровая шкатулка с прахом, кажется, пульсирует, будто Вайолет оттуда слушает нас.

– Черт! – вскрикиваю я, вскакивая на ноги. – Погоди, Мо!

Вайолет меня не слышит, но это не значит, что нас вообще никто не слушает! Я быстро пишу сообщение Мо по предоплаченному номеру: «Больше ничего не говори. ФБР может подслушивать».

Мо: «Какого черта? Это законно?»

Я: «С санкции суда – да. А ты под подозрением. Приезжай ко мне».

Через двадцать пять минут «королла» Мо въезжает на дорожку к дому. Я встречаю ее на улице.

– Пройдемся?

Подруга выходит из машины и следует за мной по тропинке, ведущей в лес. Здесь на несколько градусов прохладнее. Высокие вечнозеленые деревья стоят, словно старинные шахматные фигуры, навеки замершие на месте в конце партии.

– Ты что-нибудь рассказала агентам?

Мо хмурится.

– Нет, но я не уверена, что молчание нам теперь поможет. Все пошло наперекосяк.

– Было бы еще хуже, если бы полиция знала правду.

– Наверное. Не верится, что копы до сих пор не нашли Драммера. Как думаешь, у него все в порядке?

– У Драммера девять жизней. Его скоро найдут, или он выйдет сам. Думаешь, он долго протянет без геля для волос и зубной щетки?

Мо тихо смеется.

– Ты когда начинаешь учебу? – спрашиваю я, переводя разговор на другую тему.

– А ты не слышала? – Мо останавливается возле молодого сосняка и потирает руки. – Я официально отказалась от учебы на один семестр. Не могу сосредоточиться. Поездки на учебу меня убьют, а денег на колледж с каждым днем все меньше. – Голос у нее гортанный и хриплый.

– Господи, Мо…

Сначала потеряла дом, а теперь еще и это! Не знаю, что и сказать. Я сама почти не думаю о колледже. Сейчас мне бы нужно закупаться для учебы, а не избегать прослушки.

Мо вздыхает:

– Хреново, конечно. Но не смертельно. Я ведь жива, верно?

– Ага.

Меня бросает в дрожь. Неужели новым определением удачного дня для нас становится способность дышать?

Мо понижает голос:

– Как ты думаешь, Вайолет в самом деле мертва, Хан? Мог он?.. Думаешь, Драммер мог убить ее?

– Только не намеренно, – шепчу я.

Мо заливается безмолвными слезами и прижимается ко мне. Мне тоже грустно, но еще и страшно. Иногда, закрыв глаза, я вижу тело Вайолет: бескровная кожа, пустые глаза, застывшие пальцы, изогнутые, словно когти. Но потом мозг отшатывается от жуткого образа и не показывает мне остальное. Если я была свидетелем ее убийства, умышленного или нет, нельзя дать Драммеру или Люку понять, что я подозреваю их. И отцу тоже не выйдет рассказать, не выложив всю правду о пожаре. Мне нужно самой во всем разобраться. «Когда вспомнишь, что видела, не говори никому», – предупреждал Люк. Господи! Я могу быть следующей.

Вдали ржут мои проголодавшиеся кони.

– Давай возвращаться, Мо. Мне надо лошадей кормить.

Мы прощаемся на дорожке, и Мо едет домой. Я спешу к конюшне, машинально придерживая открытую дверь для Матильды, но она, конечно же, не появляется, и сердце снова наполняет скорбь. Дверь захлопывается, и я иду в кормовую комнату.

Санни ржет и качает головой, а Стелла стрижет ушами. Пистолет бегает по стойлу и бьет задним копытом по стенке.

– Ужин уже в пути, – ворчу я.

Сена осталось мало, и я мысленно делаю заметку, что нужно купить еще, пока качу тележку к стойлам. Лошади внимательно смотрят на меня и тревожатся тем сильнее, чем ближе я подхожу. Санни начинает кружиться на месте.

Я по-быстрому раздаю сено, и лошади радостно принимаются его уплетать, не обращая внимания на происходящее вокруг. Им нет дела до того, кто у нас президент, или что вирус может остановить жизнь на всей планете, или что Вайолет пропала. За это я их и люблю.

Позади мелькает тень, и я вздрагиваю. Грязная рука закрывает мне рот, и мужской голос шепчет на ухо:

– Не кричи.

Глава 34

16 августа

14 дней с исчезновения Вайолет

21:15

Ладонь у меня на губах горячая и сухая, она закрывает мне половину лица. Я пытаюсь укусить нападающего, и ладонь исчезает. Развернувшись, встречаюсь взглядом с Драммером.

– Какого черта, Драммер?!

– Прости, – хрипит он.

Я сгибаюсь пополам, будто только что пробежала марафон.

– Ты меня до чертиков напугал.

Слезы катятся у него по щекам. Зрачки расширены так, что глаза кажутся черными.

– Прости, – повторяет он.

Я хватаю его и крепко обнимаю, и он едва не повисает на мне.

– Где ты был?

На нем та же одежда, в которой я его видела три дня назад. От него воняет потом, а волосы потускнели от жира и грязи. На футболке – засохшие пятна крови после ударов Люка. Руки изодраны ветками.

– Прятался в лесах и пустых охотничьих домиках, – отвечает он. – Мне нельзя в тюрьму, Хан. – Его обычно полуприщуренные глаза сейчас круглые и отчаянные. Я глажу его по волосам, и рука тут же становится жирной.

– Я знаю, и ты туда не попадешь.

Он плюхается на деревянную скамейку в проходе.

– Мы… – Он закрывает лицо руками и, содрогаясь всем телом, начинает рассказ: – Это произошло случайно. Вайолет была не в себе, она собиралась выдать нас, отправить всех в тюрьму, а потом мы поссорились из-за тебя: я хотел рассказать тебе, что мы встречаемся.

Я удивленно моргаю, глядя на него.

– Я… Я схватил ее за руки, а она стала драться. Вот, гляди… – Он показывает не до конца зажившие царапины на руках, и я понимаю, что не все они оставлены ветками. Некоторые напоминают полукруглые отметины, как у меня на запястье, только глубже. Я скрещиваю руки, чтобы скрыть полузажившие следы и сдержать накатившую страшную дрожь.

Драммер хватается за живот и оседает на пол конюшни.

– У нее частички моей кожи под ногтями и синяки там, где я ее хватал. Ей показалось, что я вывихнул или сломал ей запястье, а самое страшное… – Он переводит дух. – Я… Она сильно ударилась головой. До крови. Вид был ужасный, Хан.

Я сажусь рядом с ним.

– Почему ты ее бросил?

– Выглядит скверно, да? – Он утирает глаза и нос грязной футболкой. – Если бы я знал, что больше ее не увижу… – Он прижимается ко мне, заливая мне плечо слезами. Я глажу его по спине.

– Это ты забрал деньги? А Люк был там?

Он качает головой.

– Я денег не брал и насчет Люка не знаю. Но… Хан?

– Да?

Из его глаз снова текут слезы.

– Где была ты?

У меня перехватывает дыхание.

– Это ты спрятала ее ради меня? – Он обнимает меня и крепко прижимает к себе. – Наверняка это ты. Больше никто не стал бы мне помогать, но ты… – Он гладит меня по голове. – Ты любишь меня.

У меня кружится голова, и я отодвигаюсь от него, чувствуя подступающую тошноту.

– Я же говорила, что не помню!

Драммер смотрит мне в глаза.

– Я не могу попасть в тюрьму, понимаешь? – Он прижимается ко мне и рыдает пуще прежнего.

– Ладно, – говорю я.

Но на что я соглашаюсь? Внутри меня все кричит: «Это неправильно!»

– Нельзя прятаться вечно, Драммер.

Он кивает:

– Знаю. Я хотел, чтобы ссадины зажили до того, как их увидит полиция, но я так проголодался, Хан, а ночи уже холодные.

Вид у него жалкий, и я не могу сдержать легкую улыбку. Если о Драммере что-то и можно сказать наверняка, так это то, что он предсказуем.

– Идем. Найдем тебе что-нибудь поесть. Отца нет дома.

Я беру его за руку и веду в дом. Он ослаб и похудел, и тянуть его за собой не тяжелее, чем воздушный шарик.

Оказавшись внутри, он падает на стул и кладет голову на кухонный стол. Я разогреваю тарелку оленины с картофельным пюре и кукурузой. Отец держит в холодильнике запас «Гаторейда», и я даю бутылку Драммеру. Тот осушает ее одним глотком, и я протягиваю другую. Потом Драммер вгрызается в мясо.

– Только слишком быстро не ешь, – предупреждаю я его.

– Плевать, если станет худо.

Когда с едой покончено, я предлагаю ему принять душ и провожаю его в ванную. Ухожу, чтобы принести ему чистое полотенце, а по возвращении обнаруживаю, что Драммер снял футболку, штаны и трусы. Заслышав мои шаги, он чуть оборачивается. Я стою и пялюсь. Мой взгляд скользит по упругой загорелой коже к русым волосам и бледной плоти у него между ног.

Он дает мне поглазеть, и я чувствую, как страстно он сам смотрит на меня. Потом он берет полотенце и прикрывается.

– Спасибо.

– Не за что. – Я разворачиваюсь на месте и выхожу.

Щеки у меня горят, сердце колотится. Он специально так себя ведет! Дает мне все – свою ласку, доверие, красоту и свои ошибки. Все, кроме любви. Он дразнит меня, а я следую за ним, будто собачонка. Мерзость. Меня тошнит.

Я падаю на кровать и грызу ногти, вслушиваясь в шум душа. Драммер нагло пользуется моими чувствами, и меня разбирает злость. Хватаю телефон и нахожу аккаунт Джастина. У него новый пост: снимок верхом на крепком пегом жеребце. Драммер – не единственный крутой парень в мире.

Я проматываю старые сообщения и читаю последнее, полученное от Джастина несколько дней назад: «У тебя все хорошо? Я все еще хочу исправить ошибку».

Бросив гневный взгляд на закрытую дверь ванной, я решаю ответить. Может, у нас с Джастином и получатся нормальные отношения. Пишу ему: «Мне уже лучше. Ты свободен в выходные? Я скучаю».

Как и раньше, он не медлит с ответом: «Да. Было бы здорово встретиться. Я тоже скучаю».

Джастин старше, но, пожалуй, довольно милый: в конце он добавляет эмодзи с поцелуем.

В ответ я посылаю пару сердечек.

Сунув телефон обратно в карман, чувствую замешательство и легкое сожаление. Готова ли я к таким близким отношениям с Джастином? И тут я вспоминаю, что соврала ему про свой возраст. Черт! Вот это надо исправить немедленно.

«Кстати, должна кое-что сказать. Мне восемнадцать. Я не соврала насчет универа в Сан-Диего, но я только собираюсь на первый курс. Извини».

Долгая пауза, потом ответ: «Восемнадцать – нормально».

Я краснею, и тут до меня доходит, что я не знаю его возраст. «А тебе сколько?»

«Двадцать шесть».

У меня волосы встают дыбом. Понятно, что ему сильно за двадцать, но теперь, когда он это подтвердил, мне становится неуютно.

Из ванной высовывается Драммер с полотенцем вокруг бедер. Я быстро прячу телефон под себя.

– Ты что делаешь? – спрашивает он.

– Ничего.

Его лицо суровеет.

– Ты написала отцу?

– Нет.

Он бросается на меня и пытается выхватить телефон.

– Ханна!

– Я не писала ему.

Мы боремся за телефон, и с Драммера соскальзывает полотенце. Его влажная голая кожа прижимается ко мне, запах чистого тела наполняет мои легкие. Я замираю, и дыхание резко учащается.

Он выхватывает телефон у меня из рук и разблокирует его, потому что, разумеется, знает мой пароль. Знаю ли я его пароль? Нет.

Он читает сообщения, медленно слезает с меня и смотрит пронзительными голубыми глазами.

– Джастин – это что за хрен?

Я молчу.

Он проматывает и читает.

– Тот парень, с которым ты спала? – Мое молчание Драммер воспринимает как подтверждение. – «Восемнадцать – нормально», что это значит? Да этот парень извращенец, Хан.

Он замечает, что я дрожу.

– Нет, он милый.

Драммер фыркает и скрипит зубами.

– Ну конечно, милый.

– Отдай. – Я тяну руку за телефоном.

– Погоди.

Он снова заворачивается в полотенце и фотографирует себя мокрого и распаренного после душа, а потом отправляет фотку Джастину с подписью: «Я парень Ханны. Держись от нее подальше, козел».

– Драммер! – протестую я, но тут же разражаюсь хохотом.

Он поднимает палец, и мы ждем. Серые точки показывают, что Джастин прочитал текст, но ответа нет.

– Вот видишь? Извращенец. Больше не объявится. – Он кидает мне телефон.

Я утираю глаза.

– Но он не такой! В самом деле не такой!

Драммер упирает руки в боки, включая режим мамочки:

– Ты в самом деле хочешь и дальше встречаться с этим парнем, Ханна?

Я неуверенно пожимаю плечом.

– Тогда я оказал тебе услугу.

Он расслабляется и садится рядом со мной на кровать. Я чувствую тепло его бедра, прижимаюсь к его груди и вдыхаю запах. Другой парень меня бы сейчас поцеловал, но не Драммер. Возможно, быть лучшей подругой даже предпочтительнее, чем быть девушкой. Возможно, этого достаточно.

– Я могу поспать сегодня с тобой в одной кровати? – спрашивает он с улыбкой, но глаза не улыбаются. Драммер понимает, что попал в серьезную передрягу.

– Конечно, – отвечаю я сиплым голосом. – Но отец вернется где-то через час.

Драммер кивает.

– Хорошо. Я устал прятаться. Хочу просто немного поспать рядом с тобой. Ложись.

Я выдаю Драммеру спортивные штаны, которые ему подходят, потому что мы с ним одного роста, и чувствую, как трепещет сердце, когда мы залезаем вместе под одеяло.

– Повернись, – просит он.

Я подчиняюсь, и он прижимается ко мне.

– Ты такая теплая… Я люблю тебя, Ханна-Банана.

Он крепко обнимает меня и мгновенно засыпает.

Я понимаю, что Драммер прощается со мной, и у меня сдавливает горло, а глаза горят от слез. Я покрепче прижимаю его руки к себе, желая, чтобы этот миг продолжался вечность. Будь у меня возможность отправиться в тюрьму вместе с Драммером, я бы выложила все как на духу, призналась бы отцу во всем! Мы с Драммером были бы заперты в одной клетке. Он бы не смог уйти, избавиться от меня. Мы бы спали в одной койке.

Но это невозможно. Его будут держать в тюремном блоке с кучей мужчин – ни одной девушки на многие мили вокруг. Никакой Вайолет. Но я хотя бы буду всегда знать, где он. Я глажу покрытые выгоревшими на солнце волосками руки и шепчу:

– А я люблю тебя еще больше.

В десять тридцать в дом входит отец.

– Ханна! – кричит он.

Я выскальзываю из кровати и бегу вниз в гостиную. Отец с багровым от злости лицом держит в руках грязные кеды.

– Это Драммера?!

У меня отвисает челюсть. Черт! Должно быть, Драммер снял их на кухне, пока ел. Отец видит выражение моего лица и напрягается.

– Где он, Ханна?

Отпираться бесполезно. Прятать Драммера дальше не имеет смысла, и я показываю пальцем наверх, в сторону своей спальни.

– Он тебя не обидел?

«Разве что ненамеренно», – мелькает в голове.

– Пап, Драммер никого не может обидеть.

Отец достает служебный револьвер и крадется по лестнице. Я следую за ним и наблюдаю, как отец будит Драммера и вытаскивает его из дома. Ну вот, опять: отец арестовывает человека, которого я люблю. Я словно обречена переживать это снова и снова. Мне вдруг не терпится съехать отсюда.

Глава 35

18 августа

16 дней с исчезновения Вайолет

09:30

Арест Драммера производит на прессу эффект разорвавшейся бомбы. Красавчик на фотографии с выпускного совсем не похож на побитого и потрепанного заморыша с полицейской фотографии, а его поимка дает новую пищу для журналистов, съехавшихся в город. И вновь кричащие заголовки: «Подозреваемый по делу пропавшей наследницы арестован», «В Гэп-Маунтин после трехдневной охоты задержан подозреваемый», «Арестован подросток-поджигатель и предполагаемый насильник», «Арест юного чудовища из Гэп-Маунтин».

У него берут образец ДНК, и анализ показывает совпадение с образцом спермы. Чтобы доказать мотив, криминалисты изучают геолокацию телефона, и выясняется, что Драммер находился у очага возгорания, когда начался пожар.

Тем временем образцы слюны на трубке совпадают с ДНК Люка, а при обыске в его доме находят спрятанную пачку стодолларовых купюр и предоплаченный телефон. Детективы направляют деньги в лабораторию для анализа отпечатков пальцев, но все уверены, что купюры принадлежали Вайолет. Предоплаченный телефон Драммера тоже в руках полиции.

Весь мир теперь уверен, что как минимум двое из Чудовищ напали на Вайолет, чтобы она их не выдала. Дело усугубляется тем, что Драммер не удалил из предоплаченного телефона часть сообщений, адресованных Вайолет, и теперь они стали достоянием прессы: «Зря Люк притащил эту чертову трубку на Провал. Этот пожар угробил нам с тобой все лето». И еще одно: «Мне страшно, Ви. Не хочу в тюрьму». И самое худшее, отправленное в ночь исчезновения Вайолет: «Не ходи в полицию! Сейчас приеду».

Газетчики уже провели над Драммером свой суд и признали его виновным. Репортеры днюют и ночуют на лужайке перед домом Драммера, и его тихоня-отец скрывается ото всех, а мать берет пример с Лулу Сандовал: клеймит прессу и заявляет о невиновности сына.

Впервые за все время существования Гэп-Маунтин испытывает проблемы на дорогах. На центральных улицах, переполненных туристами, репортерами и рабочими, ликвидирующими последствия пожара, возникают пробки. Магазин Сэма делает огромную выручку на футболках с Провалом и закусках. Округ Моно направляет в помощь шерифу еще несколько человек, чтобы помочь с дорожным движением и любопытствующими, а семье Вайолет выделили для связи с полицией сотрудницу, которая живет в их викторианском особняке и информирует Сандовалов о ходе розысков Вайолет.

Дело о поджоге против Люка, Мо, а теперь еще и Драммера резко набрало обороты, и каким-то образом я остаюсь единственной, кто в нем еще не замазан. Да, на мой счет существовали некоторые подозрения, потому что я была среди адресатов последнего сообщения Вайолет: «Завтра я все расскажу полиции». Но ни один из друзей меня не сдал, и нет никаких улик, связывающих меня с пожаром.

Я могу только догадываться, что происходит за закрытыми дверями. Каждому из Чудовищ предлагают сделку с обвинением по делу о поджоге, чтобы передать улики прокурору. Того, кто пойдет на сделку первым, возможно, не посадят, и он отделается общественными работами и, вероятно, штрафом.

Адвокат Люка переходит в активное наступление, выдвинув предположение, что ответственность за гибель людей и разрушения, вызванные пожаром, несут экстренные службы. Она утверждает, что у округа и города не было действенного плана эвакуации или системы оповещения, особенно в отношении пожилых и слабослышащих. По этому поводу мой отец бесится, как мокрая кошка.

Я жду и размышляю. Мне одиноко. В Гэп-Маунтин куча народу, а поговорить не с кем. Я вздрагиваю от любого шума, скучаю по собаке, не могу сосредоточиться и частенько обрываю фразы на середине, что вызывает у отца подозрения. Он на меня не давит, но я понятия не имею, в чем он меня подозревает. Когда я рассказала о визите ФБР, он удивился:

– Мне ничего не говорили.

Я понимаю, что он имеет в виду. Агенты полагают, что он не может судить объективно. Во всяком случае, если дело касается меня.

Я записываюсь на следующий прием к психологу.

Потом отправляюсь в Гэп-Маунтин и работаю шестичасовую смену в видеопрокате. Дети и взрослые поголовно спрашивают меня, как я «держусь», поскольку знают, что мы с Драммером были не разлей вода. Некоторые спрашивают, действительно ли он «это сделал». Я посылаю их к черту. Через два часа мистер Хенли досрочно заканчивает мою смену и предупреждает, чтобы я была вежливее.

Возвращаться в пустой дом не хочется, поэтому я еду в супермаркет в Рино, чтобы закупиться для общежития. Тоска окрасила весь мир в серый цвет. Собака погибла, джип уничтожен, друзьям предъявлены обвинения в преступлении, Вайолет, скорее всего, убита, а мне кажется, что я была свидетелем, а может быть, даже и соучастником. Но хотя бы пожар потушили.

Мне бы не ходить по магазинам, а искать Вайолет, но поток улик истощился. Накануне вечером в новостях сообщили, что возле озера, рядом с тем местом, где нашли шаль, были обнаружены следы тяжелых ботинок от Гуччи и несколько черных волосинок Вайолет. Это значит, что ее тело и в самом деле могли сбросить в озеро. Куда несут то, что должно исчезнуть? К Провалу.

Я давлю на педаль газа и проделываю долгий путь до Рино в полной тишине. У супермаркета вытаскиваю из длинной вереницы красную тележку и вхожу внутрь. У моей тележки разболтано колесо, но уже нет сил возвращаться и брать другую. Проходя мимо зеркала в отделе спортивной одежды, я замечаю собственное отражение и останавливаюсь. В ковбойских сапогах на пятисантиметровых каблуках я возвышаюсь над вешалками. Несмотря на высокий рост и загар, вид у меня болезненный. Вокруг больших зеленых глаз – самой яркой детали моей внешности – залегли серые круги, а лицо кажется вытянувшимся и страдальческим. Заживающие шрамы выделяются на коже розовыми росчерками. Я похожа на огромного неуклюжего побитого жирафа, толкающего тележку.

Двигаюсь дальше, переезжаю упавшую вешалку и качу тележку в отдел постельных принадлежностей. Я планировала приехать сюда за покупками вместе с Вайолет и Мо. Мы собирались заправиться кофе в «Старбакс», поехать в Рино, закупить в «Таргете» все, что нужно для общежития, и пообедать в «Чик-фил-А». Завершить день мы планировали еще одним кофе из уличной кофейни, а потом всю обратную дорогу просто болтать. Идеальный день!

Вместо этого я стою одна в отделе постельных принадлежностей, разглядывая одеяла и простыни в тугих упаковках. С комом в горле хватаю серо-розовый комплект постельного белья и бросаю его в тележку. Дальше выбираю полотенца, зеркало для макияжа, сетевой фильтр, настольную лампу, складную корзину для грязного белья и набор вешалок и ящичков для шкафа.

После направляюсь в отдел канцелярских товаров и загружаюсь папками, линованной бумагой, маркерами, ручками, закладками и блокнотами на спирали. Понимаю, что нужны еще степлер и дырокол, и добавляю их в тележку.

На пути к выходу я проезжаю мимо товаров для животных и останавливаюсь, разглядывая блестящие миски, новые поводки и ошейники, игрушки и косточки. Я никогда не уезжала из «Таргета» без лакомства для Матильды. Глаза наполняются слезами, и я начинаю всхлипывать. Возле меня останавливается женщина:

– Милая, с тобой все в порядке?

– Моя собака…

Покупательница меня не знает, но ласково гладит по руке.

– Они всегда уходят слишком быстро, да? – бормочет она.

Я киваю, рыдая перед совершенно незнакомым мне человеком.

– Как звали твою собаку?

– Ма… Матильда.

Когда я перестаю плакать, женщина смотрит мне прямо в глаза.

– Ты любила Матильду. Это все, что нам дано: любить их, заботиться о них, а потом отпустить.

Я киваю и вытираю щеки майкой.

– Да, конечно. Спасибо…

– Теперь она в лучшем мире. Никакой боли. Никаких тревог.

Женщина кивает на прощание и шагает к полкам с товарами для кошек.

В глазах все еще мутно от слез. Я направляюсь на кассу самообслуживания – к неудовольствию других покупателей, потому что тележка у меня почти полная. Расплатившись отцовской кредиткой, я гружу покупки в его пикап, а потом залезаю на заднее сиденье и снова начинаю реветь. Но, похоже, уже не из-за Матильды, а из-за Вайолет. «Теперь она в лучшем мире. Никакой боли. Никаких тревог». Неужели Вайолет и в самом деле ушла навсегда? Нужно было рассказать отцу об ожерелье и пятнах крови в моем джипе, пока машину не увезли на свалку. Не надо было сжигать одежду Драммера и свою. Что я наделала? Кого я защищаю?

Голова опускается на руки.

– Вспоминай, Ханна! – ору я.

В висках стучит, и я что есть сил бью кулаком по приборной доске.

– Вспоминай!

Я была в конюшне, когда от Вайолет пришло сообщение: «Завтра я все расскажу полиции». Оно меня взбесило, это я помню.

Стискиваю зубы. Мы должны были все вместе решить, говорить правду или нет. Кем Вайолет себя возомнила, чтобы распоряжаться единолично? Почему ей так хотелось оказаться в тюрьме и отправить туда лучших друзей?

Внутри копятся ярость и замешательство – точь-в-точь как в тот вечер. Я знаю, почему Вайолет так решила: потому что не терпит давления. Не может жить с чувством вины. Но мы-то можем! Нам приходится! Мы родились и выросли в Гэп-Маунтин. Сознаться – значит потерять все: доверие города, учителей, друзей и соседей, которых мы знали всю жизнь. У нас нет подушки безопасности в виде шести миллионов долларов в трастовом фонде или адвокатов по девятьсот долларов в час. Вайолет во всем не такая, как мы. Она – не Чудовище, теперь уже нет!

Я разражаюсь проклятиями и неистово колочу по рулю. Семейство на другой стороне парковки замечает это и спешит отвернуться. Я включаю задний ход и выезжаю со стоянки супермаркета. Сердце стучит, а внутри ярким пламенем полыхает гнев. Вайолет, избалованная дура, ты сама во всем виновата!

Где-то глубоко в мозгу хранится память о произошедшем в тот вечер. И травма, которая не позволяет мне вспомнить, вызвана вовсе не нападением медведицы. Причина в том, что я видела на чердаке.

Глава 36

18 августа

16 дней с исчезновения Вайолет

21:05

По дороге домой в лучах заходящего солнца я то и дело проскакиваю на красный и постоянно превышаю скорость. К счастью, к тому времени, как я приезжаю, гнев сменяется чувством вины, настолько же леденящим, насколько жгучим был гнев.

Я захлопываю дверцу пикапа и вхожу в темный дом. Надо принять душ. Чувствую себя грязной, печальной и сбитой с толку. В кухне натыкаюсь на стул и бреду в гостиную потерянная, опустошенная, одинокая. Долго гляжу на прах Матильды, стоящий на каминной полке, и представляю себе ожерелье Тиффани в окружении обгоревших костей моей собаки. Шкатулка чуть поблескивает, и перед мысленным взором возникает лицо Вайолет: бескровное, с пустыми глазами. Я касаюсь деревянной крышки.

– Зачем ты все испортила?

Я решаю не ходить в душ – не хочу видеть себя в зеркале – и поэтому выгружаю покупки, а потом устраиваюсь в мягком кресле с ноутбуком. Войдя на портал университета, проверяю, все ли я сделала по списку.

После этого начинаю просматривать свежие новости о Вайолет. В соцсетях она снова популярна: #НайдитеВайолет #ГдеВайолет #Пропавшая-Наследница. Каждую публикацию сопровождают фотографии, на которых она скачет на лошадях, катается на лыжах в Швейцарии, загорает на яхте на Багамах, – и везде видны очаровательные ямочки на улыбчивом лице и великолепное тело.

Снаружи доносится какой-то стук, и я резко вскакиваю, еле сдержав визг. В заднем окне видны очертания человека! Он смотрит на меня. Боже! Я бросаюсь к заряженной отцовской винтовке, взвожу курок и выбегаю наружу под бешеный грохот сердца.

– Эй! – кричу я. – Кто здесь?!

Стук повторяется, и я бросаюсь к его источнику, вскинув винтовку к плечу. Тьма стоит непроглядная; от луны на небе – только тусклый серп.

– Кто тут?

Ответа нет.

– Драммер? – спрашиваю я.

Это вполне может быть он. Его выпустили под залог. Вдруг он боится, что я вспомню события того вечера и сдам его. Или это Люк решил заставить меня замолчать: «Когда вспомнишь, что видела, не говори никому». Он и правда что-то сделал с Вайолет в тот вечер или просто боялся говорить, поскольку опасался прослушки? Жаль, что он не отвечал на сообщения. Черт!

– Кто здесь? – снова спрашиваю я и медленно крадусь на шум, затаив дыхание. – Люк?

Что-то мелькает совсем рядом, и я стреляю в ту сторону. Пуля лязгает по металлу. Черт! Я только что расстреляла нашу барбекюшницу.

– Спокойно, Ханна, – шепчу я.

Теперь, действуя более аккуратно, я раздвигаю длинным стволом кусты на тот случай, если в них кто-то прячется. Потом направляюсь к фасаду дома и слышу хруст со стороны дорожки. Медведь. Наверняка медведь.

Медленно ступая, я поворачиваю за угол, и мимо меня проносится троица черноглазых зверей: еноты!

– Черт бы вас побрал!

Я опускаю оружие и останавливаюсь перевести дыхание.

– Ханна?

Отпрянув, я падаю спиной на траву. Это Джастин!

– Что ты здесь делаешь? – Я перехватываю винтовку покрепче и смотрю на него снизу вверх.

На Джастине джинсовая куртка, ковбойская шляпа и сапоги. Он разводит руки в стороны, глядя на меня широко открытыми глазами:

– Не стреляй. Я приехал просто поговорить. Ты не услышала, как я стучу, вот я и решил заглянуть в окно.

– Поговорить о чем?

– У тебя есть парень? – щурится Джастин.

Я удивленно моргаю: что за ерунда?

Джастин качает головой.

– Помнишь, он прислал мне свою фотку с твоего телефона? Еще козлом меня назвал. Что за игру ты ведешь, Ханна?

Господи… Он говорит о Драммере. Я смеюсь:

– Никакую игру я не веду. Он не мой парень.

Джастин оценивающе смотрит на меня и задумчиво двигает нижней челюстью.

– Тогда кто он? Еще один бедолага, которого ты водишь за нос, как меня?

Я поднимаюсь на ноги.

– Ты о чем? Это как я тебя за нос вожу? Я с тобой переспала!

– Один раз, – напоминает он и опускает глаза, словно обиженный мальчишка.

– Охренеть, – бормочу я. – Просто… охренеть.

С каких это пор секса на первом свидании стало мало?

Джастин переминается с ноги на ногу и поправляет гигантскую пряжку на ремне.

– Так ты хочешь со мной снова увидеться или нет?

А… Теперь ясно: он оскорблен в лучших чувствах. Либо я действительно ему нравлюсь, либо ему снова хочется секса и он проделал весь этот путь, чтобы меня прощупать. Что ж, я тоже хочу кое-кого, с кем не могу быть. Это паршиво, но Джастин как-нибудь переживет.

– Прости, – отвечаю я.

Он резко выдыхает сквозь зубы:

– Больше спрашивать не буду.

Господи! Я на это и надеюсь.

– Ладно, – виновато отвечаю я.

Он медленно отступает, стараясь казаться непринужденным, несмотря на напряжение.

– С чего это ты выскочила с ружьем?

– Потому что ты меня напугал!

Он кивает.

– А я решил, что из-за той пропавшей девчонки. Осторожность не помешает.

Джастин выпрямляется, и его взгляд чуть смещается, скользя по моему телу и напоминая о том, чем мы занимались в его машине. Я держу себя в руках, гадая, как он поведет себя дальше, но проходит мгновение, и он открывает дверцу «альтимы», приподнимая шляпу:

– Было приятно с тобой пообщаться, Ханна.

Когда он опускает боковое стекло и заводит машину, я сгибаюсь пополам и тяжело вздыхаю. Подняв глаза, я снова вижу в окне отражение человеческой фигуры и отступаю назад. Фигура тоже отступает.

– Ой! – вскрикиваю я.

Это я сама, а не какой-то там убийца. Согнувшись пополам, я разражаюсь хохотом от невероятного облегчения.

Конечно же, Драммер или Люк вовсе не хотели от меня избавиться! Я смотрю на собственное отражение, не в силах перестать смеяться.

– Чокнутая, – бормочет Джастин, трогаясь с места, и уезжает.

Отсмеявшись, я ставлю винтовку на предохранитель и топаю в дом.

Возвращается отец, и мы сидим в кухне за поздним ужином.

– Ты где сегодня была? – мимоходом спрашивает он.

– В Рино. Покупала все для общежития.

– Колледж все ближе, – качает головой отец.

– Ага. Уже на следующей неделе уезжаю.

– А кстати… – говорит папа и протягивает мне конверт: – Сегодня пришли деньги за джип из страховой.

– Спасибо. – По спине бегут холодные мурашки. – То есть машины больше нет?

– Да. – Он встает и поправляет ремень. – Должен тебе кое-что сказать, Букашка. Окружной прокурор собирается предъявить Драммеру обвинение в убийстве Вайолет. Тот не хочет ни сотрудничать, ни сознаваться и не оставляет прокурору особого выбора.

Я изумленно смотрю на отца, примечая каждую серебристую волосинку у него на голове, каждую крошечную щетинку на подбородке, каждую алую жилку в глазах, и слышу собственное сердце: бум-бум-бум!

Поморщившись, папа продолжает:

– Дело в том, что я знаю Драммера, и врать он не умеет. Я не верю, что он невиновен, но и не верю, что он действовал один. Думаю, ему помогал Люк.

– А как вообще можно судить Драммера, если нет тела? – брякаю я.

Отец кивает:

– Рискованный шаг, и ФБР так поступать не рекомендует. Добиться осуждения будет нелегко, но образец спермы доказывает, что он был с Вайолет, когда она пропала, и теперь на нас давят со всех сторон. Кажется, какой-то судебный прецедент все же есть. – Он начинает чистить ногти. – Если ты что-нибудь знаешь или сможешь вспомнить, Ханна, ты должна мне сказать.

– Но никто не доказал, что Вайолет мертва, – замечаю я. – И Драммер был ее парнем, что объясняет секс. Это не значит, что он ее изнасиловал или убил.

Отец мрачно качает головой.

– Нет совершенно никаких способов доказать, что секс не был добровольным, поэтому обвинения в изнасиловании не будет. Но Драммер, Люк и Мо проходят подозреваемыми по делу о пожаре, а Вайолет угрожала рассказать полиции что-то, касающееся их. Это дает всем троим убедительный мотив для убийства. Алиби есть только у Мо.

Отец счищает остатки еды с тарелок и замачивает посуду в раковине, а потом садится рядом со мной.

– Ханна, они твои ближайшие друзья. – Он пытается поймать мой взгляд. – Послушай, я знаю, вы с Вайолет катались верхом, когда начался пожар, но уверен, что ты знаешь больше, чем говоришь. Вы ведь между собой говорили обо всем.

Я разглядываю собственные руки, чтобы только не смотреть на папу.

– Я понимаю, – продолжает он. – Паршиво работать полицейским среди своих. Я этим всю жизнь занимаюсь. Мне… Мне пришлось арестовать собственную жену. – Его голос слабеет, и я чувствую, как в горле опять встает ком.

– Пожалуйста, не говори о маме.

– Милая, но…

– Закон есть закон, – заканчиваю я за него и поднимаю голову. – Может быть, для полицейского ее арест и был правильным поступком, но не для моего отца.

– Ханна! – возмущается он.

Я вскакиваю.

– Ты разрушил нашу жизнь.

– Это она разрушила нашу жизнь! – хрипит он, краснея.

– Нет! Это ты виноват! – ору я. – Так и не смог ее забыть, не нашел мне другую мать и не мог смотреть на меня без угрызений совести! Я сделаю все возможное, лишь бы мои друзья не попали за решетку.

Он сжимает кулаки, глаза цвета кремня – две щелочки – словно прорезают меня насквозь.

– Например, спрячешь труп?

Я изумленно смотрю на него.

– В машине Драммера чисто, Ханна. Никаких следов крови. В машинах Сандовалов тоже чисто. Мы полагаем, что Вайолет в Провале, но не знаем, как Драммер доставил ее туда. Скажи, почему медведица напала на твой джип? Она почуяла кровь?

Голову начинает покалывать, а тело вдруг наполняется необычайным спокойствием.

– Она почуяла тушеную говядину.

Отец не выдерживает, и каменное выражение его лица превращается в клоунскую гримасу. Он пытается схватить меня за руки, но я не даюсь.

– Я боюсь за тебя, Букашка, – признается он. – Думаю, Драммер использовал тебя и твой джип, чтобы увезти тело Вайолет, и уверен, что тебе будет очень плохо, когда ты все вспомнишь.

Я отступаю, отрицательно мотая головой.

– Хочу попросить тебя отложить учебу и остаться дома, продолжить терапию.

У меня вырывается горький смешок.

– Нет, ни за что. Я еду в колледж. И ты меня не остановишь.

– Я и не пытаюсь тебя остановить. Я пытаюсь тебе помочь. Ты не совсем здорова. – Голос у него меняется, становится нежным, успокаивающим. Так он разговаривал с мамой, когда она напивалась.

Я моргаю и чувствую горячие слезы на щеках. Он боится, вот и все. И проецирует произошедшее с матерью на нынешнюю ситуацию. Я обезоруживаю отца, бросившись к нему и крепко обняв. Он начинает плакать. Я сильнее, чем он. Сильнее, чем была моя мать.

– Все в порядке, папа. Не волнуйся.

Он плачет еще горше, и я не могу понять: это потому, что он мне верит, или потому, что не верит?

Глава 37

21 августа

19 дней с исчезновения Вайолет

11:15

Следующие три дня проходят в мучительном напряжении: в переговорных и залах суда идет битва между адвокатами и обвинением по делу о поджоге. Мо не выдержала первой, и мальчишки сдались следом за ней. Все трое признали вину в неумышленном поджоге, и адвокаты выторговали у судьи разные приговоры для каждого из подсудимых.

Мо приговорили к общественным работам и условному заключению, потому что она призналась первой. Драммеру дали два года, а Люку – четыре, потому что именно он принес трубку и спички. Обоих парней отправили в тюрьму Васко, где Люка, которого судили уже как взрослого, будут дальше лечить от сотрясения мозга. Все трое сослались на финансовые трудности и получили штрафы по десять тысяч долларов с каждого.

Чудовища остались верны уговору, и никто из них не выдал Вайолет или меня.

Окружной прокурор в конце концов решил не выдвигать против Драммера и Люка обвинений в убийстве Вайолет. Без тела или доказательств, что они вынесли ее с чердака, процесс получился бы долгим и, скорее всего, безрезультатным. Для Драммера и Люка это, наверное, большая удача, но никто не радуется, потому что Вайолет все еще не нашли.

Дополнительные силы полиции, направленные в помощь моему отцу на время поисков Вайолет, покинули Гэп-Маунтин, и специальная следственная группа расформирована.

* * *

И вот я сижу в гостиной и пристально гляжу на прах Матильды и тайну, которую он скрывает. Кошмар, связанный с пожаром, закончился. По крайней мере, для меня. Да и по делу Вайолет меня никто официально не подозревал и не обвинял, если не считать отцовских сомнений. Я слышу голос той женщины из «Таргета»: «Теперь она в лучшем мире. Никакой боли. Никаких тревог». Мне нужно отпустить Вайолет.

Телефон гудит – получено сообщение. Это Мо: «Пообедаем вместе?»

Я тяжело вздыхаю. Она постоянно предлагает поговорить, но я ее избегаю, потому что вдруг чувствую желание сбежать не только из Гэп-Маунтин, но и от старых друзей. Мо была права: жизнь уже не будет прежней.

Пишу ей в ответ: «Конечно. Когда? Сейчас? Во “Флоре”?»

Мо: «Ок».

Перед тем как поехать на встречу с подругой, я открываю кедровую шкатулку на каминной полке, разворачиваю пакет с прахом, просеиваю его, вытаскиваю ожерелье и отряхиваю. Оно так чудесно сверкает на солнце и кажется таким безобидным у меня в пальцах – просто дорогой кусочек металла, а вовсе не свидетель преступления и последних минут жизни погибшей девушки. Я застегиваю украшение на шее и смотрюсь в зеркало над камином.

Как же хорошо оно выглядело на Вайолет, когда сверкало на фоне ее загорелой кожи и обольстительно покачивалось над грудью! На мне оно смотрится не так красиво.

Я еще позирую и предаюсь воспоминаниям о Вайолет, когда распахивается дверь.

– Пообедаем?

Это отец.

У меня перехватывает дыхание, и я быстро переворачиваю платиновую подвеску, чтобы скрыть букву «В».

– Привет, пап!

От выступившего пота чешется голова. Я не могу снять ожерелье или спрятать его: папа смотрит прямо на меня.

– Что делаешь?

– Ничего, – отвечаю я, чувствуя, как колотится сердце.

Отец пересекает комнату, внимательно разглядывая мое лицо.

– Думаешь о Матильде?

Кедровая шкатулка на каминной полке открыта, и прах на виду.

– Э… Да. Вроде как прощаюсь.

– Я тоже по ней скучаю. – Он крепко обнимает меня, зажимая ожерелье между нами.

Я боюсь вздохнуть.

– Так как насчет обеда?

Отец готов проводить со мной все свободное время до отъезда в колледж.

– А давай лучше поужинаем? Меня только что Мо на обед позвала.

При упоминании ее имени он напрягается, но потом вздыхает и отпускает меня.

– Ладно. Значит, поужинаем.

Папа поднимается по крутой лестнице в свою спальню, и я снова могу дышать. Расстегнув ожерелье, я даю ему соскользнуть сквозь пальцы в пакетик с прахом.

– Прощай, Вайолет.

Закрываю крышку и разглядываю свое отражение в зеркале: розовые шрамы на щеке, лбу и руках. В середине брови не хватает кусочка, но Мо права: это можно исправить макияжем. У меня ясные зеленые глаза, и сегодня они подведены. Я сделала дерзкую рваную стрижку, помогающую скрыть шрамы и небольшие обритые участки на голове. Если улыбнуться достаточно широко, то на щеках тоже появятся ямочки. Я выгляжу красивой. Готовой к дальнейшей жизни.

* * *

– Ты смело поступаешь, встречаясь со мной, – говорю я Мо, когда мы выбираем кабинку в кафе.

В Гэп-Маунтин все в курсе, кто такая Морин Элизабет Мари Руссо: одна из поджигательниц.

– Знаешь что, Хан, – пожимает плечами Мо, – я признала вину и отбываю положенное наказание. Людям придется ко мне привыкнуть. И знаешь что еще? Это охренительное ощущение.

– Какое?

Она поднимает бровь.

– Признаться в содеянном и начать расплачиваться. Это освобождает. Я снова могу ходить с гордо поднятой головой. К тому же не все меня ненавидят. Некоторые понимают, что мы не нарочно устроили пожар. Просто сваляли дурака. В церкви будет специальная служба для подростков Гэп-Маунтин, и меня попросили выступить. Я собираюсь рассказать об опасности огня в лесу и о том, как важно говорить правду. – Она склоняет голову набок и буравит меня взглядом.

К счастью, подходит Омар, чтобы принять у нас заказ. Мы берем сэндвичи с беконом, салатом и помидором, картошку фри и шоколадные коктейли.

– А как с колледжем дела? – меняю я тему разговора.

Мо вертит в руках нож.

– Меня условно приняли со следующего года, если к этому времени я отработаю положенное на общественных работах. Пришлось написать чертовски замысловатое эссе, чтобы убедить декана.

– Могу себе представить.

Она кивает.

– Я сравнила свой приговор по делу о поджоге с эпизодом из «Мира глазами Гарпа» Джона Ирвинга.

Я громко смеюсь, чем навлекаю на себя хмурые взгляды других посетителей.

– И как тебе это удалось?

Широкая улыбка Мо напоминает мне о лучших днях.

– Я рассуждала о том, что со мной уже произошла катастрофа, как с домом Гарпа в книге. Помнишь? Он собирается купить дом, и тут в здание врезается самолет, и Гарп решает, что теперь здесь всегда будет безопасно. Какова вероятность, что с домом произойдет еще одна катастрофа, да? Ничтожно мала.

– Верно, – соглашаюсь я.

– Вот я и написала, что со мной катастрофа уже произошла и преподаватели могут быть уверены, что я никогда снова не совершу такой ужасной ошибки, как с этим пожаром. И сработало!

– Ты умница, Мо!

Приносят еду, и Мо макает кусочек картошки в кетчуп.

– Стараюсь.

Мы приступаем к еде в умиротворяющей тишине. Мне не хватало общения и веселья, а сейчас все так знакомо, так мило, что у меня появляется надежда на будущее в Сан-Диего. Набравшись смелости, я тихим голосом задаю Мо интересующий меня вопрос:

– Как так вышло, что вы все умолчали обо мне, когда сознались в том, что устроили пожар?

Она с неловким видом ковыряется в еде.

– Это я и хотела тебе рассказать, поскольку решила, что ты захочешь узнать. – Она поднимает глаза на меня, и взгляд ее холоднее, чем я ожидала. – По правде говоря, мы солгали ради Вайолет, а не ради тебя.

– Правда? – У меня пылают щеки.

– Да. Наши адвокаты об этом не знают, но мы посовещались между собой. Все уверены, что вы с Вайолет катались верхом, когда это случилось. Ты – ее алиби. Если бы мы рассказали правду о тебе, это поставило бы под подозрение и ее.

Я сосредоточенно разглядываю собственные руки. Мо хлюпает носом.

– Вайолет мертва, наверняка мертва, и мы хотим, чтобы она покоилась с миром. Мы не запятнаем ее имя. Вообще-то, это была идея Драммера.

По щекам у меня катятся слезы и капают прямо на пальцы. Друзья защищали вовсе не меня – только ее, девушку, у которой все есть (ну, вернее, было). Я отодвигаю тарелку.

– Что ж, разумно.

– Неужели ты злишься? – спрашивает Мо.

Я смотрю на нее, и Мо отшатывается при виде выражения у меня на лице, каким бы оно ни было.

– Нет, – отвечаю я, думая, что же со мной не так. – Я благодарна. В самом деле.

– Так и должно быть. – Мо наклоняется вперед, тыча в мою сторону зажатым в кулаке ножом для масла. – Ты так же виновна, как и все мы. – Ее голос напряжен и отчетлив. – Даже виновнее других, если уж на то пошло. Это ты схватила Люка за руку. Он сглупил, не поспоришь. Но ты повела себя безрассудно.

Последнее слово повисает в воздухе между нами.

– А мы спасли твою задницу, – добавляет Мо.

– Нет. Вы спасали задницу Вайолет.

Она встает и швыряет на стол десять баксов.

– Не стоит благодарности.

С этими словами она выходит из кафе, сопровождаемая удивленными взглядами посетителей.

Я жду, пока она уйдет подальше, а потом оплачиваю оставшуюся часть счета и ухожу. Мне не нужны подобные драмы. Все кончено. Я уезжаю и больше не вернусь.

Утром отец везет меня в Южную Калифорнию. Когда Гэп-Маунтин исчезает из зеркала заднего вида, я облегченно вздыхаю. Наконец-то. Все кончено.

Глава 38

30 августа

28 дней с исчезновения Вайолет

09:25

Оказывается, я ненавижу жить в общаге. Я так ни с кем по-настоящему и не подружилась. На этаже шумно, ребята почти каждую ночь веселятся до трех утра. Я не могу учиться, не могу думать, и никто здесь меня не понимает. Когда я в мрачном настроении, никто не умеет меня из него вытащить. Окружающие даже не понимают, что мне плохо! Они знают меня только как высокую тихоню, которая уходит из комнаты, едва в ней становится слишком много народу. Меня никто не достает, но я хочу с кем-нибудь подружиться. Действительно хочу.

Я скучаю по Чудовищам.

Вот и сейчас моя соседка блюет в туалете в конце коридора – все еще не протрезвела после вчерашнего. Будь это Мо или Вайолет, я бы сейчас была рядом, гладила бы ее по спине. Мы делили наши печали на всех пятерых. Разумеется, все изменилось, когда некоторые из нас отправились в тюрьму, а я уехала в колледж. А чего я ждала? Полная свобода. Но я не представляла себе, что на свободе буду в полном одиночестве.

Телефонный звонок застает меня за чтением учебника по социально-экономическим факторам и их влиянию на преступность. Я не узнаю номер, но готова поговорить с кем угодно, если это не соседка по комнате.

– Алло?

– Звонок за счет вызываемого абонента от Натаниэля Драммера, заключенного тюрьмы Васко. Вы готовы взять на себя расходы?

Комната вдруг сжимается, и сердце замирает. Я не сразу понимаю, что значит «звонок за счет вызываемого абонента», но мне все равно – это же Драммер.

– Да, готова!

Мы не разговаривали с тех пор, как Драммеру вынесли приговор, хотя я много раз писала ему, умоляя позвонить.

Нас соединяют, но в трубке не слышно ничего, кроме дыхания Драммера. Наконец он дрожащим голосом произносит.

– Здравствуй, Ханна.

– Привет! Как ты? – Я тут же поражаюсь, насколько глупо звучит вопрос.

– Скверно, – отвечает он. Игривость в голосе исчезла. Он стал глубоким и раскатистым. – Я скучаю по ней, Ханна.

Я задерживаю дыхание. Господи! И ради этого он мне позвонил?

– Я тоже по ней скучаю.

Снова следует долгая пауза, потом он говорит:

– Кормежка здесь поганая.

Я неловко смеюсь и пытаюсь поддержать разговор:

– У нас тоже! И комнатка у меня крошечная. Все равно что в камере… ну, кроме вечеринок и домашних заданий.

– Не все равно, Хан, – вздыхает Драммер. – Вовсе не все равно.

– Верно. Извини.

Слышно, как он мнется, прежде чем сказать:

– В общем… Я хотел тебе кое-что объяснить насчет Вайолет.

Я закрываю глаза, и он продолжает:

– Она была хорошая, Хан. Хотела, чтобы все – ты, другие Чудовища, ее бабушка – знали, что мы встречаемся. Хотела признаться. Она ненавидела тайны.

«Ну еще бы», – думаю я.

Драммер тихо плачет на другом конце провода.

– Я был против, поскольку боялся, что тебя это взбесит, и ушел от нее очень злым. Теперь я потерял вас обеих.

Его слова меня потрясают.

– Ты не потерял меня, Драммер!

Его плач сменяется горьким смешком, и голос становится резче.

– Ханна, моя девушка мертва из-за того, что мы натворили.

В животе у меня все сжимается, становится невозможно дышать.

– Я… Не говори так!

– Просто… Я не знаю, где она и не убил ли я ее случайно. Не знаю, решил ли кто-то замести за мной следы. – Его голос звучит холодно, словно он меня обвиняет. – И, наверное, не хочу знать.

Я слушаю не дыша. Говорить я все равно не в состоянии.

Он молчит с минуту, потом тяжело и протяжно вздыхает.

– Я позвонил сказать, что между нами все кончено, Ханна. Прости. Мне действительно очень жаль, но из нас все равно не вышло бы пары. Я посещаю психолога, и он помогает мне установить границы и поверить в себя. Нашей дружбе конец.

– Драммер…

– Ханна, так будет лучше для нас обоих. Ладно?

Я срываюсь в кашель, перемежающийся с плачем.

– Ладно… Прости…

Долгая пауза, потом Драммер отвечает:

– Это я должен просить прощения. Я сам во всем виноват, Хан.

– В чем же?

– В тебе и мне… в нас. Мне нравилось держать на крючке умную и красивую девчонку вроде тебя. Я не хотел тебя терять, но я надеюсь на нормальные отношения, когда выйду отсюда. Я больше не собираюсь использовать девушек для развлечения или сбегать при первых трудностях. Мне пора самому решать проблемы.

Я глотаю слезы, с облегчением слушая, как Драммер открыто признает странность наших отношений: вместе, но не вместе. Теперь это не кажется таким безумием. Все было по-настоящему. По-настоящему нездоровым.

– Береги себя, ладно? – откашлявшись, просит он.

– Обязательно.

– Здесь не так и плохо, – говорит он. – Мы с Люком помирились и вступили в пожарную команду заключенных. Будем тушить лесные пожары, Хан. Дельце как раз для нас, верно?

Я слышу гордость в его голосе и вздыхаю. Будущее мальчишек не разрушено. Просто оно не такое, каким мы все его себе представляли.

– Замечательно, Драммер!

– Хорошей тебе учебы, – говорит он, и мы оба смеемся. – Прощай, Ханна.

– Прощай.

Повесив трубку, я плюхаюсь на кровать и тихо плачу.

Глава 39

14 сентября

43 дня с исчезновения Вайолет

14:30

Это происходит на занятии по введению в уголовное право. Сразу после начала лекции дверь аудитории открывается и входят агенты ФБР, которые допрашивали меня в Гэп-Маунтин. Аккуратные, лощеные, оба в костюмах. У меня сердце уходит в пятки.

Преподаватель останавливается на полуслове.

– Что вам угодно? – спрашивает она.

Старший из агентов подходит к ней и показывает значок:

– Специальный агент Хэтч, ФБР.

Я вцепляюсь обеими руками в стол, и в голове колотится лишь одна мысль: «Еще ничего не кончено».

Преподаватель с полуулыбкой на лице озадаченно оглядывает студентов.

По аудитории прокатываются шепотки. У нас занятие по уголовному праву, и происходящее напоминает розыгрыш. Студенты затихают и ждут, что будет дальше. Думаю, едва ли кто-нибудь из них удивится, если агенты сейчас вдруг достанут беспроводную колонку и устроят стриптиз.

Хэтч что-то шепчет на ухо преподавателю. Та меняется в лице и становится серьезной. Сверившись со списком учащихся, она кивает:

– Да, она учится у меня.

Грудь сдавливает, перед глазами все плывет. На секунду в голове проносится мысль, быстро ли я бегаю.

Хэтч обводит взглядом помещение. Студенты сидят далеко друг от друга, и его глаза перепрыгивают с одного на другого, пока не останавливаются на мне.

– Ханна Луиза Уорнер, прошу вас выйти.

Раздаются тихие смешки, и студенты начинают переглядываться и перешептываться, выясняя, кто из них Ханна Луиза Уорнер.

Я судорожно ищу глазами выходы, и специальные агенты, заметив это, начинают двигаться в мою сторону. Все тело у меня напряжено, ноги приросли к полу. Хэтч направляется ко мне, под пиджаком на мгновение мелькает пистолет, и до аудитории начинает доходить, что это не розыгрыш. Улыбки сменяются хмурыми гримасами. Те из студентов, что находятся ближе ко мне, отодвигаются. Напряжение наполняет воздух по мере того, как ребята постепенно соображают: сейчас может начаться заваруха.

Мне нестерпимо хочется бежать, но я заставляю себя встретить неизбежность в лице Хэтча, направляющегося ко мне между рядами, пока специальный агент Пател стоит возле главного выхода. Студенты потихоньку встают из-за столов и жмутся к стенам.

– Сохраняйте спокойствие, – предупреждает Хэтч, заметив, как некоторые студенты пытаются выскочить в коридор. Добравшись до меня, он произносит: – Здравствуйте, мисс Уорнер.

Я пожираю его глазами – костюм, властное поведение, его уверенность в себе.

– Нам нужно с вами побеседовать. – Его голос ни груб, ни вежлив.

– Зачем? – сдавленным голосом спрашиваю я. – Я арестована?

Он вздыхает, словно говоря: «Вы в самом деле хотите, чтобы беседа проходила прямо здесь?»

– Нет. Но у меня есть ордер на обыск, который требует, чтобы вы прошли со мной немедленно. – Он показывает мне документы.

– Ох… – выдыхаю я.

Ордер дает ему право обыскать мою комнату в общежитии, мое имущество, изучить мой телефон и получить образец ДНК и отпечатки пальцев.

– По какому делу?

Его густая бровь ползет вверх.

– По делу о предполагаемом убийстве Вайолет Сандовал. У нас есть к вам несколько вопросов, мисс Уорнер.

Ордер у меня в руках мелко подрагивает.

– Мы сейчас сопроводим вас к нашей машине. В случае отказа или сопротивления пойдете в наручниках. Понятно?

– Да.

Сердце пускается вскачь, и кровь несется по венам.

Хэтч и Пател выводят меня из аудитории под перепуганными взглядами однокурсников. Едва мы оказываемся за дверью, сдерживаемая энергия высвобождается всплеском возбужденных выкриков у меня за спиной. Преподаватель пытается успокоить студентов. Кто-то говорит:

– Я слышал о Вайолет Сандовал. Это же та пропавшая наследница, да?

Затем следует гробовая тишина, и я представляю себе множество пальцев, набирающих имя в телефонах и ноутбуках. Через минуту мои соученики всё узнают.

Машина агентов без опознавательных знаков стоит прямо под запрещающим знаком перед факультетом естественных наук. Меня подводят к ней и помогают сесть внутрь.

Агенты едут в местное отделение ФБР, где у меня берут отпечатки пальцев и образец ДНК и изымают телефон. Потом ведут в холодную комнату для допросов, где нет ничего, кроме стола, нескольких стульев, упаковки бумажных салфеток и графина с водой. На стене у меня за спиной – полупрозрачное зеркало.

– Ждите здесь, – приказывает Хэтч, и они с Пателом собираются выйти.

Я протягиваю руку к Хэтчу и едва не касаюсь его.

– Я ничего не помню. У меня амнезия.

Его ухмылка меня даже не злит.

– Если у вас и в самом деле амнезия, мисс Уорнер, то ждите большого потрясения.

Он закрывает за собой дверь.

Меня бросает в дрожь, в животе урчит. Они могли найти тело Вайолет. Могли найти на свалке мой джип. Я смотрю на запястье, где уже зажили отметины: злые голоса, кровь на белом ковре, сгорбленная фигура в окне.

Голова идет кругом, и я вдруг ощущаю приступ тошноты. Потому что на самом деле я точно знаю, что случилось с Вайолет Сандовал. Да: память вернулась в тот вечер, когда Джастин напугал меня и я выскочила на улицу с отцовской винтовкой. Когда я увидела собственное отражение в стекле. Воспоминания нахлынули шквалом, и теперь я очень жалею. Больше того: я готова сама прыгнуть в пасть чертову медведю, лишь бы снова все забыть.

Вопрос вот в чем: известно ли агентам то, что известно мне?

Глава 40

14 сентября

43 дня с исчезновения Вайолет

16:14

Специальные агенты возвращаются с толстой бумажной папкой и диктофоном. Следом за ними входит женщина-агент и встает у стены.

Хэтч садится напротив и кладет папку перед собой. Он с минуту изучает меня, а я смотрю на него в ответ. Хэтч знает, что я вспомнила. Вижу по глазам. Он надеется подловить меня. Но с того самого дня, как мы устроили пожар, я поставила себе цель выжить, и ничего не изменилось. Прекрасно понимая, что предстоит битва, я проглатываю страх, нахожу в глубине души спокойный уголок и удивляю агентов, заговорив первой:

– Вы сказали, что у вас есть ко мне вопросы?

Лицо Хэтча озаряет мальчишеская улыбка.

– Мисс Уорнер, прежде вы просили называть вас Ханной. Разрешение в силе?

– Конечно. – Сотрудничать с властями всегда приятно.

Я устраиваюсь поудобнее на стуле и напоминаю себе, что мы с фэбээровцем на противоположных сторонах. Он мой враг.

– Ханна, вы не арестованы, но у нас есть несколько вопросов о том, где вы были вечером второго августа, когда исчезла ваша подруга Вайолет Сандовал. Я обязан предупредить, что вы имеете право хранить молчание и любые ваши слова могут быть и будут использованы против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, его вам назначат. Вы понимаете, что я сказал?

Прежде чем я успеваю напомнить ему об амнезии, Хэтч поднимает ухоженный палец и добавляет:

– Я помню о вашем состоянии, однако новые свидетельства способны пробудить вашу память. Это поможет нам найти Вайолет.

Ноги перестают трястись. Значит, тела они не нашли. Значит, они все еще не знают, что с ней случилось. То есть по-прежнему действуют наугад.

Хэтч кивает на телефон, висящий на стене:

– Если хотите, позвоните отцу, но в комнату его не допустят. Он участвует в следствии по этому делу и не может присутствовать при допросе взрослой дочери. Вы понимаете свои права?

– Я и не собираюсь звонить отцу, – отвечаю я, скрестив руки.

Хэтч сурово смотрит на меня:

– Вам требуется помощь, Ханна?

В руках у него веер фотографий, и я замечаю изображения моей спальни, дома и даже собаки.

Выпрямляюсь и смотрю на него с любопытством.

– Нет. Все в порядке. Я хочу помочь.

Фэбээровцы переглядываются, и Хэтч вальяжно разваливается на стуле. Третий агент у стены переминается с ноги на ногу. Все трое вооружены, комната тиха и безлика. Я наливаю себе воды в стакан, чтобы нарушить тишину.

Наконец Хэтч открывает папку.

– Ханна, во время нашей прошлой беседы, четырнадцатого августа, вы не предоставили алиби на вечер исчезновения Вайолет.

Он выкладывает фотографию покореженной машины. Колеса и некоторые другие детали отсутствуют, но я узнаю очертания и цвет своего джипа. Какого черта? Я думала, машину уничтожили. Колено дергается, и требуется усилие, чтобы удержать его на месте. Спокойно, Ханна.

– После беседы мы получили ордер на обыск вашей машины, – продолжает Хэтч. – Нам потребовалось время, чтобы разыскать джип, и еще больше времени, чтобы провести анализ следов жидкостей и волос в салоне машины.

Проклятье!

Пател с натянутой улыбкой подталкивает в мою сторону ордер. Я бросаю на него беглый взгляд и кивком соглашаюсь. Вот уж не думала, что увижу свой джип после того, как его увезут на свалку.

Хэтч протягивает лист бумаги со множеством цифр и странных диаграмм.

– Наши криминалисты определили, что ДНК принадлежит особи вида ursus americanus…

– Кому?!

– Черному медведю, – поясняет он. – ДНК принадлежит черному медведю. Также они нашли остатки тушеной говядины и следы человеческой крови, принадлежащие Вайолет Сандовал. – Его губы расплываются в улыбке, словно он полагает, будто это что-то доказывает. Интересно, он вообще представляет себе особенности жизни в лесу?

– И что?

Хэтч склоняет голову набок. Я, положив руки на стол, наклоняюсь к нему:

– Там и моя кровь тоже есть. Вы хоть представляете, сколько раз я умудрялась порезаться на рыбалке и на охоте? И кровь Люка: он как-то упал с дерева и поранил голову. И кровь Мо: у нее каждую зиму хлещет кровь из носа. Вайолет, наверное, самая осторожная, но и она в прошлом году распорола себе ногу о камень, и мне пришлось везти ее домой.

Я, конечно же, вру. Никто не садится в мой джип с кровотечением. Но для Хэтча это звучит правдоподобно.

Разочарованный моим ответом, он продолжает:

– Ханна, нам удалось получить данные геолокации вашего джипа. Вечером второго числа вы от своего дома поехали прямо к дому миссис Сандовал. Час спустя вы отправились к дополнительной стоянке в начале тропы к озеру Гэп. Ваша машина провела там около семидесяти минут, а потом вы вернулись домой. Там на вас напал черный медведь. Отец нашел вас прячущейся в недоступном для медведя мусорном баке в одну минуту первого. – Он протягивает мне карту, на которой отмечены все остановки с указанием времени.

Голова начинает пульсировать. Я и думать забыла о геолокации. Недоуменно смотрю на агентов:

– Почему вы уверены, что в джипе была я?

Пател бросает смущенный взгляд на Хэтча. Тот не обращает на него внимания.

– Мы не уверены, Ханна. Потому и спрашиваем.

Я киваю, сдерживая улыбку. Хэтч складывает пальцы домиком – я уже заметила, что так он поступает в момент задумчивости.

– Возможно ли, что Драммер позаимствовал вашу машину? – спрашивает он.

– Говорю же: я ничего не помню. Не понимаю, чем я могу вам помочь.

Специальный агент Хэтч коротко кивает. Он не пытается найти Вайолет – он просто хочет кого-нибудь арестовать! Его взгляд блуждает по моему лицу; глаза поблескивают под полуприкрытыми веками. У Хэтча есть еще много такого, что он намерен мне показать. Он протягивает мне еще один лист:

– Обнаружив следы крови Вайолет в вашей машине, мы получили ордер на обыск в вашем доме и доступ к данным вашего сотового телефона.

Я откидываюсь на спинку стула. Внутри все колотится, кожа под волосами покрывается потом.

– Это уже чересчур. Мой отец в курсе?

– Его уведомили, – отвечает Хэтч.

Он достает пачку фотографий: новые снимки разбитого джипа, включая крупные планы пятен крови; фото убитой медведицы, пожара и Провала. Каждый снимок потрясает меня, словно пропущенный удар, и я стараюсь дышать глубоко и размеренно.

Хэтч берет стул, обходит вокруг стола и садится рядом со мной, в упор глядя мне в глаза.

– Мы лишь пытаемся помочь вам вспомнить, Ханна.

«Вот уж нет, – думаю я. – Вы пытаетесь выудить из меня признание».

Потом агент быстро выкладывает передо мной одну за другой еще несколько фотографий. Кровь приливает к щекам, когда я понимаю, что на них: мои личные дневники и сотни кадров с Драммером.

– Вы годами были одержимы парнем Вайолет, так ведь?

– Нет.

Я утираю лицо и пытаюсь собраться с мыслями. Драммер – это не одержимость. Я его люблю.

– Вы следили за ним в тот вечер, Ханна?

– Нет, – краснею я. – Мне бы такое и в голову не пришло.

– Вас не обвиняли в пожаре, но у вас был убедительный мотив постараться, чтобы Вайолет исчезла. Верно?

Все мое тело напряжено. Я мотаю головой.

Хэтч продолжает:

– Вы ведь ревновали, да, Ханна?

– Н-нет, – заикаюсь я.

– Вы подали документы в Стэнфордский университет, но вас не приняли. А ее приняли, так?

Я чувствую, как пылают щеки. Не верится, что они связались со Стэнфордом по поводу отказа в обучении.

Улыбка Хэтча становится жестокой.

– Вайолет могла себе позволить частный колледж, в то время как вы собирались продать машину, чтобы оплатить учебу в государственном университете.

Во мне вспыхивает гнев.

– И что?!

Он даже не морщится.

– Вайолет была красива, добивалась успехов в конном спорте. Она училась лучше всех в классе, и у нее было то, чего вы жаждали больше всего на свете. У нее был Драммер.

Я вскакиваю со стула, внезапно взбешенная тем, как фамильярно он говорит о Драммере, будто знает его.

– Что с того?! Это преступление? Думаете, я убила Вайолет?

Дыхание Патела учащается, а Хэтч с кривой ухмылкой на губах смотрит мне в глаза. В комнате повисает гробовая тишина, когда фэбээровец достает прозрачный пакетик для вещественных доказательств. Внутри – ожерелье от Тиффани с округлой подвеской, на которой начертана буква «В».

– Взгляните, Ханна.

Я смотрю на подвеску, и воздух стремительно вырывается из легких. Как он ее нашел? Она лежала в прахе моей собаки! Я сцепляю пальцы, чтобы унять внезапную дрожь в руках.

– Вы знаете, кому принадлежит это ожерелье? – спрашивает он.

– Похоже на то, которое носила Вайолет, – отвечаю я, чувствуя, как сердце прыгает в груди, словно кролик.

«Ладно, Хэтч. Довольно игр, – стучит в голове. – Валяй, сажай меня под арест, и покончим с этим».

– Итак, вопрос, – произносит Хэтч. – Как ожерелье Вайолет оказалось в шкатулке с прахом вашей собаки?

Он выкладывает передо мной фотографию ясноглазой Матильды, и злость пронзает меня, словно пуля. Как он смеет использовать мою собаку против меня?! Я поднимаю голову, встречаю его торжествующий взгляд и пристально смотрю в ответ. Волосы у меня растрепались и нависают на глаза, тело напряжено как пружина. Хэтч морщится и отводит взгляд. «Вот так, – думаю я. – Теперь ты меня понимаешь». Пожалуй, я ничего не потеряю, если скажу правду. Сделав глубокий вдох, снова откидываюсь на спинку стула.

– Я нашла его в машине.

– Почему вы решили скрыть находку от властей?

– Не знаю, – снова честно отвечаю я.

– Вы считаете, что связаны с исчезновением Вайолет, Ханна?

– Нет. – Снова это слово, лучший друг лжеца.

Он складывает пальцы домиком и долго изучает меня.

Мерно тикают часы на стене, Пател старается дышать как можно тише, агент у стены покашливает, а внутри меня бурлит правда. Часть меня хочет выпустить ее наружу, заполнить пустоту, принести всем счастье, помочь раскрыть дело… Но Вайолет не вернуть, и я подавляю в себе желание открыться.

Хэтч развязно садится на стол и наклоняется ко мне:

– Фотографии не расшевелили вашу память, Ханна?

Я понимаю его тактику. Он пытается достучаться до пострадавшего мозга информацией и фотографиями, относящимися к тому вечеру, чтобы заставить меня вспомнить, и ему плевать, если психолог сочтет его метод опасным. Вот ублюдок! Если бы я сама не вспомнила, сейчас бы уже совсем рассыпалась.

Пател выкладывает на стол еще одну фотографию:

– Узнаете?

Я киваю. Это стеклянный единорог, которого я подарила Вайолет на десятилетие.

Хэтч снова наседает на меня, сверкая глазами и плотно сжав губы:

– Мы полагаем, что это орудие убийства.

Он передает мне отчет криминалистической лаборатории. У меня словно перекручивает горло. Они подобрались совсем близко.

Пател изучает меня.

– Мы провели повторный анализ улик, собранных полицией на чердаке, и обнаружили микроскопический фрагмент кожи с головы Вайолет и следы крови на одной из подков статуэтки.

По спине у меня бегут неподдельные мурашки.

– Какой ужас…

– Это вам ни о чем не говорит?

Скрестив руки на груди, я качаю головой и молчу.

Снова Хэтч не выдерживает первым:

– Ханна, вы считаете, что Вайолет Сандовал мертва?

Я позволяю себе расплакаться настоящими слезами, потому что очень скучаю по подруге.

– Вы упомянули «орудие убийства», поэтому, пожалуй, да.

Хэтч недовольно кривит губы и снова поворачивается ко мне:

– Наши основные подозреваемые – Натаниэль Драммер и Лукас О’Мэлли. Вы можете назвать их своими близкими друзьями?

Мне не нравится, куда он клонит.

– Да, могу.

– Вы состоите в романтических отношениях с кем-то из них или с обоими?

Щеки пылают, но я не отвожу взгляда.

– Нет.

– Но вы преданы им.

Я коротко киваю.

– Достаточно, чтобы помочь друзьям скрыть тело?

Молча посылаю ему гневный взгляд.

Хэтч начинает ерзать и заходит с другой стороны:

– Или вы боитесь? Возможно ли, что вы покрываете Драммера или Люка, опасаясь мести? Тогда мы можем вас защитить.

Боюсь ли я Драммера? Ни в коем случае. Боюсь ли я Люка – сильного, решительного, злого Люка? Иногда. Я наклоняюсь вперед, устав от разбирательства:

– Я ничего не помню. Зачем, к чему все эти вопросы?

Пател выпрямляется на стуле, а Хэтч поправляет галстук и продолжает давить.

– Потому что нам нужна ваша помощь, – признается он, и теперь власть в комнате переходит ко мне. – Мы не можем никому из них предъявить обвинение в убийстве. Все улики косвенные, и у нас нет тела. Доказать в суде, что Вайолет была убита Драммером или Люком, не получится. Требуется нечто большее – показания свидетеля.

Я киваю. Так я и думала: копы действуют наудачу. Они даже не могут доказать, что Вайолет мертва. Пульс постепенно замедляется и выравнивается.

Хэтч хмурится.

– Мы знаем, что ваш джип ездил к озеру Гэп, куда, как мы полагаем, и было сброшено тело жертвы. Мы знаем, что Вайолет оставила следы крови в вашей машине. Мы знаем, что вы спрятали ожерелье, которое было на жертве в день исчезновения. Но мы не знаем, кто был за рулем. Дело не закрыто, Ханна, и я считаю, что вы были соучастницей. Если дадите показания против парней и скажете, где искать тело Вайолет, я могу предложить вам полное освобождение от ответственности.

«Полное освобождение от ответственности». Я плотно сжимаю губы. Сердце снова колотится. Хэтч не понимает того же, чего так и не поняла Вайолет. Чудовища не сдают Чудовищ.

– Ханна, ваш отец – шериф, и он говорит, что вы изучаете уголовное право в колледже и однажды сами можете пойти работать в правоохранительные органы. – Взгляд Хэтча становится твердым как сталь. – Я не понимаю одного: зачем девушке из такой семьи и с такими карьерными устремлениями скрывать улики?

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Моя семья стала такой, потому что когда-то отец отправил мою мать в тюрьму, где та и умерла.

Хэтч раскладывает передо мной все фотографии, включая ту, на которой журналист запечатлел алую дорожку закатного солнца в центре озера.

– Если хотите раскрывать преступления, Ханна, то почему бы не начать с этого? В последний раз спрашиваю: кто убил Вайолет Сандовал и где ее тело?

Троица агентов в комнате затихает. Я ощущаю знакомое желание сотрудничать. Хэтч наклоняется вперед и ждет, насупив густые брови.

Я больше не могу слышать приглушенное бормотание по ту сторону дверей и шум кондиционера. Мне известно, кто убил Вайолет, но если агенты считают, что я им все расскажу, то они совсем спятили.

– Не знаю, – отвечаю я, глядя ему в лицо.

У Хэтча дергается левый глаз.

– Это ваше официальное заявление?

– Да.

Пател хлопает папкой, чертыхаясь вполголоса. Хэтч берет пиджак и идет к двери, потом оборачивается ко мне:

– Мы никогда не закроем это дело, Ханна. Не прекратим расследование, пока тот или те, кто причастен к исчезновению Вайолет Сандовал, не понесут максимально суровое наказание по закону.

Он размашистым шагом выходит из комнаты.

Я в восхищении. Именно этого я и жду от Федерального бюро расследований, специальный агент Хэтч. И ничуть не меньше.

Глава 41

14 сентября

43 дня с исчезновения Вайолет

18:00

Агенты высаживают меня возле университетского городка, и мне даже не верится, что я все еще на свободе. Каким-то образом я сумела, как кошка, приземлиться на все четыре лапы, но дело не только в везении. Еще до того, как ко мне вернулась память, инстинкты работали на полную катушку, защищая Чудовищ и меня саму. Я совершила пару ошибок, но их недостаточно, чтобы арестовать кого-нибудь из нас.

Проходя мимо здания студенческого клуба, я вижу в тонированном окне собственное отражение и замираю как вкопанная. Поворачиваюсь и делаю шаг назад, чтобы разглядеть подсвеченное со спины отражение. Сгорбленная фигура в окне – это была я. После того как я вернулась из «Таргета» и услышала на улице енотов, а потом поговорила с Джастином, я увидела собственное отражение в стекле и вспомнила все. Но воспоминания не принесли облегчения, на которое я надеялась. Они принесли ужас.

Специальные агенты ошибаются. Вот что на самом деле произошло с Вайолет Сандовал.

Шестью неделями ранее

В 20:25 Вайолет присылает на наши обычные телефоны групповое сообщение: «Завтра я все расскажу полиции».

У меня замирает сердце, и грабли, которыми я собирала навоз, выпадают из рук.

Люк: «Какого хрена?! Нельзя же так!»

Мо: «Что значит “все”?!»

Вайолет не отвечает. Никаких серых точек. Ничего. Я звоню ей, но сразу включается автоответчик. Дрожащими руками набираю номер Драммера. Он тоже не отвечает.

Вхожу в приложение-локатор. Черт! Он уже там, на чердаке! Он поехал к ней без нас. Проклятый Драммер! Ему одному с Вайолет не справиться. Только не сейчас.

Я выскакиваю из сарая и бегу к машине, на ходу отправляя сообщение Люку и Мо по предоплаченным мобильным: «Встречаемся на чердаке. Прямо сейчас».

Люк: «Вас понял!»

Мо: «Постараюсь!»

Залезаю в джип и чувствую, как мой обычный телефон выскальзывает из кармана и разбивается вдребезги. Черт! Я не могу думать, не могу дышать.

Давлю на газ и с проворотом шин, расшвыривая камни по кустам и виляя, выезжаю на дорогу. Неуклюжий джип опасно кренится на виражах, но мне плевать. Я просто веду машину.

Мы должны вместе решить эту проблему. Должны заставить Вайолет передумать. А если уж ей так не терпится рассказать правду, пусть они с Драммером начнут с того, что признаются мне, и речь не о сраном пожаре!

Это было последнее, что осталось в памяти, но когда вернулись остальные воспоминания, они нахлынули разом, словно вода из прорвавшейся дамбы…

* * *

Шины джипа скрипят по щебеночной дорожке Сандовалов. «Импала» Драммера уже здесь, припаркована так, чтобы ее не было видно из дома. Поднимаю голову и замечаю свет на чердаке. Медленно загоняю джип между двух больших сосен, чтобы застать Вайолет и Драммера врасплох.

Бесшумно вылезаю из машины и крадусь сквозь темноту к задней части особняка. Лулу обычно забывает запереть черный ход, потому что пудели весь день пользуются этой дверью, выбегая из дома и возвращаясь обратно. Пробую пошевелить ручку, и она поворачивается. Створка скрипит. Я аккуратно открываю ее и вхожу в дом.

В общей комнате орет телевизор, и кто-то тихо похрапывает на диване. Это Лулу Сандовал. Она каждый вечер засыпает, выпив на ночь несколько бокалов вина. Я оставляю дверь открытой и спешу к узкой и крутой черной лестнице, ведущей на третий этаж.

Осторожно ступая, поднимаюсь на крошечную площадку, поворачиваюсь и лезу дальше. Старые ступеньки сделаны из вишневого дерева. Они стонут и прогибаются под ногами, но дом полон подобных шумов, и жалобы ступенек растворяются среди прочих вздохов и скрипов старого дома. Наверху дверь чердака закрыта, но в ней есть огромная старинная замочная скважина. Я опускаюсь на колени и заглядываю в нее.

Увиденное заставляет меня отшатнуться: Драммер и Вайолет целуются на красном диване. Сердце пускается галопом. Они полностью одеты, но майка у Ви задрана, а ресницы мокрые от слез. Как и у него. Они целуются так страстно, будто изголодались друг по другу, их лица искажены. Они стараются не шуметь, сдерживая негромкие стоны.

Драммер приспускает джинсы, задирает ей юбку и начинает размеренные движения. Вайолет вцепляется в него, хватая ртом воздух, и я понимаю, что они занимаются сексом. Боже!

Отпрянув от скважины, я закрываю уши ладонями.

Когда все заканчивается, я спешу обратно к скважине и наблюдаю за ними. Драммер поправляет футболку. Они оба прекрасны, раскрасневшиеся и взъерошенные. Я прикусываю губу и слушаю.

– Это был последний раз, – говорит Вайолет, переводя дыхание. – Пока мы не расскажем правду о пожаре, все кончено.

– Не похоже, что кончено, – поддразнивает Драммер; губы у него все еще влажные от поцелуев.

Вайолет садится и поправляет майку, умело заматывается в шаль и расправляет короткую твидовую юбочку.

– Я не хочу больше с тобой встречаться, если ты не можешь быть честным… о пожаре или о нас. Не люблю секреты. Нам не надо было врать. Мне не надо было врать шерифу Уорнеру, – поправляется она.

Драммер хватает ее за плечи и заставляет посмотреть на него.

– Пожалуйста, не говори ничего, Ви. Я скажу, что сам устроил пожар, если хочешь. Только других не выдавай.

Она открывает рот, нахмурив черные брови.

– Так нечестно. Мы виноваты все впятером и должны принять последствия. В этом и смысл. Чтобы отчистить совесть.

Он качает головой.

– Нечестно, что проблемы сейчас только у Мо и Люка, – сердится Ви.

– Знаю, – соглашается Драммер, все еще качая головой. – Но Ханна права: если мы признаемся, ничего не изменится. Мы только разрушим собственные жизни.

– Они уже разрушены, – шепчет она. – Только вы все этого, кажется, не понимаете. Мы знаем, что натворили. Знаем! И вина будет преследовать нас до конца жизни. Тебя это не пугает?

– Да, пугает, – соглашается он, прикусив губу.

– Но если мы сознаемся и понесем наказание, нам станет легче. Мне уже стало легче, как только я решила все рассказать.

Драммер хватается за голову.

– В Гэп-Маунтин нас все возненавидят…

– Ну и пусть. Я сама себя ненавижу.

– Да, но мы-то здесь выросли, – вздыхает он. – Не годится решать, не поговорив с остальными.

Лицо Вайолет суровеет.

– Хочешь сказать, не поговорив с Ханной, да? Вот, кстати, еще одно, Драммер: ты должен сказать ей о нас.

Сердце у меня в груди начинает трепетать.

– Вы обе скоро уезжаете в колледж. Зачем сейчас ей рассказывать? – спрашивает он.

Вайолет косится на него:

– Потому что это еще один секрет.

Драммер смотрит на нее, и его взгляд полон такой жалости и любви, что у меня перехватывает дыхание.

– Это убьет ее, Ви. Мы лучшие друзья Ханны. Я не могу причинить ей такую боль.

– Потому что она влюблена в тебя?

Он пожимает плечами, и Вайолет напрягается.

– Тебе ведь нравится водить ее за нос, верно? – тоном обвинителя произносит она. – Ты дразнишь ее и держишь на крючке. Бежишь к ней со всеми своими проблемами. Может, она тебе нравится, а ты просто не хочешь этого признавать?

Сердце начинает стучать еще быстрее. От унижения я не могу пошевелиться.

Драммер смеется, будто симпатия ко мне – что-то нелепое.

– В этом смысле она мне не нравится. Не беспокойся.

– Ханна красивая, – возражает Вайолет.

Он снова пожимает плечами.

Мои пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони.

– Если ты ей о нас не расскажешь, это сделаю я. – Голос Вайолет становится требовательным, и Драммер начинает упрямиться.

– Нет, – обиженным тоном заявляет он.

Я вижу, что в Вайолет просыпается собственница и ее требования к Драммеру будут только расти. Их отношения обречены, думаю я и улыбаюсь.

Вайолет скрещивает руки на груди:

– Что значит «нет»? Я больше не хочу ничего скрывать. Хватит с меня вранья!

Он встает:

– Не указывай мне, что делать. Ханна – моя подруга.

– А вот нет! – Она переходит на громкий шепот, губы напрягаются и вытягиваются в тонкие линии. – Это твой запасной аэродром, всегда наготове, если тебе вдруг понадобится. Ты с ней уже спал?

– Господи, нет, конечно. Она мне как сестра.

Вайолет задирает подбородок.

– Вранье! Будь она тебе сестрой, ты бы не скрывал от нее наши отношения.

Я наблюдаю за обоими через скважину, переводя взгляд с одного на другого, пока они ругаются из-за меня, и начинаю закипать от злости.

Драммер гневно смотрит на Вайолет:

– Ты же скрываешь меня от бабушки!

– Это другое! – дрожащим голосом вскрикивает она.

– Вовсе нет. Ты не хочешь признаваться ей, что трахаешься с местным парнем, а я не хочу признаваться Ханне, что трахаю одну из ее лучших подруг. Как же ты лицемерна, Ви!

Вайолет понижает голос:

– Убирайся. Просто уходи.

Драммер отступает, надевает кеды и начинает их зашнуровывать.

– И я не использую Ханну.

– Тогда расскажи ей о нас, не мучай ее. Она же тебя любит.

Он вытаскивает из кармана ключи от машины и злобно глядит на Вайолет:

– Почему ты хочешь поссориться? Почему не можешь просто успокоиться?

– Потому что ты трус, а Ханна – твоя марионетка! Меня от вас тошнит! Вы оба больные!

Во мне вспыхивает ярость, но тут Драммер хватает Вайолет за запястья и рывком отрывает от дивана, поднимая на один уровень с собой.

– Возьми свои слова обратно!

Вайолет впивается ногтями в его руки.

– Или что?

Он встряхивает ее из всех сил.

– Возьми их обратно!

– Поверить не могу, что ты ее защищаешь! – Вайолет бьется, словно рыба на крючке, оставляя длинные красные царапины на предплечьях Драммера.

Высвободив руку, она бьет его в челюсть. Он чертыхается, выворачивает ей кисть и отталкивает от себя. Вайолет врезается спиной в письменный стол и лицом вверх падает под него. Затаив дыхание, я смотрю, как стеклянный единорог, которого я подарила, когда ей было десять, раскачивается из стороны в стороны, а потом падает вниз, с тошнотворным глухим звуком ударяя ее в висок.

Вайолет вскрикивает и хватается за голову. Широко раскрытые глаза заливаются слезами. Кровь длинной полоской струится по лицу. Красные капли впитываются в белый ковер.

– Ты меня ударил! – кричит Вайолет.

– Черт! Прости! – Драммер бросается к ней, но она его отталкивает.

Потом удивленно пялится на кровь и на покрасневшее вывернутое запястье.

– Уйди. Убирайся!

На лице Драммера мелькает испуг.

– Нет, давай помогу…

Он поднимает единорога, обтирает футболкой и ставит на место. Подвигает стол. Пытается осмотреть ее рану.

Вайолет распрямляется на все свои метр пятьдесят пять и, повернувшись к Драммеру, произносит ровным ледяным тоном:

– Уходи немедленно, или я закричу.

Губы у Драммера дрожат, но он разворачивается и выбегает с чердака на главную лестницу, а потом к своей машине. Вдалеке слышно, как его «импала» заводится и уезжает.

Вайолет издает грудной расстроенный стон и прислоняется к стене. Потом сползает на пол и садится спиной к стенке, держась за голову. Кровь проступает у нее между пальцев и капает на пол. Вайолет отдергивает руку от головы и смотрит на алую жидкость, стекающую по запястью.

– Ох… нет… – стонет она.

Вайолет не выносит вида крови – так было всегда. Она быстро моргает и падает без чувств.

Не в силах сдержать эмоции, я вскакиваю и выпрямляюсь. Черт! Плохо дело! Я уже начинаю открывать маленькую дверь на чердак, как вдруг с другой стороны дома слышу тихий звук, который мне очень хорошо знаком. Когда нам было лет по четырнадцать-пятнадцать, мы забирались на чердак и вылезали с него через окно, карабкаясь по шпалере для вьющихся растений, которая приставлена к стене дома.

И вот прямо сейчас кто-то ползет наверх.

Глава 42

2 августа

0 дней с исчезновения Вайолет

21:10

Боже! Если Вайолет увидят в таком виде, то сразу обвинят Драммера! Я врываюсь в комнату, поднимаю ее легкое тело и тащу к площадке задней лестницы. Прислонив Вайолет к стене, я возвращаюсь и бросаю подушку поверх пятен крови на ковре.

Выскользнув из комнаты, я закрываю дверь и, затаив дыхание, приникаю к замочной скважине.

Возникшие в окне крепкие мужские руки поднимают стекло. В комнату влезает Люк, вытаскивает предоплаченный телефон и начинает писать. Черт! Вдруг он пишет Вайолет? Конечно же, из лежащей на столе сумочки доносится писк телефона. С тяжелым вздохом Люк достает трубку Вайолет, потом возвращает на место и бормочет:

– Черт подери, да где же ты?

Он ждет немного, похрустывая костяшками пальцев, потом снова чертыхается и выуживает из сумочки кошелек. Я с ужасом вижу, как Люк вытаскивает все деньги и сует их себе в карман, который тут же оттопыривается. После этого он покидает чердак тем же путем, каким и пришел.

Я выдыхаю и оборачиваюсь к Вайолет, но тут же теряю дар речи. Когда я опустила ее возле стены, она согнулась и упала щекой на пол, будто сломанная кукла. На лице ни кровинки, губы совсем потеряли цвет. Она кажется мертвой.

– Драммер, ну ты и козел… – шепчу я.

Нагадил и сбежал. Как всегда. Но Вайолет не мертва, просто без сознания. Я вижу это по размеренному дыханию. И все же, если не удастся успокоить ее, когда она очнется, кто знает, чем кончится дело. Вдруг Вайолет обвинит его в нападении и расскажет, что мы причастны к пожару? Тогда по милости Драммера все угодят в тюрьму. «Я сдохну, если окажусь за решеткой». Его слова побуждают меня к действию. Нужно все исправить.

Вайолет со стоном начинает шевелиться. Хорошо. Отвезу ее в больницу.

Я захожу в комнату, забираю из сумочки телефон и предоплаченный мобильник, а потом возвращаюсь и тяну Вайолет за руку:

– Давай, Ви, поднимайся.

Она морщится и пытается встать, но ноги подламываются, словно у новорожденного жеребенка. Кажется, она совсем не осознает, что у нее на ногах тяжелые ботинки, думаю я, помогая ей подняться. Если бы Вайолет пнула Драммера, вместо того чтобы вырываться, то сейчас была бы в полном порядке.

Мне легко поддерживать Вайолет одной рукой, потому что я намного выше ростом. Она начинает оживать, и я неловко помогаю ей спуститься по черной лестнице на первый этаж.

Когда мы проходим мимо общей комнаты, Лулу переворачивается с боку на бок, но ее дыхание остается глубоким и ровным, а похрапывание – таким же мирным. Мы проходим мимо и, выскользнув в заднюю дверь, огибаем дом. Датчик движения включает фонарь, и я вздрагиваю, увидев человека. Нет… Это не человек: это мое собственное отражение, подсвеченное со спины. С растрепанными волосами, ссутуленными плечами и полуотключившейся подругой на руках я кажусь огромной и страшной. Я отворачиваюсь.

Мы подходим к джипу, припаркованному в тени, и голова Вайолет прижимается к моей груди. Похоже, сидеть она не сможет, поэтому я кладу ее на заднее сиденье рядом с остатками еды, а сама сажусь за руль, завожу двигатель и давлю на педаль газа.

По пути от дома я нагоняю Люка, который едет на велосипеде. Он останавливается и машет мне рукой. Черт! Я чуть опускаю стекло, надеясь, что Ви не очнется.

– Ты не видела Вайолет? – спрашивает он.

– Нет, а ты? – нервно отзываюсь я.

Он хмурится.

– Нет. Наверное, Драммер приехал первым. Может, они пошли куда-то? – Люк чешет в затылке. – Слушай… После сообщения про полицию она позвонила мне и предложила взять немного денег, не потревожив ее бабушку. Но Вайолет, похоже, забыла открыть окно на чердаке. Если увидишь ее, скажи, что деньги у меня.

– Хорошо. Но с чего это она решила дать тебе денег?

Я удивлена, потому что, при всей щедрости Вайолет, мы никогда не брали у нее в долг. Думаю, так проявлялась наша гордость Чудовищ.

Он краснеет.

– Просто захотела поддержать меня, пока я не вернусь домой. Она сама настаивала.

С трудом проглотив ком в горле, я отвечаю:

– Я ей скажу.

Потом закрываю окно и уезжаю, пока Люк не попросил его подвезти или не заметил тело на заднем сиденье.

Когда мы выезжаем на шоссе, лицо Вайолет снова обретает цвет.

– Ханна? – Она хлопает ресницами, пытаясь сфокусировать взгляд на мне.

Я облегченно вздыхаю.

– Ты меня напугала. Ударилась головой.

– А Драммер?..

– Тише… Его здесь нет. Просто ложись, и я отвезу тебя к врачу.

– Господи, что за вонь? – жалуется она.

– Остатки тушеной говядины твоей бабушки, – смеюсь я.

Подъехав к развилке, я останавливаю машину. Больница прямо впереди. Вайолет трет лоб и видит, куда мы приехали.

– Все в порядке, Хан. Мне не нужен врач.

– Точно?

– Да. Где мой телефон?

Пока она ощупывает заднее сиденье вокруг себя, я выворачиваю руль и даю газу. Хорошо, что она пришла в себя, потому что нам нужно поговорить с ней о завтрашнем походе в полицию. Где-нибудь в укромном месте.

– Куда мы едем? – интересуется она.

Я улыбаюсь.

– К Провалу. Куда же еще?

Глава 43

2 августа

0 дней с исчезновения Вайолет

21:50

К Провалу я направляюсь окольными дорогами, поскольку не хочу, чтобы кто-нибудь из помощников отца остановил меня с окровавленной и плохо соображающей девчонкой на заднем сиденье. Пока мы едем среди деревьев, вытянувшихся вдоль дороги, словно древние стражи, Вайолет перебирается на переднее сиденье. Лицо и шаль у нее заляпаны кровью.

– Зачем мы едем на озеро?

– Поговорить.

– Серьезно? – Она тревожно потирает травмированное запястье. – Представляешь? Драммер толкнул меня!

Если я правильно помню, то он взбесился, когда она оскорбила меня, но только качаю головой в ответ.

У начала тропы паркуюсь на дополнительной стоянке и долго смотрю в лобовое стекло. Прекрасный вечер. В свете луны сосновые иглы серебрятся, будто припорошенные снегом, и в ночном небе сверкает россыпь звезд. Дым от пожара рассеялся. Я выхожу из джипа и вдыхаю теплый аромат леса. Интересно, как будет пахнуть в Сан-Диего? Буду ли я тосковать по здешним лесам?

– Ханна, мне плохо, – стонет Вайолет.

– Тебе нужен свежий воздух.

Я наклоняюсь и вытаскиваю ее из машины, замечая капельки крови на заднем сиденье. Но выглядит Вайолет уже лучше. Помогаю ей встать на ноги.

– Я тебя держу.

Она запрокидывает голову, и луна освещает лицо. На лбу зияет рана, но раны на голове всегда выглядят хуже, чем на самом деле, верно?

– Где Драммер? – спрашивает она, покачиваясь.

– Я же сказала, ушел. Побил тебя и ушел.

Может, она наконец сообразит, что он трус и в подметки ей не годится.

– Давай, Ви. Идем к воде и умоемся.

Вайолет кивает. Она достаточно пришла в себя, чтобы идти, и мы направляемся к западному берегу Провала, где останавливаемся на каменистой площадке над озером. Крутой склон резко обрывается и встречается с водой прямо под нами. Дети любят нырять с этого уступа, потому что здесь нет риска получить травму, ударившись о подводный камень. Только шестьсот метров холодной воды. Но и пляжа здесь нет – без посторонней помощи не выбраться.

Перед нами раскинулось озеро, темное, если не считать дорожки лунного света, и куда более глубокое, чем любые тайны, которые есть между мной и Вайолет.

– Давай сюда шаль.

Она послушно разматывает дорогой шелк на шее и протягивает мне. Тушь на ресницах размазалась после секса и слез, и я уверена, что почувствую запах Драммера, если приближусь к ней. Эта мысль меня отрезвляет, и я отворачиваюсь, глядя в сторону леса, где Люк закурил трубку. Нельзя забывать, зачем я здесь. Нужно заставить Вайолет передумать. Я макаю шаль в воду и осторожно промываю ее рану.

Она слабо улыбается, и на прекрасном лице появляются две темные ямочки. В Вайолет прекрасно все: от хрипловатого тембра голоса до изящных рук и выразительных губ. Я понимаю, что просто пялюсь на нее.

Но, как и Драммер, она расцветает, когда на нее обращают внимание, и сейчас смотрит в ответ, моргая длинными ресницами. Потом поднимает руку к груди в поисках подвески и вздрагивает.

– О нет! Где мое ожерелье?!

Она срывается с места и начинает ползать среди камней, ощупывая каждую трещинку.

Я наклоняюсь и помогаю ей. Мы ищем везде.

– Наверное, осталось у тебя дома.

– Только бы я его не потеряла, – бормочет она.

Минуту спустя Вайолет останавливается отдохнуть, и ее взгляд скользит по ровной зеркальной поверхности озера и лесам за ним. Она напевает себе под нос несколько тактов из песенки и машет рукой в сторону Провала.

– Звезды в озере и озеро в небе. Все зеркально отражается. Ты видишь?

– Я вижу только воду.

Она смеется.

– Нет, это зеркальный мир, в котором все наоборот. В котором мы не устраивали пожар.

Хорошо, что она сама об этом заговорила.

– Я его не вижу, Ви. Я вижу только этот мир, где мы-таки устроили пожар. Нам нужно об этом поговорить. Нельзя рассказывать полиции, что произошло на самом деле.

Ее пальцы скрючиваются, словно когти; острый подбородок выдвигается в мою сторону.

– Это был несчастный случай, Хан!

– Господи… Ты до сих пор не понимаешь, – качаю я головой. – Это преступление. Погибли люди. Вместо колледжа мы отправимся в тюрьму. Хочешь, чтобы твоя бабушка узнала, как ты обманула моего отца? А как насчет твоих родителей? Хочешь, чтобы они узнали, как ты помогла устроить пожар, убивший десять человек, а потом солгала шерифу?

Она кривит личико.

– Ханна, прекрати! Поймают нас или нет, это ничего не меняет. Мы-то знаем, что натворили.

– Это меняет все!

– Я уже решила.

Глаза мне щиплет от слез.

– Как ты можешь отправиться за решетку и утащить за собой Драммера и всех нас? У адвоката Люка есть возможность добиться снятия с него обвинений.

– Дело не в этом. Лучше рассказать самим, чем попасться. Пожалуйста, отвези меня домой. Я же говорю, мне плохо. – Она отряхивает пыль с юбки, покачиваясь на камне над водой.

– Нужно, чтобы мы все согласились, – бормочу я.

– Хочешь сказать, мы все должны согласиться с тобой? Все кончено, Ханна. Мо сегодня звонила и наорала на меня, Люк умолял молчать, а Драммер предложил взять всю вину на себя. Но никому из вас нет дела до того, чего хочу я!

Я подхожу к ней.

– Ты ведь собираешься в Стэнфорд? Если расскажешь полиции, нам предъявят обвинение в неумышленном поджоге и, возможно, убийстве. За деньги ты сможешь найти хорошего адвоката, но откупиться от обвинения в убийстве не получится, Ви. Почему одна ты этого не понимаешь? И, можешь быть уверена, Стэнфорд мигом аннулирует твое зачисление.

Вайолет выгибает бровь.

– Ты забываешь, что я богата, Ханна. Мне не нужен колледж.

– А мне нужен, – сиплю я, чувствуя, как ускоряется дыхание. – Не будь сволочью, Ви.

– Зачем изучать уголовное право, если тебе плевать на закон? Ты понимаешь, как это лицемерно?

Все ее тело напрягается. Она кривит лицо, изображая меня, и бубнит механическим голосом:

– Я Ханна. Я хочу бороться с преступностью, как мой отец, и мне все равно, сколько законов придется ради этого нарушить.

Потом она хохочет так, что смех сменяется икотой.

Лицо у меня каменеет, кулаки сжимаются, голос становится ниже.

– Я лишь стараюсь защитить нас.

– Нет, ты защищаешь себя, – нетерпеливо фыркает Вайолет. Она видит, что я обижена, и решает сыпануть соли на рану: – Может быть, вы, Чудовища, и способны жить в бесконечном страхе перед полицией и с десятью трупами на совести, а я не могу!

– Ты ничем не лучше нас, – шиплю я.

Она шагает навстречу мне и наконец выплескивает накопившиеся эмоции:

– Когда вся эта юридическая дребедень закончится, я сюда больше не вернусь! Следующее лето проведу в Европе. К чертям вас всех, и к чертям ваш Гэп-Маунтин.

К чертям наш Гэп-Маунтин? Я моргаю, чувствуя, как внутри все кипит. Сосны вокруг сливаются в сплошную полосу.

– А как же Драммер? Я знаю, что вы вместе.

Она в ужасе отступает:

– Он тебе рассказал?

– Ни хрена он мне не рассказал. Просто это очевидно. К тому же я слышала, как вы ссорились на чердаке. И я не его «запасной аэродром»!

У нее перехватывает дыхание.

– Ты шпионила за нами?

– Если бы ты его любила, ты бы не стала сдавать его полиции, – продолжаю я, не обращая внимания на вопрос.

Впившись друг в друга взглядами, мы начинаем кружить по площадке. Ее голос ревет, словно ветер в бурю:

– Я люблю его и знаю, что для него лучше. Ему нужно искупить вину. И еще – убраться подальше от тебя.

Я не в силах ответить. Все тело напряжено, из глаз катятся слезы.

– Ты одержима, Ханна, – бросает Вайолет.

– Нет! – кричу я, приближаясь к ней. – Драммер любит меня. И уже начал уставать от тебя.

Не знаю, правда ли это, но гневное выражение на лице моей соперницы того стоило. Я не вижу ничего, кроме кукольного личика Вайолет: идеальные длинные ресницы, высокие скулы, темные ямочки и пухлые губки. И вдруг она кажется совершенно… ненастоящей.

– Ты притащила меня сюда, чтобы наорать? – спрашивает она.

Я делаю еще шаг навстречу, сжав кулаки.

– Пообещай, что не расскажешь, и я отвезу тебя домой.

– Ничего не выйдет, – возражает она, скрестив руки на груди. – Да и я уже приняла решение.

Я хватаю ее за руку:

– Да подумай уже о ком-нибудь, кроме себя!

Она удивленно открывает рот.

– Я и думаю! Думаю о той женщине, которая погибла из-за нас. У нее были дети, Хан!

Я подтаскиваю Ви к себе, возвышаясь над ней, и чувствую, как дрожат мускулы. Она смотрит широко распахнутыми глазами и начинает съеживаться. Я говорю отрывисто, и каждое слово вылетает изо рта тяжело, как камень:

– Ты солгала первой, Вайолет. Ты это начала.

Она пялится на меня снизу вверх, и зрачки у нее расширяются.

– Потому что я была укуренная и глупая! И потому что тогда еще никто не погиб! Теперь полиция охотится за нами, Люк пытался съехать со скалы, а Мо не может позволить себе колледж.

Вайолет поднимается на цыпочки, и ее губы кривятся в коварной ухмылке.

– А вот чего не понимаешь ты, Ханна: я могу делать все, что захочу! – Она набирает воздуха в грудь. – А я хочу рассказать!

Я не верю своим ушам. Никогда еще не видела Вайолет такой злобной, такой бессердечной.

На щеках у нее вновь проступают торжествующие ямочки.

– И тебе меня не остановить!

Все происходит мгновенно. Я поднимаю руки и толкаю ее с такой силой, что она летит спиной вперед. Глаза у нее широко распахнуты.

– Ханна!

Руки Вайолет разрезают ночной воздух, описывая идеальную дугу. Она падает с уступа в Провал с громким плеском, который разносит эхо.

Глава 44

2 августа

0 дней с исчезновения Вайолет

22:40

Дыхание замирает, когда я наклоняюсь над обрывом и вижу, как Вайолет отфыркивается и бьет руками по воде. Она тянет ко мне руку:

– Вытащи меня!

Я присаживаюсь на корточки.

– Нет.

– Ханна! – кричит она. – Тут холодно! Она с трудом держится на воде, цепляясь за отвесную стену на краю бездонной ямы, которую мы зовем озером. Ногти, покрытые синим лаком, царапают камень. Она снова начинает молотить по воде, сражаясь с тяжелыми ботинками и намокшей одеждой.

Скрестив руки на груди, я требую:

– Пообещай, что не расскажешь.

Лицо у нее бледнеет, зубы начинают стучать.

– Это нечестно! Помоги!

Она снова поднимает руку и тут же начинает уходить под воду и снова изо всех сил бьется, стараясь остаться на поверхности.

– Ханна, прошу тебя! Это не смешно!

– Ты права, это не смешно. Речь идет о наших жизнях, – хрипло отвечаю я, вспоминая Чудовищ. – Ты угрожала нам, Ви. И должна взять свои слова назад.

Она пытается шевелить ногами, дыхание становится тяжелым. Представляю, как дорогие высокие ботинки от Гуччи наполняются водой и превращаются в гири. Вайолет сдастся. Ей придется, иначе она утонет.

– Пообещай, – повторяю я.

Она бросает полный ненависти взгляд сначала на меня, потом на пляж в паре сотен метров от нас.

– Иди к черту!

И плывет по направлению к пологому берегу. Я вздыхаю: вот упрямая!

Вайолет преодолевает метров пять и снова погружается. Потом с трудом выныривает на поверхность и молотит руками по воде. Она бьется до конца, но молча.

– Вайолет! – окликаю ее я.

Она открывает рот, но не успевает заговорить и вновь уходит под воду. Черные волосы болтаются у поверхности, словно водоросли.

Я смотрю и жду, когда она снова вынырнет. Ви обожает театральность.

Проходит минута, а то и всего несколько секунд – я не уверена.

– Вайолет! – Я еще сильнее склоняюсь над краем площадки. – Эй, Вайолет!

Черт! Сбрасываю обувь и ныряю. Холодная вода обжигает грудь. Я глубоко ныряю с открытыми глазами и ищу Вайолет. Здесь нет ни водорослей, ни пологих уклонов – только непроглядная чернота.

Я погружаюсь еще глубже в темные воды, пытаясь дотянуться, найти ее, пока в легких не начинает жечь. Черт, черт, черт! Я выскакиваю на поверхность, жадно заглатываю воздух и снова ныряю. Холод проникает под кожу, а сердце стучит в грудной клетке с такой силой, что становится больно. Я плыву, пока не закладывает уши и боль не пронзает голову острыми иголками.

И тут я вижу ее в глубине. Она тянет ко мне руки, напоминающие щупальца.

Я что есть силы отталкиваюсь от воды ногами, пока наши пальцы не соприкасаются и мы не сцепляемся руками. Я пытаюсь всплыть, таща Вайолет за собой, но ее ботинки и одежда тянут вниз, и мы начинаем проваливаться вместе. Легкие у меня разрываются.

Ее рот открывается в безмолвном крике. Она вцепляется в меня, словно пытаясь забраться вверх по моей руке. Ее ногти впиваются мне в кожу. Меня охватывает паника. Сейчас мы обе утонем.

Нет! Не хочу!

Я хватаю ее пальцы и отрываю их от моей руки. Струйка пузырьков вырывается изо рта Вайолет, и мы продолжаем стремительно падать на дно Провала. Один сильный толчок ногами – и я освобождаюсь от хватки.

«Прости», – мысленно говорю я, бешено гребя к поверхности. Оборачиваюсь и вижу колышущиеся черные волосы, искривленные губы и испуганные глаза. А потом ее поглощает тьма.

Я доплываю до поверхности, откашливаясь и фыркая. Обрыв, на который Вайолет не смогла вылезти, словно издевается надо мной: я тоже не в силах на него забраться. Я в ловушке, но, в отличие от Вайолет, на мне нет тяжелых ботинок и я не жду, что меня кто-нибудь спасет. Я плыву к пляжу и с трудом выползаю на каменистый берег.

Потом лежу на боку и глубоко и отрывисто дышу. Ее больше нет – прекрасной, веселой, яркой Вайолет. Господи, ей падать еще шестьсот метров, прежде чем она достигнет дна.

Перевернувшись на спину, я смотрю на луну и вдруг понимаю, что Вайолет не вернется. Из горла вырывается пронзительный крик, переходящий в скорбный вой. Вдали ухает сова и тявкают койоты – надгробная речь на все времена.

Я долго лежу неподвижно. В голове пусто, волосы и одежда подсыхают на ветру. Потом я встаю, беру ее телефоны и бросаю их в озеро. Нахожу свою обувь и как в тумане еду домой окольными путями.

Возле дома я останавливаю джип на дорожке и сижу в салоне, дрожа и плача. Едва я решаю пойти в дом, как медведица, бродившая вокруг нашего участка, выскакивает из-за деревьев и несется ко мне, истекая слюной. Она учуяла запах говядины и крови. Я бегу – худший вариант в такой ситуации. Медведица нагоняет меня и сбивает с ног одним взмахом огромной лапы. Я сворачиваюсь в клубок, и звериные зубы впиваются мне в голову. Я ору, зову на помощь. Потом слышу яростный лай Матильды. И это действительно последнее, что я помню.

Глава 45

14 сентября

43 дня с исчезновения Вайолет

18:23

Солнечный свет пробивается через сомкнутые веки, и я вспоминаю, где нахожусь. Я в колледже, смотрю на собственное отражение в окне библиотеки.

Оглядевшись, вижу, что некоторые ребята косятся на меня с любопытством. Сколько я уже стою здесь? Склонив голову, широким шагом иду по траве, словно мне нужно куда-то.

Я чувствую некоторое облегчение оттого, что теперь понимаю значение смутных образов: злые голоса, кровь на белом ковре, сгорбленная фигура в окне. Но никакого облегчения не приносит понимание, что во всем виновата я сама. Мальчишки не убивали Вайолет. Это сделала я. И моя собака тоже погибла из-за меня.

Я вижу перед собой Вайолет – мокрые волосы облепили голову; круглые, испуганные, злые глаза; ее голос: «Ханна, прошу тебя! Это не смешно!» – и ко мне приходит мысль: а не специально ли я слишком долго ждала, прежде чем попытаться помочь? Неужели я убийца, «вся в мать»? В голове начинает покалывать. Нет, не специально. Я бы не смогла. Но я очень разозлилась и обиделась. Вайолет послала к черту Гэп-Маунтин, а значит, она послала к черту и меня.

Мне трудно дышать, в глазах мутится от слез. Возможно, я смогла бы простить ее, если бы она рассказала о пожаре. Возможно, смогла бы простить, что мы любили одного и того же парня. Но вряд ли смогла бы простить ей желание бросить меня. Я скучаю по ней. В самом деле скучаю. Но Вайолет ошибалась. Ей никогда не покинуть Гэп-Маунтин.

Впившись ногтями в собственные ладони, я вспоминаю, как все начиналось. Как мы пятеро подружились, потому что никто из нас не захотел играть человека в летнем спектакле. Наверное, эта дикость – наше влечение друг к другу и желание быть чудовищами – в конце концов нас и разделила.

В одном я совершенно уверена: как только станет известно, что я спрятала ожерелье Вайолет, друзья меня возненавидят. Да, Драммер причинил ей боль, но он не убивал Ви. Да, Люк взял у нее деньги, и я понимаю, почему он боялся, что полиция это выяснит, но я верю его версии, что Вайолет сама предлагала их ему. И никто из Чудовищ не сказал о причастности Вайолет к пожару. Они любили ее не меньше, чем я. Пытались ее защитить. Что они сделают со мной, если однажды выяснят правду? Лучше не думать.

Не знаю, куда идти, и просто гуляю. В задумчивости проходя мимо студенческого клуба, вспоминаю, что завтра сдавать работу по этике. Этика, черт бы ее побрал! По какую сторону закона я на самом деле нахожусь?

Тянусь за телефоном и вспоминаю, что его изъяли в ФБР, но обнаруживаю в заднем кармане кусок картона. Он выпадает на бетон, и я нагибаюсь, чтобы поднять. Это визитка специального агента Хэтча. Внимательно изучаю обе стороны. Еще не поздно. Я могу позвонить ему, сознаться…

Но я потратила столько сил, чтобы не попасть в тюрьму и начать учиться, чтобы выжить, и вот я жива и все еще на свободе. Щурясь на карточку Хэтча, я понимаю: если рассказать правду о Вайолет, никто не поверит, что это не было предумышленное убийство. Учитывая пятна крови в джипе, частички кожи на подаренном мной единороге, перемещения машины тем вечером и попытку спрятать ожерелье в прахе моей погибшей собаки, мне никак не доказать, что смерть Вайолет была несчастным случаем. К тому же правда будет включать и ее причастность к пожару, что ляжет темным пятном на ее репутацию. Это никому не нужно.

Меня охватывает ощущение нереальности происходящего. Щебетание птиц, шелест листьев на ветру, потоки студентов, разделяющиеся вокруг меня и снова сливающиеся, словно стайки рыб. В солнечном Сан-Диего прекрасный день, и я наконец-то здесь, в колледже, изучаю уголовное право, как и хотела.

Я скучаю по Чудовищам и по нашим безмятежным летним денькам на озере. Когда все уже вот-вот должно было измениться, но еще не изменилось. Когда дни были золотистые и теплые, пестрящие смехом и пропитанные надеждой. А потом мы впятером совершили охрененную ошибку.

Я больше не слышу проезжающих мимо велосипедов и скейтов, гула толпы или смеха студентов. Сердце учащенно бьется, колени дрожат. Передо мной раскидывается будущее – прекрасное и неизведанное. Я вдыхаю и выдыхаю.

И понимаю, что я – это Провал. Я пожираю чужие тайны. Я сделала все возможное, чтобы защитить Чудовищ, как и обещала. Я пыталась защитить и Вайолет. Уговаривала ее не раскрывать правду, которая принесет больше вреда, чем пользы, но она не послушала. Мы не преступники, потому что совершили плохой поступок. Мы совершили плохой поступок, потому что были неосторожны. Это разные вещи.

Смяв карточку Хэтча, отбрасываю ее в сторону. Я верю в закон. По-настоящему верю. И это дело закона – поймать меня. Это проблема Хэтча, а не моя. Я всего лишь студентка. И мысленно клянусь самой себе: если я попаду на работу в ФБР, то стану гораздо лучшим агентом, чем Хэтч. Я надеваю рюкзак на одно плечо и направляюсь к столовой.

В конце концов Вайолет все-так протянула ко мне руку. Решила сыграть на человечности. Шагая по университетскому городку, я вижу перед собой ее развевающиеся черные волосы и простертые ко мне изящные руки и надеюсь, что она опустилась в Провал до самого конца и вышла в зеркальный мир, который представляла себе на той стороне, – в мир, где мы живем совсем другой жизнью, где не лгут, не бушуют пожары и где не существует чудовищ.

От автора

Спасибо, что прочитали «Пламя нашей лжи». Хотя я писала развлекательную книгу, вдохновением для нее послужил мой личный опыт лесных пожаров. Действие романа происходит в вымышленном городке Гэп-Маунтин недалеко от Йосемитского национального парка, а реальные события случились более чем в двухстах милях оттуда – в округе Сонома в Калифорнии.

Впервые я столкнулась с лесным пожаром 8 октября 2017 года. Крошечная искра на частном участке превратилась в пожар «Таббс», с ревом понесшийся вдоль подножия гор в сторону моего городка, пожирая все на своем пути. Он уничтожил больше 5,5 тысячи строений, многие из которых были частными домами, и выжег более 14,5 тысячи гектаров земли. Питаемый высохшим кустарником и раздуваемый ветром до 27 метров в секунду, пожар «Таббс» потребовал 100 миллионов долларов на борьбу с огнем, причинил ущерба больше чем на миллиард и полыхал в течение двадцати трех дней, отняв двадцать две жизни. Он стал самым разрушительным пожаром в истории Калифорнии на тот момент (год спустя его превзошел пожар «Кэмп»). Для меня то бедствие стало делом личным, потому что многие мои близкие друзья лишились крова.

Идея книги «Пламя нашей лжи» возникла в 2019 году, когда я отправилась в поход в парк недалеко от дома. Я остановилась на озере и подумала, что было бы забавно написать триллер, потому что мне самой очень нравится их читать. Мне представились пятеро подростков, радующихся жаркому летнему дню на берегу озера, а потом совершающих нечто очень-очень плохое. Неумышленно, разумеется. Я сразу решила, что они устроят пожар. Мало найдется явлений столь же ужасающих, неконтролируемых и разрушительных, как пламя, бушующее в лесу. К тому же человек, устроивший пожар – пусть даже случайно, – считается преступником.

Вернувшись из похода, я начала писать, и весь ужас, испытанный мной и нашим городком во время пожара «Таббс», начал оживать на бумаге. Но мне стало ясно, что нужна более подробная информация. Я связалась с Мэттом Густафсоном, заместителем начальника пожарной охраны округа Сонома. Мы встретились в кофейне, где я в подробностях расспросила его о возгорании, его виновниках, ходе расследования, законодательстве по поводу пожаров, борьбе с огнем, предупреждениях о пожароопасности и об опыте борьбы с лесными пожарами. Я очень благодарна мистеру Густафсону за уделенное мне время и ценные сведения, которыми он поделился. Услышанное от него вошло в книгу.

Но это еще не все. Как вы уже знаете, в книге рассказывается не только об огне. После исчезновения Вайолет я поняла, что нужно изучить работу полиции и порядок расследования. Я связалась с Лессой Вивиан, следователем из управления окружного прокурора Сан-Франциско. Она так же щедро поделилась опытом, а также вдумчиво ответила на мои вопросы. Эта информация тоже использована в книге.

Если в описании лесного пожара или расследования, проводимого полицией и ФБР, есть неточности, то это либо авторская вольность, либо я просто чего-то не поняла. Все ошибки на моей совести.

Когда книга была закончена, я отправила черновик своему литературному агенту Элизабет Бьюли из «Стерлинг Лорд литеристик». Вскоре после того, как я нажала кнопку «Отправить», на телефон начали сыпаться уведомления: 23 октября 2019 года случилось новое крупное возгорание, выросшее в пожар «Кинкейд». На этот раз мой дом стоял прямо на пути огня.

Пока мой агент читала «Пламя нашей лжи», я грузила лошадей, домашних животных и семью в трейлеры и машины для спешной эвакуации. Компьютерная модель пожарной службы Калифорнии прогнозировала, что наш дом и весь город будут уничтожены, и мэру было рекомендовано готовиться к худшему. Почти 200 тысячам человек из нескольких городов велели эвакуироваться. Под угрозой оказалось 90 тысяч зданий. Порывы ветра достигали сорока с лишним метров в секунду, и огонь бушевал тринадцать дней. Это был самый крупный лесной пожар в истории округа Сонома, опустошивший более 13 тысяч гектаров земель.

Невероятными усилиями трехсот пожарных команд, оперативных участков и округов со всей страны пожар «Кинкейд» удалось сдержать и ликвидировать без жертв. Вопреки всем прогнозам, наш город и мой дом спасли от разрушения. Когда парк снова открылся, я вернулась к озеру, на котором мне пришел в голову замысел книги. Все вокруг было выжжено дотла.

Хотя «Пламя нашей лжи» почти не говорит о тех, кто ведет непосредственную борьбу с огнем, именно они настоящие герои тушения лесных пожаров, включая пожарные команды из числа заключенных, рискующих жизнью наравне с остальными. Я навеки благодарна им за усилия! Эмоциональные, физические и финансовые подробности в романе основаны на опыте местного населения, и я хочу поблагодарить жителей округа Сонома, поделившихся со мной или прессой собственным опытом, связанным с лесными пожарами. Девизом нашего города стала фраза: «Любовь сильнее дыма».

Хотя «Пламя нашей лжи» вдохновлено реальными событиями, сюжет является вымышленным. Книга призвана развлекать, но я надеюсь, что она также информирует об опасностях и травматичных последствиях лесного пожара. Спасибо за чтение!

Благодарности

Я получала огромное удовольствие, пока писала «Пламя нашей лжи», и хочу поблагодарить моих первых читателей – работниц детской библиотеки Шейлу Нельсон (мою маму!) и Тиффани Бронзан. Быстро прочитав рукопись, они дали свои отзывы и очень помогли мне, когда я сочинила восемь разных вариантов окончания, отправляя им новый каждое утро. Большое им спасибо за неизменную поддержку.

Особая благодарность – второму читателю, моему агенту Элизабет Бьюли. Она сразу же включилась в работу над книгой и давала идеи по ее улучшению. Талантливой и уверенной рукой Элизабет провела рукопись – и меня – через весь процесс рассылки предложений издателям. С тех пор я начала полагаться на ее невероятное чутье. Мне очень повезло получать невероятную поддержку от специалистов на протяжении многих лет, и я с гордостью причисляю к ним остроумную и вдумчивую Элизабет.

Я испытала трепет, когда «Пламя нашей лжи» заинтересовало Венди Лоджиа, старшего ответственного редактора «Делакорт пресс». Дальнейший процесс развивался стремительно и был очень волнующим. Во время первой встречи мы говорили обо всем – от общей любви к собакам до страсти к детективам и триллерам. Я поняла, что моя книга нашла лучший дом из всех возможных, а когда мы приступили к редактированию, эта уверенность только окрепла. Спасибо Венди, а также Элисон Ромиг, помощнику редактора, которые помогли мне обнаружить скрытый подтекст сюжета. Также выражаю огромную благодарность Беверли Горовитц, вице-президенту и редактору «Делакорт пресс», за незамедлительную и непрерывную поддержку.

Большое спасибо Кармен Маккалоу, директору редакции детских книг «Пингвин рэндом хаус», которая приобрела книгу для издания в Великобритании и написала мне очень воодушевляющее письмо. Я очень рада, что «Пламя нашей лжи» выйдет за рубежом в таком замечательном издательстве.

Также благодарю директора по зарубежным правам Сильвию Молнар и менеджера по зарубежным правам Даниэль Буковски из «Стерлинг Лорд литеристик» за усилия по выводу «Пламени нашей лжи» на зарубежные рынки. Особая благодарность – Педро Алмейде из «Фаро эдиториал», который приобрел книгу для рынка Бразилии. С нетерпением жду португальского перевода романа! Я ничего не пойму, но и не страшно: мне ведь уже известно, чем все закончится.

Также я рада сотрудничеству с Берни Бартой, агентом из CAA, которая сразу же ухватилась за идею экранизации «Пламени нашей лжи».

Отдельное спасибо коллегам-писателям. Никто не понимает этот процесс лучше вас. Всякий раз, когда я терзаюсь из-за сюжетной дыры, ужасного первого черновика или чудовищных сомнений в собственных силах, вы приходите на помощь. Чтобы не упустить никого из этой многочисленной группы, я перечислю тех писателей, с кем общаюсь каждую неделю: Наташе Йим, Ширин Йим Бриджес, Робин Т. Мерфи, Дженнифер Дженнари, Шеллс Легуйон, Л. Б. Шульман, Мерриам Сарше Сондерс и Никки Гарсия.

Я бесконечно благодарна лучшим подругам – вы и сами знаете, о ком я. Вы не даете мне оторваться от реальности, остаетесь со мной во всех жизненных успехах и неудачах и участвуете в моих авантюрах. Без вас жизнь писателя была бы очень одинокой.

И наконец, спасибо моей семье. Иногда я уделяю вам слишком мало внимания, но правда состоит в том, что жизнь без вас не имеет никакого смысла. Я люблю вас. Особая благодарность – моему мужу, который поддерживает меня в радости и в печали. Каждому нужен тот, кто в нас верит, особенно когда мы сами не верим в себя. И последняя по порядку, но не по значимости благодарность: моим любимым домашним питомцам, послужившим источником вдохновения для описания животных в этой книге. Спасибо вам!

Об авторе

Дженнифер Линн Алварес получила степень бакалавра по английской литературе в Калифорнийском университете в Беркли. Она написала серии детских книг «Страж табуна» и «Всадники королевства» и работает координатором Общества авторов и иллюстраторов детских книг округа Сонома. Дженнифер также поддерживает общественные библиотеки, работая волонтером в консультативном совете по библиотекам округа. «Пламя нашей лжи» – ее дебютная книга для молодежи и первый триллер. Дженнифер живет на небольшом ранчо в Северной Калифорнии вместе с семьей, лошадьми и множеством домашних питомцев.

Примечания

1

Детская иллюстрированная книга Мориса Сендака (1963). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Порода гончих, натренированная на поиск подранков.

3

У. Шекспир. Ромео и Джульетта (пер. А. Григорьева)

4

Газированный напиток на основе растительных экстрактов.

Content

Дженнифер Линн Алварес
Пламя нашей лжи

Часть первая Ложь

Часть вторая Пропавшая

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания