Чёрный Лес

Елена Воздвиженская

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2025

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0065-2898-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Родная

Глава 1

– Ты слышишь? Слышишь её? Она всегда приходит в этот час.

Моя девушка как-то странно посмотрела на меня и улыбнулась.

– Кто приходит? – не понял я.

Мне, наконец-то удалось уломать Алку, самую знойную красотку из нашей фирмы на свидание. Я уже почти полгода оказывал ей всяческие знаки внимания, но она лишь снисходительно ухмылялась, принимая от меня очередную розу или приглашение сходить куда-нибудь вечером.

– Напрасно тратишь время, – пыхнув дымком, сказал мне как-то раз Борис, когда мы стояли в курилке во время перерыва, – Эта штучка не для нас с тобой. Видал я раз, как её какой-то хахаль после работы встречал. Там такая тачка, стоит, как две наших с тобой квартиры. Так что – забудь.

– Если у неё такие поклонники, как ты говоришь, то чего же она работает простым делопроизводителем в не самой оплачиваемой компании этого города? – возразил я, – Могла бы жить на средства поклонников.

Борис пожал плечом:

– Самодостаточность, и всё такое. Желание быть независимой. Да и семьи у неё нет, а для одного человека зарплата у неё вполне даже приличная. А всякие плюшки и цацки подарят женишки.

Я промолчал, но от намерения своего не отказался.

Алла работала у нас два года. За это время, как сотрудник, девушка показала себя только с наилучшей стороны, и начальство было ею довольно. Даже заместитель директора Валентина Павловна, злобная тетка в климаксе, которой сам чёрт не угодит – она обладала удивительным даром найти повод для оскорблений и придирок, высосать скандал буквально из ничего – и та мило хлопала глазками всякий раз при виде Аллочки. И даже банальная женская зависть, казалось, не пятнала её сердца, бьющегося где-то под толщей многокиллограмовых телес. А позавидовать было чему. Алке стукнуло почти тридцать, однако изящностью точёных линий, стройной фигурки, ухоженного лица, длинных ног и красотой волос она могла дать фору и восемнадцатилетней. Наши бабы за глаза звали Алку ведьмой. Мужчины же вожделенно провожали её глазами, когда та шла по коридору. Было в ней что-то дикое, первобытное, как в запретном плоде Эдемского древа. Я не был исключением. Но помимо плотской страсти было у меня и совсем иное, абсолютно искреннее и честное намерение – я хотел, чтобы Алка стала моей женой. Глупое, наверное, и смешное желание. Но кто из нас не мечтал? Вот и я мечтал о том, что красавица, какой бы дерзкой она не была снаружи, в глубине души такая же хрупкая и милая девочка, как и все девушки. Просто каждая из них надевает маску, чтобы защититься от агрессии этого мира. А если рядом нет достойного мужчины, защитника, то обороняться нужно вдвойне, и маска потребуется ещё «ужаснее», чтобы никто не съел. Это как в дикой природе, всё, что яркое и красивое – ядовито. Но я окружу её вниманием и заботой, так, что она растает. Непременно растает. И ей не нужна будет эта личина «железной леди», ей можно будет стать самой собой. Так думал я, с тоскою глядя на то, как у офиса её встречает очередной кавалер. Они часто менялись. И мне не хотелось даже думать о том, что сказала бы моя воспитанная в духе лучших традиций матушка, узнай она, какую жену хочет видеть рядом с собою её сын. Но разве сердцу прикажешь? И вот на днях, Алка вдруг не прошла мимо, улыбнувшись отстранённо, как это обычно бывало, когда я с придурковатым лицом шута дарил ей очередную милую безделушку. Она смущённо опустила ресницы, затем взмахнула ими, и взглянула на меня лисьим прищуром:

– Влад? Привет. Так мило… Спасибо, – она поднесла бутон розового цветка к носу и вдохнула с наслаждением аромат.

– М-м-м, какой запах.

– Привет, – снова повторил я, от неожиданности не зная, что сказать, я уже привык к совсем иному сценарию.

– Кстати, а ты свободен в обеденный перерыв? – игриво повела плечиком Алла.

– Э-э, м-м-м, ну, в общем-то да, – я, наконец-то взял себя мысленно за шкирку и хорошенько тряхнул, тем самым приведя в чувство.

– Тогда может составишь мне компанию в «Today»?

«Today» – так называлась небольшая кафешка на углу, куда мы порой бегали на обед. Там можно было недорого и вкусно перекусить в уютной и простой обстановке.

– С удовольствием! – я не мог поверить своему счастью.

Прошло две недели нашего плотного общения – телефонных звонков, смс, прогулок по вечерам и совместных обеденных перерывов. Мы были вместе практически постоянно. За исключением ночи. Мне казалось, что это сон. Неужели моя мечта сбылась и эта чудесная девушка теперь моя? Я не верил в своё счастье. Счастье ли? Для меня – однозначно. А Алку словно прорвало – она без умолку о чём-то болтала, непринуждённо смеялась, наматывая на изящный пальчик иссиня-чёрную прядь блестящих волос, временами будто бы случайно прикасаясь к моей руке, мило улыбалась и вела себя, как и положено себя вести влюблённой девушке. В один из вечеров мы впервые поцеловались, а потом… Алка пригласила меня к себе домой. Вечер пятницы опустился на город томной негой. Тополиный пух радостно летел отовсюду, проникая, куда только это возможно. Подростки чиркали зажигалками, поджигая его на асфальте, и с восторгом смотрели на язычки пламени, танцующие в июньских сумерках, как мерцающая новогодняя гирлянда. Ленивые голуби отпочковались от крыш пятиэтажек и чинно прохаживались по бульвару, поедая, что Бог пошлёт из рук сердобольных граждан. Гоняли на самокатах и роликах дети, ели мороженое студенты, целовались парочки, на скамейках обсуждали горячие события пенсионеры, шуршали пакетами в кустах местные бомжи, готовясь отужинать. А я гордо шёл, держа за руку самую красивую девушку на планете, и был счастлив так, словно выиграл несколько миллиардов в лотерею. В предвкушении того, что ждёт меня сегодня (а меня явно что-то ждало, не просто же так Алла пригласила меня в свою девичью обитель) внизу живота сладко напрягалось и я старался сменить мысли. Весело болтая, мы свернули с оживлённого бульвара на примыкающую к нему улицу, затем ещё и ещё раз, пока не оказались в тихом, закрытом дворике, образованном из трёх девятиэтажек и закрытом от мира старыми клёнами, тополями и кустами акации, росшими так густо, что пространство между домами практически нельзя было разглядеть.

– Да у вас тут просто какой-то замок спящей красавицы! – присвистнул я, не преминув сострить.

Алла улыбнулась, глянула своим лисьим разрезом глаз:

– Всё может быть, всё может быть… Ты веришь в сказки? – спросила она, вдруг как-то резко приблизившись к моему лицу.

Я опешил немного:

– Ну как сказать? Сказка ложь да в ней намёк, сама знаешь.

– Верно. Все сказки – это истории из жизни. И настоящие сказки, ой, как отличались от тех, что написаны в книжках. Взять ту же спящую красавицу – она, действительно, уколола пальчик отравленным мачехой веретеном. И её отец, не в силах похоронить кровинку, в некой горячке отвёз дочку в лесную глушь, оставив там, в нарочно выстроенной для неё избе покоиться в хрустальном гробу. На счастье иль на беду однажды мимо проезжал принц другого королевства, который удивился избушке, одиноко стоящей в лесной чаще, вошёл внутрь, увидел прекрасную девушку, не тронутую тленом смерти и… так скажем, воспользовался ситуацией, а после уехал своей дорогой. Девица же через положенное время родила близнецов – сына и дочь. И когда младенец от голода принялся сосать материнский палец, то ядовитая заноза вышла и красавица проснулась. Позже принц, к тому времени уже ставший королём и будучи женатым, вновь наведался в лесную избушку, желая, видимо, получить очередную порцию наслаждений (ну да что его осуждать, все мы не без греха), и обнаружил там целое семейство. Он привёз всех во дворец, желая пристроить возле себя, но это жутко не понравилось королеве. Да и какой бы женщине это понравилось? Алка усмехнулась и поправила прядь волос, я невольно залюбовался блеском её глаз в свете луны. Скрытые стеной деревьев, мы сидели на скамейке, почти в полной темноте, лишь окна домов за нашими спинами таращились во тьму, да звёзды, здесь в спальном районе хорошо видимые, освещали наше гнёздышко.

– Так вот, – продолжала Алка, – Королева велела зажарить близнецов и скормить их мужу под видом ягнёнка. Уж такая затейница была! А саму соперницу обуть в каменные башмаки да утопить. Только у неё ничего не вышло. Король прознал про коварный замысел и утопил вместо девицы свою законную супругу, а на девице женился. А детишек повар пожалел и спрятал. Так что все остались живы. Относительно. Кроме королевы, конечно.

Алка расхохоталась. Мне отчего-то стало неприятно, и по спине пробежал озноб. Я поёжился. Наверное, ночной ветер принёс прохладу.

– Ну и сказочки, – буркнул я.

– Холодно? – спросила нежно Алка, – Тут пруд рядом. За тем вот домом. Поэтому по ночам довольно свежо.

Она указала на крайнюю девятиэтажку.

– А дальше лесополоса начинается. В жаркие летние вечера от комарья отбоя нет. Пока ещё не появились.

Она прижалась ко мне и я ощутил её упругий плоский животик, её тело похоже было своей грацией на кошачье, и грешные плотские мысли вновь зароились в моей голове.

– Ну что, так и будем тут стоять или же пойдём ко мне? – она приникла к моим губам в долгом поцелуе.

Когда наши губы разомкнулись, она схватила меня за руку и решительно зашагала по одной ей видимой тропке через этот лабиринт кустов к той самой, крайней девятиэтажке, за которой начинался лес.

Глава 2

Подъезд встретил нас запахом кошачьей мочи и тусклым жёлтым светом единственной лампочки, чахлым одуванчиком распустившейся над входом в лифт. Как только тот подъехал, и мы вошли внутрь, лампа тут же погасла, погрузив пространство в полную тьму. В лифте было не лучше – тот же тусклый свет, словно от лучины, заляпанные и прожжённые кнопки, исписанные заборной лирикой стены, приклеенные по углам серые комки жвачки.

– Мрачновато у вас, однако, – заметил я.

– Да уж не дворец, – отрезала Алка.

– Обиделась что ли? – подумал я, но вслух промолчав, отметил, однако, что место жительства девушки абсолютно не вяжется с её образом. Я представлял его несколько иначе. Ну, да и пёс с ним, я же не в альфонсы к богатой пожилой вдовице набиваюсь, а потому доходы и условия жизни Аллы меня не волновали. Были бы чувства, остальное заработаем. Лифт, ехавший, казалось, целую вечность, наконец остановился. Мы вышли, и я увидел на стене облезлую цифру «девять», выведенную тёмно-синей краской, а под нею, на полу – кошку, такого же затрапезного вида, как и весь этот подъезд. Как только двери лифта закрылись – всё погрузилось во мрак.

– Ой, а у нас новый котик, – улыбнулась Алла, и, обернувшись в мою сторону, добавила, – Я тут прикармливаю бездомышей. А они, как только отъедятся, так и пропадают.

– Может кто-то их укотовляет? – предположил я.

– Наверное, – Алка пожала плечами, – Они ведь становятся чистенькими, ухоженными и такими пухленькими.

Последнее слово она произнесла с каким-то особенным нажимом. Затем, пошарившись в сумочке, выудила связку ключей и отворила крайнюю слева дверь.

– Проходи, – она улыбнулась мне, облизнув губки своим язычком.

– Вечер обещает быть томным, – сразу пришло на ум и я, подыграв девушке, шлёпнул её легонько по бедру, и прошёл в квартиру. Меня окружила непроглядная египетская тьма. Я пошарил рукой по стене в поисках выключателя, и не найдя его, спросил:

– А что, у вас тут принято жить в темноте?

– А тебе не нравится? – раздался смешок, и тут же Алка впилась в мои губы в страстном поцелуе, но едва я погрузился в блаженство, как она так же внезапно прервала его, и щёлкнула кнопкой.

По прихожей разлился мягкий, приглушённый свет. Я огляделся – двухкомнатная квартира. Обстановка вполне себе приличная, даже, пожалуй, шикарная в контрасте с подъездом.

– Проходи, располагайся, а я пока покормлю нового котофея, – Алла прошла на кухню и зашуршала пакетами.

Я прошёл в комнату, где, как я думал, должна была быть гостиная. Алка хлопала дверцей холодильника, гремела посудой, что-то наливала, наверное, молоко.

– Какая заботливая, – подумал я, – А с виду так просто женщина-вамп. Моя теория о том, что каждая девочка внутри хрупкая и нежная, только у всех эта глубина разная, подтверждалась.

Алка смоталась в подъезд, вернулась, позвала меня мыть руки и ужинать. Мы сидели на кухне и с аппетитом поглощали плов, который, как Алла утверждала, она приготовила сама. Мы смеялись и непринуждённо болтали, обсуждая коллег и вспоминая всякие курьёзные случаи на работе, когда взгляд Алки упал вдруг на окно, располагавшееся за моей спиной, и застыл так, что мне сделалось не по себе.

– Ты чего? – я посмотрел на девушку, затем медленно повернулся к окну, но ничего необычного там не заметил – только непроглядная тьма. Даже луна, висевшая до того над домами, куда-то исчезла.

– Да так, – отмахнулась девушка и широко улыбнулась, – Ешь, ешь. Вкусно?

– Очень, – признался я, – Давно не ел ничего вкуснее. Прямо как у мамы в детстве.

При этих словах Алла как-то враз помрачнела, отвела взгляд и яростно принялась перемешивать содержимое своей тарелки.

– И-извини, если я что-то сказал не так, ляпнул не подумав, – растерялся я, поздно вспомнив как девушки не любят, когда мужчина сравнивает их со своей матерью, пусть даже и в пользу избранницы. Женское соперничество и животный инстинкт к стремлению быть единственной дамой сердца у своего любимого. Я слышал, что иные женщины ревнуют мужей даже к собственным дочерям, но это уже, пожалуй, какие-то отклонения.

– Ничего, – Алка ответила не сразу, – Всё в порядке. Просто не очень люблю говорить об этом, мои воспоминания о детстве далеко не радужные.

Я молчал, не зная, что сказать, до этого момента Алла не делилась со мной чем-то очень личным, сокровенным. Все наши разговоры держались на уровне милой болтовни – какая твоя любимая музыкальная группа, что делаешь в выходные, чем увлекаешься и просто всяческая ерунда обо всём на свете – от Бермудского треугольника до алкаша Иннокентьича, что побирался у нашего офиса каждое утро, стреляя сигаретку и выпрашивая мелочь на «горящие трубы». И вот сейчас, кажется, настал тот самый момент, когда пара плавно переходит на второй этап отношений – к откровенным рассказам о себе, к раскрытию своего настоящего «я».

– Мы жили в этой самой квартире, – вдруг начала Алла, – Отцу дали это жильё от завода, где они работали с матерью. Мне было пять лет, когда мы переехали сюда из старого барака на три семьи. Радости было море. У меня появилась своя собственная отдельная комната! Через год родилась моя младшая сестрёнка – Анютка. Всё было замечательно, пока не начались перестроечные времена. Я училась в третьем классе, Анютка ходила в сад. На заводе перестали платить зарплату, и родители выживали, как могли, продолжая трудиться за талоны или вообще за идею, в ожидании зарплаты, которую начальство обещало «вот-вот» выплатить. Терпели, ждали. Ну да, не мы одни, все так жили в те годы. И вот наконец-то дождались, под самый Новый год отцу выдали всё, что завод задолжал им с матерью за полгода. Тогда ведь зарплату получали на кассе, бухгалтер знала каждого, потому и отдала отцу мамины деньги тоже. Был вечер. Отец торопился домой в радостном предвкушении скорого праздника и сытого вечера, впервые за столько месяцев. Он нёс в руках два полных пакета продуктов, а в нагрудном кармане куртки лежали долгожданные купюры. Почти у самого подъезда на него напали трое. Отобрали и деньги, и даже продукты… А отца ударили несколько раз ножом… Ему хватило этого… Отца обнаружили соседи, прибежали к нам. Приехали скорая, милиция, но было уже поздно. Нападавших так и не нашли, конечно. В то время их было столько, что особо, наверное, и не искали, хотя не берусь судить. Каждый выживал как мог. Я тогда была ребёнком.

Алла замолчала, я накрыл её руку своей. Она снова смотрела куда-то мне за спину, но уже иным взглядом – рассеянным, задумчивым, видимо, перед её взором проносились сейчас события тех ушедших лет. Она утратила всю свою независимость, гордую осанку, стервозный вид. Передо мной сидела просто маленькая, несчастная девочка, которую хотелось обнять и пожалеть, укрыть от всех страхов.

– После похорон отца мать словно обезумела. Но в то время как-то не принято было обращаться к специалистам, ты понимаешь, о каком враче я говорю. Предрассудки и по сей день живы в нашей стране. «Он посещал психотерапевта? Какой кошмар! Он ненормальный! Надо держаться от этого человека подальше». Ну а тогда это было просто немыслимо. Конечно же, мать никуда не пошла, ей бы и в голову не пришло обратиться за лечением. Её состояние всё ухудшалось. На кухне постоянно стоял запах лекарств, но успокоительные мало помогали. И тогда мать нашла «счастье» там же, где и многие – на дне бутылки. Она стала заглядывать в неё всё чаще, и без того скудные наши средства теперь уходили по большей части на её выпивку. На качественный продукт ей уже не хватало, и она стала покупать пойло у местных умельцев. Дома нечего было есть, а она валялась пьяная у порога и блевала, а мы ползали рядом, жалея её же, и убирая за ней грязь. Постепенно мать стала выглядеть хуже, чем наш Иннокентьич. Женщины спиваются быстрее, и опускаются ниже. На самое дно. Но вот чудо – на работу она ходила. А мы с Анюткой терпели, всё ждали, когда наша ласковая и любимая мамочка опомнится и перестанет пить, ведь она же не такая! Но она уже давно не была той, нашей мамой. Мы молчали в школе и саду о том, что дома нет еды, о том, что мать нас бьёт, о том, что однажды она чуть было не выбросилась в окно, будучи в угаре. А надо было, надо. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. Но, повторюсь, мы были всего лишь детьми и только прятались под стол или в шкаф, когда у матери начинался очередной припадок, и она разносила квартиру, и проклинала нас на чём свет стоит. Словно мы были в чём-то виноваты. Именно тогда, во время очередной её истерики, мы с Анютой и поклялись друг дружке всегда быть вместе и не бросать друг друга, никогда, что бы ни случилось. Я научилась воровать. Да-да, когда желудок сводит от голода, очень быстро забываешь о принципах и постулатах совести. Я приносила домой калач или яблоко, что там ещё удавалось стянуть в этот день в палатках на рынке, и мы жадно ели, разделив добычу пополам. Но однажды я попалась. Тётка, схватившая меня за руку с поличным, была непреклонна, как я её не умоляла со слезами простить меня и отпустить. Она вызвала милицию и те, приехав, забрали меня в отделение, а оттуда позвонили матери. На удивление мать явилась быстро и трезвая. Меня отпустили, просто пожурив, но дома мать устроила мне выволочку, а после, на дворе уже были последние дни мая, сказала, что она отправляет меня на всё лето к бабушке, в деревню. Там, де, меня научат уму-разуму. Я долго плакала и умоляла маму не отвозить меня. Я боялась за Анютку – как она останется без меня? Кто будет приносить ей добычу? Но мать была непреклонна. Тогда я стала просить, чтобы и Анюта поехала со мной. Но мать заявила, что нечего распространять своё тлетворное влияние и на младшую сестру.

Алла усмехнулась:

– Её-то влияние несомненно было куда лучше!

Я с невыразимой болью смотрел на девушку – Боже, как мне хотелось стереть из её памяти все эти страшные воспоминания, а взамен дать другие – солнечные, тёплые, разноцветные, как пёстрое лоскутное одеяло или костюм клоуна. Но прошлого не изменить и порой оно обжигает и отравляет всё наше последующее существование.

Алка продолжила:

– Едва прозвенел последний звонок этого учебного года, как мать тут же собрала мои вещи и посадила меня на автобус со словами: «Бабушка тебя там встретит». Анюта, стоявшая рядом с матерью, заливалась слезами, и я старалась не смотреть в её сторону, не в силах сама сдержать слёз. «Я сбегу оттуда» – прошептала я ей на ушко, – «А потом заберу тебя и мы вместе уедем далеко-далеко». «Хватит мусолиться», – грубо оборвала нас мать и толкнула меня в спину, – «Автобус сейчас уедет». Я смотрела в окно и махала рукой Анюте до тех пор, покуда они с матерью не скрылись за поворотом. Бабушка действительно меня встретила на остановке, мы давно не виделись с ней (моя мать не жаловала свою свекровь, а её собственная родная мать давно умерла), и она соскучилась по мне. Она долго обнимала меня и целовала, а потом кормила пирожками и пюрешкой с котлетой – всё своё, с огорода. Я ела, а бабушка смотрела на меня во все глаза и я увидела, что на её ресницах блеснули слёзы. «Ты голодала?» – спросила она прямо. И я кивнула. А после разрыдалась, я ревела, размазывая по щекам непрожёванный пирожок и варенье, а бабушка утешала меня, прижимая к себе. Мы проговорили до позднего вечера, и бабушка, выслушав мой рассказ, с каменным лицом сказала, что всё уладит, что мы теперь будем жить с ней. Но только дело это небыстрое, но она сделает всё-всё, чтобы нас отдали ей. Я успокоилась и легла спать. В ту ночь я впервые за долгое время уснула крепким сном без сновидений. Потекли дни. Бабушка уезжала в город, оставляя меня на хозяйстве, ходила там по каким-то инстанциям. А я оттаяла у неё, поправилась, порозовела, перестала трястись, как мышь, от каждого шороха и только лишь ждала, когда же мы с Анютой наконец воссоединимся. Звонок в тот вечер прозвучал как набат. Бабушка подошла к тумбочке, покрытой ажурной вязаной салфеткой, подняла трубку дискового зелёного телефона и вдруг побледнела, схватилась за сердце и стала медленно сползать по стенке. Я заорала дурниной, бросилась к ней. Кое-как я привела её в чувство, сунула ей под язык лекарство из её корзинки в шкафу. А когда она пришла в себя, то вся дрожа, слабым голосом сказала мне: «Мамы и Анюты больше нет. Пожар случился». Всё, что было после, я помнила как в тумане. Нечаянно я услышала разговор бабушки с милиционером, который сказал, что на момент пожара Анюта уже была несколько дней, как мертва. Она умерла от голода. От голода! Эта тварь заморила её, а потом, то ли нечаянно, то ли нарочно, устроила пожар. После похорон я осталась жить с бабушкой, а когда мне исполнилось восемнадцать, вернулась сюда. Меня, как сироту, устроили в институт, хотя я и сама хорошо училась. А остальное ты уже знаешь.

Алла разрыдалась, и я встал со стула, подошёл к ней, поднял её и прижал к себе. Так мы и стояли, пока за окном всё сильнее сгущалась тьма.

Глава 3

Комнату освещало трепещущее пламя одинокой свечи в невысоком стеклянном сосуде, пахло смесью ванили с чем-то терпким, щекочущим нос, навевающим воспоминания о сказках «Тысячи и одной ночи» и дворцах арабских шейхов. У нас был, конечно, не дворец, но сейчас мне было в нём слаще, чем любому падишаху в своих хоромах. У нас всё случилось. Да, вот так – трепетно, нежно и страстно одновременно. Мне казалось, что такую близость между мужчиной и женщиной рисуют только в слащавых мелодрамах или бульварных романах. Но оказалось, что в жизни бывает ещё и не такое. Моя принцесса из сказки лежала рядом со мной, в моих объятиях. Я наслаждался моментом, который мог и не повториться – да, я не строил иллюзий и знал, что Алла вполне может дать мне от ворот поворот и вновь переключиться на тех мажоров, что встречали её на крутых тачках после работы. Хотя… хотя она и была сегодня столь откровенной со мной, совсем близкой и родной девочкой, открыла передо мной наизнанку всё самое сокровенное, больное, то, что и не всякому близкому-то поведаешь.

– Возможно, что сработал эффект попутчика – говорил я себе – Не обольщайся. Такая красотка не для тебя. Но ведь завтра, да и послезавтра мы вновь увидимся в офисе – так что теория «попутчика» тут не работает.

В конце концов, я перестал копаться в себе, и подобно параноику выискивать какие-то подводные камни, а просто отдался радости, любви и лучезарной улыбке моей девушки. Нам хорошо сейчас, в эти минуты счастья, а что будет дальше – жизнь покажет. И она показала…

– Я в душ на пять минут, – шепнула Алка, выскальзывая из моих объятий, и, накинув лёгкий пеньюар, скрылась за дверью ванной комнаты.

Послышался шум воды и негромкое пение, Алка мурлыкала себе под нос попсовую песенку, а я откинулся на подушки и блаженно прикрыл глаза – вот оно счастье. Неправда, что о свадьбах, романтике и семье мечтают только девушки. В эти минуты и я мечтал именно об этом – весёлому торжеству с друзьями и близкими, Алла в белом платье, о тихой семейной гавани, о маленьком человечке с моими волосами и глазами Аллы, что топочет ко мне навстречу, раскинув ручки, и кричит: «Папа!» Да, мы, мужчины, тоже можем быть временами весьма сентиментальными, только стесняемся признаться в этом. Нас так же трогают и ароматы сирени майскими вечерами, и огни заснеженных зимних бульваров с медленно кружащимися в небе снежинками, и ласковое слово любимой женщины, и безделушки в подарок без повода, и вся та красота жизни, которую воспевают художники и поэты. Просто зачастую нам трудно подобрать слова для своих чувств, не умеем мы этого. От природы нам заповедано быть сильными, суровыми и бородатыми. И мы стараемся не снижать планки. Но порой… От философских размышлений меня прервал стук в окно. Точнее даже не стук, а некое поскрёбывание.

– Голуби, наверное, – лениво подумал я.

Тело приятно расслабилось после любовных утех, растекшись по простыням, и я даже не заострил бы внимания на этом незначительном моменте, если бы не услышал вслед за тем странный звук. Это был то ли хриплый шёпот, то ли скрежет, то ли скрип. Но что может скрипеть в пластиковом окне? Балкон в квартире располагался в спальне, а здесь находилось просто окно, в котором нечему скрипеть.

– Возможно, качели во дворе или ещё что, какая мне разница? – я отмахнулся от звуков, но тут увидел такое, что заставило меня подскочить, как ужаленного и впиться взглядом в оконное стекло, за которым разлилась черничная полночь.

Изжелта-коричневая скрюченная веточка скреблась по стеклу с наружной стороны, она-то и издавала этот звук.

– Но деревья не растут на уровне девятого этажа, – подумал в какой-то горячке я, – Или всё-таки растут?

А после веточка согнулась на моих глазах и, просунувшись в приоткрытое в режиме проветривания окно, принялась ковырять ручку, пытаясь открыть створку. Но главный ужас заключался не в этом, а в том, что, подняв свой взгляд, я обнаружил «продолжение» веточки. И это была рука. Самая настоящая человеческая рука, чёрт побери! Я заорал, как ненормальный, рука тут же дёрнулась и исчезла, а в комнату прискакала перепуганная Алка, вся в пене и голышом.

– Что? Что случилось? – выпалила она речитативом.

– В окне была чья-то рука, и она хотела открыть окно!

Алка побледнела. Только тут до меня дошло, как выглядят со стороны мои слова, теперь Алка решит, что я больной придурок. Но что я должен был сказать?

– Р-рука? – выговорила девушка и попыталась выдавить из себя подобие улыбки.

Я понуро кивнул, представляя, каким идиотом кажусь сейчас ей. Алка стояла, застыв, как статуя, и клубы пены стекали с её тела на пол.

– Да тебе показалось, точно показалось, – проговорила она, наконец, – Ну, подумай сам, какая рука может быть в окне на девятом этаже? Может, подростки снова забрались на крышу и разыгрывают таким образом жильцов? Привязали какую-нибудь ерунду на верёвочку и спускают теперь вниз, а сами ржут, небось, как кони. Может там ещё и камера какая-то прикреплена, от молодёжи не заржавеет.

– Алл, ты себя слышишь? Ну, какая ерунда, какая камера? Это была живая, настоящая конечность!

– А ты себя? – неожиданно грубо с вызовом спросила девушка.

Я осёкся. Она права. Её объяснения звучат уж куда логичнее, чем мой бред.

– Я думаю, что тебе просто показалось, – произнесла Алла твёрдым голосом и исчезла в дверном проёме, оставив после себя лужицу воды с тающей в ней пеной.

Я же, ощущая себя полнейшим неадекватом, натянул штаны, не в силах избавиться от мерзостного ощущения, что на меня кто-то пялится.

– Может, вот так и начинают сходить с ума? – подумалось мне.

В комнату вошла Алла. Она как-то настороженно глянула на окно, улыбнулась, подошла и закрыла его, задёрнув шторы:

– Прохладно стало, с пруда тянет сыростью.

Она присела рядом, устроилась поудобнее, подобрав ноги, взяла мою руку в свою и принялась водить по ней пальчиком, словно цыганка, решившая поведать мне судьбу.

– Алла, – спросил я осторожно, – А ты простила свою мать?

Девушка ответила не сразу.

– Иногда, уже став взрослой, я много раз пыталась оправдать её, найти объяснение её слабости. Но не смогла. Она добровольно выбрала пойло вместо детей, деградировав до состояния делирия. И я перестала корить себя и выискивать кто прав, кто виноват, и размышлять на тему – а что было бы, если бы… Да ничего! Случилось то, что случилось. Надо просто принять это и жить дальше.

– Ты навещаешь их? В смысле ходишь к ним на кладбище?

Рука Алки напряглась, и я почувствовал это, но она ответила совершенно безразличным тоном:

– Нет.

– Но Анюта, – начал, было, я…

– Анюта всегда со мной. В моём сердце, – пояснила Алла, – А могила – это всего лишь могила. В ней нет ничего такого, чтобы к ней возвращаться.

Я не стал спорить, хотя и хотелось. Но я понимал, что это слишком больная тема для моей девушки и не стоит ворошить рану. Сменив тему, я принялся вспоминать разные нелепые смешные случаи из своего прошлого, чтобы поднять настроение нам обоим. Мы проговорили до тех пор, пока Алка не посмотрела на электронные часы, что светились зеленоватым светом на полке:

– Уже почти час ночи. Спать-спать. Иначе завтра, точнее уже сегодня, я буду выглядеть, что твой енот-полоскун, с такими же кругами вокруг глаз.

Мы оба рассмеялись, и погасили всё ещё горевшую свечу.

Посреди ночи я проснулся со странным чувством, что кроме нас в квартире есть кто-то ещё. Так бывает, когда присутствие невидимого гостя выдаёт движение воздуха, невозможное уловить на слух, но при этом ощущаемое самой кожей. Я приподнял голову. Табло часов показывало третий час. Следовательно, проспал я буквально около часа. Но что же разбудило меня? Алка спала на моём плече сладко и безмятежно, свернувшись беззащитным клубочком и разметав волосы по подушке. Я уставился в темноту. Такое ощущение, что дом подвесили посреди Вселенной в просторах космоса, как ёлочную игрушку, настолько было темно – ни света фонарей за окнами, ни отблесков проезжающих мимо автомобилей, ни одиноких мотыльков в соседних домах, что засиделись за книгой до утра. Ничего. Я вновь опустил голову, прикрыл глаза. И в этот же миг услышал шлепки или шажки. Это было что-то, похожее на то, как если бы ребёнок, встав на четвереньки, медленно передвигался по полу, при этом периодически щёлкая языком и странно похрустывая суставами. Открыв глаза, я увидел, что луна вышла из-за туч, и теперь комнату наполнял таинственный, бледный свет. Звуки раздавались из спальни, дверь из которой выходила в коридор. На мгновение они стихли, и я услышал сопение, как если бы кто-то жадно втягивал ноздрями воздух, принюхиваясь. Затем вновь послышалось – тук, шлёп, хруст, цок. Какофония звуков. Озадаченный и обеспокоенный, вновь вспомнив эту руку в окне, я осторожно потеребил за плечо Алку, прошептал, чтобы не напугать:

– Алл, кажется, в квартиру кто-то проник.

– Ты слышишь? Слышишь её? Она всегда приходит в этот час, – пробормотала Алка сквозь сон.

Кажется, она ещё находилась в полусне и поэтому несла какую-то чушь.

– Кто приходит? – не понял я.

Алка резко села в кровати:

– Я… я… мне сон приснился. О чём ты?

– Тише-тише, – снова зашептал я, одновременно приглядывая что-нибудь увесистое из тех предметов, что были в комнате, – Ты заперла дверь? В квартире кажется кто-то есть.

Даже при голубоватом лунном свете я увидел, как побледнело её лицо и Алка вжалась в подушку, подтянув к себе одеяло.

Глава 4

Оркестр звуков приближался к двери в зал, в котором находились мы, и поэтому, не теряя времени на то, чтобы успокоить Аллу (это я сделаю после, а сейчас надо защищаться), я осторожно, стараясь не шуметь, поднялся с дивана и схватил в руки статуэтку Венеры, стоявшую на тумбе у окна. Вернувшись в тень у самой двери, я встал и затих, чтобы не выдать своё местонахождение. Звуки замерли у самого входа, словно тот, кто их издавал, тоже прислушивался. А потом раздалось шуршание и в комнату вползло оно… Нет, даже в самом своём страшном сне я не мог представить, что однажды чудовище из фильма ужасов может воочию явиться мне вот так, посреди самой обычной ночи. Это было хтоническое нечто, иссушенный мертвец, восставший из своей могилы, древняя мумия! По полу полз на четвереньках обнажённый тощий человек, очень тощий, настолько, что в лунном свете, льющемся на него из окна, я мог пересчитать все рёбра в его грудной клетке. Куцый клок длинных волос, таких же чёрных, как у Аллы, свесился с темени набок, упав на плечо. Вся кожа твари собиралась в какие-то немыслимые складки, местами на ней виднелись грубые швы, словно её штопали, латали, как прохудившийся носок, в иных же местах она была натянута так, что блестела и грозилась вот-вот лопнуть. На бедре зиял как раз такой разрыв, из которого сочилась сукровица, стекая вниз по ноге. Казалось это не может быть живым. Но оно жило, двигалось и издавало звуки. Стучали гулко по ламинату колени и локти, на которые существо опиралось. Хрипение и бульканье доносилось из раззявленной глотки. С хрустом двигались суставы. Видно было, что каждое движение причиняет существу муку. В какой-то миг я даже забыл, для чего я здесь стою, и, опомнившись, я опустил поднятые вверх руки с тяжёлой статуэткой вниз на спину твари. Раздался пронзительный писк и крик одновременно с двух сторон, так, что мои перепонки натянулись, угрожая лопнуть, не выдержав децибел. Кричали Алла и тварь разом. Еле сдержавшись усилием воли, дабы не начать орать с ними хором, я опускал статуэтку на хребет твари ещё и ещё, пока ко мне не подскочила Алка и не принялась вырывать её из моих рук. Но то ли от ужаса, то ли ещё от чего, пальцы мои сковало судорогой так, что они не разжимались, и я ненароком чуть было не ударил и Аллу.

– Уйди! – заорал я на неё, – Звони на 112!

Но Алка повисла на мне, как мартышка, и так сильно вцепилась в моё запястье зубами, что я выронил чёртову Венеру себе на ногу и похоже раздробил мизинец, однако адреналин, кипящий в моих венах, милостиво избавил меня от необходимости чувствовать боль.

– Не надо, не надо! Остановись, прошу! Пожалуйста, Влад! Она не причинит нам зла!

– Она? – я опустил, наконец, руки, тяжело дыша, и попытался успокоиться, как бы дико это ни звучало.

Тварь забилась в угол и пищала там, хрипя и подвывая на все лады, как раненый зверь. Я щёлкнул выключателем и комнату залил яркий ослепляющий свет. Тварь заверещала громче. Алка мгновенно подскочила и выключила освещение. Обняв, она повела меня к дивану, усадила, и принялась уговаривать, как маленького ребёнка.

– Влад, милый, не надо света. Она боится его. Ей больно. Её глаза немного видят в темноте, но свет губителен для них.

– Ей больно? – эхом повторял я за Алкой, косясь в тёмный угол за шкафом, из которого доносилось нечто, похожее на всхлипывания.

– Кому ей? – я схватил Алку за руки, – Ты что, знаешь её? Почему ты остановила меня?

– Потому что это, – она кивнула в угол, – Моя сестра.

– Какая сестра? – я всё не мог понять, – У тебя же была только одна сестра?

– Одна. Это она – Анюта.

Я замолчал и в оцепенении уставился в то место, где сидело существо. Я то переводил взгляд на Аллу, думая, не свихнулась ли она от потрясения, то вновь вглядывался в густую тьму, чтобы разглядеть нечто, находящееся там.

– Влад, – видя моё замешательство, Алка, уже пришедшая в себя, решительно направилась в сторону шкафа, и остановилась там, протянув руку во тьму, где сидело нечто, – Влад, послушай, это я виновата. Я хотела рассказать тебе всё до последней тайны. Но чуть позже. Я, правда, собиралась это сделать. Ну не могла же я тебе вывалить такое на первом свидании, сам подумай. Ты бы счёл меня за сумасшедшую. А того хуже, рассказал бы кому-то об этом. Я не могла этого допустить. Но я бы обязательно всё открыла тебе. Ведь я… Я люблю тебя, Влад, по-настоящему люблю. Ты первый мужчина в моей жизни, который остался в моём сердце, дал мне поверить в себя, в людей. Ты нужен мне.

– Нужен – зачем? Чтобы скормить меня этой твари? – спросил я, содрогаясь от мысли о том, для чего Алка привела меня к себе.

Она отрицательно покачала головой.

– Ты не прав. Я не хотела тебе зла. И она не тварь. Она моя сестра. Несчастное создание, загубленное матерью, не успевшее пожить толком на этом свете.

– Алла, – я постарался придать своему голосу мягкость, – Девочка моя, нам нужно вызвать помощь.

– Ты думаешь, что я чокнутая, – Алка усмехнулась, – Именно поэтому я и молчала пока. Ждала момента, когда мы станем настолько близки, что я смогу довериться тебе окончательно. Но, что случилось, то случилось, назад пути нет. Я не ожидала, что Анюта придёт сегодня. Она не должна была появиться этой ночью. Обычно она приходит по заведённому ею графику и я уже приспособилась под него. Она не делает ничего дурного, просто приходит, ест и уходит.

– Ест? – по телу пробежала дрожь, – И чем же она питается?

– Душами, – серьёзно ответила Алла.

– Что?!

– Тебе не понравится то, что я скажу, но другого выбора нет. Раз всё произошло, то я расскажу тебе всё, как есть, а ты решай, что делать дальше.

Алка вздохнула:

– Анюта, выходи.

– Нет, нет, – мысленно взмолился я, и рефлекторно поджал ноги под диван.

Я не знаю, кем была эта тварь, но явно не погибшей девочкой по имени Анюта. Алла сошла с ума, а с нами в квартире находится какая-то хтонь, и что делать я не знаю.

Из угла меж тем, всё так же на четвереньках, выползла тварь и, приблизившись к Алке, уткнулась, словно верный пёс, лицом в её колено. Я старался не смотреть в ту сторону, но мои глаза в каком-то мазохистском порыве сами поворачивались туда. Лунный свет совершенно отчётливо очерчивал черты существа, так, что я смог разглядеть всё до мельчайших подробностей. Теперь я понял, почему оно ползло на локтях и коленях. Это был сгоревший труп, и потому во время пожара он принял позу боксёра, как называют её судмедэксперты. Руки притягиваются к груди, а ноги поджимаются к телу. Страшные рубцы покрывали тело, стягивая его так, что оно находилось в кожаном коконе, который был ему мал. Под подбородком, на шее, проходил широкий надрез, наставленный тканью, как заплаткой на штанах. Поймав мой взгляд, Алка смущённо хихикнула:

– Я не мастерица шить, поэтому уж как получилось. Анюта не могла поднимать голову, её подбородок сросся с шеей после… Ну, ты знаешь, после чего. И я придумала такую хитрость – сделала разрез, а после наставила тканью, и получилось удобненько. Правда, Анюта?

Она погладила тварь по голове, а та довольно заворчала, всё ещё с обидой глядя на меня выпученными глазами, лишёнными век. А затем села на пятую точку, поджав под себя ноги. Алка рассказывала об этом так непринуждённо, словно речь шла о старом бабушкином халате, который она перекроила. Я перевёл взгляд ниже. Вместо носа чернела обуглившаяся дыра, ещё ниже зияла широкая щель рта, мне показалось, что тварь улыбается, но тут же я понял, что у неё просто отсутствуют губы.

– Анюта растёт понемногу, – продолжила Алка, а я ощущал себя пациентом весёлого отделения, и мне казалось, что всё это происходит не по-настоящему, и мы с Алкой сейчас проснёмся, а на дворе будет утро, и в окна ярко будет светить солнце, – И поэтому кожу приходится нашивать местами. Но в остальном мы справляемся, правда, малышка?

«Малышка»?! Я поёжился. Мой взгляд скользнул ниже – два кожаных обвислых по-старушечьи мешочка грудей, живот, покрытый шрамами, тёмное лоно, согнутые колени. Бр-р-р-р… Кто или что это могло быть?

– Алла, но мёртвые не оживают, – прошептал я.

– Как видишь, – Алка положила ладонь на плечо существа, – Впервые она явилась ко мне такой же летней ночью, спустя полгода после моего возвращения. Вползла через открытое окно с крыши, вот так же как сегодня. Я тогда орала так, что чуть было не разорвала лёгкие. Удивляюсь, как соседи не вызвали полицию.

Она рассмеялась.

– А потом… Мы подружились. Я узнала её.

– Алл, это не может быть твоей сестрёнкой. Твой разум хотел верить, что она жива, и услужливо внушил тебе это. Но это не она.

– А кто же это тогда? Может быть, ты подскажешь? – с вызовом спросила Алка.

Я помотал головой.

– То-то же. Я не знаю, как это произошло, она мне не рассказывала. Возможно, она и сама не знает об этом. Но это факт. Она живёт. Правда, не совсем в общепринятом смысле. Но всё же… это лучше, чем ничего. Ведь она мой единственный родной человек. Она приходит ко мне, чтобы повидаться и чтобы поесть. Я кормлю её душами людей. А именно – тех мужчин, которых все вы видели у нашего офиса с букетами и на дорогих машинах.

– Но как?

– Я приводила их домой. Подливала им немного снотворного в вино. Они засыпали. А потом приходила Анюта и высасывала их души, прикладываясь к их губам своим ртом. Так она получала силу, чтобы жить дальше. Она не прожорлива и ей достаточно одной души в квартал.

– Но, куда же ты девала? – я сорвался и не договорил.

– Трупы, хотел сказать ты? – Алка рассмеялась, – Они уходили отсюда с утра своими ногами. Но больше уже не возвращались.

Поймав мой недоумённый взгляд, она пояснила:

– Ты думаешь, без души невозможно существовать? О, как выяснилось, ещё как. В первый раз я тоже боялась, но оказалось, что всё отлично. Некоторые прекрасно живут и без души. Скажу тебе, она им даже мешала, и можно сказать, что Анюта оказала им доброе дело, услугу. Ведь, не имея души, гораздо проще творить то, что творят все эти мажоры и папины сынки. Я выбирала только таких, наглых и зарвавшихся особей. Но ты, ты не такой. Влад. Тебя я полюбила по-настоящему. И хотела, чтобы мы с тобой были вместе.

– И ты и дальше стала бы приводить в наш дом мужчин, чтобы накормить Анюту? – я не заметил, как назвал тварь по имени и сам передёрнулся от этого. Что ж, а я уже привыкаю, начинаю втягиваться. Глядишь, скоро мы и вовсе подружимся.

– Она ещё питается кошками, – опустив глаза, смущённо добавила Алла.

– Что?! Так вот зачем ты прикармливаешь бездомышей. А я-то думал…

– Ты разочарован во мне? – спросила с болью в голосе Алка.

Я молчал. Я не знал, что вообще ответить на этот театр абсурда, как реагировать на эту фантасмагорию происходящего.

– Анюта не станет нам слишком досаждать. Она милый ребёнок. Любит, когда я читаю ей сказки. Ей так не хватало тепла и заботы. Она приходит нечасто и ненадолго. Всего одна ночь в два-три месяца. В остальное же время я твоя, Влад. Только твоя.

– Давай уедем отсюда? – предложил я.

– Ты что? – Алка испуганно захлопала ресницами, – Я не могу бросить Анюту. Я уже предала её однажды и не сделаю этого во второй раз.

Я поднялся с дивана, меня мутило от запаха палёного мяса, проникающего во все отверстия моего тела, и принялся одеваться.

– Ты уходишь? – обречённо спросила Алка, а Анюта у её ног жалобно, по-щенячьи, заскулила.

Я кивнул. Обувшись, я в последний раз оглянулся на Алку. Она стояла всё там же, не сводя с меня глаз, такая маленькая и жалкая, и по её щекам текли слёзы, а Анютка тыкалась ей в ладонь и мычала, утешая. Я вышел и закрыл за собой дверь.

– Я должен забыть всё это, как ночной кошмар, – думал я, шагая по тёмным бульварам, а моё лицо обдувал свежий, предутренний ветерок.

***

Прошло три года. Мы с Аллой поженились и живём в той самой квартире. Знаете, не всё так страшно, как кажется, если двое любят друг друга по-настоящему. К Анютке я привык, она и правда оказалась милым ребёнком, ну и что, что выглядит она не так, как обычные дети? Знаете, ваши дети, возможно, тоже не самые красивые на свете, да и воспитаны не лучшим образом, просто никто не скажет вам этого в лицо. Да и вы сами, быть может, вполне посредственная натура и даже хамоватая и бездарная. Так что никто не давал вам права считать другого уродом только за его внешность. Анютка ест мало. Всего по одной душе за сезон. Только теперь мы добывам для неё пропитание по другой схеме. Не могу же я позволить моей любимой жене, которая к тому же недавно стала мамой чудесного мальчика, ходить на промысел? Я под разными предлогами прошу встретиться человека со мной или подвезти меня до дома, точнее до пруда. А там уже нас поджидает Анютка. Я выбираю только тех, кто идёт против общества. Отморозков. Я отслеживаю их заранее. В последний раз это был тип, который избивал свою жену и детей. Наш сосед из дома напротив. Теперь он смирный, как овечка. Жена не нарадуется. А есть ли у него душа – это уже неважно. Ведь вы и сами не можете знать наверняка, есть ли душа у вас, или вы уже давно живёте без неё, правда? А о близких нужно заботиться и беречь их, ведь это – наша родная кровь.

Яйцо

Глава 1

Яркие лучи заходящего солнца танцевали на колышущихся от лёгкого ветерка шторах. Жаркий летний вечер опускался на город, обещая знойную ночь. Опять не высплюсь. Кондиционер что ли установить? Нет, слишком дорогая игрушка. Потерплю, тем более, что через неделю обещали похолодание. На столе одиноким оком таращилась в потолок тарелка с недоеденной яичницей, рядом притулилась почти пустая бутылка пива – типичный ужин холостяка. Завтра понедельник. Нервотрёпка. Эх, ещё целая неделя жары. С ума можно сойти. Неожиданно ожил дверной звонок. Кого ещё принесло, на ночь глядя? Я никого не жду. Даже не удосужившись взглянуть в глазок, я открыл дверь. На пороге стоял невысокий бородатый субъект в вытянутой футболке и помятых вылинявших джинсах. На ногах – видавшие виды рабочие ботинки.

– Вы Виктор Иванович будете? – осторожно поинтересовался незнакомец.

Его голос не был похож на прокуренные и охрипшие от бесконечных простуд голоса бомжей. Скорее, это был голос интеллигента, случайно поменявшегося одеждой с каким-то алкашом.

– Допустим – и что? – резко ответил я, чувствуя, что не только одежду позаимствовал поздний визитёр – запах тоже. Да и неухоженная борода явно настоящая.

Незнакомец порылся в карманах, достал жёлтый металлический шарик, сантиметров семи в диаметре, и протянул мне.

– Возьмите! Это вам.

– Что это? – я инстинктивно отстранился от протянутой руки.

– Золотое яйцо, – совершенно спокойным голосом произнёс бородач.

– От Курочки Рябы? – сыронизировал я.

Поверить, что в руках у оборванца настоящий предмет из золота было трудно. Что он хочет? Продать? Откуда у меня, простого инженера, такие деньги? Понятно, в ломбард не понесёшь, но почему сразу мне? Подсказал кто-то?

– Не думаю, – уверенно ответил он, – Форма не та. Но это точно яйцо, причём живое.

Я усмехнулся.

– Интересно, как вы это определили?

– О! – визитёр закатил глаза, – Николаич ещё ни разу не ошибался. Он экстрасенс, между прочим.

– Из ваших?

– Что вы сразу, – обиделся гость, – Если человеку жить негде и не на что – сразу ярлыки вешать? Николаич – он с высшим образованием, между прочим.

Мне стало неловко. Чтобы сгладить ситуацию, я протянул правую ладонь.

– Ну, давайте, посмотрим.

На ладонь упал тяжёлый шар, настолько тяжёлый, что рука резко опустилась вниз, не ожидая такого веса.

– Ого! – воскликнул я, – Это действительно похоже на золото.

Незнакомец самодовольно улыбнулся, обнажив гнилые и обломанные резцы.

– Ну что ж, проходите, – уже более мягко и дружелюбно сказал я.

Незнакомец тут же юркнул в квартиру, практически на бегу снимая ботинки. Подав ему тапочки, я указал на дверь ванной.

– И помыться можно? – неуверенно спросил он, замявшись, – Целиком?…

– Буду очень рад, – обрадовался я, протягивая чистое полотенце. Не каждый день я впускаю в свою квартиру таких личностей, да ещё милостиво предоставляю ванну, но тут дело было явно не из рядовых, посему любопытство подстёгивало меня так, что я готов был драить потом весь вечер ванну, лишь бы узнать тайну визитёра.

Вскоре, помытый и раскрасневшийся гость восседал за кухонным столом.

– Рома, – представился он.

– Очень приятно, – буркнул я.

Новая партия яичницы появилась на столе вместе с холодной бутылкой пива. Рома, как ни странно, не набросился на еду с жадностью – ел медленно и спокойно. От пива не отказался.

– Ну, Рома, рассказывай, где нашёл это чудо, и сколько за него хочешь? Я не очень богатый человек, как ты видишь, поэтому много не дам.

– Да и не нужно ничего, – весело сказал Рома, дожёвывая яичницу, – Николаич сказал, что надо это вам доставить – вы ведь всё такое паранормальное изучаете.

Да, тут Рома не слукавил – был у меня такой период. Проверял разные загадочные истории, искал объяснения таинственному. Историй было много, но вот загадочное и таинственное сразу же испарялось, стоило хоть чуток вникнуть в тему научным умом. Увлечение сошло на нет само собой, но кто-то видимо не забыл сей факт. Интересно, кто этот Николаич?

– Но это – золото, Рома, золото. Килограмма три, Рома. Это трёхкомнатная квартира, как минимум.

– Ай, пофиг, – отмахнулся он, – Последний раз живём. То, что из него вылупится, будет ценнее тысячи квартир – так Николаич сказал, а он слова попусту не бросает. Да и внутри-то не золото – это только скорлупа золотая снаружи.

– Не скажи, – возразил я, осторожно взяв в руки подарок, – Удельная плотность чистого золота около девятнадцати граммов на кубический сантиметр. Здесь должно быть килограмма полтора, если бы шар состоял только из него. А тут явно больше.

– Ну, я и говорю, внутри яйца зародыш-детёныш, – довольным голосом отозвался Рома, медленно поглощая пиво.

Спорить с ним было бесполезно, так как уроки физики он, судя по всему, не посещал ни разу. Скорее всего, внутри действительно было не золото, но и не «зародыш-детёныш», а металл, наподобие платины или осмия. В последнем случае стоимость находки взлетала до небес. Интересно, чем думал Николаич, с его-то высшим образованием?

– А что, Рома, Николаич такой уж и экстрасенс? – поинтересовался я, доставая бутылку водки, припасённую на особый случай.

– Ну-у-у, – многозначительно протянул собеседник, ковыряясь вилкой в тарелке, – Так-то да. Видит будущее иногда, когда впадает в особое состояние. Обычно же любую болячку найдёт в человеке – рукой проведёт, и всё.

– Интересно, что это за особое состояние? Употребляет что-то?

– Фу, – шумно выдохнул Рома, – Не-а, Николаич предпочитает травить печень исключительно народными средствами. Водка, самогон, пиво. Особое состояние у него не всегда получается – тут и энергетика особая нужна. Вот, с яйцом у него, как раз, было это самое состояние. Покраснел, как рак, глаза выпучил. Я уж думал: помирает. Сам впервые такое увидел. А он глазищами повращал, покряхтел, и говорит: неси, мол, Ромка эту штуковину в такой-то дом, такую-то квартиру. Спросишь Виктора Ивановича. И вот я здесь.

– А что, он тоже ныкается по теплотрассам?

– Да нет! – встрепенулся Рома, – У Николаича своя квартира. Семью не завёл, вот, не сложилось.

– А что так?

– Философия не позволила ярмо на себя надеть. Свобода дороже.

– Ну, понятно, – со знанием дела проговорил я.

– Ничего вам не понятно! – горячо возразил Рома, – Николаич никогда не ошибается. И с яйцом он – в самую точку. Вы это сами поймёте. Позже.

– Где нашли-то хоть? – поинтересовался я, ища в рабочем столе у компьютера дозиметр. Проверить на радиацию было бы не лишним.

– А, там, – неопределённо махнул рукой Рома.

Взгляд его посоловевших глаз ясно говорил, что бодрствовать ему оставалось всего пару минут.

– Ложись на диван, Рома, отдохни, – сказал я, не дожидаясь, когда тело обмякнет и свалится со стула. Рома не стал дожидаться повторного приглашения. Через минуту он уже храпел, пуская слюни.

Радиация оказалась в норме. Тусклый металлический шарик. Кусок драгоценного металла, появившийся неизвестно откуда. Не отполирован до блеска, как это часто бывает в фантастических фильмах. Простой тусклый шарообразный кусок золота, внутри которого точно что-то есть. М-да, дела. Я вымыл шарик под тёплой струёй воды – на всякий случай. Неизвестно, откуда его достали эти весёлые друзья. Достал мощную лупу, тщательно просмотрел всю поверхность. Никаких следов резца или какого-то другого инструмента я не нашёл. Ни пробы, ни гравировки. Относительно гладкая поверхность с бугорками и впадинками микроскопических размеров. Самая натуральная скорлупа куриного яйца, если не принимать во внимание материал. Да, загадка. Я нашёл глубокую чистую тарелку, в которую и положил таинственный объект. За неимением места на столе, поставил тарелку на пол возле окна. Раз оно живое – ему нужно тепло. Пусть греется. Пора ложиться спать. Меня немного смущал храпящий гость. Мелькнула мысль спрятать ноутбук, но, учитывая ценность принесённой им безделушки, красть ноутбук он не станет. Не думаю. Хотя, пусть забирает. Он уже старый, да и нет там ничего ценного. В качестве компенсации – самое то. Настроение сразу улучшилось. Не раздеваясь, я плюхнулся на свою кровать и мгновенно вырубился.

Глава 2

Будильник разорвал пелену душного сна. Ночь действительно была жаркой, и сейчас тело просто умоляло принять душ. Рома храпел в той же позе. Однако, стоило мне коснуться его плеча, как он тут же вскочил на ноги.

– Подъём, – скомандовал я.

Он оглядел сонными глазами стол, вылил в кружку остатки из бутылки, поморщился. Влил в себя водку одним глотком. Да, профессионал. Мне на спиртное сейчас даже смотреть тошно, не то, что пить. Проглотив залпом кофе, я махнул Роме рукой – на выход. Рабочий день тянулся мучительно долго, но всё же наконец-то закончился. Выдержав тряску в маршрутке, и ощутив себя героем, я добрался до дома. Подойдя к двери квартиры, я замер от неожиданности. Внутри явно кто-то был. Да, дурак я, дурак. Поверил бомжу-алкоголику. Тот ключики на пластилин оттиснул, пока я спал. Сейчас вот вещи упаковал, теперь деньги ищет. Вызвать полицию? Нет, уж с Ромкой-то я и без полиции справлюсь. Я вставил ключ в замочную скважину. То, что оказалось внутри, поразило меня так, что я застыл с открытым ртом. Идеально вымытый пол, устеленный цветастым половиком. Его я убрал на антресоли, потому что гораздо проще убрать грязь с пола, если на нём ничего не лежит. Сверни, вытряхни, постирай. Ради чего? Чтобы через день он вновь приобрёл свой обычный вид? Нет уж. Аккуратно расставленная обувь, даже тапочки сложены попарно. Их у меня пять пар, потому что эти пары никак не хотят держаться – каждый тапок так и норовит улизнуть к соседу. Я этому не препятствую, благо в любой момент можно восстановить союз двух одинаковых единиц обуви. Пар было четыре. Понятно, кто-то взял одну. Из кухни веяло чем-то вкусным. Если это Ромкиных рук дело – придётся бежать в магазин. Сейчас узнаем. Я, не разуваясь, шагнул на кухню. Там у плиты стоял человек, но это был не Ромка. Девушка с густыми чёрными волосами, волнами спускавшимися до середины спины, одетая в мою рубашку и мои же шорты.

– Ты… Вы кто? – пробормотал я, уже не пытаясь осилить происходящее.

Девушка повернула голову. Сказать, что она была красавицей – не сказать ничего. Любая королева красоты по сравнению с ней – обычная девчонка. Кругленькое личико. Идеальные линии носа, губ, бровей, большие карие глаза. Слегка опущенные уголки рта придавали лицу нежное и беззащитное выражение, и создавали просто симфонию прекрасного.

– Зачем в обуви-то? Я же пол помыла, – произнесла она приятным, слегка низким голосом.

– И-и-извините, – пробормотал я, пятясь в прихожую.

Разулся, совершенно ничего не понимая. Нет, сюрпризов на сегодня достаточно.

– Тебя как зовут? – спросил я, максимально небрежно, чтобы разорвать возникшую неловкость.

– Не знаю, – улыбнулась девушка, – Я только сегодня появилась.

– В смысле, в моей квартире?

– Вообще на свете.

– И уже такая большая. Головку держишь, ходить, говорить умеешь.

– Ну… да, – в её голосе скользнула неуверенность.

– А откуда ты такая появилась?

Девушка взяла в руки тарелку, на которой блестели тусклым жёлтым цветом крошечные лепестки.

– Отсюда.

Я сел на стул.

– Так, подожди-подожди! Ты появилась из того самого яйца? Покрытого вот этими скорлупками?

– Ага, – довольно улыбнулась незнакомка.

– Сумасшедший дом, – простонал я, обхватывая руками голову.

У меня в квартире хозяйничает нимфа, вылупившаяся, как цыплёнок, из золотого яйца, которое Николаич велел Ромке отнести мне. Вообще-то, ко мне сейчас придёт дама, которая обязательно поверит в эту правдивую до костей историю. Цыплёнок в моей рубашке и моих шортах это подтвердит. Обычный эксперимент уфолога-неудачника – что такого? Приготовит ужин, погладит рубашки – и улетит в свою стаю. Крылья вот только не выросли, поэтому полчасика придётся её потерпеть.

– Но такое невозможно. Яйцо весило килограмма три, ну четыре. Ты же значительно больше. Так не бывает.

– А вот и бывает! – воскликнула девушка голосом школьницы, которой сказали, что единорогов не существует.

– Не бывает, дорогуша, поэтому кое-что рассказать тебе всё же придётся.

– Я поесть приготовила, – пропела нимфа.

– Давай, – хмуро пробурчал я, тем более, что желудок привычно требовал своё.

Перед моим носом тут же оказалась тарелка борща. Придётся продегустировать, чтобы найти повод выдворить незнакомку за дверь. Хотя, я безусловно не стал бы этого делать, если бы это случилось в какой-то другой день.

– Извини, сметаны нет, – сказала девушка, нарезая хлеб.

– А свёкла откуда? – до меня дошло, если она не выходила из квартиры, то… Блин, я уже повёлся на её байки!

– Из холодильника.

Точно! Я мысленно хлопнул себя по лбу. Я же купил её у одной старушонки возле рынка. Тогда я решил полакомиться свежей картошкой. Она высыпала мне остатки, посетовала, что свёклу вот придётся обратно нести. Ну, я и купил свёклу тоже, благо недорого было, да и забыл. Ещё три морковины в придачу. Надо же, пригодились. Приправив борщ майонезом, я с первой ложки очутился в шикарном ресторане – до чего оказалось вкусно. Неужели умение готовить для неё врождённое? Тогда, я просто не знаю, что сказать. И что с этим делать. На второе был омлет. Не банальная яичница, которая уже комом стояла в горле, а блюдо, которое не стыдно поставить на стол перед гостями. Чай с травами – оказывается, и это у меня было. Зазвонил телефон. Я вспомнил, что оставил его в прихожей. Наверное, это Марина. Не успел я это подумать, как моя незнакомка пулей метнулась на звук. Поздно. Владеть телефоном она, видимо, тоже умела врождённо.

«Как кто? Жена», – услышал я сквозь приоткрытую дверь. Вскоре показалась и она, неся телефон на вытянутой руке.

– Тебя, – многозначительно улыбнувшись, сказала девица.

– Витюша, когда это ты успел жениться? – холодным душем окатило меня из смартфона с головы до ног.

– Дорогая, я сам об этом узнал секунду назад. Это шутка.

– Шутник… Не звони мне больше, понял?!

– Чёрт! – воскликнул я, – Чёрт, почему вы ведёте себя, как в тупых сериалах?!

Незнакомка была спокойна. Она молча вытирала полотенцем тарелку, никак не отреагировав на мой крик. Так же спокойно поставила её в сушилку.

– Виктор, Марина просто всё поняла – она же умная.

– Значит, ты – моя жена?! Ну, и кто это решил так, не спросив меня?!

– Судьба. Яйцо к кому попало, не попадает.

Всё стало на свои места. Розыгрыш. Ромка с Николаичем сейчас смотрят запись с потайной камеры, установленной где-нибудь на кухонном шкафу, и ржут во весь голос. И не только они. Кто-то всё это устроил, заказал недешёвый шарик. Шарик вернули владельцу, естественно, заменив его позолоченными скорлупками. И сделал это тот, кому не нравится, что я встречаюсь с Мариной – к гадалке не ходи. Поэтому, нужно определиться, как вести себя. Первая реакция – не верю. Ни один взрослый человек не поверит, что из крошечного шарика за восемь часов смогла появиться целая красавица, умеющая пользоваться бытовой техникой, не говоря уже о грамотной речи. Именно моего неверия и ждут шутники. Действительно, происходящее уж слишком напоминает глупую комедию. На этом и построена следующая часть розыгрыша. Уж не подпортить ли мне весёлые личики приколистов? Что, если действовать вопреки логике? Не нагибаться к лежащему на тротуаре кошельку с ниточкой? Пустить весь этот спектакль под откос? Я сейчас зол, а не весел. Почему я должен позволять, чтобы надо мной потешался кто-то? Я резко поднялся со стула, подошёл к незнакомке, обнял её сзади за талию.

– Жена, говоришь? Тогда пошли.

Ни нотки сопротивления я не заметил. Ни один мускул в её теле не напрягся, чтобы воспротивиться. От её волос пахло травами и ещё чем-то приятным, что моментально вскружило мне голову. Мелькнула отрезвляющая мысль, что именно в этом и заключался план шутников, но она тут же исчезла. За окном едва шумели зелёные ветви деревьев, слегка шевелились шторы. Незнакомка спала, до шеи укрывшись лёгким одеялом. Я лежал на спине и думал. В моей жизни было много женщин. Иногда, в постели они вытворяли такое, что я даже помыслить не мог. Были и профессиональные жрицы любви – каюсь. Но, ни одна из них – разведёнок, неверных жён или глупеньких студенток – не разбудила во мне те чувства, те ощущения, которые переполняли меня сейчас. Что-то тёплое, неимоверно приятное разлилось сейчас по всему телу, хотя и не произошло ничего такого. Обычные отношения мужа и жены. Какая-то таинственная энергетика связала меня и девушку, тихо дышащую сейчас во сне. Она была такая родная, домашняя. Волосы разметались по подушке. Я аккуратно собрал их вместе, чтобы случайно не придавить рукой, встал. Тихо прошёл на кухню. Уходить не хотелось, но надо – загадка ещё не решена. Допустим, она подсыпала в борщ какой-то препарат, усиливающий эмоции. Допустим. И что дальше? Вполне ожидаемая реакция холостяка на внезапно возникшую в доме красавицу. Тут братцы-шутники выиграли – я повёлся. Нужно найти её одежду – в чём-то же она пришла сюда. Я взял фонарик, осмотрел сначала прихожую, потом бельевой шкаф. Заглянул на антресоли, в инструменты, посветил под кроватью. Нигде ничего не было. Хорошо, одежду и обувь забрали шутники. Каков их дальнейший план? Влюбить меня в неё? Нет, это уже жестоко. Мерзко. Это уже не розыгрыш – месть. Такой вариант я пока не рассматривал. А зря. Она же представилась Марине женой – не соседкой, не дальней родственницей, а именно женой. Цель – разом обрубить отношения. Послать Марину ко всем чертям, заняв её место. А что? Мужик умный, перспективный, почти не алкаш. Отсюда вывод: держать дистанцию. Я на роль мужа согласия не давал. Или выгнать? Купить ей спортивный костюм – и выгнать. Пусть бежит трусцой к своим дружкам-приколистам. Сменить замки на двери, не пускать на порог незнакомых бомжей. Они думают, я так не поступлю. Ошибаются. Я именно так и поступлю. Но, пока я яростно сжимал в руке чашку с недопитым с вечера чаем, разум твердил мне: ты этого не сделаешь. Нет, не сделаешь. Да, голос разума не ошибся и в этот раз. Остаётся одно, спрашивать – где, когда, как? Она, естественно, будет врать, и на своей лжи попадётся. Я вернулся на кровать. Незнакомка спала так же безмятежно, даже не поменяв позу. Сильно захотелось обнять её, что я и сделал. Сон пришёл быстро и незаметно.

Глава 3

Жаркое летнее солнце уже било во все окна, когда я открыл глаза. До звонка будильника оставалось ещё полчаса. Место на кровати рядом со мной было пусто. Я резко приподнялся, но, услышав движение на кухне, плюхнулся на подушку. Нужно вставать, тем более, что появились лишние полчаса, чтобы поговорить. Надев спортивные брюки и футболку, я прошёл на кухню.

– Доброе утро, Витя! – сказала моя «жена», приятно улыбнувшись.

Я ответил на приветствие кивком.

– Как спалось? – поинтересовалась она.

– Замечательно.

– Вот и прекрасно. Садись завтракать.

На тарелке появилась знакомая до боли яичница, приправленная зеленью. «Супруга» села напротив.

– Извини, Витя, других продуктов не было, – огорчённо вздохнула она.

– Ерунда, я привык, – отмахнулся я, ковыряя вилкой в тарелке.

Есть совершенно не хотелось.

– Кстати, – сказал я после минутного молчания, – Тебе же нужно дать имя, цыплёнок. Как насчёт Марины?

Лицо девушки совершенно не изменилось. Ещё вчера она отшила Марину, но носить её имя была вроде бы не против.

– Хорошее имя, я согласна, – с улыбкой проговорила она.

Вот так поворот!

– Хотя, нет, – перебил я «супругу», – Я думаю, имя Диана тебе подходит больше.

Была у меня одна Диана. Её не совсем традиционные взгляды на отношения мужчины и женщины показались мне поначалу интересными, но на один раз. Это как попробовать жареного скорпиона. Любопытно, но уж лучше картошечку с лучком на сковороде, чем это. Бр-р-р. Хотя, девчонка интересная. Часто её вспоминаю. Если бы не её пристрастия, может быть, что-то и получилось бы. И имя красивое. Диана – богиня охоты. Самое то. С одного выстрела мужика добыла. Охотница.

– Хорошо, буду Дианой. Мне это имя даже больше нравится.

– Скажи, Диана, как ты появилась? Опиши весь процесс, так сказать.

Диана задумалась. Вспоминает или сочиняет? Вроде как первое.

– Ну, сначала я поняла, что существую. Существую, как отдельная единица, самостоятельный организм. Кругом темно, сыро и тепло, но я уже есть. Потом что-то прорвалось. Мне стало холодно, больно, и в глаза ударил слепящий свет. Потом глаза привыкли. Я лежу на полу, мокрая. Замёрзла сильно. Нашла ванную, включила горячую воду…

– А тарелка? Как она не разбилась? Яйцо же лежало на тарелке?

Я внимательно смотрел в большие карие глаза девушки. Они оставались неподвижными. Нет, она не сочиняет по ходу рассказа, или просто умеет врать профессионально. Тут я вспомнил, что она знает моё имя. Рылась в вещах, нашла паспорт? Или Ромка подсказал? Хотя нет, Маринка наверняка назвала его ей.

– Не знаю. Тарелка была, но она не разбилась. Скорлупу я в неё и собрала.

– Она не могла остаться целой! – крикнул я, – Под твоим весом она бы обязательно треснула!

В бездонной черноте глаз промелькнул испуг.

– Я не знаю, – повторила Диана чуть дрогнувшим голосом.

– А Ромка не заходил? Бородатый парень в грязной футболке? – спросил я с сарказмом, пытаясь поймать её на этом моменте.

– Кто такой Ромка? – Диана совершенно искренне непонимающе смотрела на меня.

– Ладно, извини, нервы, – уже ласково сказал я, погладив её руку с аккуратно подстриженными ноготками.

Хорошо, хоть маникюр не догадалась сделать, хотя ногти подравнять успела. Удивительно, когда они могли отрасти? Ведь врёт, врёт – а не поймаешь. Я ушёл на работу, предварительно сняв мерки со своей неожиданно взявшейся подруги. Покупать бельё я не собирался, не очень приятно видеть усмешки и странные взгляды от продавщиц. Спортивный костюм – самое то, даже, если будет чуть великоват. Остальное выберет сама. Да и идея выгнать Диану так и не покинула мою голову. Ой, что меня ждёт вечером? На всякий случай забрал запасной комплект ключей. Если Ромка сделал дубликаты – он всё равно войдёт. Паспорт тоже захватил. И замки бы новые купить. Да, дорого же мне обходится эта шутка. Весь день я был на нервах. Сосредоточиться на работе не получалось вообще. Стрелки часов, словно издеваясь, замерли на месте. Ёлки-палки, ей же ещё и телефон нужен! И душа не на месте, и позвонить никак. Итак, что мы имеем? Искусная лгунья притворяется наивной девушкой, возникшей практически из ничего. Она килограммов сорок пять весит точно, яйцо же – не более трёх. Так, опять я иду не туда. Это чушь. Не вылупилась она из золотого яйца, поэтому, забыли. Сейчас она связывается со своими друзьями. Припрятала телефончик на кухне. Звонит маме, папе. Интересно, есть ли у неё муж? Если есть, то он или совсем тупой, или …. Нет, это кем надо быть, чтобы согласиться отдать свою супругу другому мужику? Шантаж? А что с меня взять? Или муж есть, но, скажем, в командировке, на отдыхе. Завёл себе любовницу, прикупил путёвки. Жена решила отомстить тем же. Выбрала такой идиотский вариант. Ну, понять можно – эмоции. Нашла одинокого инженера, не наркомана, чтобы не подхватить постыдную болезнь. Только, муженёк, похоже, не бедный. Наставлять ему рога – значит остаться без всего, с одним чемоданчиком. Надо быть совсем глупой. Скорее всего, она не замужем. Может, одна из бывших? Да, некоторых я помнил плохо, соглашусь. Вспомнила, нашла, договорилась с бомжами. Типа, поживёт, побудет в роли супруги, я и привыкну. Потом тайна раскроется, я всё пойму и прощу. Нет, не то. Такая красавица, да не смогла найти себе мужика?! Даже тайная любовь ко мне не оправдывает эту версию. Остаётся месть. Допустим, она больна ВИЧ. У нас же всё было без защиты. А что, вполне себе вариант. Стало неуютно. Хотя, лекарства от этой болячки уже есть. Можно жить долго, но не так увлекательно, как прежде. Имени её я не знаю, в историю появления полиция вряд ли поверит. Даже фотографий прекрасной незнакомки нет. Вот это я сглупил. Нужно было хотя бы щёлкнуть её на телефон. Ох, дурак я, дурак! Если так – меня ждёт пустая квартира. Через пару недель доброжелатель подкинет идею провериться, а дальше… «Вот видишь, милый, бросил ты меня тогда, теперь получай». Ни имени, ни подписи. Текст, распечатанный на старом принтере, будет ждать меня в почтовом ящике. Рабочий день всё же выбросил белый флаг. Я помчался в ближайший магазин одежды. Подал продавщице бумажку с размерами, долго и нервно ходил вдоль рядов юбок и платьев. Получив на выбор три костюма, выбрал розовый. Пришлось купить ещё белые кроссовки с носками – не в тапочках же она пойдёт. Заглянул в салон связи, приобрёл простенький телефон и сим-карту. Замки решил отложить на потом. Нужно же ещё взять продуктов. Однако, вопреки всем моим предположениям, квартира не пустовала. Мягко гудела стиральная машина, люстра лишилась бахромы из пыльной паутины. Из кухни вынырнула Диана. На ней по-прежнему были мои рубашка и шорты.

– Ну, как прошёл день? – с интересом спросила она.

– Как на иголках. Кстати, примерь, – я подал ей пакет с обновками.

– Ой, спасибо, Витюша, какой красивый костюм! – обрадовалась Диана.

– Это тебе одежда для похода в магазин.

– В магазин?! – Диана чуть не подпрыгнула от радости.

Костюм, как я и предполагал, оказался чуть велик, как и кроссовки. Но с ними проблема решилась быстро, две пары носков сделали обувь пригодной для носки. В магазине Диана долго кружила между рядами, хватала всё подряд. Итогом стала покупка чёрного платья с мелкими белыми цветами, чёрных туфель, сумочки и всякого нижнего белья. Диана немного путалась в размерах, пришлось мне заглянуть в интернет. Правда, помощь моя практически не понадобилась – шустрые девушки-консультанты быстро всё уладили. Забрав у Дианы пакеты, я вручил ей новенький сотовый телефон.

– Это для связи, дорогая, – съязвил я, замученный долгим ожиданием около примерочной.

Она, не говоря ни слова, бросилась мне на шею, осыпая поцелуями. Обычно так радуются женщины, если муж покупает им шубу или новенький автомобиль. Стало даже немножечко стыдно. На обратном пути Диана не закрывала рот. Расписала по минутам прошедший день, посетовала на тугую ручку шкафа, сообщила, как долго открывала стиральную машину. Зачем глупые конструкторы придумали этот замок, который открывается минут через десять после окончания стирки? Я делал вид, что слушаю с интересом. Ужин был просто великолепен. Ни один ресторан не смог бы накормить меня так изысканно, как это сделала Диана, а последующая ночь оставила сказочное послевкусие и приятную истому во всём теле. Утро встретило меня полным сил и выспавшимся. Диана уже готовила завтрак. Да, так я быстро потеряю форму.

– Диана, скажи, как ты так быстро научилась говорить, ходить, пользоваться техникой? – спросил я, войдя в кухню.

Диана сменила рубашку на вытянутую футболку, шорты сменились старыми трениками. О домашней одежде ни она, ни я вчера не вспомнили. Она что-то варила в небольшой кастрюльке.

– Не знаю, Витя, я как-то появилась уже с этим. Как будто раньше жила в этом мире и вернулась.

– Да люди учатся говорить месяцами, а ты прямо с рождения. Не верю. Это противоречит логике.

– Так то – младенцы, а я же взрослая, – нашлась Диана.

– Аргумент, – воскликнул я.

Действительно, никто из людей не рождался сразу взрослым, вот в чём причина.

– Только есть один нюанс. Были люди, воспитанные животными. Они повзрослели, и оказались среди людей. Так вот, ни один из них говорить так и не научился. Что скажешь на это?

– Но я-то умею говорить.

Всё, женская логика победила мужскую. Я почувствовал раздражение. Никто не может, а она, видите ли, запросто. Есть же наука, есть же элементарная логика, которые в один голос говорят: такого быть не может. «Я могу – и всё». Ну, если уж назвалась женой, будь хотя бы честной перед мужем. Диана подошла ко мне, обняла, погладила по голове.

– Дурачок ты мой! Вот она – я, что же ещё тебе надо, какие доказательства? В мире ещё и не такое случается.

Раздражение ушло, появилось ощущение вины.

– Диана, ну прости меня. Всё как-то странно, нелогично. Мы не встречались, я не знаю твоих родителей, ты – моих. И вдруг – жена. У тебя и документов наверняка нет.

– Витя, что такое документы? – удивлённо, с ноткой тревоги спросила она.

– Ну, это такие бумаги, в которых написано, что ты – это ты.

– Разве так не понятно?

– Непонятно. Вдруг ты не Диана, а какая-нибудь нехорошая тётенька, которую все ищут, чтобы наказать.

Диана отстранилась.

– Ты действительно так считаешь?

– Нет, не я, другие. Полиция, к примеру. У всех есть паспорта, удостоверения, свидетельства о рождении.

– Зачем? Зачем нужна бумажка, что ты родился, если это и так понятно? Ты есть – значит, ты родился.

– Чтобы знать, что это именно ты родился, – продолжил я.

Диана рассмеялась, звонко и озорно.

– И этот человек говорит мне о какой-то логике! Покажи мне эти ваши… документы!

Я вывалил на диван все свои свидетельства, дипломы, сбегал в прихожую за паспортом, он так и остался в кармане. Диана с интересом рассматривала бумажки, листала, нюхала.

– Витя, если ты хочешь, давай сделаем мне документы. Если так надо.

Так, выходим на финишную прямую. Сейчас я заставлю её признаться во всём.

– Не получится. Нужно, хотя бы, свидетельство о рождении.

– Так делай! – нетерпеливо воскликнула Диана.

Я улыбнулся. Да, красавица, похоже, твоя логика медленно, но уверенно движется к обрыву. Я улыбнулся, словно разговариваю с маленьким ребёнком. Она хороший артист, конечно.

– Я сам не могу, за это посадят в тюрьму. Документы делают в специальных учреждениях, и им нужно свидетельство о рождении, которое тоже сделано в специальном учреждении. Говоря проще, ты не можешь получить ни одного документа, потому, что тебя попросту не существует.

Глаза Дианы расширились, рот приоткрылся в удивлении.

– Но я же есть!! Витя, я существую!! Витя, нужно пойти в это учреждение, и сказать им об этом. Я пойду, и скажу…

– Чтобы сделать все документы, в твоём случае, нужны свидетели, которые скажут, где ты родилась, где росла, где училась. Два свидетеля, минимум. А их нет, Диана, их нет. Или есть?

– Как же у вас всё сложно, всё запутанно. В правду они, я понимаю, не поверят. А, если соврать?

– Посадят в тюрьму. Там многие пытаются врать, поэтому – не пройдёт.

– Я даже понимаю – почему, – вздохнула она, – И что же делать?

– Не знаю, – вздохнул я в ответ.

Рано или поздно появится участковый, спросит, что за гражданочка обитает по моему адресу, попросит предъявить документы. Мало ли в стране скрывающихся от правосудия личностей, поэтому участковым строго приказано бдить. Диана – девушка заметная, слишком заметная, особенно в своём чёрном платье. Скоро, скоро это всё закончится. Ну, что ей стоит рассказать правду? Пойму, не зверь же я последний. Мужа у неё нет, на камерах в магазине она со мной засветилась, следовательно, ВИЧ отпадает, как и федеральный розыск. Завести от меня ребёнка, потом требовать деньги? Смешно. Нет ответа, с какой стороны ни посмотри. Что это всё? Даже не розыгрыш. Дар с небес? Да уж, паранормальнее некуда.

Глава 4

Вечером, вернувшись с работы, я застал Диану за просмотром телевизора. Она сидела на диване, надев своё новое платье, и смотрела сериал, где кривлялась молодая семейная пара, постоянно попадающая в как бы смешные ситуации.

– Витя, какой ужас! – воскликнула Диана, едва завидев меня, – Они считают себя семьёй, но при этом постоянно врут друг другу, всё время пакостят, лгут. Разве это смешно?

– Ты права, – усмехнулся я – Это уже давно не смешно. А они всё снимают и снимают.

– Но это же ужасно. Как можно жить с человеком, которому нельзя доверять?

Я подошёл к ней, обнял за плечи, зарылся лицом в её дивные, пахнущие травами, волосы.

– Это жизнь, Диана, жизнь. Муж зарабатывает деньги, и ему нужно спрятать их часть, чтобы сделать жене сюрприз. Ты ведь про это хотела сказать?

– Но он пьёт пиво, ест вредную еду – всё втайне от жены.

– А что в этом плохого? Он работает, почему бы ему не расслабиться? Это – его маленькие радости.

Диана резко отстранила меня, встала. На экране сериал сменился рекламой.

– Это же вредно! Он губит себя. Жена пытается спасти мужа, а он ей нагло врёт!

– Это его жизнь, Диана, его выбор. Каждый из нас что-то делает не так, неправильно, хоть это, как ты говоришь, и вредно. Жить тоже вредно – от этого умирают.

– Нет уж! Его жизнь принадлежит семье. Что случится, если он заболеет или его не станет? Как жена и дети будут зарабатывать достаточно денег, чтобы прожить?

Я рассмеялся.

– Ну, Дианочка, ты загнула. От пива, может, и умирают, только, если хлещут его целыми днями, а этот мужичок ещё и работает, плюс, водит машину. Ему пить просто некогда. Тут всё дело в дозировке. Если выпить литра три дистиллированной воды сразу – можно и ласты склеить, а от стаканчика будет только польза, особенно после селёдочки. Вред маленькой баночки пива проявится, конечно… Годам к восьмидесяти или к девяноста. Стрессы на работе хуже в разы.

Диана задумалась. Молча выключила телевизор, взяла тряпку, и принялась вытирать пыль с экрана.

– Допустим, Витя, но почему нельзя договориться с женой, чтобы не врать?

– Ага, договориться! Пиво – это ещё и компания таких же, как он. Жена не против пива, она против того, чтобы муж уделял время друзьям. Банальная ревность, а никакая не забота. Ты же видишь, они постоянно врут. Каждый живёт своей жизнью, используя супруга или супругу. Вообще, пить алкогольные напитки в одиночестве – это извращение.

– А, я поняла! – произнесла Диана так, словно сделала величайшее открытие, – Я поняла. Мужчина втайне мечтает быть холостяком, но и жену бросить не может, ведь жена – это постиранные носки, поглаженные рубашки, вкусный обед. Жена – это комфорт. И поэтому он изо всех сил изображает какие-то чувства к ней, но сам мечтает о посиделках с друзьями, об общении с красивыми девушками. Он, втайне от жены, этим и занимается, но панически боится, что супруга об этом узнает. Жена же догадывается, устраивает скандалы, запрещает ему все удовольствия.

– Это называется коротко – подкаблучник, – резюмировал я.

– И ты тоже?

– Ой, нет, я не из этой компании.

– Конечно, у тебя же никогда не было семьи, – заметила Диана, поправляя накидку на диване.

С её появлением на диване появилась накидка, и много ещё чего, что создавало уют. «А сейчас она есть?» – мелькнула в моей голове ожидаемая мысль. То, что происходит в моей квартире, назвать семьёй пока нельзя. Диана объявила себя женой, но моё слово ещё не прозвучало. Да, она мне нравится, даже очень, но люблю ли я её? Да и вопрос с её прошлым всё ещё висит в воздухе.

– Неужели, люди так и живут? – вздохнула Диана.

– Представь себе, живут.

– А мы? Мы будем ведь жить иначе, Витюша? – в её бездонных глазах застыл вопрос и страх, словно она боялась спугнуть птицу счастья, опустившуюся на грешную землю прямо перед её ногами.

– Диана, – я обхватил ладонями её голову так, чтобы она смотрела мне прямо в глаза, – Ты назвала себя моей женой, но семья будет только тогда, когда я назову себя твоим мужем. Так принято.

– Так назови! – испуг в её глазах стал заметнее.

– Милая Диана, не всё так просто. Эти люди из телевизора часто не говорят правду, но и ты не сказала мне её. Брак – серьёзный шаг, решение на всю жизнь, а не на выходные. Я не могу тебе сказать это прямо сейчас.

Диана села на диван. В её глазах застыла тревога, сомнение. Её взгляд панически метался по комнате, ища спасение.

– Витя, – тихо проговорила она, – Я могу сказать тебе правду, только она ещё невероятнее, чем моё появление из яйца. Ты просто не поверишь.

– Да что-то ещё невероятнее и представить трудно, – пробурчал я.

– Я понимаю, ты думаешь, что я – беглая преступница, скрывающаяся от властей. Пойми, это не так. Я не преступница, не тайная мстительница, не мать, бросившая своих детей. Я чиста перед законом и перед своей совестью. Я люблю тебя, Витя!

Да, поворот. Многие женщины говорили это, но те романы как-то быстро закончились, даже воспоминаний не осталось. Что происходит сейчас? Вроде бы не врёт, но… скорлупки так и лежат на тарелке. Она их не убирает, хотя уже давно уничтожила все залежи ненужных вещей в квартире. Понятно, золото – это золото. Серёжки можно сделать, колечко. Но почему они до сих пор лежат на тарелке? Почему не перекочевали в комод, шкаф? Она хранит их, как напоминание? Типа, лягушачьей кожи из сказки? Выдуманное имя. Ни отчества, ни фамилии. Живу с женщиной, про которую совершенно ничего не знаю. Меня ждёт невероятное откровение, но после того, как скажу «да». Шантаж. Явный шантаж. Маринку отшила на раз, а развела сопли вокруг дешёвого сериала. Как ужасно жить во лжи! Ну, ты подумай! Теперь вот, она меня любит. Ой, спросить бы знающего человека, а как? Кто поверит в чудесный акт вылупления? Нет, тут спешить нельзя. Думать, ещё раз думать.

– Диана, я верю, верю. Дай мне время.

– Хорошо, – тихо и недоверчиво прошептала Диана.

– Пойдём в кино, что ли? – с напускным энтузиазмом сказал я.

– Пойдём, – радостно согласилась она.

Идя к кинотеатру – а он располагался в пяти минутах ходьбы от дома – мы попали под шквал мужских взглядов. Вернее, взгляды были направлены на Диану, моё же присутствие рядом совершенно не влияло на степень их откровенности. Она была божественно прекрасна, я же на её фоне просто растворялся, исчезал, как исчезает крохотная лампочка в свете мощного прожектора. Это был какой-то отечественный фильм. Комедия, как написано на афише. Только вот я ни разу даже не рассмеялся. Суета, беготня, шутки ниже пояса – скука. Диана же смотрела не отрываясь. Действительно, человек, вылупившийся из яйца, должен впитывать всю информацию, как губка. Эта, с позволения сказать, комедия должна многому её научить, задать вектор дальнейшего развития, позволить вынести что-то полезное, нужное для адаптации в этом сложном и противоречивом мире. После сеанса мы вышли на свежий воздух. Садилось солнце, его багряные лучи выкрасили стены многоэтажек алым, залили оранжевой дымкой воздух. Я поинтересовался, понравился ли ей фильм. Диана неопределённо пожала плечами.

– Не знаю, мне кажется, в жизни так не бывает. Странные люди и ведут себя странно.

– Ну, это же комедия, юмор, – ответил я.

Диана посмотрела на закат.

– Мне было не смешно, тебе, я видела, тоже. Иногда было даже стыдно, но не смешно. Это, как тот сериал по телевизору. Гадость. Неужели, вам такое нравится?

На работе уже все знали про то, что у меня завелась новая, очень даже симпатичная, подружка. Странно, раньше моя личная жизнь их не интересовала. Мой коллега Коля несколько раз пытался склонить меня к разговору. Для него это вообще нонсенс – раньше он никогда не совал свой нос в чужие дела. Вообще не интересовался жизнью коллег. Так, спросит иногда формально, как дела, пропустив ответ мимо ушей. Теперь же Колю словно подменили. Расскажи, да расскажи. А что рассказывать? Сочинил историю про давнюю любовь на краю света. Вот, мол, приехала, снова отношения строим, может, чего и выйдет. Слушают, кивают, но по глазам видно – не верят. Никто не верит. Про яйцо золотое им, что ли поведать? Так прошёл примерно месяц. Диана сама бегала в магазин, даже обзавелась подружками. Что и говорить, хозяйкой она оказалась идеальной. Каждый вечер меня встречал вкусный ужин, жаркие объятия сказочной красавицы. Живи и радуйся. Но нет, тревога, как зловредный паразит накрепко поселилась во мне, высасывала все соки. С утра до ночи я думал над этим, а вечером снова засыпал Диану вопросами. Молил рассказать правду, обещал поверить, но она лишь отшучивалась. А дни шли.

Глава 5

Однажды после работы я заскочил в магазин. То ли по холостяцкой привычке, то ли уже, как заботливый и хозяйственный муж – непонятно. Набрал целую корзину продуктов, расплатился и направился к выходу.

– Витя! – окликнул знакомый голос.

Я обернулся. Маринка. Стоит, на меня смотрит. Причёску новую сделала, волосы покрасила в сине-чёрный цвет. Я в ответ смущённо кивнул. Да, неудобно тогда получилось.

– Ну, как жизнь семейная? – Марина быстрым шагом подошла ко мне, – Быстро же ты окольцевался. Когда успел-то?

Я смущённо кашлянул. В голове вдруг мелькнула безумная мысль – рассказать правду. Да, вот так, выложить всё начистоту. Надоели эти ужимки, враньё, странные взгляды знакомых и коллег. Пусть Маринка думает, что я съехал с катушек. Так проще. Я давно уже усвоил простую истину: не знаешь, что соврать – говори правду. Просто, говори правду.

– В общем, Марина, тут такие дела… со мной произошла необыкновенная история. Разумеется, ты не поверишь, но я просто обязан рассказать её кому-то, потому, что устал врать и совершенно запутался в том, что происходит в моей жизни. Всё случилось именно так, как я тебе сейчас расскажу. Хочешь – верь, хочешь – нет, мне всё равно.

– Однако, заинтриговал. Давай, жги, – с улыбкой сказала Марина.

Мы вышли из торгового центра, присели на скамейку под клёнами и я рассказал ей всё. Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, Марина ещё долго смотрела на меня, как бы ожидая продолжения. Наконец она заговорила:

– То есть, всё именно так и было, как ты говоришь?

– Именно так.

– И я должна в это поверить?

– Не должна, конечно. Но другого варианта событий я тебе не расскажу, у меня его просто нет, уж извини.

– А мне кажется, ты дал событиям неверную оценку. Я знаю: мужикам нравится романтизм, появление Афродиты из морской пены, Русалочки из глубин моря. Вы тоже любите сказки, только не признаёте это. Вот одна ушлая бабёнка и решила сыграть на этом. Подговорила местного алкаша, проникла в квартиру. Красиво, таинственно, романтично. Я из сказки, документов нет, зови меня, как хочешь. Мордашка, однако, ничего. Видела я её пару раз. Кстати, она была девственницей?

– Слушай, Марин, я и не понял, если честно, – ахнул я, сообразив, какую важную для конкретно этой ситуации информацию прощёлкал.

– Вот именно. Это потому, что ты у неё далеко не первый. Вылупилась она, как же. Скорлупки на виду держит специально – смотри, мол, не забывай, откуда я появилась. Витя, ты вроде умный мужик…

– А в чём её план-то в таком случае? – спросил я Марину.

– Всё просто: влюбить тебя в себя. Далее, она получает новые документы, правда, тебе, Витюня, придётся для этого продать квартиру или взять кредит – паспорт будет не совсем настоящий. Потом дама элегантно делает ручкой, или исчезает по-английски. Скорее всего, сделает ручкой. Тебе же нравятся красивые сказки, вот и эта сказка закончится красивым финалом. Возможно, ты даже всплакнёшь. Это своего рода благодарность за подаренные денежки. Ксива есть, осталось подобрать мужа по статусу. Она любой конкурс красоты выиграет, а на такой товар всегда будет спрос.

– Тогда, почему она не начала сразу с толстосума?

– Толстосумам, Витюша, проблемы не нужны – у них бизнес, положение в обществе. Зачем им эти проблемы? Неизвестно ещё, какой хвост тянется за этой особой. Сделает он, допустим, ей новую ксиву, а завтра придут люди из полиции или более серьёзной конторы. Как? Что? Тут и сдулся наш толстосум – самому бы на свободе остаться. Они на это не пойдут, точно. А так: есть красотка, есть паспорт на красотку – всё норм. Прошлое сама себе придумает – особа она, как видно, ушлая. Потом пластика, да такая, что родная мать не узнает. Хотя, пластика, я думаю, уже была, судя по мордашке. Таких идеальных фейсов в природе просто не бывает.

– Не знаю, не знаю, – я пытался сосредоточиться, но мысли летали, как пылинки в луче света – стремительно и хаотично.

То, что было – неправда, то, что говорит Марина, тоже вряд ли является истиной. Не могла Диана так со мной поступить. Ангельски-чистый взгляд, наивное мышление. Нет, так притворяться невозможно.

– Да, не нужно, Витя, ничего знать, нужно действовать. Она в твоей квартире, документы все там же?

– Ну, да. Хотя, она уже месяц живёт…

– Ой, дурак, дурак!

– Ну, а если мы ошибаемся? – неуверенно сказал я.

– Найдёшь, извинишься, дашь денег. Поймёт, простит, никуда не денется. Но, милок, не придётся тебе её искать, уж поверь, не придётся. Пошли быстрее, пока она квартиру не переписала.

Ничего не соображая, ведомый Маринкой, я на ватных ногах шёл к двери своей квартиры. Шёл, чтобы сделать страшное – выгнать на улицу Диану. Она не вписывалась в картинку нашего мира, но это вовсе не значило, что она – зло. Мы сами не подарки. Каждый гребёт под себя и комфорт и выгоду, используя окружающих. Кто больше, кто меньше. Уровень цинизма тоже разный. Ещё есть какая-то совесть, но её мы усыплять умеем. Кто-то достиг в этом уровня мастера. У него совесть не просыпается вовсе. Кто-то делает первые шаги, постоянно оглядываясь на других, словно в учебник. Но все мы на этом пути.

Дверь открылась. Диана в новеньком розовом халатике стояла в проёме и улыбалась.

– Витя! Купил продуктов! Молодец!

Её взгляд переместился на Марину. Улыбка заметно спала, натолкнувшись на её колючий взгляд, сменив место растерянности.

– Ой, а это кто?

– Это Марина, познакомься, – пролепетал я.

– Слушай сюда, детка! – Марина пошла в атаку.

Она решительно двинулась в квартиру, Диана растерянно отступала под её напором.

– Мы знаем, кто ты, поэтому, запомни: у тебя ничего не выйдет. Предлагаем сейчас же покинуть квартиру, иначе придётся вызвать полицию, а уж полицейские обязательно спросят документы. Если документов не будет – посадят в камеру до выяснения личности.

– Я… я ничего не понимаю. Почему я должна уйти? Что вы знаете? – лепетала Диана.

Мне вдруг стало нестерпимо жаль её.

– Марина! – хрипло крикнул я.

Она обернулась. В её глазах я прочитал решимость отвергнутой женщины, которая готова на всё, желание довести дело до конца.

– Мы знаем, что ты – аферистка, – продолжила Марина, не отвечая на мой оклик, – Тебе нужна квартира, деньги, а не Витя. Забила ему голову красивыми сказками. Из яйца она вылупилась. Курица.

Затравленный взгляд Дианы метался по комнате, ища спасительного ответа, но не находил. Она была такой растерянной, такой беззащитной. Если она и нагло врала, то самообладание не покинуло её и в эту минуту.

– Я не аферистка! – с отчаянием крикнула Диана, – Я не могла раньше сказать правду, потому, что Витя в неё бы ни за что не поверил.

– Так скажи её сейчас! – крикнула Марина.

– Не могу, – рыдала Диана.

Слёзы лились из её глаз, взгляд метался как у зверька, угодившего в ловушку.

– Почему?

– Вы не поверите!

– Может, поверим. Говори, Дианочка, не стесняйся, – притворно-ласково запела Марина.

Диана подняла на неё красные полные слёз глаза. Перевела взгляд на меня.

– Витя, а ты почему молчишь? Ты тоже так считаешь? Скажи ей что-нибудь! – дрожащим голосом произнесла она.

Я молчал. Диана смотрела мне в глаза. Её потерянный, затравленный взгляд вдруг переменился и остановился на мне, словно нашёл точку ответа. Что в нём было сейчас? Боль, ненависть? Она смотрела мне в глаза, не отрываясь, я же прятал малодушно взгляд, словно таракан от пучка света.

– Говори! – повелительно сказала Марина.

– Уже не вижу смысла, – удивительно спокойно произнесла Диана, – Отвернитесь, мне нужно переодеться и умыться.

– …Оба! – добавила она, поймав мой запоздавший взгляд. Я отвернулся.

Спустя некоторое время, Диана предстала перед нами в розовом спортивном костюме, том самом, который был ей чуточку великоват. На ногах кроссовки. Она внимательно оглядела комнату, словно стараясь запомнить всё, вобрать в себя, чтобы оставить в памяти, сгребла с тарелки золотые скорлупки, оставшиеся от яйца, положила их в карман.

– Счастливо оставаться! – крикнула она, направляясь к двери.

– Диана, а вещи, деньги? – изумился я, заметив, что и её платье, и туфли, и прочие предметы гардероба остались на своих местах. В руках Дианы не было совершенно ничего.

– Она пусть забирает, – кивнула она на Марину, не оборачиваясь в её сторону.

Громко хлопнула входная дверь. Марина шумно выдохнула.

– Вот и всё.

Я тоже вздохнул, чуть позже.

Через некоторое время Марина очнулась.

– Так, Витя, проверь документы, деньги. Если что не так – вызываем полицию.

Но всё было на месте. На плите стоял приготовленный ужин, блестели от чистоты окна и полы. Мне стало нестерпимо стыдно.

– Она вообще, в чём ушла? – спросила Марина, разглядывая ящик комода, где хранились вещи Диана.

– Спортивный костюм, кроссовки, – машинально проговорил я.

– А под ним? Тот лифчик, что был на ней, висит на дверце шкафа.

– Не знаю.

Марина прижалась к моей груди.

– Витя, ты что, расстроился? Мы всё сделали правильно. Нужно быть честным перед тем, кого называешь своим мужем.

Марина осталась в моей квартире на ночь.

Глава 6

Рано утром в дверь квартиры позвонили. Я осторожно поднялся с постели, чтобы не разбудить Марину. Отчего-то мне не хотелось, чтобы она стала свидетельницей разговора, кто бы там ни пришёл. На пороге стоял Ромка – грязный, трясущийся с похмелья. В руке он держал замусоленный пакет.

– Вот, – прохрипел он сипло, протянув мне свёрток, – Николаич сегодня нашёл.

– Что?! – сон тут же испарился, – Опять яйцо?

– Да не, – взмахнул рукой Ромка, – Шмотки.

Я, пошарив в кармане джинсов, что висели на вешалке у двери, дал ему сотку. Запер дверь на замок, опустился на небольшой диванчик в прихожей, открыл пакет. Внутри оказался розовый спортивный костюм, кроссовки, носки. Я вытряхнул содержимое пакета на пол, пытаясь найти записку или что-то подобное, но в пакете было только это. Казалось, одежда ещё хранила тепло её тела. От ткани пахло сеном, свежескошенной травой, дымком. И Дианой. Неслышно подошла заспанная Марина, положила руки мне на плечи.

– Костюмчик вернула даже? Ну и ну! – послышался хрипловатый ещё спросонья, голос.

– Да нет, Николаич нашёл сегодня.

– Уж не там ли, где яйцо? – с интересом воскликнула она.

Придя на работу, я понял, что не смогу сегодня думать ни о чём, Диана заполняла голову. Стыд, обида, жалкие оправдания – всё это мешалось, переворачивалось, гудело, как бельё в стиральной машине. Мне всё больше казалось, что я совершил ошибку. Конечно, оправдывал я сам себя, Диану я знал совсем ничего, не то, что Марину. Эта её тайна, «в которую я не поверю», действительно подрывала всяческое доверие. Уже сам факт «появления» её из золотого шарика рушил все устои, но я выдержал, почти признал. Что же это за тайна, которую можно было узнать только после свадьбы? Тайна, на которую могут закрыть глаза только те, в чьём сердце поселилась любовь. Теперь я понял: я люблю эту таинственную фею, так внезапно ворвавшуюся в мою жизнь. Люблю и не могу жить без неё. Найти бы её, упасть в ноги. Но… её телефон остался лежать на диване. Искать с собаками? Есть у меня пара знакомых с обученными псами, только вот след уже, как говорится, простыл. Столько времени прошло. Остаётся Ромка. Пусть покажет мне место, где яйцо нашли – дальше я сам как-нибудь.

Зазвонил телефон. Марина. Я с неохотой ответил. Было досадно на себя, что я повёлся, как пацан, и, едва выпроводив из дома Диану, уже оказался в постели с бывшей девушкой. А она молодец, ловко всё провернула, избавилась от внезапной соперницы и тут же прыгнула в мои объятия. Хотя… что я пытаюсь сделать кого-то виноватым в своих собственных проблемах, в которых и сам не могу разобраться? Каждый ищет своего, и у Марины это успешно получается, напористая бабёнка. А я, я просто предатель. Так легко отказался от своей любви. Но ведь то, что это была любовь, та самая, настоящая, единственная, которую не встречают дважды, я понял лишь после ухода Дианы, поздно осознал.

– Витюша, – раздался из динамика голос Марины, – Я костюм этот выкинула. Мне он не идёт, да и надевать его стрёмно – бомж приволок неизвестно откуда. Ты не против, надеюсь?

Я молчал. Молчал всего десять секунд, пока стрелка на настенных часах ползла от единички до тройки. Молчал, слушая, как стучит в висках кровь, как звенит, словно перетянутая пружина, тишина в трубке. Всего десять секунд, а Марина прочла и расшифровала всё, что роилось и металось у меня в голове. «Она же умная» – вспомнил я слова Дианы.

– Понятно, – донеслось до моего уха, прежде чем пошли короткие гудки.

Конечно, она умная. Этот обрыв линии – демонстрация недовольства. Скоро Марина заполнит собой всё моё жизненное пространство, грубо и настойчиво оттеснив Диану в самые глухие и сумеречные области мозга. Её имя будет всплывать только лишь в моменты серьёзной болезни или чрезмерно сильного алкогольного опьянения. У нас всё будет хорошо: дети, квартира, положение-уважение. Не будет одного – любви. Я стану тихо её ненавидеть, она – компенсировать истериками невозможность это исправить. Тогда у меня останется только два варианта – стать подкаблучником или разорвать семью, невзирая на слёзы детей, седину и сердечные приступы родителей. Разорвать надвое живой организм, который начал гнить уже с самого своего рождения. Если бы мне было сейчас двадцать – я стал бы искать другую любовь. Но мне не двадцать. В моём возрасте хватают то, что осталось, то, что пока не уплыло, не просочилось сквозь пальцы, как потерянная молодость. Я не стану. Или Диана, или никто. Только её я поведу под венец. Поведу, если найду, если она простит меня. Я сидел на скамейке в глубине уютного парка и смотрел, как тяжёлые тучи одна за другой проносятся по чернеющему небу. Идти домой не хотелось. Место Дианы заняла Марина. Осталась, будто бы для поддержки меня в трудную минуту. На самом деле она спешно занимала оставленные недавно Дианой позиции. Срочно-срочно нужно перепрограммировать мужика на себя. Оставить одного – значит пустить всё на самотёк. Где гарантия, что он снова не снюхается со своей красоткой? А не снюхается – пойдёт вразнос. Сильный пол – он такой. Пьянки, знакомые бомжи в квартире, Скорая, полиция. Нет, тут нужен тотальный контроль.

Редкие прохожие шуршали первой опавшей листвой, которую, как чудную колоду карт, тут же перетасовывал ветер. На скамейку опустился пожилой мужчина. Старое пальто, ворот поношенного, зелёного когда-то свитера, шляпа, чёрные очки, перемотанные чёрной же изолентой, обшарпанная дюралевая трость.

– Разрешите присесть? – вежливо поинтересовался он.

– Пожалуйста, – пробормотал я, недовольный тем обстоятельством, что нарушили моё одиночество и мою священную печаль.

– Евгений Николаевич, – представился старичок, протягивая мне морщинистую руку, – Рома вам про меня говорил, надеюсь?

Меня словно подкинуло от неожиданности. Так вот значит, какой ты – Николаич.

– Как же вы, Виктор Иванович, допустили такое? Ай-яй-яй, – тихо продолжил старик.

От его слов у меня нестерпимо зажгло внутри, невыносимая боль и стыд терзали внутренности. Я не знал, что ответить. Молча ёрзал на скамейке, краснея от стыда. Я уже сам сегодня миллион раз пожалел об этом, зачем же ещё бередить рану.

– А ведь она вас любит, – тихо сказал Николаич.

– Вы-то откуда знаете? – недовольно воскликнул я.

Николаич вздохнул, прислонил трость к спинке скамейки.

– Знаю… Я много чего знаю. Встречался я с ней.

– Когда?! – я крикнул так громко, что оглянулась женщина, выгуливающая маленькую серую собачку, метрах в ста отсюда. Она покачала головой, пробормотала что-то себе под нос и поспешила увести подальше от нас своего питомца.

– Давно. Слишком давно.

– Скажите, где она?! Я приеду, я попрошу прощения, я…

– Слишком давно это было. Она там, куда ни вам, ни мне никогда не добраться. Вы упустили своё счастье, Виктор Иванович.

– Господи! Она жива?!

– Жива, конечно, жива, но недоступна, ни для вас, ни для кого-то ещё из людей.

Закрапал мелкий дождик.

– Но ведь, можно же что-то сделать?! Вы, это, войдите в своё состояние, свяжитесь с ней. Если нет телефона, можно послать письмо, записку. Я заплачу, я сделаю всё, что нужно.

– Эх, молодой человек, иногда, исправить свою ошибку нельзя никак. Да, и не только вы в этом виноваты. Наш мир не любит правду. Мы врём себе, врём другим, даже не замечая этого. Называем банальную физиологию любовью, выгодные отношения – дружбой, нежелание – забывчивостью, занятостью. Врём, лицемерим, боимся оскорбить чьи-то чувства. Вот идёт дождь. Вполне возможно, за эту фразу уже завтра могут и прикончить.

– Да ну, это уже перебор. Не будет такого.

– Думаете? Как знать. Кто-то, к примеру, страдает депрессией, а напоминание, что на улице хмуро, идёт дождь, может вызвать обострение, подтолкнуть к неисправимому. Видите, как нетолерантно получается, как это модно сейчас говорить. Кого обвинят первым?

– Да уж, сегодня такое вполне возможно, согласен.

– Видите, как легко можно найти виновного, уж куда легче, чем искать причину в себе. Это ещё что. Глядишь, и человека человеком назвать нельзя будет. Вдруг, кто-то считает себя, скажем, деревом, а вы обижаете его своими словами? Вот я сейчас делаю вам больно. Прогнать меня просто, ещё проще уйти, но вы не уходите. Не уходите потому, что подсознательно желаете исцелиться, а не принять привычное обезболивающее в виде заученных мантр, навязанных жизнью. И это хорошо. Именно эту искорку добра и нашла в вас Диана. Зацепилась за неё, мечтая создать семью, где каждый будет счастлив, потому, что здоров душевно. Без лжи.

Николаич замолчал. Дождь то утихал, то нарастал, но ни он, ни я не спешили в укрытие. Зонтов у нас не было, да и никто не думал о дожде.

– Пойдёмте прогуляемся, Виктор Иванович, – вдруг предложил старик.

Глава 7

Мы с Николаичем неспешно пошли по мокрой, усыпанной жёлтыми берёзовыми листьями, асфальтовой дорожке. Впереди показался небольшой магазинчик.

– Зайдём, а то я уже промок, – предложил он.

Внутри было тепло. Я почувствовал, что тоже слегка продрог. На витрине лежали фонарики, ножи, фляги и прочая мелочь. Николаич с интересом рассматривал товар.

– Дайте-ка мне, пожалуйста, вон те часы, – сказал он полной, неряшливо одетой продавщице, мрачный и измученный вид которой не вызывал желания вступать в общение.

Она молча подала старику черный китайский будильник.

– Говорящий, – коротко отрезала продавщица.

– Можно включить? – робко спросил старик.

Продавец нехотя достала пару дешёвых пальчиковых батареек, вставила их в гнёзда. Аппарат ожил, запищал, затем произнёс: «Ноль часов, ноль минут».

– Беру, – сказал Николаич, доставая из кармана скомканную пятисотрублёвую купюру, – Пусть и в моей квартире тоже звучит женский голос.

Мне стало нестерпимо жаль его. Одиночество – страшная вещь, особенно в старости. Ты никому не нужен, потому, что нет у тебя ни детей, ни внуков. Прожил жизнь в удовольствиях, ради себя, теперь вот получай себя – больного, немощного, никому не нужного. Не вставал ты среди ночи на крик ребёнка, не носил его на руках до самого утра. Не стирал пелёнки, чтобы жена поспала лишний часик. Хорошо хоть Ромка не забывает старика. Кумир он для него, это и спасает Николаича от самого страшного, когда никто никогда не придёт, чтобы узнать: дышишь ты ещё или нет.

– Ну, пошли, Виктор Иванович. Дождь вроде кончился, мы согрелись.

Действительно, по небу метались рваные обрывки туч. Дождя уже не было. Сейчас он исчезнет в своей квартире, наглухо перекрыв мне последнюю ниточку, соединяющую с Дианой. Этого допустить было нельзя.

– Евгений Николаевич, может, по маленькой? – спросил я в отчаянии.

– Можно, пожалуй, – согласился старик.

Я возликовал. За магазином имелся бар, в котором допоздна подавали горячительные напитки. Мне хотелось отблагодарить старика и выведать ещё хоть что-нибудь про мою Диану. С этими мыслями я уверенно толкнул дверь. Внутри было довольно чисто и уютно. Несколько человек сидели за кружками пива, ещё парочка употребляла напитки покрепче. Я заказал по паре кружек пива и рыбу. Очень скоро всё это принесли. Николаич ожил. Выдув одним махом первую кружку, он слегка понюхал вяленого леща. Пригубив вторую, принялся стучать им о стол. Наконец, очистив рыбу, ополовинил вторую кружку.

– Эх, Витёк, Витёк! – горестно вздохнул он, – Как же ты так?!

Мне хмель тоже ударил в голову, но совсем чуть-чуть.

– А что мне было делать? Тайна у неё какая-то, а сказать не может – не поверю, мол. Я тоже, между прочим, человек. И неглупый. Я даже не знаю, кто она. Как начинать отношения?

– Эх, Витюня, я тоже когда-то так считал. Мол, я человек, со своими правами. И вот результат – остался совсем один. Вот такая она – свобода. Если тебе не о ком заботиться, то вот так и получается. Ромка что? Хороший парень, но вино сгубит и его. Уж говорил я ему, говорил, всё без толку. Может, вы как-то повлияете? Бросит пить, работу найдёт.

– Он что, бездомный?

– Да нет, есть у него хата. Сдаёт он её, на это и пьёт.

– Скажите, Евгений Николаевич, а Диана – она откуда? В чём её тайна? Может, вы знаете? – выпалил я давно мучавший меня вопрос.

– Оттуда, – Николаич указал на потолок.

– Я серьёзно спрашиваю, мне это важно. Очень.

– Я тоже серьёзно. Оттуда она, из космоса. Инопланетянка.

– Забавный вы человек. Ну, не хотите говорить, так и скажите, – я обиженно и разочарованно отстранился. Тоже мне. Нашёл время для шуточек.

Николаич отхлебнул из кружки, зажевав лещом. Я обратил внимание на неплохие зубные протезы во рту старика.

– Я серьёзно, Виктор. Тебя, видимо, смущает, что она выглядит, как земная женщина, говорит, как земная русская красавица? Вот, смотри, – он снова достал свой будильник, нажал верхнюю клавишу.

– Один час сорок три минуты, – ответил женский голос.

– Видишь, говорит по-русски, хотя сделан где? В Китае. Такой же будильник продаётся и в Турции, но там он говорит по-турецки. В Японии он же шпарит по-японски. Один товар, а подстроен под конкретного покупателя. Так и она была человеком, потому что жила среди людей. Её так запрограммировали.

– Она что? Робот?

– Да нет, там всё сложно очень. Она мне объясняла, но я не понял и половины.

– Так, значит, вам объясняла, а мне – нет? – воскликнул я.

– Погоди, Витя, не кипятись, – Николаич взял меня за руку.

Собеседник давно перешёл на «ты», верный признак опьянения. Самое время задавать вопросы.

– Она бы тебе сказала, но считала, что пока не время. Не готов ты был ещё это принять, да и не поверил бы.

– Тут любой не поверит. Вылупилась из яйца, да ещё сразу взрослая: умеет говорить, готовить.

– Так и не надо! – старик склонился к моему лицу, – Нужно было просто принять этот дар. Просто принять – не спрашивая, не проверяя. Принять с благодарностью, а ты мучил её проверками, допросами. Я как-то рассказ один прочитал. Фантастика, но мысль в нём заложена верная. Так вот, в одной деревне был родник, вода в котором вдруг оказалась сладкой. С сахаром, значит. Ну, пчёлы из неё мёд делали, мужики – самогон, бабы – варенье. И нашёлся в тех местах один грамотей, решил причину этой сладости узнать. И так, и эдак – не получается. Взял динамит, взорвал. Тут же пошла из недр земных вода в колодец мутная, с запахом сероводорода. Вся сладость вмиг исчезла. Вот так и ты. Зачем лезть туда, куда не нужно? Не взорвал бы тот умник родник – была бы в деревне сладкая жизнь, а теперь вот и питьевой воды не стало. Дары принимать нужно такими, какие они есть.

– Да, Евгений Николаевич, тут вы абсолютно правы.

– А ты, наверное, думал: слишком уж она идеальная, чтобы это было правдой. Всё подвох искал, боялся простачком оказаться. Боялся – и оказался. Упустил своё счастье. Знаешь, шанс на счастье получает каждый, но один раз. Ухватит его один из миллиона, дай Бог, остальные профукают. Потом винят кого-то в несправедливости мира. Хотя сами же и создают эту самую несправедливость. Своими руками. Кого винить?

Николаич уже клевал носом. Я расплатился, вывел старика на свежий воздух.

– Витя, вот, возьми! – сказал Николаич, еле ворочая языком, протягивая мне коробку с будильником.

– Ну, что вы, мне это зачем? – принялся отнекиваться я.

– Значит, надо. Я, между прочим, экстрасенс, будущее знаю, поэтому говорю – бери. Тебе он нужнее. Считай его прощальным подарком от Дианы.

– Хорошо, – я молча сунул коробку в карман.

Николаич начал оседать.

– Где живёте-то? – спросил я, не надеясь на ответ.

Да, придётся тащить старика к себе.

– Тут недалеко, – неожиданно бодро ответил он, – Я сам дойду.

– Ну, уж нет, – твёрдо сказал я, беря старика под руку.

Он не сопротивлялся. Пятиэтажный кирпичный дом старой постройки. Обшарпанная дверь подъезда, такой же подъезд. Второй этаж, деревянная дверь. Николаич уверенно вставил ключ. Я уложил старика на диван, обещая утром заглянуть. Что сказать? Я надеялся увидеть здесь Диану, но квартира оказалась пустой и холодной. С лёгким скрипом закрылась входная дверь. Сухо лязгнула защёлка замка. Небо очистилось, сотни звёзд высыпали на ночную прогулку. Одна из них когда-то послала мне Диану. Миллиарды километров ледяной пустоты пролетел маленький золотой шарик, чтобы оказаться у меня в квартире. Одна маленькая звёздочка, вокруг которой кружится её планета. Где же она, эта звёздочка? Куда кричать, у кого просить прощения? Может, и не видно её вовсе. Улетела Диана, улетела навсегда. Я зашёл в подъезд. Вспоминая недавний разговор, я ещё больше, чем когда-либо чувствовал свою вину. В кармане что-то больно упёрлось в бок. Чёртов будильник. Я хотел уже, было, швырнуть его в угол, но не сделал этого. «Считай его прощальным подарком от Дианы». Я раскрыл коробку, вывалил на ладонь будильник.

– Четыре часа, тридцать две минуты, – сообщила механическая девушка.

Нужно будет установить правильное время. Я заглянул в коробку – там лежала свёрнутая бумажка. Инструкция, неплохо. Лишь бы не на китайском. Но это была не инструкция. Это оказалось аккуратно сложенным листом формата А4, исписанным каллиграфическим почерком. Я держал в руках письмо Дианы, адресованное мне. Старик когда-то успел засунуть его туда.

«Здравствуй, мой любимый Витюша. Если ты это читаешь, то Николаич уже объяснил тебе самое основное. Я – из другого мира, с другой планеты, которая очень-очень далека от Земли. Я пришла в ваш мир, так как считала, что нужна тебе. Прости, но я не могу здесь находиться – тут слишком мало правды. Вы слишком часто врёте – себе, близким, друзьям. Боитесь называть вещи своими именами, придумываете что-то, неимоверно глупое, лишь бы не казаться окружающим смешными. Одна ложь соединяется со второй, вы запутываетесь, и рубите без разбора всё – хорошее и плохое. Да, проще разорвать отношения, чем пытаться реставрировать их по камушку, по слезинке. Ищете оправдания, вместо того, чтобы принять правду, и эти оправдания дают вам возможность лгать и дальше. В вашем мире холодно и сыро. Холодно от отсутствия тепла, искреннего интереса друг к другу, поддержки и уважения, а сыро от слёз. Тех слёз, что пролились по вашей вине, но не стали вам упрёком, потому, что у вас уже готово очередное оправдание. Оно всегда наготове – идеальное средство уничтожения совести. И любовь, настоящая любовь, в вашем мире скорее, исключение, чем правило. Как горько это осознавать, мой милый. Я ведь поверила, отказалась от сытого и спокойного существования, как часть колонии. Это такой огромный разумный организм, в котором мы счастливы, потому, что нужны ему, а он – нам. Каждый из нас вправе стать индивидуальным организмом и отправиться жить на любую выбранную планету. Я стала таким организмом. Полетела в ваш мир, в котором смогла бы начать жизнь, как её начинали наши далёкие предки. Программа, заключённая в яйце, может сделать меня похожей не только на человека, но и превратить в любую форму разумной жизни. Если бы на Земле обитали разумные пауки – я стала бы паучихой. Забавно, да? Наша планета очень далека от Земли, но до нас иногда долетают отражения эмоций, мыслей, чувств людей. Мне казалось – здесь царит рай, поэтому я и выбрала Землю. Я мечтала сидеть у костра, в пещере, замке, доме, неважно, с любимым мне человеком – человеком, которому не нужны никакие оправдания, потому, что он живёт и поступает не так, как принято в обществе, не так, как «надо» по мнению большинства, чтобы быть «правильным», а лишь так, как велит ему его сердце. Невозможно соврать своему сердцу, если живёшь под его ритм, созвучный с ритмом другого такого же сердца. Но вы научились и этому. Вместо высоких чувств – выгода, тщеславие, нежелание выпасть из рамок, принятых в обществе. Мне не нужен муж, как часть интерьера, как показатель статуса – мне нужен любимый, чтобы быть с ним, как одно целое. Увы, Витюша, у меня не получилось. Мне придётся возвратиться домой, утратить индивидуальность, влиться в колонию. Я люблю тебя, но твои чувства ко мне пропитаны ложью, иначе ты бы так не поступил. Я желаю тебе счастья, и хочу дать последний совет: брось Марину. Ты её не любишь, она тебя – тоже. Очень скоро вы оба это поймёте и сильно пожалеете, если не расстанетесь. Ты для неё – один из вариантов, всего лишь выгодная партия. Страдать так, как я, она не станет, да и ты тоже. Страдания придут, если вы создадите семью. Я пишу это не от зависти, не от желания отомстить – эти чувства мне чужды. Я пишу это затем, чтобы уберечь тебя от беды, потому, что продолжаю любить тебя. Взять тебя с собой я не могу, да ты и не согласишься. Живи, Витюша, и будь счастлив!

Твоя бывшая жена Диана»

Я перечитал письмо несколько раз. Эмоции душили, сдавливали шершавым комом горло. Пришлось снова выйти на улицу. Над засыпающим городом висело потрясающе красивое звёздное небо. Нужно жить. Как? Пока неизвестно, но нужно. Она любит меня, несмотря на предательство. Домой идти не хотелось, оставаться на улице – тоже. Надеюсь, Николаич меня сегодня приютит, а завтра… Завтра я скажу всё Марине. Надеюсь, она всё поймёт, как надо. Она же умная.

Блазной Лог

Глава 1

Месяц глядел с неба лукавым прищуром, словно хитрый жёлтый глаз чёрного, толстого кота бабки Вареньевны, объевшегося сметаной и оттого дюже довольного. Звёзды, коими обсыпало небесную кошачью морду, ярко сияли, подмигивая и приплясывая, их лучики расходились в стороны, топорщась тонкими вибриссами. А Юра шёл по дороге, идущей вдоль тёмного леса. Лес был не страшным – тут даже нечисть своя, родная, как и местные хулиганы. Кого бояться? Юра возвращался домой, в родную деревню Пестречинка из села Студёные Ключи, где жила его бабка – Галина Валерьевна, всю жизнь проработавшая в сельском детском саду воспитательницей. С лёгкой руки какого-то малыша, что не мог выговорить её имя-отчество, и прозвали бабку вместо Валерьевны – Вареньевной. Бабка, а тогда ещё молодая женщина, не обижалась, смеялась со всеми вместе. Вот уже много лет она на пенсии, а прозвище Вареньевна так и осталось за ней в селе по сей день. Юра провёл у бабушки неделю и за это время успел переделать сотню разных дел, и потому сейчас он шёл по дороге с лёгким сердцем и донельзя довольный собой. Совесть шептала ему, какой он молодец, и что теперь он имеет право отдохнуть и устроить себе несколько праздных дней. А там уже и сенокос начнётся, не расслабишься. С утра до ночи будут с родителями да старшим братом Ванькой в лугах пропадать. Ванька должен был подъехать со своей семьёй в деревню аккурат к сенокосу. Юра же вышел в отпуск пораньше, семьёй он пока не обзавёлся, и потому в первый же день сел в поезд и приехал из далёкой Якутии, в которую занесла его судьба, в родные края. Юра шёл налегке и насвистывал песенку, вдыхая сумеречный воздух, напоённый ароматами луговых трав и цветов, слушал оркестр ночных насекомых-певунов. Бабка пыталась, конечно, всучить ему всяческих гостинцев, но Юра кое-как отвертелся, сказав, что отец как-нибудь заедет на днях на своём УаЗе, да и заберёт. Бабка поохала, посокрушалась, но от внука отстала. К вечеру, когда спал полуденный зной, и раскалённый шар солнца скатился на запад, за берёзовую рощицу, Юра засобирался домой.

– Не ходил бы на ночь-то, – пыталась отговорить его бабка, – Разве ж это дело? Ночуй, да с утра и вертайся.

– С утра уже палит немилосердно, ба, а сейчас одно удовольствие прогуляться перед сном. Свежо, прохладно. Ветерок. Цикады вон поют, сверчки всяческие. Час неспешным шагом – и дома буду. Не переживай.

– Ой, вот же ж неугомонный, ну, ступай, коли, да только смотри, мимо Блазного Лога пошустрее пробегай, не мешкай там.

– Ладно-ладно, ба, не беспокойся. Закрывай за мной ворота, да отдыхать ложись.

Они попили чаю на дорожку, и бабушка вышла его провожать за калитку. Долго она стояла, глядя внуку вослед, крестя его и сокрушаясь, что он её не послушался.

Юре шагалось радостно. Думалось о разном. Но мысли все были лёгкие, беззаботные какие-то, как мотыльки, что вьются в сумерках возле яркой лампы, висящей на веранде. Не успев додумать одну мысль, в его голову уже прилетала вторая, а за нею и третья. Юра только год назад окончил институт, и теперь работал в инженером в крупной компании, куда его направили с кафедры, как одного из самых лучших студентов. И потому во всякие россказни про русалок, домовых и леших он не то, чтобы не верил, но считал, что если они когда и водились на земле, то все давно вымерли, как древние динозавры. Ну, правда, 21-ый век на дворе, такие нанотехнологии кругом, а тут – Шутиха. Юра даже усмехнулся, остановившись на дороге и взъерошив пятернёй волосы на макушке. Про Шутиху бабка ему рассказывала ещё, когда он маленьким был. Мол, девка есть такая, в реке нашей живёт, аккурат под мостом, там, где вода воронкой закручивается. Там-то на дне и есть её жилище. В лунные ночи Шутиха сидит на мосту и волосы гребнем чешет. А иногда плакать начинает. Коль плакать стала – так значит ребёночка ей надо, тоскливо ей, а это верная примета – скоро утонет кто-то из детей. Взрослых тоже топила. В основном обманом брала или мороком. Юра хорошо помнил, как вечерами в детстве, когда гостили они у бабки с братом Ванькой, слушали, раскрыв рты, бабкины сказки. То она им про найденного ночью на дороге мужиком барашка рассказывала, который вдруг по-человечьи заговорил, когда тот его в свою телегу посадил, да повёз. То про ведьму, что по ночам в село приходила, и, просунув руку в окно, кропила спящих, а наутро те мёртвыми оказывались. Ванька с Юркой боялись, прижимались друг к дружке, и ночью до ветру только вдвоём ходили, ежели приспичит. Но страшнее всего были сказки про местную нежить. Ведь события эти происходили не где-нибудь там, в каком-то селе, которое Бог весть, есть ли вообще на белом свете, а прямо туточки, в местах, которые с детства им хорошо знакомы. То вспоминала бабка Вареньевна, как мужик один из ближней деревни в лес пошёл, да заплутал, и покуда одёжу не вывернул наизнанку, не мог тропку сыскать. Лешак его водил. А как выбрался мужик на опушку, так услышал, как из леса ему вослед филин захохотал, насмешливо так. Обернулся мужик, а там сам Хозяин стоит – высотой, что твой дуб, руки корявые, ноги – корни, а в кроне густой глаза светятся – круглые зелёные. Мужик и грибы побросал, припустил к деревне. То рассказывала про то, как на том месте, где раньше мельница стояла, по сей день черти озоруют из тех, что мельнику при жизни помогали. Он, де, очередной оброк им обещанный не уплатил, помер. Так они по сей день всё ждут, новых должников себе ищут. Ежели кто мимо того места ночью пойдёт, не знаючи, так непременно к ним в лапы попадёт. Окружат, заморочат, заговорят, и сам не заметишь, как уже заключишь с ними договор. Да такой, что после и рад не будешь. На всю жизнь возьмут они тебя в оборот, сколько долг не отдавай, всё равно должен будешь. Уж они это умеют.

– Но самое, де, жуткое место у нас, – говорила бабка, – Это Блазной Лог. Там и днём-то всякое может привидеться, а уж ночью так и вовсе упаси вас Бог поблизости оказаться.

Блазным Логом назывался неглубокий, но длинный овраг, что располагался в лесу, протянувшись в некотором отдалении от дороги, чуть скрывшись за деревьями. С виду это был совершенно обычный овраг разве что уж очень богатый на ягоды. Росли они там так, словно их нарочно кто-то сажал, а после ещё и ухаживал – поливал, да сорняки полол, которые эту землянику глушили. Ягод было так много, что подойдя к краю и заглянув вниз, в лог, казалось, что он красного цвета. Даже травы было меньше, чем этой земляники. Юра слышал, как иные старики говорили, что это кровавые слёзы и собирать их, а уж тем более есть, ни в коем разе нельзя. Иначе беда будет. Что за беда и чьи слёзы, Юра не знал, да, поди, и сами-то старики того не ведали. Так, болтали то, что сами когда-то от предков слышали, и всё на том. Сказки – так думал Юра. Но всё ж таки местные обходили Блазной Лог стороной.

А однажды, Юрке с братом тогда лет по десять и тринадцать было, приехали городские из чужих в их места по ягоды. Дед Афанасий тогда аккурат мимо их машины проходил, остановился и предупредил, мол, вы во-о-он в тот лог не ходите, люди добрые, дурное там место. Те головами покивали, и пошли, захватив корзины, на ягодную охоту. Но, видать, слова деда они мимо ушей пропустили, либо же не сочли за что-то значительное, потому как в Блазной Лог они всё ж таки залезли. То ли жадность при виде такого изобилия перевесила, то ли заморочило их в полдень по жаре, когда воздух дрожит и переливается волнами, но нашли их потом всех троих на самом дне того лога. Все трое седые, даже девка молодая, дочка их. А из закрытых глаз слёзы текли, видать, да так и застыли на щеках потёками. И слёзы те были кровавыми, что земляника, покрывшая сплошь склоны лога. Причём нашли их деревенские. Поутру пастух в луга стадо погнал, а у дороги машина стоит. Что-то смутило его, остановил он своих коровушек и к Логу подошёл, от дороги, благо, шагов двести в лес пройти. Там-то на дне и разглядел он всех троих. Но спускаться побоялся. Вернулся вместе со стадом в деревню, сообщил председателю, а тот куда надо. Через недельку слух пронёсся по деревне, что тех троих без глаз, оказывается, нашли. Вот откуда слёзы кровавые были. Кто их глаза забрал, что случилось, куда они делись – так и осталось загадкой. Для милиции. Местные-то знали, что это сделало то, что живёт в Блазном Логу. Зря, зря приезжие не послушались совета. Ну да, каждый своим умом живёт. Чужой не пришьёшь. Кто-то или что-то водилось в том месте испокон веков. Древнее, неизведанное. Откуда оно взялось, неизвестно. Возможно, вылезло наружу из земных недр ещё тогда, когда образовался сам этот овраг, и земля разошлась трещиной, что с годами росла-росла и превратилась в этот лог. Виделось в том месте всякое. Кто-то встречал там давно умершего родственника, кто-то знакомого, которого давно не видел, и который находился в этот момент за сотни километров отсюда, кто-то встречал сам себя, а четвёртые никого не встречали, но описывали, что в какой-то момент начинали ощущать рядом с собою чьё-то невидимое присутствие и дикий, просто животный страх. Сам же Юра ни разу ни с чем таким не сталкивался и к рассказам подобного рода относился с некоторой долей скептичности. Он не отрицал, что людям могло померещиться разное, но не относил это к чему-то мистическому. Скорее всего, в овраге скапливаются какие-то газы, и испаряются наверх, что и вызывает галлюцинации. Так думал Юра, идя по грунтовке, залитой лунным светом под хор цикад. Пока его не окликнули. Он обернулся и сердце его пропустило удар.

Глава 2

Вся залитая лунным светом, обтекающим её силуэт, похожая в этом сиянии на небесного ангела или фею, что по ирландским поверьям в такие вот лунные ночи водят на лесных полянах хороводы, увлекая в них припозднившихся путников, чтобы заморить их в танце до смерти, перед ним стояла Ирина – девушка из их деревни. Но Ирина была не просто девушкой, а первой Юркиной любовью, потому-то и ёкнуло сейчас его сердце при виде той, которую он до сих пор не мог забыть и, как знать, забудет ли когда-то. Иринка Вострецова жила с родителями на другом конце деревни, аккурат у того места, где пробегала местная речушка – Густомойка. Раньше была она полноводной, такой, что и рыба водилась, и купаться было можно. Теперь же обмельчала, высохла, и водились в ней разве что лягушки да мальки, из которых вырастали небольшие окуньки. Речушку, которая теперь больше напоминала ручей, в самом глубоком месте которого было по шею воды, облюбовали гуси и утки, что с весны по осень плескались в грязной воде и гоготали от счастья. Там они с Ириной и встретились впервые, когда им обоим было по десять лет. Юрка с пацанами прикатили в тот день к Густомойке и, бросив велики, побежали к воде, чтобы шугнуть гусей, и потом, хохоча, наблюдать, как те с гоготом понесутся врассыпную. Это было одно из их любимых занятий, за которое, правда, им часто прилетало от взрослых, если находился свидетель их безобразия. Тогда их заставляли сгонять перепуганных и возмущённых птиц обратно в речку, а самим убираться восвояси. Но в тот день назидание им пришлось выслушать вовсе не от взрослых, а от своей же ровесницы. Когда они с мальчишками уже стояли, хохоча, на берегу и смотрели на удирающих птиц, сзади вдруг послышался тихий строгий голосок, сказанный таким тоном, как обычно говорит учительница, если ученики чересчур разошлись – негромко и с достоинством, но так, что в шумном классе тут же становится тихо. Так случилось и тут. Ребята враз смолкли и обернулись назад. Чуть в стороне от них, на склоне, покрытом муравой, сидела незнакомая девчонка в голубом сарафане и такого же цвета бантами в длинных пшеничных косичках и держала на коленях раскрытую книгу. Она смотрела на них укоризненно и как-то печально что ли…

– Зачем вы пугаете бедных птиц? Что же в этом смешного – радоваться тому, что кому-то плохо? Тем более тому, кто слабее тебя.

Мальчишки переглянулись и самый задиристый из них, Вовка Тарасов, спросил, подбоченившись:

– А ты кто такая? Ты не из наших!

– Мы только на этой неделе переехали, – спокойно, ничуть не смутившись от наглого Вовкиного тона, ответила девочка, – Мы вон тот дом купили.

И она показала на дом, выкрашенный зелёной краской с белыми наличниками, стоявший на пригорке, в котором жил раньше дед Илья, а как помер, так дом всё стоял заколоченным.

– Ты его внучка что ли? – спросил Мишка.

– Нет. Я ведь говорю – мы купили этот дом.

– А как звать-то тебя?

– Ирина, – ответила она.

Мальчишки ещё о чём-то болтали с новенькой в их деревне, а Юрка стоял и глядел на девчонку, улыбаясь, как блаженный.

– А этот мальчик у вас что, немой? Он странный какой-то, – пробудил его от забвения голосок Иры.

Захлопнув рот и придя в себя, он понял, что речь идёт о нём.

– Ничего он не странный, – встали на его защиту друзья, – Это Юрка. Нормальный пацан.

Девчонка хмыкнула и, опустив глаза, уткнулась в книгу, давая понять, что разговор окончен. Мальчишки тут же оседлали свои велики, и Вовка скомандовал:

– Погнали на пятачок, в ножички сыграем!

И ребята дружной стайкой покатили прочь.

В ту ночь Юрка всё думал об этой девчонке. Она была такой необычной – в красивом платье, с книгой. Их девчонки книжек на берегу реки не читали, а лазали вместе с ними по садам и носили штаны с вечно драными коленками. Юрка лежал и думал, что Ирина похожа на Мальвину из сказки, которую он в новогодние каникулы смотрел по телику, «Буратино» называется. Только у Ирины волосы были не голубого цвета, а светлые, а в остальном ну точь в точь кукла. Уснул Юрка под утро, беспокойно ворочаясь и вздыхая, он ещё не подозревал, что это означало. А означало это то, что он влюбился. Юрка стал приходить на берег Густомойки теперь уже один, без ребят в надежде – вдруг повезёт, и Ира будет снова читать там книгу или просто гулять? Но почему-то девчонки всё не было. А когда наступила осень и началась учёба в школе, то их учительница, Галина Андреевна, ввела в класс новенькую и ею оказалась Ирина. Да ещё надо же такому случиться – посадила её вместе с Юрой, вот ведь удача! Конечно, Юра виду не показывал и держал конспирацию. Ещё чего не хватало, чтобы про его любовь узнали в классе и стали шутить над ним. Он всячески старался соблюдать невозмутимый и даже равнодушный вид. А чтобы совсем уж не спалиться, время от времени дёргал Ирку за косички и легонько стукал по спине портфелем, обзывая Иринкой-малинкой. Но всё открылось, когда им исполнилось четырнадцать. В тот зимний день одноклассники решили после учёбы (а учились они в ближнем селе Верховое, до которого от деревни было пятнадцать минут пешим ходом) завернуть на Густомойку, проверить толщину льда. Зима ещё только начиналась, но всем уже не терпелось достать коньки. По одному ребята выходили на серую мутную поверхность, чуть припорошенную снежком, и проверяли надёжность льда, пока неожиданно не послышался громкий треск и коротко взвизгнула Ира, в тот же миг уйдя под воду. Речушка и летом-то не была глубокой, а к зиме и вовсе мельчала. Но, как говорят в народе, если судьба – то и в тазике дома можно утонуть. А тут всё-таки была речка, хоть и маленькая, да ещё с ледяной водой. Пока девчонки визжали, а мальчишки застыли от растерянности, Юрка скинул с себя куртку и пополз ничком на пузе к образовавшейся полынье. Ира судорожно хватала ртом воздух и даже не могла кричать, холод сковал её, и она безумными глазами смотрела на ребят, моля о помощи. Кто-то из девчат побежал за взрослыми. Иркин дом был как раз самым ближним к речушке и поэтому, когда Юра, тяжело дыша уже полз обратно, волоча за собой по тонкому льду Иринку за её длинную косу, благодаря которой он и сумел в последний момент вытянуть её, уже уходящую вниз, из полыньи, им навстречу уже бежал со всех ног Иркин дед – Григорий Кузьмич. Как ни старался Юрка, но лёд под ними всё ж таки вновь проломился и теперь под воду ушли уже оба, благо глубины здесь было по пояс. Однако окунуться успели. Подоспевший Григорий Кузьмич поспешно поднял внучку на руки, кивнул Юрке:

– За мной, бегом! Заодно и согреешься! Беги, внучок!

И Юрка побежал к дому Иринки вслед за мужчиной. Остальные ребята, молча проводившие их взглядами, загалдели, обсуждая страшное событие. Девчонки заплакали от страха, только сейчас сообразив, чем всё могло закончиться. Потихоньку все стали расходиться. У Иринки дома было жарко натоплено. Девочка в тепле пришла в себя, расплакалась от испуга, а дед, не теряя времени на разговоры приказал обоим немедля снимать с себя всю одёжу, да растираться большими тёплыми полотенцами, которые он вынул из шкафа. Иринка скрылась в своей комнате, а смущённого Юрку Григорий Кузьмич завёл за занавеску у печи, где стоял старый умывальник.

– Давай, внучок, не мешкай, сымай всё и растирайся докрасна. После станем чай пить!

После они и правда пили горячий чай с мёдом, сидя за столом закутанные в тёплые одеяла по самую макушку, и, подобрав под себя ноги в дедовых шерстяных носках.

– А теперь на печь полезайте, – скомандовал дед, – Оба. Давайте-давайте! Враз там пропотеете.

– Ишь ведь, ещё Крещение не наступило, а они уж в прорубь ныряют! – посмеивался он, – А по-хорошему…

Голос деда стал суровым:

– По-хорошему – выдрать бы вас, как следует, а точнее тебя, Ирка! Сама чуть не погибла, и парня едва не сгубила! Эва, он смышлёный оказался, сразу сообразил, что ползком надо. И храбрый! Остальные-то стояли, глазели только. Спасибо тебя, Юра, ты настоящий мужчина!

– Да нас на уроках ОБЖ в школе этому обучают, – смутившись ответил Юра.

А Иринка впервые как-то особенно поглядела на него и тихо сказала:

– Да, деда, Юра он такой. Он у нас молодец.

Тут Юрка совсем уже растерялся и густо покраснел.

– Знатно ты меня за волосы потаскал! – рассмеялась вдруг Ира, – В школе-то так сильно не тянул.

И они оба засмеялись, радуясь спасению, теплу и чему-то новому, что начиналось сейчас в их юной жизни.

Глава 3

С того самого дня, как ребята искупались в проруби, Юрка стал желанным гостем в доме Вострецовых. Он, будто бы по негласному правилу, получил право и честь приходить в любое время. Он и приходил. Родители Иры очень его полюбили, а особенно рад был его приходу дед, Григорий Кузьмич. И постепенно всё ближе становились и отношения ребят, а однажды Юрка признался Ирине в своих чувствах. Это было уже летом. На берегу той самой речки Густомойки.

– Ты знаешь, я ведь в тот день, когда впервые тебя увидел, сразу понял, что ты особенная, – опустив глаза, сказал Юрка, он смущался и сам злился на себя за это, но всё же решился произнести заветные слова, – Ты тогда нас отчитала за шалость, а я стоял и смотрел на тебя. Я сразу в тебя влюбился. С первого взгляда.

Ирина звонко рассмеялась, потом щёчки её заалели, и она отвела взгляд:

– Да я знаю, я уж тогда всё поняла…

В тот вечер Юрка впервые решился поцеловать свою девушку. Это был самый настоящий, искренний и трепетный поцелуй на свете. Так думали они. И впереди у них была целая жизнь. Ребята окончили школу. Вместе уехали в город, поступать в институт. Оба учились хорошо, поэтому легко сдали экзамены и их зачислили на первый курс.

– Уж ты там за Ирочкой нашей следи, Юрочка, – просила его мама Ирины, а отец, соглашаясь с нею, кивал, – Будь ей там защитником.

– Конечно, Любовь Андреевна! – заверял Юра, – Вы даже не переживайте. Я всегда буду рядом.

И своё обещание Юра держал. Даже в тот день, когда их, студентов четвёртого курса, в тихом углу городского парка окружили трое, Юрка не растерялся. Он узнал их. Это был Валерка Ихласов, студент последнего курса и сын директора местного кирпичного завода, а с ним двое его дружков. Валера был парень горячий, с завышенными потребностями и самооценкой, ни в чём не знавший отказа. Он запал на Ирину уже давно. Но та не давала ему ни малейшего шанса или намёка на то, что его внимание льстит ей. Напротив, вежливо, но твёрдо объясняла Валере, что у неё есть парень, они дружат ещё со школы и после окончания института собираются пожениться. Валера, казалось, понимал, отставал на какое-то время, но спустя несколько дней всё начиналось сначала. И ведь если бы у него не было поклонниц – так ведь напротив! Многие девчонки рады были повиснуть у него на шее – богатенький, перспективный, за такого замуж – и хлопот не будешь знать в материальном плане. Но нет, говорят, запретный плод сладок, а всё то, что достаётся дёшево – дёшево и ценится. Этот постулат одинаково верно работает и в отношении вещей, и в отношении человеческих чувств. Валерке нужна была Ирина. На дворе стоял май – цветущий, ароматный, кружащий головы, тюльпаново-сиреневый, благоуханный месяц. Валера выпускался из института, и с этим делом пора было тоже решать и ставить точку. Ира должна быть его и на этом всё сказано. Кто такой вообще этот Юрка? Голодранец из колхоза? Пф-ф-ф, Валерка и не таких обламывал. А уж этот ему тем более не помеха на пути к цели. Да и Иринка тоже привыкнет, полюбит, никуда не денется.

– Ни одна баба не устоит перед деньгами и достатком, – думал Валера, – Повыкобенивается и перестанет. Поймёт, если не дура (а она не дура), что он, Валера – наилучшая партия. Его отец пристроит обоих на тёплое местечко на заводе. Да и с жильём поможет, и со всем остальным. А матушка рада будет понянчиться с внучатками, когда они пойдут, так, что они с Ириной вполне смогут себе позволить улететь в отпуск на недельку-другую только вдвоём…

Валерка вынырнул из своих мечтаний и посмотрел на часы. Пора. Они с приятелями встретили сладкую парочку в парке. Те постоянно там гуляли.

– Ну, а что ещё может дать ей этот нищеброд? – про себя ухмыльнулся Валерка, – На ресторан-то, небось, денег нет. Вот и таскает бабу по кустам.

Он пренебрежительно сплюнул сквозь щель между передними зубами и шагнул навстречу Юрке, который тут же загородил Ирину собой и встал между нею и Валеркой.

– Что, рыцарь, отдашь нам свою принцессу? – усмехнулся Валерка, – А не отдашь, так силой возьмём.

– Попробуй, – глядя ему в глаза, спокойно и твёрдо ответил Юрка.

– И попробую. Не пара она тебе, сам не видишь? А я в самый раз. Так что, давай, уходи с дороги и не маячь тут.

– Валера, уйди, пожалуйста, – раздался из-за спины Юры голосок Ирины, она была напугана, – Я не буду с тобой встречаться. Я Юру люблю.

– «Юру люблю», – пискляво передразнил Валера, – Какая жалость, да только придётся разрушить вашу мнимую идиллию. Со мной тебе будет лучше.

– Это кто же так решил? – спросил Юра, – Уж не ты ли?

– Я, а что? – нагло ответил Валерка, – Я мужчина – и я решаю. А ты…

Он с пренебрежением оглядел Юру:

– Ты так… щенок драный.

Юра сжал кулаки и шагнул вперёд, но Ирина схватила его сзади за рубашку, зашептала:

– Юрочка, миленький, не надо, себе дороже, уйдём отсюда. Не трогай его.

Но эти слова услышал Валерка, и они подстегнули его, бешено сверкнув глазами, мерзавец кинулся на Юрку:

– Я тебе сейчас покажу «миленького»!

Юрка ударил первым и Валерка отлетел прочь, упав на траву. Он тут же подскочил. Из его носа текла кровь. Рыча, он бросился на парня вновь, но тот снова отбил удар, и Валерка покатился по земле.

– Да чего вы стоите, придурки?! – заорал он своим дружкам, – Бейте его! Малахольные…

Те, очнувшись, кинулись на помощь. Юрка отбивался, как мог, но их было трое. Ирина визжала от ужаса и пыталась оттащить парней, но один из них коротким ударом быстро опрокинул её и оттолкнул прочь. Из разбитой губы девушки хлынули алые брызги.

– Ах, вы уроды! – в ярости процедил Юрка, работая кулаками, но силы были неравны.

Иринка, рыдая, побежала к центральной дорожке, где горели фонари и прогуливались люди.

– На помощь! Помогите! – кричала она, ничего не видя от слёз.

А тем временем в кустах двое уже повалили Юрку на траву, а Валерка остервенело, всё больше входя в раж и зверея, бил его ногами, пока дружки крепко держали Юрку, придавив его к земле.

На дорожке показался мужчина с собакой, и Ирина со всех ног бросилась к нему:

– Помогите! Туда! Скорее!

– Девушка, вам нужна помощь, я сейчас скорую вызову, – взволнованно сказал мужчина, – У вас кровь.

– Это ничего, – девушка отмахнулась, – Там парня бьют, туда, нам надо туда!

Мужчина всё понял, и, спустив с поводка собаку, отдал ей короткую команду. Та побежала вперёд, а её хозяин и Ирина поспешили следом. Из кустов доносились приглушённые стоны и шум борьбы. Когда они прибежали на место, то увидели, что собака уже вцепилась одному из парней в штанину и грозно рыча, удерживает его на месте.

– Держать, Рекс, – коротко бросил хозяин и поспешил в самую гущу.

Ира подобрала с земли какой-то сук и тоже кинулась на выручку. Валерка взвыл, второй отскочил в сторону, третий орал, как резаный, пытаясь стряхнуть с себя рычащего пса, что держал его мёртвой хваткой. После нескольких ударов, парни ретировались, Валерка побежал за ними и троица скрылась в кустах.

– Вот скоты, трусы! – сплюнул мужчина, и склонился над Юрой, – Парнишка, ты как?

– А-а-а, – слабо простонал Юрка.

– Господи, да они его ранили, – мужчина повернулся к застывшей от ужаса Ирине, – Вызывай скорее полицию и скорую помощь!

Выполнив указ, девушка кинулась к Юрке, тот смотрел на неё, не в силах что-либо произнести, на его рубашке растекалось тёмное пятно.

– Юра! Юрочка! – шептала, рыдая Ирина, – Всё будет хорошо. Потерпи, миленький мой. Скоро приедет помощь.

Мужчина стянул с себя свитер и прижимал им рану на груди Юры. Тот хрипло дышал, на губах его выступила кровавая пена. Он прошептал что-то.

– Что, Юрочка? Что ты сказал? – Ира склонилась к самому лицу Юрки.

– Я тебя люблю, – расслышала она.

– И я люблю тебя. Очень. Всё будет хорошо, держись, – ответила она, сама чуть не теряя сознание.

Со стороны проспекта послышался звук приближающихся сирен…

А потом… Потом, когда Юра поправился и вышел из больницы, Иру словно подменили. Она даже не разговаривала с ним. Как Юра ни пытался выяснить в чём дело, может быть она выбрала всё таки Валерку, ну хотя бы могла сказать об этом прямо, девушка просто игнорировала его, избегала, словно он был для неё отныне пустым местом. И Юра отступил, сдался. А после окончания института уехал в далёкую Якутию, чтобы там навсегда забыть о ней, о своей любимой. И вот сейчас она стояла перед ним на дороге, спустя столько лет, вся залитая лунным светом и такая же красивая, как раньше.

– Юра?! – прошептала она.

– Ира? – тихо ответил он.

Она кивнула. И продолжила смотреть на него.

– Ты как здесь? В такое время?

– Я… Я на попутке приехала. На трассе вышла. И вот, в деревню иду. А ты?

– А я от бабушки, из села возвращаюсь.

– От бабушки? – эхом повторила Ирина.

– Ну да, – Юра решил разрядить обстановку, – Тут Блазной Лог рядом, не страшно? Идём вместе что ли, раз уж встретились?

Он улыбнулся.

– Д-да, идём, – как-то странно ответила Ирина и сделала шаг в его сторону.

Глава 4

Дорога, залитая мягким лунным светом, казалась призрачной. Пригоршня звёзд, брошенная на небесную твердь, рассыпалась золотым бисером, сложившись причудливыми созвездиями. Две фигуры шли по ней, разойдясь по обочинам, словно что-то мешало им приблизиться друг к другу, как сошлись бы на их месте любые путники, что давно знакомы и движутся в одном направлении, чтобы скоротать путь за беседой. Девушка молчала, как и её спутник. Наконец, парень решился заговорить.

– Как поживаешь, Ир? Сколько лет прошло с той поры, как мы с тобой виделись в последний раз?

– Два года и два месяца, – как сомнамбула отозвалась Ирина, не повернув головы и продолжая шагать вперёд.

– О, как! – Юра искренне удивился, – А мне казалось, что все десять. Хотя… Ты права, да. Два года. Но, постой…

Ирина не дала ему договорить:

– А ты как поживаешь?

– Да я в отпуск вот приехал, живу в Якутии, работаю на заводе по профессии. Да ты знаешь, наверное. Родители, небось, всё рассказывают. В деревне новостей не утаить.

Он рассмеялся. Ирина как-то странно посмотрела на него и ничего не ответила.

– Что это с ней? – подумал про себя Юрка, – Наверное, всё ещё обижена на меня за то, что случилось. А что случилось, впрочем? Я её не бросал. Это она меня тогда отшила, и даже причин не объяснила. Да что теперь! Какая-то колкая червоточина шевельнулась в его душе, словно он не жил всё это время, пока они находились в разлуке, а сейчас, стоило ему вдруг вновь увидеть Ирину, его пробудили от долгого сна, и он с удивлением смотрел по сторонам на мир, окружающий его. Чувства его, подобно ревущим водам реки, что бурлят, еле дождавшись, когда поднимут шлюзы, хлынули наружу.

– Ира! – он подскочил к ней и попытался взять за руку, но девушка вдруг резко отпрыгнула и вскрикнула.

– Ты чего? – искренне недоумевая, опустил протянутую руку парень.

– Не трогай меня! – воскликнула она с надрывом, – Не прикасайся!

– Ира, да что ты, я ведь не хотел ничего дурного, как ты вообще могла подумать? Я… я никогда не желал тебе ничего плохого, напротив.

– Я знаю, – со слезами в голосе ответила Ирина, но всё так же продолжала путь по другой стороне дороги, не глядя на него и торопливо шагая.

– Дай хоть сумку твою понесу. Тяжёлая ведь, – ласково произнёс Юра, но Ирка замотала головой с такой силой и так прижала сумку к себе, что Юра не посмел взять её.

– Да чего ты бежишь, как чумная? Сбавь шаг, ведь запыхалась уже!

Но Ирка продолжала локомотивом идти вперёд.

– Ир, а помнишь, – Юрка решил сменить тему и разрядить обстановку, несмотря на то, что внутри него кипел вулкан – ему так много хотелось сказать и столько спросить у своей бывшей девушки, с которой они были в прошлом так близки. Что же случилось, почему всё это произошло? Как так получилось, что они расстались? Почему? Он ведь до сих пор не знал причины. Она просто бросила его, как ненужную игрушку, как старый свитер, что стал растянутым и дырявым, и уже не радовал больше глаз, не согревал тела.

– Помнишь, как мы курицу бабки Веры лечили? – Юрка живо припомнил тот день.

Им лет по двенадцать было. Вдвоём с Иринкой они сидели под забором бабки Веры, и жевали сливы, сорванные у неё же в саду, как услыхали вдруг квохтанье птиц и ругань бабки. Ребята прильнули к дырке от сучка в доске и увидели такую картину. По двору носилась оголтелая курица, хромая на одну лапу и подпрыгивая, а за нею гонялась бабка Вера с ножом в руках и отчаянно ругалась. Хохлатка же, несмотря на свой физический недостаток, жить хотела не меньше, чем её товарки, и потому наматывала круги со скоростью гоночного болида из любимых Юркиных соревнований, которые он смотрел с отцом по телевизору. Юрка усмехнулся, ему ситуация показалась забавной. Но, когда он перевёл взгляд на Ирину, то увидел, что девочка побледнела и сжала губы в ниточку.

– Ир, ты чего?

– Она что, её, это самое, зарезать хочет? – вымолвила Ира и подбородок её задрожал.

– Ну, само собой. Ты что же, сама суп из курицы не ела никогда? – удивился Юрка.

– Ела. Но там другое.

– Что, другое? Те же курицы.

– Юра! – девочка схватила его за руку, – Мы должны её спасти!

– Чего-о-о? – Юрка думал, что ослышался.

Но Иринка уже толкала его к воротам. Она затарабанила по деревянной створке кулачком и шум во дворе стих, послышались шаги, ворота открылись, и наружу выглянула запыхавшаяся бабка Вера.

– Вам чего, ребятки?

– Баба Вера, – умоляюще воскликнула Иринка и сложила руки у груди, – Не убивайте курочку, пожалуйста!

– Вот те раз, а что же мне с ней делать? Её вон Азорка хватанул за лапу, да и сломал, – бабка кивнула в сторону будки, где полёживал, лениво глядя на гостей, большой белый пёс с чёрными пятнами на боку, – Вот я и решила её на лапшу пустить.

– Бабочка Верочка, миленькая, не надо на лапшу! Отдайте её нам, мы её вылечим! – затараторила Ирка.

– Кого? – не поняла бабка, -Курицу?!

– Ага.

Бабка Вера секунду постояла, замерев, а потом захохотала, захлопала себя по ляжкам:

– Бы-ы-ытюшки, курицу лечить! Ну, выдумали!

– Баба Вера, мы не шутим, – заверила Иринка, – Ну, пожалуйста, отдайте её нам!

Бабка, продолжая смеяться, махнула рукой во двор:

– Забирайте, коли поймать смогёте! Ой, насмешили, ей-Богу, курицу лечить собрались, лекари.

– Юрка, давай, – шепнула Ира и толкнула его во двор, – Лови скорее, пока бабулька не передумала.

Спустя пару минут ребята вышагивали к дому Вострецовых с ничего непонимающей курицей, замотанной в Юркину футболку и лупающей по сторонам круглыми любопытными глазами. Дед Григорий Кузьмич отнёсся к проблеме молодёжи с участием и всею серьёзностью. Помог сделать для куриной ноги маленькую шинку из щепы, прибинтовал её тряпицей. Курицу, названную Глашей, накормили пшеном, напоили, и выпустили гулять во дворе под зорким присмотром деда. Глашка поправилась, да так, что после гоняла по двору хозяйского пса и чужих залётных котов, ревностно охраняя свою территорию, и осталась жить у новых хозяев. Померла животина своей куриной смертью спустя только шесть лет, когда ребята окончили школу и уже учились на первом курсе института!

Лёгкий ветерок колыхал подол Иркиного платья, касался прядей волос, а Юрка с нежностью и тоской смотрел на девушку, которую, как оказалось, он так и не сумел забыть и вычеркнуть из сердца. Он любовался ею, стараясь не показывать этого, а сердце его гулко стучало в висках. Они болтали о том, о сём. Ирина отвечала будто бы неохотно, через силу, словно что-то тревожило её. Всё ближе сияли огни родной деревни и Юрка внезапно почувствовал, что это конец. Что если сейчас, именно в эти минуты, он не скажет Ирине самого главного, всего того, что он мысленно проговаривал сотнями раз наедине с собой в мучительных монологах, то другого случая ему уже не представится. Неведомая тоска сковала его грудь, не давая дышать. Парень остановился.

– Ира! – позвал он.

Девушка втянула голову в плечи, словно от удара. Но всё же остановилась, наконец, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Однако, по-прежнему продолжала стоять к нему спиной, не оборачиваясь.

– Ира, ты всю дорогу ни разу на меня не посмотрела. Неужели тебе так противно видеть меня? – с невыразимой тоской спросил Юрка, – Неужели всё то светлое, что было между нами перечеркнуло в один момент нечто непонятное, чего я до сих пор никак не могу осознать. Почему ты бросила меня? Что случилось тогда? Ведь мы так любили друг друга. Мы пожениться хотели, Ира.

Девушка молчала, голова её опустилась почти на самую грудь, а худенькие плечики вздрагивали, будто слова Юрки были маленькими острыми лезвиями, что ранили её.

– Ира! Ну что же ты молчишь? Я понимаю, что ничего уже не вернуть, и произошло что-то такое, что ты разлюбила меня, но что? Просто ответь мне, и я уйду, исчезну из твоей жизни навсегда. Я жить не могу, понимаешь? Не зная даже, за что со мной так обошлись. Я… я люблю тебя! До сих пор люблю, Ира!

Чёрный лес зашумел и заохал, застонали, заскрипели деревья – это переговаривались между собой лесные духи. С Блазного Лога застлался туман – клочковатый, жемчужный, прозрачный – опутал дымкой ноги, поднялся до пояса. Всё поплыло кругом в этой зыбкой пелене. Закачались высокие травы. Запел, завыл ветер – протяжно, глухо, тоскливо, как плачут по покойнику. Ира подняла вдруг голову, устремила на Юрку свои полные слёз глаза и долго смотрела на него, не отводя взгляда. И в её глазах Юрка прочитал то, что ещё не успели или не хотели произнести её губы – безграничную любовь, нежность, печаль и одиночество плавали в её бездонных зрачках, как в омуте.

– Ира, – прошептал он и сделал шаг навстречу.

– Нет, нет, не подходи, – девушка всхлипнула, голос её прервался, её душили рыдания, она не могла говорить, – Не надо.

– Я люблю тебя, Ира.

– И я, – прошептали её губы, по которым стекали слезинки, и Юрке захотелось смахнуть их осторожно своими пальцами, утешить любимую, защитить, как он делал это раньше, – Я люблю тебя, Юрка. Очень люблю. И всегда буду любить.

Ира протянула ему навстречу руку и, подержав так мгновение, сжала её с силой в кулак и опустила, движением этим как бы взяв с собою кусочек его, Юрки, на память.

– Но… почему тогда?…

Она не дала ему договорить. Взмахнув волосами, она резко развернулась и бросилась бежать.

– Ира! – закричал он не своим голосом, – Ира, постой! Я люблю тебя-я-а-а-а…

Голос его потерялся в грохоте грома, внезапно разразившегося над его головой. Всё померкло кругом, смешались небо и земля, молния рассекла небесную твердь яркой полосой, как вспарывают брюхо рыбине остро отточенным ножом, и в тот же миг хлынул ливень. Он пошёл стеной, скрывая всё, смывая все границы и законы, оставляя лишь первобытную тьму и небытие, когда дух носился над бездной, и не было ничего – ни людей, ни земли, ни тварей.

Ирина простучала пятками по залитому дождём крыльцу, забарабанила в дверь, ведущую на веранду. В доме зажёгся свет, отдёрнулась штора и в окно выглянула испуганная мать. Охнув, она отвернулась и побежала отворять.

– Дочка! Ты что это так поздно, да одна! Да хоть бы предупредила, отец бы тебя встретил на трассе! Вымокла-то вся, Боже ж ты мой. Переодевайся скорее, сейчас чайник поставлю.

Иринка прислонилась к стене и сползла вниз, её колотила крупная дрожь. Под ней на полу собиралась лужа. Мокрая насквозь одежда прилипла к телу, волосы сбились в тонкие сосульки.

– Иришка, доченька, что с тобой? – мать не на шутку перепугалась, – Тебя обидел кто-то? В лесу? Да что ж такое-то… Отец! Отец!

Из спальни выбежал встревоженный отец.

– О, Иринка! Ты как добралась в такую погоду? Почему не позвонила? Я бы встретил. Попуткой что ли доехала?

Иринка вдруг заревела навзрыд, не заревела – завыла. Протяжно, глухо, так страшно, что разрывалось сердце от этих звуков.

– Да что стряслось-то, дочка?! – вскричала мать, – Кто-то что-то сделал с тобой, да? Водитель? На поле кто встретился?

Ирка вдруг перестала выть так резко, что мать испугалась этого ещё больше.

– Да, – страшным голосом ответила Ирка, – Встретила. Я Юру встретила.

– Господи помилуй, – мать отшатнулась в сторону, побледнела и закрыла рот рукой, – Что ты такое говоришь-то, доченька? Ведь умер он…

– Ира, ты в порядке? – спросил отец, и руки его задрожали.

– Я уже два года не в порядке, пап. Я пытаюсь делать вид, что живу. Но я не живу без него. Я думала, что у меня стало получаться, а сегодня я увидела его и поняла, что люблю его больше, чем тогда. Люблю, как никого никогда уже не смогу полюбить! Он спросил меня, почему я его бросила тогда. Представляете? Он думает, что я его бросила!!

Ира выкрикнула эти слова и забилась в истерике.

– А я говорила, говорила тебе, что нельзя так убиваться по покойному! Не доведёт это до добра! Вот, призвала его, притянула – и явился он тебе! Где ты его встретила? У Блазного Лога, да? Больше негде! А коли там, так не он это, а нечисть! – закричала мать.

– Мама, что ты такое несёшь? Я его любила. И люблю! Он жизнь свою за меня отдал, мама! Как ты не понимаешь? Какая нечисть?

Мать подскочила к ней, обняла, прижала к себе, заплакала.

– Милая моя, доченька, перестань, ради Бога. Прости меня, прости. Да разве ж я ничего не знаю? Всё знаю, и нам тоже тяжело. Дед вон и вовсе не выдержал, слёг тогда от горя и сам следом ушёл. Уж как он любил Юрочку, как родного. А родителям его каково, ты подумай? Всем тяжело, моя девочка, но надо жить. Неужели ты думаешь, он бы хотел, чтобы ты страдала? Неужели ради этого он погиб? Мы все его любили, Ира. Он был достойным человеком.

В эту ночь Ира не спала. Под раскаты грома и шум ливня она тихо плакала, вспоминая всё то хорошее, что было между ними. Вспоминала тот проклятый день, когда подонки во главе с Валеркой убили Юрку в драке. Когда приехала скорая, сердце его уже остановилось. Валерке с дружками дали срок, несмотря на связи и положение отца. Справедливость восторжествовала. Но она не могла вернуть им сына, брата и любимого. Ира училась жить заново, она всё же сумела заставить себя окончить последний курс института, а после осталась в городе, устроившись на работу. Домой, в деревню, приезжала редко, слишком больно было видеть родные места, где всё напоминало ей о Юре. Лишь под утро девушка забылась тяжёлым сном и ей приснился Юрка.

– Не реви, Иринка-малинка, всё пройдёт, всё наладится. Живи и помни нашу любовь. А я всегда буду тебя любить.

– Ты будешь моим ангелом?

– Да. Я всегда рядом. Даже если ты не видишь меня. Обещай мне, что будешь жить, что станешь счастливой.

– Я обещаю…

Утро ворвалось в деревню чистой умытой листвой и свежей зеленью травы. Небо было ясным и ничего не напоминало о ночном ненастье. Ира проснулась с твёрдым решением – она будет жить, она всё начнёт с чистого листа. Во имя их любви. Позавтракав, Ирина пошла на кладбище. Она не была там ни разу с момента похорон, не могла решиться. Собрав букет из весёлых гладиолусов в палисаднике, она направилась к погосту. Девушка долго сидела у могилы, с памятника на которой улыбался ей симпатичный простой парнишка двадцати двух лет, и говорила с ним о чём-то, ведомом только им двоим. А потом встала и пошла, не оглядываясь, и на лице её играла улыбка, хотя и бежали по щекам прозрачные бусинки. А может быть, это были лишь капли ночного дождя, упавшие с берёз, коих росло тут великое множество? Через четыре года Ирина вышла замуж. Ещё через год родила сына. Они с мужем назвали его Юрой.

Чёрный Лес

Глава 1

Цвёл и благоухал июль. Благословенное тепло щедрыми потоками лилось с неба, наполняя соком завязи не так давно осыпавшихся цветов. Лето приближалось к своему пику, показывало свою мощь зноем и кипением жизни перед неизбежной и суровой зимой. Хоть оно и прочно сидит пока ещё на своих позициях, но уступить их вскоре всё же придётся – зима предъявит свои права. Утопала в зелени яблонь, берёз и лип деревня Потехино. Собаки прятались от жары в тени кустарников, изредка выбегая на дорогу, чтобы сопроводить грозным лаем проезжавших по ней случайных велосипедистов и мотоциклистов. «Жара – жарой, а службу не бросишь. Дом и добро в охране нуждаются, а велосипедисты – самые что ни есть подозрительные личности. Ездят на своих двухколёсных штуках, когда все нормальные люди пересели на машины. Все пересели, а они – нет. А некоторые вообще пешком мимо дома шастают. Так и норовят спереть что-нибудь. Тут глаз да глаз нужен. Не залаешь – потеряют страх, почувствуют слабину, а этого допускать никак нельзя». Вот и несут собачки свою нелёгкую круглосуточную вахту, охраняют покой и имущество хозяев. Чуть в стороне от дороги, в зарослях тополей, заполонивших пустырь, у местных ребятишек был сооружён шалаш. В дело пошли случайные доски, куски шифера и жести, обрезки полиэтиленовой плёнки и рубероида. Сооружение имело вид неказистый, но внушительный, благодаря своим размерам. Почти миниатюрный дачный домик с самой настоящей двухскатной крышей. Даже окно имелось – стеклянный люк от стиральной машины. Неказистый, зато можно открывать и закрывать. Сейчас, когда солнце стояло почти в зените, компания подростков находилась именно здесь. Делать ничего не хотелось, даже шевелиться. На речку уже ходили раз сто. Пока купаешься – ещё ничего, но солнце быстро прогоняло речную прохладу, стоило отойти от воды всего лишь на десять шагов, да и кровососы всех мастей обитали почему-то именно около воды, наполняя звенящий воздух своим глухим жужжанием. Обсудили все важные темы – от слишком уж коротких летних каникул, и несправедливо исключённого из них сентября, потому как у взрослых сентябрь считается летним месяцем, до слив, росших в саду дяди Антона, за которыми пора бы уже было отправиться на охоту. Можно было, конечно, и просто попросить сладких плодов, дядя Антон человек был добрый и не отказал бы детям, но ведь тогда потеряется весь смысл и вкус! Взрослые всё-таки слишком быстро забывают то время, когда сами были детьми и становятся уж чересчур строги к своим потомкам. Все были согласны, что это несправедливо и негуманно по отношению к детям. Душный воздух висел неподвижно. Едва заметные движения обрывков полиэтиленовой плёнки, которой Сергей на прошлой неделе старательно обмотал крышу, никак не тревожили его. Дверь была распахнута настежь, окно открыто, но сырой и тяжёлый воздух никак не хотел улетать прочь – плотно сидел в шалаше. Шестеро подростков полулежали на старых ватниках, матрацах, добытых ими из кладовок родителей. Не хотелось шевелиться, не хотелось идти купаться – лень обуяла ещё недавно непоседливых детей. Возраст ребят разнился, но, несмотря на это, они были очень дружны между собой и находили общий язык. Лёша – семилетний фантазёр. Он часто говорит странные вещи, утверждая, что эту информацию сообщили ему некие мистические сущности, хотя все его истории в итоге оказывались снами. В этом году ему предстоит пойти в первый класс. Он – самый младший из компании. Сейчас старательно гнёт на все лады бумажку от давно съеденной шоколадки, пытаясь сделать из неё то кораблик, то лягушонка, то бомбочку, которую можно наполнить водой и бросить куда-нибудь. Сделав очередную поделку, тут же разбирает её, принимаясь за новую. Остальные ребята старше Лёшки, им от двенадцати до пятнадцати лет. Света – фанатка шоу «Битвы экстрасенсов». Увлекается эзотерикой, мистикой, утверждает, что сама является ясновидящей, хотя с треском провалила все проверки, организованные ребятами. Забившись в угол, тщательно изучает экран телефона, хотя интернет здесь просто никакой. Метрах в ста к дороге он лучше в разы, но там нет таких уютных и тёмных молодых тополей с зелёными слегка клейкими листьями. Артём – скептик. Увлекается научной фантастикой, но сохраняет ясность ума и трезвость суждений. Станислав – верит в наличие потустороннего мира, параллельные миры, считает, что реально существуют пришельцы «оттуда», появляющиеся в нашем мире в образах леших, водяных, кикимор. Сергей – ни во что такое не верит, но участвует в дискуссиях исключительно для того, чтобы повеселиться. Алёна – обычная невысокая девочка с длинной чёрной косой, любит читать приключенческие романы, жечь свечи и есть яблоки.

Лёша, положив бумажку в карман, достал из-под лавки полиэтиленовый пакет, заполненный шишками и какими-то ветками.

– Это что? – лениво спросил Артём.

– Это дань Чёрному лесу, – торжественно, с придыханием сообщил Лёша.

– Очередной сон? – Артём сказал это так же лениво, но уже с некоторым интересом.

– Да, и это – по-настоящему! – воскликнул Лёша.

– Когда иначе-то было? – усмехнулся Серёга.

Ребята оживились, предвкушая занимательный рассказ Мелкого, как Лёшу обычно называли, с возможностью пошутить над наивностью ребёнка.

– Ну, рассказывай! – нетерпеливо воскликнула Света, немедленно положив телефон на импровизированный стол, сделанный из старых ящиков и старой, но настоящей столешницы, ещё хранившей следы резных цветов и листьев.

– В общем, приснился мне Чёрный лес. Он пришёл к одной женщине, и умертвил её потому, что она позвала его, и не загадала желание.

– Зачем же она его позвала, тогда? – усмехнулся Серёга.

– Она гостей ждала. Жила одна, вот и ждала, когда кто-нибудь придёт, а пришёл Черный лес.

Тут подключился Артём.

– Лёша, скажи мне: как лес пришёл в гости? Ты когда-нибудь видел ходящее дерево?

Лёша нисколько не смутился. Он набрал полную грудь воздуха, и выпалил:

– А так и пришёл. Черный лес – волшебный, он может прийти куда угодно, понятно!

– Мощный аргумент – не поспоришь, – тихо проговорил Артём.

Ребята захихикали. Увидев это, Лёша скривил губу, что говорило о крайней степени обиды.

– Не верите?! Я сам позову Чёрный лес. Вот дань! – выпалил он, тряся пакетом.

– А желание? Смартфон? Ноутбук? – ехидно спросил Серёга, – Ты давай, действуй! Прокатит – и мы подключимся. Шишек и веток наберём хоть телегу.

– Такое Чёрный лес не делает, – упавшим голосом сказал Лёша, – Он только убивает.

Ребята моментально стихли. Нет, конечно же, они не поверили Мелкому, но его слова холодком пробежались по спине каждого.

– Кого валить собрался, киллер? – тихо спросил Артём.

– Только не меня! Пощади убогого, о, повелитель Чёрного леса! – завопил Серёга, бросившись на колени перед Лёшей.

Ребята рассмеялись, но веселье продолжалось недолго.

– А что, такое может быть. Я слушала рассказ одного экстрасенса, так он рассказывал похожую историю, – сказала Света.

– Проверить надо, – подал голос Стасик.

Все ахнули.

– Вот, на себе и проверь, – холодно ответила Света.

Артём резко встал с места, взял пакет из рук Лёши, повертел его в руках.

– Есть идея получше – Найда. Она старая, больная. Баба Клава давно хочет её усыпить, да жалко ей свою собаку. Вот, на Найде и проверим, но я, как и большинство, думаю, что с собачкой ничего не случится.

Найда появилась у бабы Клавы очень давно – она и сама не могла сказать, сколько лет собаке. По рассказам выходило, что лет пятнадцать, не меньше. Старая псина еле передвигала ноги, поскуливая при каждом шаге. Бурная молодость, многочисленные роды. Чтобы не топить щенков, баба Клава поставила будку в огороде, посадила Найду на цепь. Так и жила с тех пор собака на цепи, охраняя нехитрый бабушкин огород. Что-то у неё болело, но баба Клава понимала – ни один ветеринар не вернёт молодость животному. Ей и самой старость давала жару. Сельский Айболит осматривал Найду, конечно, но ничего определённого не сказал, предположив возрастные изменения в суставах. Сделал укол анальгетика, и ушёл. Собака быстро заснула, а когда проснулась, заскулила снова.

– Лёша, если ты прав – Найда умрёт. Согласен? – строго сказал Артём.

Мелкий пожал плечами.

– Струсил! – ехидно воскликнул Серёга.

– Не струсил, – решительно сказал Лёша, – Только идти нужно, как стемнеет. Я один…. не пойду.

– Понятно, – презрительно пробурчал Стасик, – Пойдут все, кто не трус. В десять собираемся здесь.

– Меня точно не отпустят, – с обидой в голосе сказала Алёна.

– Девчонки могут не идти, остальным сбор в десять. Все согласны?

– Чё это? Я пойду, – решительно заявила Света.

Разумеется, за исключением Светки и Стасика, никто не поверил в рассказ Лёши, но лето неумолимо двигалось ко второй половине, а развлечений всё не было. Тут хоть какое-то разнообразие. К дому бабы Клавы решили пробираться огородами, тем более, как заявил Лёша, дань нужно закопать вблизи Найды, а не бабы Клавы, чтобы Чёрный лес не ошибся. Да и старушка могла проснуться. Перелезать через забор не стали, чтобы не шуметь, но Найда почуяла незваных гостей. Шумно вылезла из будки, звеня цепью, тявкнула несколько раз, затем заскулила, чуть виляя хвостом – узнала ребят. Легла на землю перед будкой, равнодушно поглядывая на компанию. С трудом расковыряв дёрн, Антон смог сделать небольшую ямку, куда Лёша бережно опустил пакет.

– Чёрный лес, Чёрный лес, приди, Найду забери! – нервно прошептал он, закидывая землёй свою нехитрую дань.

Роса обильно смочила джинсы тех, кто не догадался надеть высокие резиновые сапоги, а это были все, кроме Артёма. Стрекотали кузнечики, крупными светлячками висели на небе звёзды, лаяли по дворам собаки, пахло сеном и поспевающими ягодами.

– А вдруг Чёрный лес Найду вылечит? – осторожно прошептала Света, ища поддержки.

– С чего это? Сказано тебе: он только убивает, – так же шёпотом ответил Серёга.

– Лёшка мог и перепутать, недосмотреть сон – с ним это бывает.

– Завтра узнаем.

Глава 2

Утро принесло новые волны жары, жадно слизав с травы обильную росу. Голосили по всей деревне петухи, жужжали косы, постукивали вёдра, хлопали калитки, окликали своих коровушек хозяйки, провожая бурёнок в стадо, щёлкал по дороге хлыст пастуха дяди Пети, сидевшего верхом на лошади и собиравшего своих подопечных, чтобы отправиться в луга. Ребята, на удивление взрослых, проснулись рано. Съели завтрак, что ещё сильнее обрадовало бабушек и мам. И уже в восемь утра компания сидела в шалаше. Все, кроме Стасика. Сегодня рано утром баба Клава обнаружила мёртвую Найду. Собака лежала на земле в той же самой позе, которую приняла вчера, завидев ребят, словно время остановилось для неё. Глаза собаки были полуприкрыты, а над мордой вились крупные чёрные мухи. Эту новость ребята узнали, едва выйдя на улицу, от сердобольных старушек, кои успевают разнести новости прежде, чем они появятся и материализуются, и она потрясла ребят.

– Это мы убили Найду! – со слезами проговорила Света, опускаясь на матрас и закрывая лицо руками, едва они вошли в шалаш.

– Не факт. Найда была сильно больна, да и старая она уже, – попытался успокоить её Артём.

– Тогда почему сегодня? Почему она умерла именно сегодня?

– Так бывает, – философски заметил Серёга, – Она в любой момент могла умереть.

– Неправда! – разрыдалась Света.

По правде, никто из ребят не считал, что Найда умерла в силу естественных причин, хотя все надеялись на это. Раздались звуки шагов, в шалаш проникла голова Стасика.

– Народ, айда к бабе Клаве. Найду хоронят.

Все вскочили со своих мест. Когда ватага ребят приблизилась к дому бабы Клавы, всё было уже закончено. За огородом – там, где они закопали дань, уже вырос земляной холмик. Баба Клава орудовала граблями вокруг могилки, аккуратно собирая мусор и пожухлые сорняки, выброшенные с огорода.

– Ребятки, – упавшим голосом произнесла она, завидев их, – Вот горе-то какое. Покинула меня Найдушка, видать и мой черёд скоро.

В огороде сосед дядя Боря разбирал будку, аккуратно складывая дощечки, часть которых уже лежала на поленнице около бани. Баба Клава прислонила грабли к забору.

– Погодьте, ребятки, я конфет принесу. Помянете мою Найду.

С этими словами старушка удалилась в избу.

– Дядя Боря, а вы, когда рыли могилу, пакет не находили? – неожиданно спросил Артём.

Дядя Боря положил очередную доску, потом водрузил на неё гвоздодёр и топор.

– Да, был пакет, но только пустой. Тётя Клава – аккуратная женщина, пакеты за огород точно бросать не станет. Я ещё удивился, подумал: кто-то из городских, небось, выкинул, когда мимо проходил. Есть тут у нас такие неряхи. Уж не ваш ли?

Он взглядом указал на пакет, лежащий около калитки. Артём бросился к нему, осмотрел.

– А он точно был пустой?

– Точнее некуда. А что там было?

– Да мы просто играем – мы клад зарыли, а Стасик с Алёнкой его найти должны были. Там ветки, камушки, фантики….

Дядя Боря задумчиво почесал лысину, затем повернулся к Стасику.

– Стасик, вот ты нашёл клад – это хорошо. Зачем же пакет оставлять. Это же мусор. Непорядок.

– Так я не находил ещё, – стушевался Стасик.

– Кто-то другой забрал, видимо, – встал на защиту друга Артём.

– Видимо… видимо, – задумчиво проговорил дядя Боря, – А ведь вы интересную игру придумали, ребята. Уж все вот говорят, что нынешняя молодёжь только в смартфоны тыкать умеет. Но ведь можете же занять себя, если захотите. Одобряю. Получается, вы с Алёнкой проиграли?

– Техническое поражение, – вставил Артём.

– Точно! – воскликнул дядя Боря.

Вернулась баба Клава, неся пакет леденцов.

– Вот, ребятки, возьмите, помяните мою собачку.

Света взяла кулёк. Ребята поблагодарили добрую старушку, помялись, ещё немного постояли около земляного холмика, а затем двинулись в обратный путь. Добрели до шалаша. Хмуро и в полном молчании расселись по лежанкам.

– Что я говорил, Чёрный лес – это взаправду, – глухо сказал Лёша. Было видно, что он сильно испуган. Ему не возражали. Пакет с леденцами лежал на столе, к нему никто не притронулся. Молчание тянулось бесконечно долго, пока его не прервал решительный голос Артёма.

– Так, братцы, про Чёрный лес забыли! Всё, никто не вспоминает, никто не экспериментирует. Считаем, что Найда умерла от старости и болезней. Лёша видит свои сны и молчит. Лёша, тебе понятно?

Мелкий едва заметно кивнул.

– А куда же дань исчезла? – промямлил Лёша.

– Куда-куда? – раздражённо воскликнул Артём, – Баба Клава выворотила его граблями, вытряхнула, а пакет у забора забыла. Или оставила, чтобы жуков колорадских в него собирать. Ясно тебе?! Что бы ты ни увидел – молчи, понял. Нас в свои видения не втравливай.

– Пусть земля ей будет пухом, – сказал Лёша.

– Эти слова, Лёшенька, древнее проклятие. Мы их повторяем по незнанию, но лучше так не делать, – назидательно сказала Сета.

– Всё ты врёшь! – насупился Лёша, – Взрослые часто так говорят. Мама, бабушка – все.

– Можешь погуглить, если не веришь, – обиделась Света.

– Эх, хорошо, что есть интернет, – довольно проговорил Артём.

– Он если есть, то его почти нет, – Серёга сосредоточенно тряс свой смартфон, пытаясь поймать сеть.

– Да, и не всё в интернете можно найти, – вставила молчавшая до этого Алёна, – Хотя бы про поговорки. Многие из них имеют продолжение, которое мы не знаем.

– Например? – с интересом спросил Серёга.

– Например, значение фразы «показать кузькину мать».

– Так-так!

– Ну, и что означает эта фраза?

Ребята зашушукались, как на контрольной.

– То, что она означает – понятно и дураку, а откуда она пошла, я читал, – спокойно ответил Артём, – У жука кузьки, который ест хлеб, есть то ли личинка, то ли куколка, которую и называют кузькина мать. Если её нашли на поле – не быть хлебам. Голод будет.

– Какой вредный жук, – воскликнул Серёга.

– А вот и нет! – сказала Алёна, – Слушайте. В стародавние времена жил в одном городе художник Кузьма. Хорошие картины рисовал, иконы писал. Его творения в самых богатых домах висели. Побывал как-то Кузьма в Европе, – деньги водились, значит, – посмотрел тамошние картины. «Да я лучше смогу! – крикнул он, приехав домой, – Переплюну всех этих Рембрандтов заграничных». Естественно, красок навёз, кистей. А тут как раз и заказ подоспел. Купец один свою матушку нарисовать попросил. Мол, старая совсем стала. Помрёт, хоть какая-то память будет. Кузьма к нему пришёл, наброски сделал, и тут ему идея пришла: нарисую-ка я портрет с закрытыми глазами.

– Бред! – засмеялся Серёга.

– И ничего не бред! Человек талантом обладал, – осадила его Света.

– Так вот, – продолжила Алёна, – Пришёл он домой, запомнил всё, что было в набросках, замесил краски, завязал глаза, и начал работу. Целых две недели рисовал Кузьма портрет. Как закончил, снял повязку с глаз. Глянул на своё творение и свалился замертво. Жена его подошла, посмотрела на картину, да как закричит. Вмиг поседела и померла. В закрытых гробах их и хоронили, так как на лица покойников и после смерти глянуть было нельзя – так их перекосило от ужаса. Да не только они померли от ужаса. Плотника подрядили гробы сделать, а он случайно в ту комнату и вошёл. Мужик крепкий, здоровый, на медведя с рогатиной ходил, а тут рухнул замертво, едва картину увидел. Хорошо, что на грохот сын Кузьмы прибежал, догадался покрывало на картину накинуть. Так и назвали эту картину: Кузькина «Мать». Название картины, получается, «Мать», автор – Кузьма. Вот, хотел быть самым великим художником, а его Кузькой величали. Картину ту в подвале музея заперли. Говорят, смертников в подвал приводили, чтобы проверить. Все, как один, померли со страху.

Ребята молчали.

– Жуть, – промолвил Стасик.

– Абстракционизм – он такой, – сказал Серёга.

– Да уж, Алёнка, удивила, так удивила, – присвистнул Артём.

Алёнка обвела всю компанию озорным взглядом, и вдруг расхохоталась.

– Купились! А я выдумала всё, сочинила только что. Не было никакого Кузьмы – художника!

– Тебе бы, Алёна, книжки писать, – холодно сказала Света, – Тут кое-кому Чёрный лес то ли снится, то ли выдумал он его, а как-то совсем не смешно выходит.

– Да, ладно вам, – пыталась развеселить друзей Алёна, – Сны нам ещё и не такие снятся. Мне однажды…

– Тсс, – зашипела Света.

Алёна замолчала.

– Эта картина – секретное оружие массового поражения! – воскликнул Серёга, – Показать по телику – и всё. Хуже нейтронной бомбы.

– Да уж, – невесело пробормотал Артём.

До вечера они пытались шутить, три раза ходили на реку, но гадкое ощущение причастности к смерти собаки не оставляло их, да и несчастную бабу Клаву было нестерпимо жаль. Вечером, когда нужно было расходиться по домам, Артём положил на стол два камня.

– Так, все фотографируем камушки. Это будет клад. Я его спрячу завтра с утра, и завтра же получите карту. Играем в новую игру. Искать можете все, а кто найдёт – получит приятный приз.

– И конфеты, – он разделил леденцы на шесть равных кучек, – Чтобы съели все, до капельки…

Глава 3

Наутро ребята искали клад. Нехотя, словно исполняли повинность. Серёга нашёл его почти сразу, как только пришёл на место, обозначенное крестиком. Игра оказалась неинтересной.

– Конечно, – возмущался Мелкий, – По карте любой дурак найдёт. Тут загадки нужны, ребусы: типа половина карты всего или зашифрованный текст.

Артём согласился с Лёшей, пообещав усложнить задание, но к этой игре ребята больше так и не вернулись. Последний раз за это лето они собрались аж тридцать первого августа. Так же светило солнце, но речка остыла, по ночам ледяные волны близкой осени лениво и уверенно ползли над землёй. Пахло пожухлой картофельной ботвой, спелыми яблоками, флоксами. Лето закончилось, впереди долгие девять месяцев учёбы. Хорошее настроение было только у Мелкого.

– Лёша, ты зря улыбаешься, – сказал Артём, – Хотя, ты прав. Улыбайся. На следующий год ты каждый летний денёк ценить будешь – уж поверь.

Лёша замотал головой.

– Не-а, не из-за этого, – Мелкий сделал загадочный вид, – Чёрный лес может оживлять.

– Лёха, я тебе сейчас втащу, – крикнул Стасик, – Договорились же.

Серёга ехидно засмеялся.

– Всё, всё, кончился Чёрный лес. Сегодня вечером всех заберут в город. Никто этого не проверит. Жги, Лёха!

– Он может оживлять, даже не только тех, кого умертвил, – тихо закончил Лёша, довольный тем, что удалось-таки поделиться новостью с друзьями.

– Найду? – пискнула Алёна.

– И думать не смейте. От Найды скелет один остался, да и баба Клава успокоилась, кошку уже завела, – жарко воскликнула Света.

– Да уж, живой скелет – это хуже собаки Баскервиллей, – резонно заметил Артём.

– А что? Намажем светящейся краской косточки – я знаю магазинчик, да и в инете заказать можно, – пусть бегает по болотам, – поймал нить юмора Серёга.

Но никто не засмеялся. Для всех Найда была не просто собакой. Её любили, несмотря на то, что она почти всю жизнь провела в огороде: не бегала, не облизывала детские ручонки, не носилась наперегонки за мячиком. Любили за то, что она не озлобилась на весь мир из-за своего вынужденного заточения, а приняла его как должное, с благодарностью. Она была доброй – всегда виляла хвостом, завидев ребят.

– Вы Стивена Кинга читали? У него есть роман «Кладбище домашних животных», – заговорила Света, – Так там тоже оживляли и животных, и людей. Ничего хорошего из этого не вышло – всё кончилось плохо.

– Да нет, не читали, все киношку смотрели, – усмехнулся Серёга.

– В киношке не так, как в книге, Серёженька. Книга интереснее.

– Ага, как представлю, что какая-нибудь дохлая кошка, воняющая в канаве, вдруг ожила, и трётся об ноги. Брр! – ответил Стасик, скривив лицо, как будто подавился лимоном.

– Вот. А если не кошка?

Стасик не ответил. Вся компания представила ожившим своего умершего родственника.

– И что такого? Он же будет живо-о-ой! – непонимающе протянул Лёша.

– Лёша, а если не совсем живой? Он был покойником, он побывал там – в Чёрном лесу, в аду, или ещё где, – снисходительным тоном сказал Стасик, – Ты бы остался с ним наедине? На ночь, в пустом доме?

– Я… я…, – зрачки Мелкого расширились от ужаса.

– Правильно, Лёша, правильно, – умершие своё отжили. Какой смысл возвращаться к больным суставам, ноющему сердцу и одышке? Зачем нарушать круговорот жизни? – Света погладила его по голове, – Ты лучше расскажи: какой он, этот Чёрный лес?

– Да я его и не видел ни разу. Всё время снится только, как иду я по кривой лесной дорожке. Страшно до жути, хочется повернуться и бежать обратно, но я иду. Вот, впереди, за тем поворотом он должен быть. Дохожу до поворота – а там простой лес, и дорожка дальше идёт. Лес всё темнее и темнее, но словно голос мне говорит, что это ещё не Чёрный лес. Он появится скоро, может, за следующим поворотом. Пока я иду, голос мне рассказывает всё о нём. Вот так вчера ночью я узнал, что лес может оживлять.

– Лёша, а по какой тропинке ты идёшь? По одной, или по разным? Это знакомая тебе дорога, или нет? – спросил Артём.

– Не знаю… Вроде бы знакомая. Похожа на старую дорогу в Веретье. Только, не такая она – кривая и странная.

– Жуть, – тихо проговорила Алёна.

Действительно, несмотря на зной, по коже ребят поползли мурашки.

– Лёша, расскажи, что тебе ещё говорил голос! – не унималась Света.

Лёша задумался, сунул руки в карманы, открыл рот и уставился в потолок.

– Много чего. То, что лес этот может прийти куда угодно, если его позвать и приготовить дань. Ещё нужно знать желание, чтобы его загадать. Если просто позвать лес, и не загадать желание, – лес умертвит того, кто его позвал.

– Хорошо, а дань – просто шишки и ветки?

– Не просто. Всего должно быть по четыре штуки: четыре еловых шишки, четыре – сосновых, четыре ветки сосны, четыре – ели. Главное, чтобы всё это были части лесных растений. Можно положить и грибы – тоже по четыре штуки. И ягоды тоже можно. Чем полнее пакет – тем лучше.

– Понятно, – коротко сказала Света, что-то записав на телефон.

– Ой, Светка, ты что это удумала? – с притворным страхом спросил Серёга.

– Да так, ничего. Пригодится.

– Опасная ты женщина, Светка.

– Я пока не женщина, между прочим.

– Ещё не женщина, а уже смертельно опасна. Как детёныш гадюки – только вылупился, а уже с ядом.

– Гадюки не откладывают яйца, они рождают уже живых гадюжат, – добавила Алёна.

– Гадюжат?! – засмеялся Серёга.

– Или змеят.

– Гадёнышей!

– Ты прав. Гадёныш, Серёжа, – это детёныш гада, то есть змеи. Сейчас никто змей гадами не зовёт, а слово не забыли – им называют разных нехороших детей, вроде тебя, – пояснил Артём.

– О, впервые хоть кто-то оценил мой интеллект, – гордо продекламировал Серёга, – Уж не пойти ли мне в науку?

– Твоя наука закончится на сцене КВН, – съязвил Стасик под общий смех.

– Лёша, а скажи: если, скажем, на собаку, натравить Чёрный лес – нужно ведь в дань и клочок шерсти, наверное, засунуть? Иначе, как он поймёт? – Света задала очередной вопрос, Серёга покосился на неё, но промолчал.

– Что, Серёженька, примолк? Уж не испугался ли ты Свету? – ехидно засмеялась Алёна.

– Вас, женщин, завсегда бояться нужно. На секунду бдительность потеряешь – уже окольцевали.

– …или Чёрный лес натравили, или какую другую напасть, – поддакнула Алёна.

Все снова засмеялись. Лёша терпеливо подождал, пока стихнет смех, затем произнёс:

– Да, про это голос мне говорил: фото, клочок шерсти, личную вещь.

– Прямо так и сказал? – ахнула Света.

– Угу, – кивнул Лёша.

Ребята притихли. В шалаше стало вдруг так тихо, что было слышно, как бестолковая муха пытается пробить полиэтиленовую крышу. Каждый молчал о своём, но все чувствовали себя так, словно нашли заряженный пулемёт, но не знают, что с ним делать. Одно нажатие на спусковой крючок – и чья-то жизнь оборвётся, при этом им ничего не будет. Совсем ничего. Закон не запрещает закапывать хвою и шишки. Пока всё это воспринимается с юмором, собака Найда действительно могла умереть сама. Но пропажа дани и навязчивые сны Мелкого внушают тревогу. Что это такое – Чёрный лес? Языческое божество? Таинственная злая сила, выпущенная на свободу? Неизвестно. Сегодня она выполняет желания, а завтра? Что, если потребует расплаты? Что она попросит за Найду? Хорошо бы ничего. Но в этой жизни платить нужно за всё, абсолютно за всё. Ребята это прекрасно понимали. Понимали, и просто боялись ещё раз позвать Чёрный лес – их устраивало заключение, которое они сами вынесли из этой ситуации, убедив себя, что так оно всё и есть. Найда умерла сама, баба Клава высыпала дань в мусорную кучу. Как больной боится услышать страшный диагноз, обвиняя погоду, усталость, экологию и ещё черт знает что, ища любой повод, чтобы отложить визит к врачу, так и эти ребята сейчас шутили и забавлялись, словно от шутки суровая правда станет менее правдивой. В шалаш заглянула мама Лёши – полноватая невысокая женщина с копной кудряшек на голове.

– Лёша, ты знаешь, сколько времени? Папа уже приехал, а нам ещё в магазин нужно! – недовольно воскликнула она.

– Иду, иду, – хмуро отозвался Мелкий, неохотно вставая с места.

– Пока, ребята! – бросил он, исчезая в проёме.

Ребята молчали. Скоро и они покинут шалаш, окунутся совсем в другую жизнь, где нужно рано вставать, сидеть на скучных уроках, решать домашку. Беззаботная пора закончилась, и с этим ничего не поделать.

Глава 4

Дни сменялись днями, крутя по тротуарам хороводы жёлтых и красных листьев, сыпля мелким и нудным дождём из чёрных туч, завывая по ночам в проводах унылой и тоскливой осенней музыкой. Новая жизнь всецело захватила друзей в свой круговорот, оставив о лете лишь воспоминания и сны. Ребята жили в разных районах города, собраться всей компанией было просто невозможно. У Артёма – вторая смена в школе, Стасика родители записали на секцию дзюдо, Света по вечерам занималась английским с репетитором. Общались только в мессенджере, да и то не слишком часто. Приближалась зима. Упали заморозки и землю припорошило первым снегом. Одним тёмным ноябрьским вечером Артём сидел за компьютером, смотрел ролики. Такие же, как и он, подростки что-то поджигали, разбивали, или просто дурачились на камеру. Это было совершенно неинтересно, но, как это часто бывает, оторваться не получалось – домашка неумолимо ждала своей очереди, и Артём делал всё, чтобы её очередь не наступала как можно дольше. Неожиданно Артём задумался о чём-то, потёр подбородок, посмотрел на темнеющий провалом во тьму прямоугольник окна и набрал в поисковике «Чёрный лес». Компьютер выдал заграничный сериал с одноимённым названием, торт «Чёрный лес», лесной массив на Украине, лесной массив в Германии. Ничего интересного, хотя сериал посмотреть можно как-нибудь. Яркий свет монитора больно резал глаза. Захотелось спать – внезапно и сильно. Артём с трудом перевалился с кресла на диван и тут же уснул. Ему снилась деревня, их шалаш, затянутое тучами небо, неуютная зябкая погода, капли дождя, стекающие по грязному полиэтилену крыши. Он в шалаше один. Ему нужно идти. Но куда? Неведомый зов укажет ему путь, и он распахивает дверь из шалаша, и выходит наружу. Сразу от входа начинается дорога, уходящая в сторону Веретья.

– Нужно идти туда, по ней, – подсказывает шёпотом кто-то.

Артём послушно делает шаг, хотя ему страшно и хочется домой, к бабушке с дедом, туда, где натоплена печь и старушка печёт ему вкусные шанежки, а дед смотрит передачу по телевизору. Но он продолжает шагать вперёд, словно некто большой тянет его за верёвочки, руководя его действиями. Чувство тревоги нарастает, густые тёмные тучи нависают над дорогой. Становится совсем темно. Артём идёт почти на ощупь, как слепец, вытянув руки, едва различая силуэты деревьев и дорогу под ногами. У него нет ни фонарика, ни телефона. Уже скрылась за поворотом деревня, уже гладят его по голове склонившиеся низко мохнатые и колючие лапы елей. «Остановись!» – шепчет разум. «Нет, мне нужно туда, нужно» – думает Артём. Он понимает: это дорога к Чёрному лесу. Скоро должен появиться хозяин голоса, только его нет, почему-то. Звенящая тишина окружает Артёма. Вот очередной поворот, за ним снова обычный лес. Тучи всё темнее, кроны всё гуще. Да, скоро кромешная тьма опустится на землю. Артём успокаивает себя тем, что дорога видна и в абсолютной темноте. Чуть-чуть, совсем немного, но видна. Всегда можно вернуться. Детские страхи про волков давно исчезли. Звери сами не нападут, тем более, летом. Если только лоси… Нет, не надо об этом думать. Страшно, очень страшно. Сейчас…. Ещё один поворот….. За стволом могучей ели открывается небольшой просвет, и там….

Артём открыл глаза. «Чёрт, это был сон, всего лишь сон».

– Как у Лёшки, – мелькнуло в голове.

Пожалуй, стоит сообщить всем, на всякий случай. Артём набрал сообщение в их общем чате, отправил. Тут же, моментально, посыпался шквал ответов. Все прошлой ночью ходили в Веретье – все, кроме Артёма, который сделал это минуту назад. Вот это да!

– Так, народ, сейчас каждый пишет то, что ему приснилось, но отправляем сообщения через два часа в девять тридцать. Ровно в девять тридцать – ни минутой раньше, ни минутой позже. Это, чтобы не списывать друг у друга. Каждый говорит про свой сон, про свои ощущения, – написал Артём, бросив телефон на диван.

Эта мысль пришла к нему неожиданно, спонтанно. Нужно проверить, не совпадение ли это. Осталось подождать два часа. Пусть закончат свои дела, соберутся с мыслями, изложат их спокойно и ясно.

– Что же было за поворотом? – Артём не помнил.

Но что-то было совершенно точно – неясное, чёрное, расплывчатое, как уродливая клякса. Может, это и есть Чёрный лес? Скоро, очень скоро всё выяснится. Артём принялся набирать своё сообщение, стараясь не пропустить ни одного момента. Время ожидания всегда идёт медленнее, но и эти два часа закончились и телефон взорвался пулемётной очередью извещений о новых посланиях. Первого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – это не случайность. Во всех снах были тучи, в каждом случае тьма сгущалась. Все видели за поворотом что-то чёрное, и тут же просыпались. Не как Артём в ярко освещённой комнате, а среди ночи, в темноте. Время сна у каждого было своё, но это уже несущественная деталь. Голос был только у Мелкого. Он радовался, что Лёшка привёл друзей, говорил ещё какую-то ерунду, потом сказал что-то важное, но что – Лёша забыл.

– Встречаемся завтра в двенадцать у кинотеатра «Аврора», – написал Артём.

Отложив телефон, он задумался. На душе стало нехорошо. Артём с отвращением открыл учебник алгебры и принялся за уроки.

Наступила суббота. Моросил дождь со снегом. Редкие прохожие прятались под зонтами. В кинотеатре было немноголюдно. Чтобы не мокнуть, Артём зашёл внутрь. В фойе пахло попкорном и приторным парфюмом. Никого из друзей не было видно, хотя шёл уже второй час. Странно. Подождав ещё немного, Артём набрал сообщение в общий чат: «Где вы все?». В ответ – тишина. Вскоре откликнулась Света, написав, что сильно заболела. Больше никто не откликнулся. Забыли что ли? Артём позвонил Серёге.

– Тёма, извини, родаки припахали – ремонт делаем. Вот, обои режу. Помню, помню, только сегодня без меня, ладно?

У каждого вдруг образовалась веская причина. Стасику срочно потребовалось медицинское обследование, у Алёны заболела мама, а Лёшу не отпускали родители – мал ещё, да и по учёбе завал. Школа, в которую его устроили, была не простая, а с углублённым изучением отдельных предметов, так что первоклашек нагружали не слабее первокурсников. Он что-то проблеял в своё оправдание, потом трубку взяла мама, сказав, что у Алексея нет времени на всякую ерунду. Да, мероприятие сорвалось. Но как же так? Ведь буквально вчера ни у кого из друзей не было веских причин для этого. Случайность? Мелькнула мысль, что это происки Чёрного леса. Возможно. Артём вышел из кинотеатра и направился обратно к автобусной остановке, размышляя на ходу обо всём происходящем. Быть может, он просто подгоняет события под свою фикс-идею? И на самом деле нет никакого Чёрного леса, а он просто увлёкся игрой? Добравшись до дома, Артём пообедал и попытался сосредоточиться на уроках, но мысли постоянно уходили в сторону шалаша и лесной дороги. Чёрный лес – не выдумка. Конечно, есть небольшой шанс, что один сон для всей компании – случайность. Тоска по лету, всё такое… Вчера приснилась речка, завтра – шалаш. Может, кто-то соврал, перепутал сны, чтобы нагнать страху. Может. Но это правда, и Чёрный лес существует. Только что ему нужно от них?…

Наступила зима, а с ней и предновогодняя суета. Приближались зимние каникулы, те долгожданные дни, когда можно не вставать рано утром, не сидеть на скучных уроках, а делать то, что хочется. Артёму лесная дорога больше не снилась, как не снилась она ни Лёше, ни Свете, ни Стасику с Сергеем, ни Алёне. Тот случай уже забылся, затёрся в череде других интересных и увлекательных моментов. Конечно, деревня и шалаш часто мелькали в сновидениях, но это были простые и добрые сны. Однажды Лёша поздно возвращался из школы. Он подрос, набрался опыта, и уже легко преодолевал довольно короткий путь от школы до дома, благо элитное учебное заведение находилось в паре кварталов от дома. Сегодня он, известив маму о своём опоздании домой, с лёгким сердцем шагал по знакомой тропинке. Учительница оставила его после уроков, дав несколько заданий. Вообще-то, в первом классе не ставят оценок, но у них было всё не совсем так. Администрация школы заменила оценки каким-то непонятным рейтингом, баллы которого влияли на дальнейшую судьбу ребёнка. Не набрал баллов – переходи в обычную школу. У Алёши как раз не хватало этих самых баллов, поэтому ему и пришлось задержаться сегодня. К счастью, с заданиями он справился. Учительница даже его похвалила, что заметно подняло настроение парня. Тропинка проходила мимо искусственной ёлки, богато украшенной серебристыми шарами и мигающими гирляндами. Тут же располагалась деревянная горка, с которой весело съезжала малышня под одобряющие крики родителей. Лёша остановился, завороженно наблюдая за огоньками. Уже начало темнеть, поэтому свет их был ярким. Хмурое небо сыпало на землю крупные снежные хлопья, которые кружились и медленно падали на лицо мальчика. Он смотрел, совершенно забыв о том, что нужно идти домой. Всегда нужно идти домой. Почему нельзя остаться на часок, съехать пару-тройку раз с деревянной горки? Он хотел было это сделать, но толпа малышей плотно оккупировала зимний аттракцион, а ждать своей очереди мальчик не желал. Вот бы подождать несколько часов, пока они заберутся в свои кроватки, и тогда… Периферийным зрением он уловил движение. Собака. Про бродячих собак он много слышал, и от родителей, и от учительницы. Лучше держаться от них подальше – говорили все. Лёша повернул голову. В тени ёлки, куда не попадал свет уличных фонарей, стояла Найда. Та же белая шерсть, те же повисшие уши, тот же ошейник. И хвост. Всё, абсолютно всё, указывало на то, что он не ошибся.

– Найда! – непроизвольно вырвалось у Лёши. Собака едва заметно вильнула хвостом. Это без сомнения была она.

– Найда! – крикнул он, устремляясь к собаке. Ему вдруг захотелось броситься к ней, прижаться всем телом, зарыться в её тёплую шерсть и просить прощения за то, что они сделали. Вернее, за то, что он сделал. Это ведь он позвал Чёрный лес, он насобирал дань, он произнёс желание. Животное вдруг сорвалось с места и бросилось бежать, но не к мальчику, а от него. Поведение собаки смутило мальчика, но не остановило. Всё закономерно и понятно. Найда обижена, а обиды так просто не проходят. Что ж, она имеет на это право. Собака завернула за ёлку. Раскрашенные щиты плотным кольцом окружали дерево. За ёлкой стояла компания подростков, которые о чём-то спорили. Когда Лёша добежал до них, Найда, растерянно остановилась, озираясь по сторонам. Ей было трудно дышать – бока двигались в бешеном ритме. Она устала, ей больно. Бедная.

– Найда! – крикнул запыхавшийся мальчик, – Не бойся меня. Я не хотел – так получилось.

Найда бросилась прочь от ёлки – туда, где недавно вырыли траншею, чтобы поменять протёкшую трубу. Место работ ограждал хлипкий заборчик, который не закрывал и половины вырытой ямы. Оставшиеся прорехи рабочие просто обозначили колышками, с намотанной на них сигнальной лентой. От ёлки напрямик дороги не было. Собака, увязая в снегу, уверенно бежала, не оглядываясь назад. Лёша спешил следом. Ботинки давно наполнились снегом, холод уже вовсю кусал щиколотки, но он продолжал бежать. Расстояние, наконец, стало сокращаться – Найда выбилась из сил. Мальчик сделал рывок вперёд, и ему всё же удалось схватить животное за спину, но собака одним мощным рывком – откуда взялись силы – освободилась от крошечных рук ребёнка. Добежав до траншеи, туда, где края обрыва ограждала лишь лента, Найда, не останавливаясь, нырнула в неё.

– Найда! – из последних сил крикнул Лёша, едва успев остановиться на заснеженном краю ямы.

Собака пропала. Удивительно, но её следы тоже обрывались здесь же. Не было никаких следов приземления – внизу белел нетронутый снег. Мальчик замер, прислушался, приводя в ритм дыхание. Сквозь лёгкий шум ветра, жужжание машин на шоссе, грохот трамваев и взрывы петард он всё-таки различил едва слышное поскуливание, доносящееся из ямы. Найда здесь! Лёша наклонился над траншеей, пытаясь разглядеть силуэт собаки, и в этот момент его ударило в спину что-то мягкое и холодное. Он потерял равновесие и повалился вниз головой на торчащие из-под снега стальные трубы. Траншея оказалась достаточно глубокой, чтобы тело мальчика успело совершить в воздухе неполный оборот, поэтому он приземлился на спину. Жёстко. Удар пришёлся по спине, но он не почувствовал боли, так как более чувствительный удар затылком о мёрзлое железо моментально выключил сознание.

Глава 5

Лёша шёл по заснеженному лесу. Узкая тропинка, едва различимая меж деревьев в мутном лунном свете, была завалена снегом, однако же, идти по ней получалось легко, словно неведомый лесной дворник расчищал перед мальчиком путь. Мохнатые лапы елей, пригнувшиеся к земле под весом тяжёлого снега, который не забыл укрыть пни и коряги, превратив их в фантастических существ, казались горбатыми великанами, поджидавшими момента, когда Лёша упадёт. И вот тогда-то они и схватят его, вцепятся своими колючими, цепкими пальцами, и поволокут по снегу в самую тёмную чащу. Лёша шёл. Вот поворот, за которым затаился он – Чёрный лес. Он похож на бесформенную, расплывшуюся, тёмную кляксу. Да нет, не тёмная она, а цвета грязного снега. Внезапно впереди от густой тьмы отделился силуэт. Найда. Она неподвижно стоит и напряжённо смотрит на приближающегося Лёшу. Она здесь, в Чёрном лесу. И именно он, Лёшка, определил её сюда, решил посмертную участь бедного животного, попросив Чёрный лес забрать её. И Чёрный лес выполнил его просьбу и оставил собаку у себя. Он забирает всех, кого люди отдают ему, все они обитают здесь.

– Найда! – кричит Лёша.

Собака нервно виляет хвостом, слегка скулит, то ли от радости, то ли от боли, но не убегает. Лёша ускоряет шаг. Давно уже пройден поворот, но собака не приблизилась ни на метр. Он бежит к ней, только это всё бесполезно – собака по-прежнему далеко.«Догнать, вернуть», – стучит в голове мальчика. Он переходит на бег. Щеки раскраснелись, из-под шапки валит пар, а в лёгких не хватает воздуха, лишь жжение и боль раздирают грудь.

– Найда, я верну тебя! Верну! – кричит Лёша.

Весть о том, что с Лёшей случилась беда, моментально облетела всю компанию – об этом написала в мессенджере его мама. Хорошо, что те подростки, что стояли и спорили о чём-то около ёлки, вовремя обратили внимание на странного маленького мальчика, побежавшего к вырытой траншее. Именно они вытащили его оттуда, вызвали скорую помощь, а затем по телефону, что был в кармане у мальчишки, связались с родителями, которые уже изрядно нервничали – Лёша давно уже должен был быть дома. Со слов этих ребят мальчик громко звал какую-то Найду, хотя ни одной собаки рядом не было. Они подумали, что паренёк ищет потерявшегося пса, даже хотели предложить свою помощь, как вдруг мальчишка рванул прямо по снегу к вырытому трубопроводу. Тем же вечером вся компания стояла около квартиры Лёши. Дверь открыла мама. Её заплаканное лицо сразу же дало понять, что дело серьёзно.

– Ой, ребятки, Лёша в больнице. У него сотрясение мозга и ушибы. Ещё рана на затылке, – сообщила она ребятам, – Я сейчас еду к нему, но вам, я думаю, пока не стоит – он ещё очень слаб. Мы с отцом прибежали на место, где его нашли, а Лёшу уже увезла скорая. Мальчишки сказали, что его повезли в третью городскую, мы поехали туда, и уже там нашли его. Теперь он уже в палате, нам велели принести вещи. Отец с ним остался пока, а я вот домой поехала. Слава Богу, Лёша пришёл в себя, потеря сознания была из-за сотрясения, так сказал врач. Ой, лишь бы только обошлось без последствий.

– Артём, подержи пакет, пока я оденусь, – сказала она, передавая самому взрослому из них белый полиэтиленовый пакет.

Артём заглянул в него, присвистнул.

– Ирина Павловна, я слышал, что чётное число фруктов для больного – плохая примета. А тут четыре мандарина, четыре банана, четыре яблока.

Ребята вздрогнули и переглянулись молча, с тревогой глядя друг на друга – совпадение?

– Да не до суеверий мне сейчас, Тёмушка, – отмахнулась женщина.

– И всё же, – не унимался парень.

– Хорошо, если тебе не нравится – возьми и съешь сам. Лёшку всё равно тошнит, наверное.

Артём тут же извлёк из пакета один мандарин, одно яблоко и один банан, протянув их девочкам. Те неохотно взяли фрукты. Ирина Павловна оделась, закрыла квартиру. Ребята вышли из подъезда вместе с мамой Лёши. У дома уже стояло такси. Когда дым от отъехавшей машины рассеялся, подростки ожили, затараторили, перебивая друг друга.

– Ничего себе, Найду увидал! – воскликнул Серёга.

– Пойдём туда, сами посмотрим, – предложил Стасик.

Идея всем понравилась и друзья, не мешкая, направились на место происшествия. Они обошли всё. Действительно, от ёлки к теплотрассе вели только человеческие следы. Не было никакой Найды. Или это Чёрный лес наслал призрак собаки? От этой мысли становилось жутко.

– Артём, а чего это ты к мандаринам придрался? – спросил Стасик, сам прекрасно зная причину, но ему хотелось убедиться, что его страхи беспочвенны, и на самом деле Артём имел в виду что-то совсем иное.

– На всякий случай, – отмахнулся Артём, – Мандарины тоже на деревьях растут, а Лёшка в бессознанке мог что-нибудь наплести.

– Пакет с фруктами мог сойти за дар, – воскликнула Алёна.

– Именно, – подтвердил догадку Артём, – Найда действительно была.

– Ты же вроде не верил? – удивился Стасик.

– Факты, Стасик, факты.

– И что теперь нам делать? – испуганно промолвила Света.

– Завтра навестим Лёшку, всё разузнаем – тогда и будет видно.

Лёша сидел на краю кровати и глупо улыбался. Голова мальчика была плотно обмотана бинтом, на лице и руках виднелись ссадины, замазанные зелёнкой. Ему было неудобно – пришла целая толпа гостей.

– Ну, Лёха, рассказывай, кого ты там увидел? – спросил Артём после приветствий и дружеских рукопожатий.

– Ребята, давайте выйдем в коридор, – тихо ответил он.

Друзья двинулись к выходу. Когда все расселись на стульях, Лёша рассказал всё про тот случай у ёлки, подчёркивая, что это действительно была Найда.

– Лёш, да мало ли собак, – пыталась переубедить его Алёна, – Ты просто перепутал.

– А я её ещё и во сне видел, – тихо, почти шепотом добавил Лёша, – Там, за поворотом.

– Сон не считается, – стояла на своём Алёна.

– Если всем вместе не приснится, как уже в общем-то и было, забыли? – мрачно добавила Света.

– И следов собачьих не было, – добавил Серёга.

Ребята хором это подтвердили.

– Лёша, тебе просто показалось, – ласково подвёл итог Артём, – Ты же у нас впечатлительный, воображение у тебя хорошее.

– Да были там следы, она в снегу увязала, – промямлил Лёша.

– Снега не было, твои следы совсем не запорошило. Если бы и была собака – хоть что-то обязательно должно было остаться.

– Что ты врёшь, Тёма, был снег, я помню – крупный такой, – не унимался Лёшка.

– Ну, был снегопад, но несильный. Я же говорю: следы чуть-чуть припорошило. Твои следы, Лёша. Собачьих не было совсем.

Ребята сменили тему. Разговор пошёл про учёбу, про неизбежно надвигающиеся каникулы и планы на них. Конкретного ничего не было – все просто хотели отдохнуть от школы. Лёша заметно повеселел, на бледных щеках даже проступил румянец. Пожелав ему скорейшего выздоровления, компания покинула больницу.

Уже стемнело. Небо, усыпанное тусклыми звёздами, раскинулось перевёрнутой чашкой над головами, мороз щипал кожу. Синоптики обещали сегодняшней ночью похолодание до минус тридцати. Из темноты вынырнула Ирина Павловна.

– Здравствуйте, ребята. Как там Лёша?

– Бодрячком, – ответил Артём.

– Отлично! – воскликнула женщина, затем вздохнула, – Такая напасть – и на праздники. Уж говорила я ему, говорила… Вчера его куртку забрала постирать, так от неё так тухлятиной несло, просто ужас. Во что он там вляпался?

– Ну, мало ли, – неопределённо произнёс Серёга.

– Траншею уже закопали. Ночью работали. Я позвонила, кому следует – пусть знают, – грозно сказала женщина, удаляясь в сторону больницы.

– Дела, – присвистнул Артём.

– Там же не было ничего, – воскликнула Света, – Свежая траншея, трубы, железяки… ни крыс, ни кошек.

– Вот именно, – тихо сказал Стасик, – Найда это была.

– Мамочки! – вскрикнула Алёна, – А что ей надо от нас?

– Возмездия! – громко крикнул Серёга притворно-страшным голосом и злодейски расхохотался.

– Дурак! – взвизгнула Алёна, – Тебе разве не страшно?!

– Страшно-не страшно. Знать бы, что делать. Втравил нас Лёшенька в историю.

– Сами виноваты, – сказала Света, – Мистический мир – он шуток не любит. Всякое вмешательство в него чревато страшными последствиями.

– Где ты, Светка, раньше-то была? – огрызнулся Серёга.

– Так вы бы всё равно не поверили. Ваши шуточки я уже тысячу раз слышала. Теперь сами убедились, что я была права.

– А сама зачем сунулась в это, раз знала?

Света молчала, за неё ответил Артём:

– Человеческая природа, Серёга, противоречива. Все знают, что курить вредно, а курят многие, очень даже умные люди. Хоть человек и знает, но лично убедиться ему всегда хочется. Как с той же сковородой с маслом.

– Если бухнуть в горящее масло воды – будет пожар, – пояснил Серёга.

– Я пробовал, – тихо сказал Стасик.

Все обернулись к нему.

– Ну и как? – с усмешкой спросил Артём.

– Пожара не было, но от предков досталось. Потолок на кухне пришлось менять, – вздохнул Стасик.

– Вот она – природа человеческая! – радостно указал на Стасика Артём, – Света знает всё в теории, а самой попробовать страсть как хочется. Не девчачьи забавы с гаданием на жениха, а реальное колдовство. Тут никакой запрет не спасёт.

– А если серьёзно, делать-то что? – спросил Стасик.

– Ждать, – тихо ответил Артём.

Он и сам не знал, что теперь делать. Найда вернулась в наш мир явно с какой-то целью. Утащить с собой Лёшку? Возможно. Только это у неё вряд ли получится, если он не будет прыгать во все канавы и бросаться под машины. Может быть, она хочет что-то передать? Тогда, скорее всего, ответ или хотя бы какой-то знак придёт Лёшке во сне, так что стоит потерпеть, хотя…

– Света, Стасик, раз вы верите в чертовщину, значит, разбираетесь в теме. Поэтому ваша задача – найти противоядие против Чёрного леса.

Затем Артём обратился ко всем:

– Так, народ, с этого дня держим ушки кверху. С собаками не контактировать, с потусторонними сущностями не общаться, все вопросы и действия согласовывать со всеми. Не скрываем ничего, что кажется необычным, особенно сны. Отбросить стыд. Нам нужно понять, что хочет собака. Даже, если она придёт, если будет звать за собой – сразу звоните, пишите в общий чат в любое время. По одному ничего не предпринимаем. Либо ждём всех, либо тихо уходим. И да, не забываем включать камеры на смартфонах. Завтра встречаемся здесь же, около больницы в двенадцать часов.

Глава 6

Наступил следующий день. Сковал улицы и дома холодом. Закрался в квартиры ледяным розовым рассветом сквозь морозные стёкла окон. Последние выходные перед длинными каникулами. Часы ещё показывали пятнадцать минут двенадцатого, но все уже были в сборе. К Лёше их не пустили, указав на часы посещения, график которых висел на входной двери в отделение – дежурившая сегодня медсестра, оказалась более принципиальной. Посовещавшись, ребята позвонили товарищу по видеосвязи. Лёша был вполне бодрым, но сообщил, что его продержат как минимум до каникул. Ерунда, благо учиться оставалось всего три дня. Контрольные и сочинения написаны, материал пройден – красота.

– Лёша, а что нужно сделать, чтобы вернуть из Чёрного леса кого-нибудь? – неожиданно спросил Артём.

Все с недоумением уставились на него.

– А, всё так же, как и для того, чтобы он забрал кого-то. «Чёрный лес приди, кого-то там верни», – Лёша нахмурил брови и сморщил лоб, – Тёма, а тебе это зачем?

– Надо, Лёша, очень надо, – загадочно ответил Артём.

– А мне Найда снилась, – улыбаясь, сказал Лёша.

– И что? – замерли ребята.

– Руки мне облизала. А язык-то такой воню-ю-ючий, слюна такая чё-о-орная, мерзкая. Я руки прячу, а она тыкается мордой и всё равно облизывает. Я вернуться хотел из леса, развернулся к ней спиной, а она как зарычит, и за спину меня как схватит. Я, кажется, заорал во сне и проснулся. Пацаны сидят на своих кроватях и на меня смотрят, потом медсестра пришла. В понедельник, короче, придётся тащиться к психу и на МРТ.

– Ты хоть психу про сон не ляпни, – предупредил Артём.

– Что я – дурак что ли?

– Вот завтра и узнаешь, – крикнул Серёга.

– Так, не псих это, а невропатолог, – со знанием дела сказала Света.

– Какая разница? – отрезал Серёга.

Ребята шли по дворам между старыми пятиэтажками. На перекладине, построенной давным-давно для выбивания ковров, сидели пять голубей, лениво поглядывая на прохожих. Впереди компании по тротуару шёл мужчина с пакетом продуктов. Неожиданно у него зазвонил телефон. Переложив пакет в другую руку, он попытался достать трубку из кармана. Один из голубей, видимо, решил, что их сейчас будут кормить, потому что каждый день та или иная бабулька приходила сюда с пакетом, высыпала на снег крошки и остатки еды, и птицы уже привыкли к заведённому порядку. Они потому и не улетали – ждали угощения. Медлить было нельзя, поэтому сизарь лихо спланировал под ноги мужчине. Это был сигнал к атаке. Неизвестно откуда взявшиеся голуби – десятка три, не меньше – тут же атаковали с воздуха, и тоже спустились прямо на дорогу, к самым ногам прохожего. Он сделал шаг вперёд, чуть не наступив на птицу. Сизари подлетали, выбирая траекторию, наиболее близкую к лицу мужчины. Вероятно, так они давали знать о своём присутствии, или подобное поведение являлось проявлением благодарности или приветствием – неизвестно. Только мужчину это не радовало. Он принялся махать руками, словно это были не голуби, а мухи или осы.

– Смотрите-ка, рой голубей атаковал человека, – засмеялся Серёга.

– Сейчас загадят до смерти, – добавил Артём.

– Какая страшная смерть! – согласился Серёга.

Голуби кружились в каком-то странном языческом танце вокруг прохожего – взлетали, как только оказывались за спиной мужчины и тут же приземлялись спереди на тротуаре, у самых его ног. Человек шёл, а птицы не отставали, преследовали его, не понимая, что кормёжки не будет. Навстречу, со двора выехала легковая машина. Птицы тут же шумно вспорхнули ввысь, но один голубь замешкался, и в тот же миг оказался под колёсами. Света и Алёна ахнули от увиденного. Машина, не останавливаясь, поехала дальше, оставив на снегу темнеющую тушку голубя в алом пятне крови. Артём быстро подошёл к убитой птице, вынул из кармана пакет, и не без отвращения положил в него голубя. Две бабульки, стоявшие около подъезда, с интересом посмотрели на него.

– Это на биологию, – сказал им Артём, догоняя друзей.

Старушки с недоверием посмотрели ему вслед.

– Зачем он тебе? – поинтересовался Серёга.

– Эксперимент один хочу провести, – загадочно ответил Артём.

– Серьёзно? Что за эксперимент? – спросил Стасик.

Артём медленно положил пакет на снег.

– Я тут подумал немного. Пока ничего такого сверхъестественного не произошло. Да, Найда умерла, но её смерть была предсказуема – она была старая и больная. То, что мы видим одинаковые сны – удивительно, но тоже не сверхъестественно. Это может быть совпадением. Я могу сказать, что сейчас пойдёт снег, и он пойдёт. Это будет чудом? Разумеется, нет. Снег зимой может пойти в любую минуту. Понимаю, вероятность синхронных сновидений очень маленькая, но она есть. Нужен радикальный эксперимент – такой, который не мог бы произойти в силу естественных причин. И вот что мы сделаем. Мы отправим этого голубя в Чёрный лес, а затем вернём его назад. Птица мёртвая, отвечаю. Если кто сомневается, может заглянуть в пакет и убедиться в моей правоте. Лёшка мне как-то сказал на ушко – это уже после нашего запрета – Чёрный лес принимает даже уже мёртвых, но не позднее четырёх дней после смерти. А то, что он может оживлять, слышали все. Если голубь оживёт, то и Чёрный лес – реальность, ну а если не оживёт – можно просто забить на всё это. Согласны?

– В принципе, разумно, – согласился Стасик.

– Теперь нас будет преследовать ещё и голубь, – проворчала Света.

– А как мы поймём, что это – именно наш голубь? – спросил, сомневаясь в чистоте эксперимента, Серёга.

Артём вытряхнул тушку на снег. Тело птицы было сплющено колесом и обезображено. Отсутствовал один глаз. Брюшная полость разорвана. Кровянистые внутренности торчали наружу, похожие на клубок свившихся между собой червей.

– Бедненький, – жалобно простонала Алёна, – Он всего лишь есть хотел.

– Птичку жалко, – притворно слезливо простонал Серёга.

– Мне плохо, – прошептала Света.

Артём пошарил в карманах. Достал ключи с брелоком на металлической цепочке в виде шариков. Из другого кармана извлёк швейцарский нож, подарок родителей, который всегда носил с собой. Разорвал цепочку, отковырял один шарик и вставил его птице вместо глаза. Затем осмотрелся. Совсем рядом в сугробе лежала пустая алюминиевая банка из-под пива. Он быстро вырезал из неё узкую полоску, которую тут же замкнул кольцом вокруг лапки голубя. Кольцо получилось классное. Тёмное, с буквой Д на золотом фоне.

– Вот, по глазному протезу и кольцу мы и опознаем голубя, – заключил, вытирая нож и руки об снег, Артём, – Если я не ошибаюсь, он прилетит именно к нам. Так, идём в парк, собирать дань. Всего по четыре – не забыли?

В парке ребята быстро нашли то, что им требовалось. Так как пакет был только один, в него положили и дань и голубя. Хором произнесли заклинание, затем повесили пакет на сучок сосны.

– Короче, завтра вызываем голубя назад. Встречаемся здесь в двенадцать, – распорядился Артём.

– Так, подождите, тело Найды же Чёрный лес не забрал? – протараторил Стасик.

– Ну, это уже Чёрный лес сам решит, – уверенным голосом сказал Артём, – Если дань исчезнет – всё сработало.

Пришла ночь, а вместе с нею и тревога. Все спали ужасно, и всем снились кошмары. Разные. Прогуляться по мрачной лесной дороге на этот раз не пришлось никому, но зато наружу выползли другие страхи – у каждого свои. На ясном небе висела половинка убывающей луны, застыли неподвижно, как на пугающей жуткой картине, редкие облака. Мороз набирал свою силу, расписывая узорами окна, дверные проёмы – всё, что до этого он не успел раскрасить белым. Наутро компания подростков, вернувшись на «место преступления», обнаружила пакет, покрытый инеем, висящий в том же положении и на том же месте. Никто, даже особо любопытный, ни разу не заглянул в него. Под деревом были только следы ребят, покрытые инеем – мороз постарался на славу. Артём мигом сорвал пакет с ветвей. Пустой. Ни голубя, ни дани. Нехороший холодок проник под тщательно укрытые от мороза спины ребят. Все молчали. Наконец, Артём, кашлянув, хрипло произнёс:

– Ещё не вечер, друзья. Произошедшее можно списать на чью-то проделку. Хотя, кому могла понадобиться мёртвая птица? Наступает второй этап эксперимента. Собираем дань, пока совсем не окоченели. Мороз, похоже, не собирается сбавлять обороты.

– Ну, допустим, вернёт Чёрный лес дохлого голубя – и что? – поинтересовался Серёга.

– Мы его попросим вернуть живого, – буркнул Артём, – Иди, ветки собирай.

Ребята ринулись рвать ветки, невзирая на косые взгляды редких прохожих.

– Чёрный лес, приди, живого голубя верни! – крикнул Артём, возвращая полный пакет на старое место. Ребята даже не успели открыть рты – так быстро он это сделал.

– Всё, теперь голубь или прилетит ко мне, или сюда.

– Или на место своей гибели, – добавила Света, – Голуби всегда возвращаются домой…

– Сенсация: голубь вернулся домой с того света! – усмехнулся Серёга.

– Увидим, – подытожил Артём.

Артёму снилось, как он смотрит в окно. На дворе ночь, но уже немного светлеет. Строгие, чёрные силуэты деревьев, скорбные тёмные окна соседнего дома, моргающая вывеска магазина – всё как обычно. Но внезапно привычная картина двора сменяется: словно из-под земли поднимаются вдруг острыми пиками ввысь гигантские ели и сосны. Скрывают за собою дома, обволакивают пространство, заслоняют луну и светлую полоску неба на востоке. Лес шумит плотной стеной, а в его глубь, в самую чащу, убегает дорожка, по которой ему, Артёму, нужно идти. Артём растерянно глядит в окно. Нужно идти, но окно на девятом этаже. Также внезапно всё снова пропадает – на улице вновь привычный пейзаж. Но всё какое-то неспокойное, тревожное. Свинцовые тучи заполонили небосвод. Они не просто висят – движутся. Перемешиваются, кружатся, как бельё в стиральной машине. Что-то будет. Или ураган или что-то похуже. Чёрное перемешивается с тёмно-серым. Клубящиеся тучи всё ниже и ниже. Уже можно достать их рукой, если выйти на балкон. Снег, наверное пойдёт снег. Будет много снега. Черноту неба прорезает яркая вспышка молнии и, словно это был сигнал к старту, тучи вытряхивают на землю своё содержимое, и это не снег. На землю сыплются голуби. Мёртвые голуби. Упав на землю, они оживают, глядят на Артёма тысячами стальных глаз-бусинок, а затем взлетают, садятся на подоконник, заполняют собою балкон. У каждой птицы на лапке кольцо с буквой «Д». Голуби машут поломанными, искорёженными крыльями, бьются в стекло, оставляя на нём кровавые разводы. Их так много – кажется, балкон скоро рухнет под тяжестью голубей. Тысячи птиц бьются в стекло, из-за чего оно перестаёт пропускать и без того скудный свет с улицы. Комната погружается во мрак.

– Нужно включить свет! – Артём тянется к выключателю, но не находит его на привычном месте – стена совершенно пустая и ровная.

Тишина наполняет пространство, лишь кровь стучит в висках, да слышен звук бьющихся о стекло птиц. Этот звук становится всё сильнее и сильнее, нарастает, как гул самолёта. Стекло покрывается трещинами, прогибается внутрь. Это не простое стекло – стеклопакет. Он должен выдержать удар, но нет, стеклопакет прогибается, корёжится, со звоном падает на пол сотнями мелких, острых, колючих осколков.

Артём проснулся. Комнату заливало яркое солнце. Уже наступило утро. К счастью, это был всего лишь сон. Артём сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, протерев пальцами глаза.

– Голубь? – Артём метнулся к окну, выглянул, отодвинув штору.

Да, пара голубей сидела на ветках дерева, росшего внизу, но это были обычные птицы. Разглядеть их в подробностях не получалось. Парень достал из шкафа мощный бинокль, подаренный отцом на прошлый день рождения. Несомненно это были простые птицы, они сидели на страже, в ожидании своих бабулек с пакетами. Это принесло некоторое облегчение, и Артём даже рассмеялся над своим напряжением. Сейчас, в свете дня, приснившийся кошмар казался ему нелепым, как страхи малыша, утверждающего, что в его шкафу живёт бабайка. Умывшись и позавтракав, парень оделся потеплее и вышел из дома. Он направился в тот самый двор, где погиб несчастный голубь. Стайка сизарей уже паслась неподалёку, ища в снегу крупинки вчерашнего угощения. Вскоре появилась старушка в тёмно-синем пальто с пакетом. Птицы моментально окружили женщину, воркуя и толкая друг друга.

– Никакого такта и чувства дружбы, – подумал Артём.

Тем временем старушка неспешно высыпала на снег припасённое ею угощение и, свернув пакет и сунув его в карман пальто, отправилась восвояси. Несколько ворон с нескрываемым беспокойством наблюдали за удаляющейся старушкой, не решаясь подлететь ближе. Две птицы всё же осмелились подлететь к пиршеству, их чёрно-серое оперение мелькало у самого края сизой массы. Бабуля неспешно удалялась, а корм уже стремительно исчезал в зобах наглых птиц. Вороны сидели на снегу, ожидая момента, когда голуби насытятся и улетят. Так продолжалось до того момента, когда на снегу не осталось ни крошки. Артём пристально наблюдал за птицами. Ни один голубь не имел кольца на лапке. Замёрзнув, парень решил прогуляться по окрестным дворам, что и сделал. Прошло уже несколько часов, а мёртвый сизарь так и не прилетел. Настроение улучшилось, Артём, довольный, зашагал к дому. Но не успел он сделать и несколько шагов, как его окликнули. Артём обернулся. Вся компания друзей стояла неподалёку.

– Ну, как, ожила птичка? – спросила в нетерпении Света.

– Не ожила, похоже, – довольно ответил Артём.

– Дома смотрел?

– Не прилетала, – с нескрываемой радостью развёл он руками, – Так что, товарищи, опыт объявляю завершённым и состоявшимся. Нет никакого Чёрного леса! А Найда умерла сама, это было простое совпадение, что и требовалось доказать.

Ребята заметно повеселели. Они тут же загалдели, заговорили разом, перебивая друг друга, сходили в кино, погуляли по улицам, делясь воспоминаниями о лете и планами на предстоящие зимние каникулы. Завтра ещё в школу, но ненадолго. За всеобщим весельем ребята не заметили, что Артём уже какое-то время хмурился. Всё вроде бы было хорошо, мёртвый голубь не ожил, значит, произошедшее можно списать на совпадение, только вот вновь неспокойно стало у парня на душе – и всё. Хоть ты что делай. Никак не выбросить из головы эту мерзость. Под звонкий смех друзей, Артём шагал по дороге и отрешённый взгляд его был обращён куда-то вдаль.

Глава 7

Артёму снова приснился странный сон. Тёмный прямоугольник окна, дорога за ним, змеёй уползающая в лес, чёрные клубящиеся тучи. Та же гигантская мёртвая луна, что и в прошлом кошмаре, висит на небосводе, она растёт, становится всё больше и больше, и тучи боязливо теснятся в сторону. И дорога… Нужно по ней идти – Артём знает это совершенно точно. Он распахивает окно – и летит. Летит в эту мглу над дорогой, постепенно снижаясь. Вот ноги его проваливаются в мягкий снег. Дорога занесена снегом, но идётся легко. Мороз щиплет лицо, покусывает нос. Холодно, ведь он в одной только футболке и шортах, босиком… Страшно. Луна висит над головой, совершенно не давая света, несмотря на свои размеры, словно нечто тут же поглощает весь свет произведённый ею. Чёрные тени спрятались под елями, окружили дорогу. Что там, в этой мгле? Ужасный разложившийся труп Найды со зловонным языком? «Нужно идти», – шепчет вкрадчивый голос и Артём идёт. Вот и тот самый поворот. Сейчас будет Чёрный лес. Парень делает ещё несколько шагов и оказывается за поворотом. Здесь совсем темно.

– Найда! – воздух исторгается через голосовые связки хрипом.

Крикнуть у него не получается. Только глухой стон вырывается из лёгких. Он во власти Чёрного леса, лишь добрая Найда сможет его сейчас защитить. Та Найда, настоящая. Пусть она теперь воняет, это можно вытерпеть, но она то единственное звено, что ещё может связать его с тем, светлым и реальным, миром, не дать ему пропасть, сгинуть в этой чаще. Но никто не бежит на зов. Чернота, в которой утопают даже заснеженные ели, поглощает не только свет, но и звуки. Если шагнуть вперёд – Чёрный лес поглотит и его. «Остановись! Беги назад!» – отчаянно кричит сознание, но парень движется вперёд. Неведомое чувство тянет его туда, в чернильную, живую тьму, в которой что-то глухо ворочается и вздыхает, как тесто в квашне.

– Найда! Найда! – без конца шепчет Артём.

Наконец, ему удаётся крикнуть в полную силу, но звук собственного голоса не разорвал пелену страха, висящую над дорогой, лишь больше сгустив её, и приковав к себе внимание всех тех невидимых тварей, что, прячась по обочинам дороги, следили за парнем, провожая цепкими взглядами жёлтых совиных глаз. Найда не появилась, но ноги, не останавливаясь, приближали неизбежное. Впереди могучая ель. Мёртвая. Толстые сухие сучья торчат как щупальца морского чудовища. Кора давно осыпалась, обнажив чёрную от гнили древесину. Темно, но ель Артём видит во всех подробностях. И на нижнем её суку сидит голубь, с колечком из пивной банки на лапе. Стальной шарик в его глазнице горит ярко-зелёным светлячком. Голубь молчит, но Артём слышит его мысли.

– Нет больше твоей Найды! Иди вперёд, вперёд! Чёрный лес ждёт тебя, давно ждёт!

От страха Артём вопит во всю силу лёгких, пытается остановиться, падает. Ледяное покрывало снега обжигает лицо, набивается за шиворот, но движение не останавливается. Голубь смеётся по-человечески, а затем начинает стучать, как дятел по стволу мёртвой ели.

– Тук-тук, тук-тук, – раздаётся в мёртвой тишине леса.

– Найда! – кричит Артём, понимая, что звук – это спасение, – Найда!

Артём открыл глаза, пригляделся. Это сон, снова сон. Он дома. В комнате темно, а подушка под его головой вся мокрая от пота. За окном слышен шум одиноких автомобилей. И ещё какой-то звук примешивается к нему, будто бы остатки кошмара, до конца ещё не покинувшего сознание. Артём сел на постели, прислушался, склонив голову набок.

– Тук-тук, тук-тук

Это же стук по стеклу. Парень спрыгнул с кровати, быстрым шагом подошёл к окну, отдёрнул штору и тут же зажал себе рот ладонью. На подоконнике сидел голубь. Тот самый голубь – с колечком на лапке. Стальной глаз ртутной каплей блестел в свете фонарей.

– Не-е-ет! – крик разорвал тишину сонной квартиры, Артём отшатнулся от окна, задёргивая на ходу штору, попятился назад.

В коридоре раздался топот ног и в комнату вбежала испуганная мама.

– Тёмушка, что случилось? – воскликнула она, с тревогой вглядываясь в лицо сына.

– Ничего, мама… Сон… Просто сон приснился, дурной какой-то, – пробормотал Артём, чувствуя, как по спине тонкой струйкой стекает холодный липкий пот.

– Ты кричал во сне. Найду звал, – мама усадила Артёма на кровать, сама присела рядом, пытливо вглядываясь в лицо сына, положила руку на его плечо.

Тепло родной ладошки, присутствие мамы рядом, словно в детстве возымело своё действие и Артём стал успокаиваться.

– Мам, не волнуйся ты так, это просто кошмар. В моём возрасте это нормально, ты же знаешь. Гормоны и всё такое.

– Сынок, может у тебя в школе что-то случилось? – женщина взволнованно теребит поясок халата, не веря в то, что дело лишь в кошмарном сновидении.

– Да, нет, мама, у меня всё в порядке! – Артём повышает тон голоса, стараясь выглядеть более убедительным, выдавливает смешок.

И не только для этого. Стук по стеклу не прекращается. Проклятая мёртвая птица всё-таки прилетела к нему. Вернулась, чтобы получить дань! Посланник Чёрного леса. Если мама увидит этого монстра… Нет, этого нельзя допустить. Артём улыбается во весь рот, стараясь выглядеть вполне уже адекватным, но даже сам понимает, что его улыбка выходит сардонической.

– Знаешь, я всё же принесу валерьянки, – облегчённо вздыхает мать.

– Не надо, мама, пожалуйста. Я и так усну, честно, – Артём морщится.

– Ну, ладно, спи, – неуверенно вздыхает мать, прикрывая дверь.

Под дверью остаётся гореть полоска света. Значит, мама не легла. Переживает бедная из-за него. Артём вздохнул расстроенно, но тут же дёрнулся, вспомнив о том, кто за его окном. Он медленно повернул голову, почти не дыша, и с тихим ужасом, ожидая, что же будет дальше. Дохлый голубь упорно продолжал долбить клювом по стеклу. Нет, он не разбил стекло, не вышиб стеклопакет, хотя, кто знает, на что способны голуби, вернувшиеся с того света? Полоска под дверью тоже не гаснет. Ему становится совсем жалко маму. Теперь и она страдает из-за их дурацкой игры. Игры, ставшей страшной реальностью. Что же можно предпринять? Мысли Артёма лихорадочно завертелись, складываясь в различные комбинации. Можно снова убить голубя, можно отправить его обратно в Чёрный лес, но это слишком уж очевидно, как кусочек сыра в мышеловке. Вот оно спасение – бери! Нет, в этом явно есть некий подвох. Вон, Найду никто не возвращал, а она вернулась к Лёшке. Что будет, если Чёрный лес потребует плату за каждое их действие? Не веточками и шишками, а чем-то гораздо более весомым и ценным? Стук за окном – неопровержимое доказательство того, что законы природы нарушаются, если в игру вступает некая неведомая ранее сила. Что это за сила? Чего она хочет? Артём не заметил, как заснул. Крепко, без сновидений.

Будильник разорвал тёмную пелену сна. Артём открыл глаза, прислушался. Стук прекратился. Отлично! Он вскочил, поморщился, обнаружив, что отлежал левую ногу, хромая помчался к окну. Пусто, лишь заметённый снегом карниз, затоптанный птичьими лапками. Следов было много. Получается, голубь реально ожил. Днём он, вероятно, будет тусоваться около подъездов, а ночью прилетит сюда, к Артёму. Хоть бы его машина ещё раз задавила! В небе всё ещё висел бледный, узкий серп луны, окружённый звёздами. Артём задёрнул штору. Из-под двери по-прежнему разлита едва различимая полоска света. Мама уже встала или ещё не ложилась? Чувство вины нахлынуло к сердцу парня. Осторожно приоткрыв дверь, он вышел из комнаты. Мама спала, уронив голову на кухонный стол, на котором стояли флаконы с корвалолом и валерьянкой. Шаги разбудили женщину. Она подняла заспанное лицо. «Ей ведь тоже на работу» – подумал Артём.

– А, Тёмушка! Проснулся? А я задремала тут. Сейчас я чайник поставлю, – засуетилась она, стыдливо убирая лекарства, – Сырники тебе приготовлю.

– Ничего не надо, мама, я не голоден. Честно. Чаю попью – и всё.

– Нет-нет, завтрак – самый главный приём пищи. Поешь обязательно.

Опять у мамы бессонница. Из-за него. Тут ещё этот голубь. Настроение испортилось окончательно. Только бы не сорваться, не ляпнуть лишнего, не ранить лишний раз. Артём, не говоря ни слова, съел сырники, которые мама успела приготовить, пока он заправлял постель и умывался, вышел на улицу и сразу достал телефон. Сообщение тут же полетело в группу: «Голубь прилетел, всё тоскливо».

Света возвращалась из школы. Надо же, вчера умерла её любимая золотая рыбка. Конечно, рыбий век короток, но смерть всегда приходит неожиданно. Утром она получила сообщение от Артёма и задумалась. Чёрный лес – реальность, как ни крути. Теперь они повязаны общей проблемой. Голубь, собака. Это пугает, конечно, но оно не так уж и страшно. Всего лишь животные. Не люди же. Её рыбка сейчас покоится на балконе в пакете. Выбросить бывшего друга в унитаз она не смогла – слишком уж кощунственным показался девочке такой способ похорон. И пусть это всего лишь рыбка для кого-то. Закопать во дворе не получится – зима. Так и осталась рыбка лежать в пакете, пока хозяйка не определится с судьбой её бездыханного тела.

– А что если оживить беднягу, как Артём оживил голубя? – Света остановилась, как вкопанная и тут же на неё налетел сзади какой-то мальчишка с ранцем.

– Чего стоишь, как дура? – крикнул мелкий и тут же засеменил дальше.

Света даже не ответила ему ничего, вся погружённая в ход своих размышлений.

– Всем говорить об этом не стоит, Серёга наверняка приколется по поводу того, что рыбы не живут в лесу. Просто собрать дань, положить её на балкон рядом с рыбкой, и ждать.

Именно так и решила Света, свернув с привычной тропинки в сторону сквера. За сквером стоял, одетый в зимний наряд, лес.

– Четыре еловых веточки, четыре сосновых, четыре….. ну, что попадётся.

На её удачу лес не оказался совсем уж нехоженым – всюду виднелись тропинки. Люди отправлялись сюда за запахами природы, за тишиной, свистом птиц, дробью дятлов, да и просто за ветками ели и сосны для зимних букетов.

– Моей рыбке я соберу самое лучшее, – думала Света, всё глубже и глубже удаляясь в лес.

Ей не хотелось ломать ветви уже искромсанных деревьев – хотелось собрать дань на нетронутых участках. Она шла и любовалась зимней природой. Лес был действительно прекрасен. Укутанные в снежные меха ели, словно вышедшие из сказки, заснеженные сосны, украшенные ледяным кружевом ветви рябин. В пакете уже лежали сосновые и еловые ветви. К ним добавились рябиновые, ольховые, ивовые. Из-под снега торчали голые веточки черники. Света добавила и их, и тут она почувствовала на себе чей-то взгляд. Девочка испуганно обернулась. Совсем рядом на тропинке темнела, в начинающих сгущаться зимних сумерках, мужская фигура. Незнакомец в один прыжок оказался рядом с ней.

– Ого, такая красавица, и одна в лесу?! – удивлённо воскликнул парень. Это был невысокий тип с небольшой бородкой на узком лице, одетый в чёрную куртку и такую же по цвету вязаную шапку. На вид ему было лет двадцать с чем-то. Нехороший холодок подкатил к горлу.

– Позвольте пройти, – хрипло произнесла она, но незнакомец не сдвинулся с места.

– Пройти? Невежливо, однако, красавица. Мы даже не поговорили, – ухмыльнулся он, дыхнув перегаром.

– Я закричу! – грозно предупредила Света, лихорадочно соображая, что делать дальше.

Бежать? Да, она бегала неплохо. На физкультуре хоть и не брала первых мест, но последней не прибегала никогда. Хорошая мысль, но только ноги, ставшие ватными от страха, словно примёрзли к земле.

– Кричи-кричи, мне это даже нравится, – ухмыльнулся тип, – Только зачем нам лишнее внимание? Город далеко, да и народ по домам давно разбежался – не будем им мешать. Лучше, поцелуй меня.

– Я несовершеннолетняя, между прочим, – глухо выдавила Света, почувствовав шершавый комок в горле – верный признак приближающихся слёз.

– И чо? Я не слепой, милая. Давай лучше познакомимся, – с этими словами незнакомец схватил девушку за талию.

Это помогло. Оцепенение тут же спало. Света яростно принялась стучать кулачками по его физиономии, голове, плечам, но маньяк не ослаблял хватку.

– Да ты – огонь! Это мне свезло, однако, – довольным голосом повторял он, словно не чувствуя ударов.

Пакет с данью отлетел в сугроб. И тут Свету окатила волна ярости и гнева. Она закричала. Она прекрасно знала, что случается с девушками после подобного рода встреч. Мысль о том, что это произойдёт и с ней, наполнила её гневом. Она возненавидела этого упыря, решившего удовлетворить с ней свою похоть. Если бы у неё в руке сейчас оказался нож, она бы, не задумываясь, всадила его в эту противную рожу. Но ножа не было. Имелся перцовый баллончик, но и тот лежал глубоко в рюкзачке за спиной. Зато в боковом кармане рюкзачка имелась металлическая пилочка для ногтей с заострённым наконечником. Стальная пилочка, легко прилипавшая к магниту. Маленькая, удобная. Достать её можно легко, не снимая ничего, только бы отвлечь этого придурка. На теле человека много чувствительных зон – достаточно одного удара, чтобы вывести маньяка из игры на десяток секунд. Это шанс. Тип продолжал обнимать её за талию. Света осмотрелась, ища хоть что-нибудь, чем можно навредить злодею, и тут её взгляд упал на пакет. Решение пришло мгновенно.

– Тебя как зовут? – неожиданно спросила она, и тут же почувствовала, как хватка ослабла.

– С-с-слава, – опешил от такого поворота маньяк.

– А я Света, – уже более уверенно сказала девочка, – Это всё круто, Слава, только принеси мне мой пакетик – там гербарий для биологии. Не сдам завтра – влепят пару за полугодие.

– Хорошо, Светик, один момент, – обрадовался тот, в один прыжок оказавшись рядом с пакетом.

– Конечно-конечно, Славик, – прошептала она.

Маньяк схватил пакет, заглянул в него, удовлетворённо хмыкнул. Света успела скользнуть свободной рукой в кармашек рюкзачка. Теперь пилочка холодила ладонь правой руки. Но она – на крайний случай. Есть более мощное оружие. Эта идея пришла внезапно и Света даже не удивилась тому, как спокойно она её восприняла. Когда дань оказалась в руках Славы, Света зловеще улыбнулась и речитативом проговорила: «Чёрный лес приди, Славу забери!» – повторив их трижды.

– Светик, у тебя что, кукуха поехала? – улыбнулся он, ближе подтянув к себе девочку.

– Не обращай внимания, это детская присказка, – прошептала она.

Теперь всё. Пути назад нет – этот гад получит своё. Пусть ему удастся совершить задуманное, но безнаказанным он не уйдёт точно.

Глава 8

Холодная волна вдруг окатила тело девушки, обратившись испариной на лбу. Светка вдруг поняла, что убила Славу. Не покалечила, не ранила, а убила. По-настоящему. Насовсем. Сама, своими собственными руками. Дала яд, действие которого начинается не сразу. Конечно, это был не порошок или отвар, которые можно увидеть, обнаружить позже следы, её никто не заподозрит ни в чём – но суть от этого не менялась. Слава скоро умрёт, а Света всю жизнь будет жить, зная, что на её совести смерть человека. Не очень хорошего, но всё же человека. Странное это было ощущение. Разум девочки понимал – то, что она только что сделала, было единственным выходом, необходимой обороной, но сердце не желало принимать это утверждение. Оно ускорило темп, стучало в ушах, трепыхалось в груди так, что невозможно было различить отдельные удары. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, сделавшись большим и неповоротливым куском плоти.

– Ну вот, теперь давай сходим куда-нибудь, Светик! – жаркий перегар ударил в лицо.

– Теперь да… можно, – голос Светы стал глухой и отрывистый.

Сердце бешено колотилось где-то в горле.

– Не бойся, я тебя не обижу, – к перегару прибавился запах гнилых зубов, – Мы просто побеседуем.

Слава попытался её поцеловать. Фу-у! Самое время нанести удар – неизвестно, когда ещё Чёрный лес придёт за своей добычей. Но Света вдруг поняла, что не сможет этого сделать. Не сможет ударить человека, потому что никогда за свою короткую жизнь не причинила никому боли. И ещё потому, что перед нею находился уже обречённый ею на смерть человек. Нужно тянуть время, тянуть любой ценой. Пакет сиротливо лежал на снегу у её ног.

– Слава, повесь гербарий на дерево, а то помнём, – глухо произнесла она.

Маньяк отпустил девочку. Света отвернулась, чтобы отдышаться от мерзкого дыхания подонка.

– Эй, а почему…? – раздался его удивлённый возглас, затем его голос внезапно стал выше, походя на плач, всхлипнул, – А-а-ах!

Света мгновенно обернулась, пилка выпала из невольно разжавшейся ладони на снег. Слава упал на колени, всё ещё держа в руках уже пустой пакет. Сзади него, там, где мгновение назад темнели стволы деревьев на светлом фоне снега, стояла абсолютная чернота. Хотя солнце уже давно зашло за горизонт, но всё же рассеянный свет фонарей не позволял ночному мраку господствовать в полную силу. Белели сугробы, на их фоне всё ещё виднелись очертания деревьев, но это было в стороне, по бокам. За спиной Славы не было ни снега, ни деревьев – ничего. Никакая сажа, никакая чёрная сковорода или тьма бездонного омута не могли с этим сравниться – они отражали хотя бы малую толику света. Абсолютная же мгла Чёрного леса не отпускала ни единого фотона – свет просто исчезал в ней. Маньяк закатил глаза, издавая раскрытым ртом звуки, похожие на плач. Над его головой вился чёрный дым и тонкой струйкой уплывал за спину парня. Чёрный лес высасывал Славу, словно коктейль через трубочку. Руки парня мелькали в воздухе, пытаясь поймать этот дым, удержать, словно понимая, что вместе с ним уходит жизнь, но пальцы хватали лишь пустоту. Света, оцепенев от ужаса, широко раскрытыми глазами смотрела на умирающего маньяка. Не было ни ненависти, ни страха – пустота, будто Чёрный лес выжал из неё все эмоции. Сколько это продолжалось, она не помнила. Только лишь, когда тьма исчезла, рассосалась, растворилась рваными клочьями меж деревьев, отбросив, как пустую коробку из-под сока, тело Славы, повалившееся на живот, Светка выдохнула. Оцепенение тут же прошло, запустив шквал хаотично метающихся мыслей. Девочка подхватила пилку, преодолевая себя, подошла к трупу, выдернула из-под него пустой пакет и бросилась прочь. Слёзы лились из её глаз, обильно орошая лицо. Она что-то кричала и бежала, пока не начала задыхаться. Ощущение реальности вернулось к девочке от резкого автомобильного гудка. Она увидела, что бежит по проезжей части, а ей сигналит полицейская машина с большими буквами ППС. Пальцы ощутили холод металла – она всё ещё сжимала в руке пилочку для ногтей. Света судорожно запихнула пилку в карман, остановилась. Машина, поравнявшись с ней, тоже. Из окна высунулся парень в полицейской форме.

– Девушка, с вами всё в порядке? – участливо поинтересовался лейтенант. Она всхлипнула.

– Садитесь в машину! – скомандовал он. Тут же открылась задняя дверь. Из неё вышел сержант, который осторожно взял девушку под руку, бережно усадил на заднее сиденье, а сам сел впереди. Тепло салона ласково окутало замёрзшее Светино тело. Идя по дороге, она совершенно не чувствовала холода.

– Рассказывайте, что случилось, – добродушно сказал лейтенант.

И тут Света зашлась в рыданиях, выйдя, наконец, из оцепенения и осознав в полной мере, что произошло. Около её лица возникла крышка термоса, наполненная дымящейся жидкостью.

– Чай с чабрецом. Пейте. Вас как зовут?

Горячий чай немного успокоил её.

– Света. Я… я… убила-а-а! – сквозь всхлипывания смогла произнести Света.

– Кого? Где?

– Там… Маньяк…

– Понятно, – коротко сказал лейтенант. Машина резко развернулась.

Они долго кружили по району, пока Света не узнала ту дорожку, по которой она свернула в этот проклятый лес. Неудивительно, в темноте местность всегда кажется другой.

– Дальше не проехать, – виновато сказала она.

Плутать по тропинкам долго не пришлось. Уже окоченевшее тело Славы словно ждало гостей. Лейтенант присвистнул от удивления.

– Чем же вы его? – спросил сержант.

– Не знаю… Он напал на меня, потом умер. Я убежала.

Прибыла оперативная группа. Полный молодой мужчина с чемоданчиком склонился над трупом.

– Ой, девонька, повезло тебе неслыханно. Не успел злыдень над тобой надругаться – сердечко, видимо, прихватило, – радостно сообщил он, бегло осмотрев тело.

Света с лейтенантом прошли в машину. Офицер достал папку с бумагами, принялся писать, попутно задавая ей вопросы. Кто такая, где живёшь, кто родители, где учишься. Его интересовала каждая мелочь: зачем пошла в лес, знала ли этого Славу раньше, что он говорил, что делал, как стоял. Тут ей пришлось врать – не скажешь же, что пошла в лес за данью. Ответила, что собирала ветки для новогоднего букета, да и рыбку похоронить хотела красиво.

– И, когда Слава упал, тебе показалось, что он встаёт, поэтому ты и убежала, верно? – сказал вдруг лейтенант.

Света на секунду задумалась, потом утвердительно кивнула.

– Отлично, так и запишем, – удовлетворённо пробормотал полицейский, – Света, тебя ещё вызовут в полицию, и тебе придётся ещё раз всё рассказать, так что не забудь, почему ты побежала, хорошо?

И Света снова молча кивнула. Полицейские отвезли девушку домой, где уже не находили себе места встревоженные родители. Телефон всё это время находился в рюкзачке, звук был выключен. Как так получилось, ведь Света всегда держала его под рукой? Двадцать шесть пропущенных вызовов. Света повторила свой рассказ матери и отцу.

– Так ему и надо, подонку! – злобно сказал отец.

Мать обняла дочь, ласково прошептала:

– Всё хорошо, доченька, всё уже закончилось.

Весть о случившемся мгновенно облетела город. Хоть Света и не написала в группу, но шквал сообщений с сочувствиями и словами поддержки вскоре заставил телефон скорбно пискнуть, известив хозяйку о разряженной батарее. Писали все, одноклассники, друзья и подруги, родственники – не только в мессенджер, но и в соцсеть. Свете пришлось зайти туда, чтобы поблагодарить всех за поддержку, в группу же она бросила короткое сообщение: «Собирала веточки для рыбки, но случилось вот это». Взяла на балконе пакет с рыбкой, вытряхнула тельце в унитаз и спустила воду.

На следующий вечер у дома Светы собралась вся деревенская компания. Она шла из школы, когда увидела у подъезда знакомые лица. Бросив дома рюкзачок, Света вернулась к друзьям. Они гуляли по двору, засыпая девочку вопросами. Отвечать было больно, но она понимала – друзьям важно это знать.

– Не знаю, как уроки отсидела – всё как в тумане, – уставшим голосом произнесла она ответом на немой вопрос сочувствующих глаз друзей, – Получается, я его убила! Пакет велела взять и заклинание прочитала.

– Хоть объяснила бедняге, зачем тебе ветки-шишки? – спросила Алёна.

– Сказала, что на биологию.

– Ветки на биологию, голубь на биологию, – Серёга пытался спародировать голос биологички, – Вот видите, дети, как важен и нужен этот предмет в жизни!

Никто даже не улыбнулся.

– Сам виноват, – сказал Артём.

– А ты, выходит, видела Чёрный лес? – тихо спросил Стасик.

– Да… Нет… Не знаю! Абсолютная чернота была. Лес – не лес. Что-то чёрное возникло вдруг, а он как плюхнется на колени, глаза закатил – и плачет. Жуть. Приснится такое – с ума сойду.

Они гуляли часа два, болтая на разные темы, постоянно возвращаясь к случившемуся. Света всё время говорила голосом, полным слёз, пока вконец не разревелась. Никакие аргументы не помогали. То, что он сам виноват, то, что любой человек вправе защищаться, что любой охотник должен осознавать, что и сам может стать жертвой – ничто из этого не сработало. В итоге она, оставив друзей, ушла домой, вся в слезах.

– Бедная Светка! – проговорил Артём.

– И не говори! – согласилась Алёна.

– Я не о том… Ко мне голубь долбится по ночам, к Лёшке Найда приходит. Что со Светкой теперь будет?

– Есть фотки? Покажь! – заинтересовался Серёга.

Фотография голубя получилась отлично, уличный фонарь ещё добавил таинственности и демонического обаяния птице.

– Вполне реальный – не то, что Найда, – заметил Стасик.

– А ведь точно, – воскликнул Серёга, – Мы про это как-то не подумали.

– То есть, мы его вернули в мир живых, и он долбится в окно. Найду же никто не возвращал, а Лёшка тухлятиной провонял. Значит…

– И мы её не видим, и следов её – тоже. Голубь же – реальный.

– По крайней мере, маньяк в окно к ней не полезет, если Светка не сглупит.

– А ведь она может! – воскликнул Серёга, – Убила, мол, убила. Виновата! Воспитательную беседу с ней нужно провести.

Артём ковырял снег носком ботинка, потом ещё раз посмотрел фото и запись звука долбящейся в окно птицы.

– Маньяк в окно стучаться не станет, но к ней приходить будет всё равно, как Найда к Лёшке. Просто, в отличие от голубя, его никто не увидит, кроме Светы. Ей или терпеть всё это придётся, или сразу сдаваться в дурку. Там примут с радостью.

– Не вытерпит, – резонно заметил Серёга.

– Я предлагаю Славу вернуть в мир живых, а потом замочить ещё раз, – выдал Стасик, – За убийство покойников не сажают.

– Стасик, сажают за изготовление трупов, а трупы обычно делаются из живых людей, – с сарказмом проговорил Серёга, – Только вот, убедить суд, что свежий труп получился из старого трупа, ты не сможешь, и никто не сможет.

– Ну, допустим мы так и сделаем – оживим, потом замочим? Маньяк вернётся в то же самое состояние, в котором пребывает сейчас – в труп. Не вижу логики, – сказал Артём.

– Что же делать? – жалобно пропищала Алёна.

– Не знаю, – глухо отрезал Артём.

– Весёлые каникулы намечаются, однако, – мрачно пошутил Серёга, глядя на чёрное, усыпанное звёздами, небо.

Ветви огромного дуба, ствол которого чернел на детской площадке, словно огромная метла, гоняли по небу небольшое облачко. На одной из ветвей сидела птица.

– Смотрите, голубь! – воскликнул Серёга. Птица, словно услышав команду, спикировала к ногам ребят, блеснув ртутным глазом.

– Кыш, – неуверенно прикрикнул Артём, но голубь не улетел.

Вздыбленные перья, хромающая походка. Птица походила на ходящее, небрежно сделанное, чучело. Что-то, похожее на воркование, вырвалось из клюва. Птица, прихрамывая, направилась к Артёму.

– Я его прибью сейчас! – Артём сделал взмах ногой, пытаясь пнуть голубя, но не попал, зато поскользнулся и шлёпнулся на спину.

Сизарь тут же, словно только и ждал этого момента, запрыгнул Артёму на грудь. Лицо парня исказилось от отвращения, он резко попытался схватить птицу, и это ему удалось.

– Погань! – воскликнул Артём, сворачивая голубю шею.

Лишившись головы, туловище несколько раз дёрнуло ногами и затихло, оставив на куртке Артёма чёрное пятно крови.

– Мерзость! Тухлятина! Тварь! Он холодный и воняет! – кричал Артём, вставая и отплёвываясь.

– Глупый птиц, однако, – прокомментировал ситуацию Серёга, пытаясь изобразить восточный акцент, – Не понял, что хозяин сердится. Зачем садился на грудь?

– Да, смерть точно ума не прибавляет, – добавила Алёна.

– Одной проблемой меньше, – сказал Стасик, – С трупом что делать будем?

– Сжечь! – коротко отрезал Артём.

– Вот тебе и биология, – вздохнул Серёга, двумя пальцами поднимая за крыло трупик, – Жечь в лесу будем, благо Светка всех маньяков там поубивала.

– В магаз надо заскочить, жидкость для розжига купить, – подал идею Серёга.

Он пробыл в магазине минут пять и вышел оттуда с поникшей головой.

– Зараза! – выругался он, – «Зачем тебе, мальчик жидкость? Поджечь что-то хочешь?»

– Ай, смотри, как надо, – улыбнувшись, ответил Артём, направляясь не в продуктовый, а в хозяйственный.

Вскоре он появился, неся бутыль растворителя.

– Показал пятно на куртке, сказал, что масло. Чинили мопед в гараже, испачкался.

– Ну, так ты и постарше нас будешь, – пробурчал недовольно Серёга.

Дорога прошла без казусов. Автобус остановился и механический голос объявил: «Конечная». Из салона вывалилась группа подростков, неся пакет. Далеко углубляться не стали. Наломали еловых веток, повалили сухую сосенку, зачахшую без света среди могучих еловых крон, полили всё из бутыли. Костёр вспыхнул мгновенно, источая омерзительную смесь горящих нефтепродуктов, перьев и тухлого мяса. Ребята инстинктивно встали так, чтобы дым шёл в сторону. Огненные блики плясали на лицах и одежде подростков.

– Вот сейчас придёт Чёрный лес с разборками: почему моего голубя сожгли?! – раздался грозный голос Серёги.

– Серёжа, помолчи, без тебя страшно! – дрожащим голосом прикрикнула Алёна.

– Лёшеньку надо тормошить, – изрёк Стасик, – Он же с Чёрным лесом на прямой связи.

– Пожалуй, Стасик, ты прав, – серьёзно сказал Артём, – Как он там?

– МРТ сделали, невропатолог осмотрела – всё нормально, – доложила Алёна, – Должны скоро выписать.

Костёр догорал, тело голубя хотя и обуглилось и дымило, но было ещё сравнительно целым.

– Дрова. Несите ещё дров! – скомандовал Артём.

Ребята с неохотой двинулись в темноту.

Так они ходили раза три, пока тело птицы не превратилось в кусок угля с торчащими из него белыми костями.

– Эх, на сковородке бы быстрее получилось, – воскликнул Серёга.

– В следующий раз учтём, – улыбнулся Стасик.

Дома Артём отказался от ужина – жареной курицы. Джинсы и куртку бросил в стиральную машину, решив надеть утром лыжную куртку. Долго мылся в душе. Противный запах разложения не смывался ни душистым мылом, ни гелем, ни шампунем. Парень намыливался раз за разом, но ему казалось, что он по-прежнему воняет. Вскоре это ему надоело.

– Сынок, ложись спать – я покараулю, – в комнате появилась мама.

– Мама, ты и так почти не спишь! – запротестовал сын, – Я не устал, да и стирка короткая.

Полоска света под дверью блестела уже две ночи подряд.

– Ничего, Тёмушка, мне всё равно быстро не заснуть. Голова что-то болит, да и суставы ломит. К непогоде, наверное. Я повяжу пока.

Она даже не спросила, где сын так испачкался. Артём кивнул и, пожелав маме спокойной ночи, направился в свою комнату.

Глава 9

Едва Артём опустил голову на подушку, как сон мгновенно накрыл его плотным одеялом, затянув в чёрную яму, из которой парня вырвал монотонный, ритмичный стук. Артём открыл глаза, всё ещё находясь под действием сна, вяло зевнул, но тут же резко подскочил в постели, осознав реальность. Под дверью светилась полоска. Стук шёл от окна. Артём осторожно приблизился к окну, сердце бухало в груди, зажмурившись, резким движением отдёрнул штору. Чёрный, с обгоревшими перьями голубь без головы, бился в стекло. Головы у него теперь не было, и поэтому он долбился в преграду пеньком-обрубком своей шеи. Получалось достаточно громко. Дрожащими руками Артём схватил смартфон, включил видеозапись. Страшная уродливая птица скреблась и металась на карнизе, но на записи было видно только окно и заснеженный уснувший двор за ним. Моргали и переливались огни в окнах, светились, празднично украшенные гирляндами, деревья. Всё было как обычно, как в любом дворе любого города, готовящегося к встрече Нового года. Голубя теперь не видел даже смартфон. Приторно запахло горелым мясом, хотя окно было плотно закрыто. Артём со страхом и отвращением задёрнул штору, прыгнул с разбега на кровать, и укрылся с головой одеялом, но это не помогло – запах проник и сюда.

– Он ничего мне не сделает, ничего мне не сделает, – словно мантру произносил про себя подросток, не осмеливаясь выглянуть из-под одеяла.

Вскоре дышать стало нечем – пришлось открыть лицо. Артём не сводил глаз с подоконника. Временами ему казалось, будто штора колышется, и что призрак голубя всё-таки проник внутрь. Но проверять это не было никакого желания. Нет, уснуть не получится. Уйти на кухню – не вариант. Мама ещё не спит. Придётся дожидаться утра здесь, в кровати. Ему вдруг показалось, что удары – не просто удары, а закодированное сообщение. Так раньше передавали послания азбукой Морзе. Артём нашёл в интернете азбуку, попытался сложить отдельные стуки в нечто разумное, но только без толку – голубь бил слишком часто. Так быстро, что он едва успевал соотнести порцию длинных и коротких ударов с той или иной буквой, пропуская сразу целое слово. И записать нельзя. Смартфон ему теперь не помощник. Потом Артёму вдруг почудилась мелодия. Удары – как ноты, сливались в некую стройную симфонию или мотив для песенки. Для колыбельной. Ему показалось, что теперь он даже слышит слова:

– Чёрный лес шумит, Чёрный лес идёт, кто не сделал дань – тот сейчас умрёт…

Страх понемногу отступил. Если бы не вонь – можно было бы уже и заснуть.

– Чёрный лес силён – не спасёт вас дом, Чёрный лес кругом – спите вечным сном…

Артём почувствовал, что засыпает. Веки отяжелели. Но, проваливаясь в дрёму, парень из последних сил, пытался продолжать выстраивать логическую цепочку мыслей.

– Глупая птица разбудила его, чтобы усыпить. Чёрный лес сам приходит только к спящим. Птица – проводник, указатель для Чёрного леса. У Мелкого – Найда, у Артёма – голубь, у Светки – маньяк. Чёрный лес хоть и вернул голубя в мир живых, но не совсем. Вероятно, погибнув во второй раз, голубь снова попал в Чёрный лес. Зачем он долбится в окно?

Похлопав себя по щекам, Артём принялся изучать интернет, пытаясь отыскать решение. Браузер, как зомби, выдавал одни и те же ссылки на сериал и на реально существующие топонимы. Запросы на избавление от призраков, на оживление трупов и прочую хтонь давали ожидаемые ответы. Мистические рассказы, байки колдунов, рецепты от ясновидящих. Вот, это то, что нужно для бодрствования. Веселит, лучше тупых анекдотов. Жабьи лапки, земля с могил, вещи из гроба – всё это смешивалось, варилось, сушилось, растиралось в порошок, настаивалось на водке, святой воде, болотной воде, молоке, крови, моче. Да, богата человеческая фантазия, богата. Можно попробовать потом, если бы знать, какой именно рецепт тут подойдёт. Хотя, дань Чёрному лесу выглядит ещё глупее. Всего по четыре. Зачем Лесу то, что и так растёт в нём?

Света спала. Ей снилась деревня, шалаш, речка, луговые цветы за околицей, запах сирени в бабушкином палисаднике, нежный аромат распускающихся листьев, свежего сена. Не замолкала кукушка, разноголосый птичий хор вторил ей. Всё хорошо, всё замечательно. Нет никакого Чёрного леса – его просто выдумали мальчишки, чтобы пугать девчонок. Света сидела на берегу реки, на мостках, уходящих в воду и, свесив ноги, болтала ими, создавая волны. Совсем рядом шумел сосновый лес. Старая берёза бросала на воду свои серёжки, ласково шелестя уже крупными листьями. Лето плыло во всей своей красе, в полном разгаре. Вода уже прогрелась – можно купаться. На Светке был купальник, но что-то мешало ей окунуться в тёмную, настоянную на листьях, воду. Что-то нехорошее витало в воздухе. Нельзя купаться, хотя солнце палит нещадно, и девочка уже сильно вспотела. Испуганно оглянувшись, Света замечает пакет, лежащий рядом с ней на прогретых досках мостков. Наверняка в нём полотенце. Его можно намочить в воде и обтереть лицо. Она раскрывает пакет, но полотенца внутри нет. Там дань. Ветки сосны, ели, цветущей брусники и четыре усеянных розоватыми цветками ароматные веточки багульника. И пакет какой-то странный. На белом фоне чёрными крупными буквами написано «Слава».

Света проснулась. Душное одеяло накрыло её с головой. Она откинула его, и чуть не закричала – в изножье её кровати сидел маньяк. Комната была погружена во мрак, но силуэт она узнала сразу.

– Проснулась, Светик, – обрадовался Слава, – А я уже давно тебя жду. Зачем ты так со мной? Я же к тебе с добрыми намерениями.

– Я не хочу тебя видеть! Уходи! – громко прошептала Света, сжимаясь в комок от ужаса.

В соседней комнате спали родители и младший брат.

– Светик, ты знаешь, как мне там плохо? Там темно, страшно и холодно. Верни меня оттуда, верни мне жизнь! Я жить хочу, хочу любить. Ты даже не знаешь, на что я ради тебя готов, Света. Если я виноват в чём – прости, но не бросай меня там, умоляю.

Света молчала, глаза её, расширенные от ужаса, рассматривали дурацкую Славину бородку.

– Не хочешь? Или тогда вот другой вариант! Пойдём со мной, а? С тобой даже там я буду счастлив.

– А я?! Я буду там счастлива? Я же тебя не люблю, – прошептала Света.

– Да, Светик, да! – обрадовался Слава, – Там тоже можно жить. Там многие живут. Пойдём! Ты полюбишь меня, обязательно полюбишь!

– Не пойду, – ответила Света, переходя с шёпота на голос, – И, если ты сейчас же не уберёшься, я буду кричать!

– Кричи, – усмехнулся маньяк.

В коридоре раздались едва слышные шаги, открылась дверь, щёлкнул выключатель. В дверном проёме стояла мама Софья Николаевна.

– Доченька, как ты? Всё в порядке? Плохой сон приснился?

Даже при электрическом свете маньяк не исчез, только мама, похоже, его не видела.

– Да, мама, сон, – промямлила Света.

Понятно, никто не видит его, зато все прекрасно видят её – повороты головы, движения глазных яблок, зрачков. Её беседу неизвестно с кем, в конце концов, можно запросто вычислить по мимике. Слава будет и в спальной, и в школе, и в кабинете психиатра. А доктор – не дурак, понимает – каждый пациент хочет его обмануть. Не первый год носит он свой белый халат. Можно, конечно, заставить Славу замолчать, замереть на время, но его присутствие она сама же и выдаст в итоге. Не ускользнёт от внимания врача её опасливый взгляд в угол кабинета, где стоит кушетка, покрытая белой простынёй. Однажды он невзначай спросит, она машинально ответит – и всё. Шизофрения. А это приговор, все мечты вдребезги. Ни нормальной работы, ни нормальной семьи. Терпеть? Сколько она выдержит – неделю, месяц, год? Потом – срыв, истерика, тот же кабинет с белой кушеткой. Ничего хорошего. Софья Николаевна исчезла в проёме, а вскоре вернулась с чашкой, пахнущей корвалолом. Странно было наблюдать, как она подаёт чашку дочери сквозь зловещего гостя. Впервые Света почувствовала, как уязвима она, как ограничены возможности матери, которую она давно, в раннем детстве считала практически всемогущей. Теперь самый близкий человек не в силах уберечь родного ребёнка, отодвинуть, прогнать беду. Придётся самой, ничего не поделаешь. Одно ясно: уснуть не получится. Призрак терпеливо ждал, когда погаснет свет и закроется дверь. Света откинула в сторону одеяло, села.

– Слушай, Слава, расскажи, как там? Что интересного, кто там обитает, есть ли там день?

Маньяк поёрзал, вздохнул тяжко, потёр нос, съёжился.

– Да, непонятно – день там или ночь. Всё черно, а видно хорошо, как днём.

– Ну-ну! – тормошила его Света.

Она с удивлением обнаружила, что касается Славы легко, словно он, реальный, сидит у неё на кровати.

– Что там ещё есть? Интересно же. Зовёшь – а не говоришь как там всё устроено.

– Всё есть, – вздохнул маньяк, – Еда, вода, люди разные.

– Слушай, а ты реально девушек убивал? – не удержавшись, спросила Света.

– Да ты что?! – воскликнул Слава, вскакивая с кровати, – С чего ты это взяла?!

– Значит, нападать на одиноких девушек в лесу, это норм? Думаешь, нам это нравится?

– Так, я пьяный был, а тут ты как раз идёшь – вся такая красивая, милая. Это, может быть, любовь с первого взгляда! Трезвый я бы не осмелился.

– Ну-ну, рассказывай больше. Теперь не посадят – говори, где закопал! – громко, с надрывом прошептала Света.

Нехороший холодок образовался у неё под ложечкой, потянул вниз тяжёлым куском льда.

– Ну, не убивал я! И не насиловал! С тобой хотел поближе познакомиться, подумал: буду круче, решительнее – может, что и получится. Не ожидал такую красавицу в лесу встретить. Сама понимаешь – где встретил, там и знакомься. По-идиотски выглядел, да?…

– Да, по-идиотски, – пробормотала Света.

Её вдруг постигло ошеломляющее открытие. Если Слава не врёт – она совершила чудовищную ошибку. И это она – монстр, а вовсе не Слава. Нет, вряд ли она пошла бы с ним хоть на одно свидание, вряд ли дала бы ему номер своего телефона, но убивать? Получается, это она – убийца. Она, а не Слава. Перед глазами Светы встал тот миг, когда он, стоя на коленях, хватался за воздух, пытаясь удержать покидающую его жизнь, его жалкие всхлипывания. Вполне возможно, что и девушки у него никогда не было. Бедняга.

– Слава! – задыхаясь от нахлынувших эмоций, жарко прошептала Света, – Ты можешь сделать доброе дело?

– Ты плачешь? – тихо спросил он.

Действительно, на глазах девушки появилась влага.

– Уйди, пожалуйста! Ничего не спрашивай, просто уйди, хорошо!

– Света! А потом….? Можно я буду приходить?

– Можно, но, умоляю, не сегодня, только не сегодня!

– Но я не хочу туда, Света! Там плохо, очень плохо. Воздух там плохой, тяжёлый, страшный. Можно, я здесь останусь?

– Какой молодец! – почти в голос воскликнула Света, – Сам идти боишься, а меня с собой зовёшь!

Слава долго молчал, потом встал, подошёл к окну. Тоскливо посмотрел на бегущие внизу огни автомобилей, мерцающую рекламу и сотни новогодних разноцветных лампочек.

– Теперь это место – мой дом навсегда, в который я обречён возвращаться.

– Уходи! – зарыдала Света, – Уходи, пожалуйста!

– Хорошо, – печально сказал Слава, и исчез.

Света зарылась лицом в подушку и, уже не сдерживая себя, горько зарыдала.

Глава 10

Наступил первый день зимних каникул. Предновогодняя суета нарастала, как снежные шапки на крышах и могучих елях, которым посчастливилось избежать предновогодней рубки, и их сегодняшние размеры давали им полную гарантию сохранности от мужичков с топорами и пилами. Артём ещё крепко спал в это морозное утро, когда в изголовье завибрировал телефон. Артём разлепил глаза, с трудом нашарил смартфон. Светка. Сбивчивое голосовое смс о том, что ночью к ней приходил маньяк. Да и не маньяк он теперь вроде как никакой…

– Я убила невиновного, я – убийца, что делать? – повторяла Светка.

Артём решил не писать смс в ответ, а позвонить. Едва прозвучал один гудок, как в трубке раздался рыдающий голос Светки. Из набора слов и междометий он уловил главное – маньяк приходил к ней.

– Света, хорош рыдать. Ты ни в чём не виновата. Давай встретимся, поговорим.

– Хорошо.

Через час они шагали по заснеженному тротуару, и Артём слушал страшную исповедь зарёванной девчонки, понимая, что всё ещё хуже, чем он предполагал.

– Ладно-ладно, Света, не переживай так. Я читал про маньяков. Они ещё те мастера врать.

– Он правду говорил! – отчаянно крикнула Света, – Правду!

Вместо слов Артём обнял Свету за плечи, и повёл к появившемуся перед праздником на площади уличному кафе. Купил два кофе с булочками. Света взглядом поблагодарила его, взяв стаканчик, половина которого тут же окрасила снег под её ногами, так тряслись её руки, сделала несколько судорожных глотков. Странно, но ей полегчало. То ли от ароматного бодрящего напитка, то ли оттого, что облегчила душу, поделившись бедой с другом. Теперь она вроде как не одна.

– Света, есть люди, умеющие хорошо врать, и маньяки как раз принадлежат к их числу, – продолжил разговор Артём.

Девушка молчала, держа в руках стаканчик. Слёзы всё ещё текли по её щекам, она всё ещё всхлипывала и шмыгала носом, но эмоции уже отступали.

– Не знаю, он выглядел вполне искренним. Я его расспрашивала про Чёрный лес. Он сказал, что там всегда темно, но всё хорошо видно, и там много людей живёт. И ещё… я видела его родителей.

На прошлой неделе Свете пришлось сходить в полицию вместе с матерью. Хмурый майор с бронзовым цветом лица задавал те же самые вопросы, что и предыдущие полицейские, равнодушно записывая ответы. Разумеется, она не забыла упомянуть и о том, как ей показалось, что маньяк встаёт, чтобы продолжить преследование. На майора это не произвело никакого впечатления. Он протянул на подпись протокол, сухо, но вежливо попрощался. Света с матерью вышли из кабинета. За дверью сидела пара: сухонькая женщина в чёрной косынке и невысокий худой мужчина с недельной щетиной на лице. Увидав её, мужчина и женщина вскочили.

– Светочка, милая, ты уж прости нашего Славика, не держи на него зла. Он ведь не такой совсем был. И что только нашло на него в ту минуту, Бог весть? Наверное, он только познакомиться с тобой хотел… Вино ещё никого до добра не доводило, выпил с друзьями лишнего в тот вечер, вот и рассудок помутился. А ведь он у нас добрый – мухи не обидит. Я его не оправдываю, ты не подумай… Я… просто никак не могу этого понять, что случилось с ним тогда, что он так себя повёл, – запричитала женщина, вытирая глаза розовым платочком, – Если бы что с сыном не так было – мы бы догадались.

Да, это были родители Славы. Света стояла, опустив глаза в пол, не зная, что ответить. Сердце её готово было вырваться из груди от смешанных чувств, бушующих в нём – тут была и жалость, и гнев, и раскаяние, и страх. Мать Славы тараторила без умолку, какой сын был скромный, добрый, как помогал всем. Она держала её за руку своими крошечными пальчиками и плакала. Мужчина же стоял молча, только его серые глаза умоляюще смотрели на девушку. Вскоре пара исчезла в кабинете майора. Сквозь тонкую дверь на весь коридор были слышны причитания несчастной матери, на голову которой в один миг свалилась и смерть сына, и страшное обвинение в его адрес. Плач изредка прерывался возгласами полицейского: «Будем разбираться, ведётся следствие». Затем последовала грозная тирада – вероятно родители предложили деньги. Света быстро оделась и поспешила к выходу. Её мать за всё это время не проронила ни слова.

– Вот так вот, Артём, всё и было…

– Конечно, можно предположить, что Слава действительно был таким, каким описала его любящая мать. Но, Света, ты-то видела его впервые в жизни! Взгляни на эту ситуацию со стороны: ночь, парк, бородатый тип, хватающий тебя за руки – вариант только один. Считай это несчастным случаем. Побежал знакомиться, упал, потерял сознание, очнулся – морг.

Артёму вдруг пришла шальная мысль.

– Света, а ведь этот Слава может нам помочь. Пока не знаю, как, но ты уж с ним поласковее будь. Он не голубь – человек, и может нам пригодиться.

Света зарыдала вновь.

– Это невыносимо. Он приходит, а его никто не видит. Я вынуждена ему отвечать, но в квартире всё слышно.

– Потерпи, моя птичка тоже прилетает прямо в комнату. То на голову сядет, то на грудь. Мама тоже её не видит, но вонь чувствует. Нужно действовать, пока маньяк не испортился.

– Но как действовать?!

– Есть пара идей. Мелкого уже выписали, так что ждите общий сбор.

Артём позвонил в дверь. На него пахнуло ладаном, дымом и индийскими благовониями. В проёме открывшейся двери возникла женщина средних лет в чёрной одежде и большом чёрном платке, накинутом на плечи. Казалось, она только что вернулась с похорон или собирается туда. Или же в доме покойник. Артёму даже подумалось, что он ошибся адресом.

– Матушка Авдотья? Это я Вам звонил по объявлению. Мне на консультацию, – робко сказал парень.

– Здравствуйте, Артём. Проходите, – ласково сказала колдунья, отступая в сторону.

Парень вошёл в квартиру. В просторной прихожей все стены были увешаны какими-то бусами, ветками, перьями, амулетами, дощечками, исписанными непонятными знаками, иконами, жутковатыми масками, засушенными чучелами животных. Присутствовал также череп козла, рога которого покрывал чёрный лак. Буддизм соседствовал с индуизмом, православием и язычеством всех мастей – всё для клиентов. Женщина указала жестом в сторону дальней комнаты. Артём последовал за хозяйкой, почему-то ступая на цыпочках, будто бы боясь нарушить тишину, царящую в квартире. Плотные тяжёлые чёрные шторы, спадающие с карниза складками, были наглухо задёрнуты, свет исходил только от нескольких свечей, также чёрных, стоящих на большом, покрытом чёрной скатертью, столе. Ещё четыре ароматические палочки дымились на резной подставке. Артём присел на мягкое кожаное кресло, ведунья же уселась напротив на чёрный резной стул. Позади ведуньи стоял резной, похоже дубовый, шкаф. Другой мебели в комнате не было, как не было ни икон, ни черепов на совершенно голых чёрных стенах. Люстра тоже отсутствовала.

– Да, чёрный цвет здесь везде, – подумал Артём, в голову пришла дурацкая мысль, – Интересно, а сантехника тоже выполнена в соответствующей цветовой гамме?

Колдунья тем временем прикрыла глаза и принялась водить руками перед собой.

– Рассказывайте, – проговорила она, не открывая глаз.

Артём выложил всё, начиная с того самого дня, когда Лёшка рассказал им свой сон про Чёрный лес в шалаше. Умолчал Артём только про подозрения Светы насчёт Славы. Матушка Авдотья слушала молча, продолжая водить по воздуху руками. Когда Артём закончил рассказ, она открыла глаза, взяла из шкафа склянку с тёмным порошком и насыпала его в чёрную тарелку. Что-то зашипело, булькнуло, треснуло, озарив комнату яркой вспышкой, и мягким терпким облаком дыма расплылось над столом. Внезапно Артём услышал шум крыльев. Он вздрогнул и посмотрел наверх. Прямо на него, откуда-то из-под потолка, спикировал обгоревший голубь с металлическим кольцом от пивной банки на лапке, сделал круг, и допрыгав до тарелки, принялся яростно клевать остатком шеи порошок. Запах разложения вмиг перебил аромат благовоний.

– Вижу, вижу твоего питомца, – спокойно сказала колдунья, – Значит, не обманываешь меня. Да, дело серьёзное. Зло имеет много обличий – столько, сколько у него выходов в наш мир. Лёше вашему оно явилось под видом Чёрного леса. Вы, Артём, вовремя обратились ко мне. Ещё бы немного – и было бы поздно. Эта ваша дань – не дань вовсе, а ключ, пароль для вызова Чёрного леса. Дань он соберёт позже, когда вы все окажетесь там. Голубь, собака, маньяк – это всё его посланцы, которым дано задание – забрать вас туда навсегда. Они – ваши проводники в иной мир. Очень скоро и Стасик и Алёна тоже отправили бы в Чёрный лес кого-нибудь. Не исключено, что и людей. Потом, когда вас всех положат в больницу, а это будет однозначно, Чёрный лес даст подсказку, как всё прекратить, но это будет обман. Вы окажетесь там, откуда нет выхода. Понимаете, как всё серьёзно? Нужно, чтобы вы все пришли ко мне ещё раз.

– Но, простите… У меня денег только на одну консультацию, – Артём нащупал в кармане пару пятитысячных купюр – всё, что он смог скопить на скутер.

– Ничего страшного, – голос Авдотьи стал ласковым, – Дадите, сколько сможете. Я сама впервые столкнулась с по-настоящему серьёзным проявлением зла, поэтому много не возьму. Этот случай мне самой полезен для практики. Я знаю, что делать, не бойтесь. Конечно, стопроцентной гарантии дать не могу, и никто не даст, но процентов восемьдесят гарантирую. Главное сейчас: ничего больше не предпринимать. Уже и без того всё зашло слишком далеко. Пострадал человек.

– Когда нам прийти? – спросил Артём.

– Желательно сегодня или завтра. Сейчас каникулы, уроков нет. Всё нужно сделать, как можно скорее. Медлить нельзя.

Артём протянул женщине деньги. Ладонь его вспотела, отчего купюры немного увлажнились.

– Не нужно, – матушка Авдотья отвела его руку, – Дело ещё не сделано. Жду вас.

Ясность забрезжила, как едва уловимые проблески рассвета в ночной тьме. По крайней мере, теперь ясно, что нужно делать. Неопределённость убивала, лишала сил и надежды, опускала руки. Теперь главное – собрать всю команду в квартире матушки Авдотьи. Артём вынул из кармана телефон и похолодел. В общем чате появилось одно сообщение от Светы: «Вы как хотите, но я оживила Славу».

– Чёрт! – выругался Артём, – Ну зачем, зачем?!

Матушка Авдотья не удивилась, когда Артём возник на пороге всего через несколько минут после своего ухода.

– Беда, матушка! Светка оживила своего маньяка!

– Да, это осложняет дело, – проговорила ведьма, уставившись в одну точку позади Артёма.

Так она простояла мучительно долго, принуждая его к не менее мучительному ожиданию.

– Пусть ведёт сюда своего Славу. Артём, не дайте им отправиться в Чёрный лес. Воскресший Слава, скорее всего, потянет Свету туда, поэтому срочно звони ей! Срочно!

Артём набрал номер. «Номер недоступен» – сообщил равнодушный женский голос. Парень вызвал такси, заодно бросив сообщение в чат: «Общий сбор, срочно. Быть всем – Сиреневая, 35, третий подъезд. Связано с ЧЛ. Если меня не будет – ждать».

Выходит, оживший Слава гораздо опаснее. Взял девчонку за руку, и уволок в Чёрный лес. Светы дома не было. Софья Николаевна, Светкина мама, занималась уборкой – мыла полы на кухне.

– А, Артёмка, заходи. Только Света ушла ещё рано утром, – расстроенно сказала она, поправляя фартук.

– Одна?

– Нет, её парень какой-то у подъезда поджидал, из параллельного класса, Павликом зовут. Обещала завтра с ним познакомить, – не без удовольствия сообщила мама Светы.

– Ясно. Софья Николаевна, а куда они пошли? В какую сторону?

– Да, направо, к скверу. Я ведь не знаю, где он живёт, – женщина махнула рукой в сторону окна, за которым виднелись заснеженные деревья.

– Ясно, спасибо! – крикнул Артём, скатываясь по ступеням вниз.

В сквере Светки не было. Он обежал его весь. Мамаши с детьми, в колясках и без, старички, да собаководы со своими любимцами – обычное дело. Никто, естественно Светки со Славиком не видел. Куча следов разбегалась в разные стороны, протоптанные тропинки не радовали. Тяжело дыша, Артём остановился, достал из кармана телефон и открыл общий чат. Все были на месте, кроме Стасика и Светы.

«Все ищем Свету!» – написал Артём. Набрал её номер. Гудки – печальные и зловещие, затем и они сорвались, и механический голос отчеканил: «Абонент недоступен».

Глава 11

Слава возник в комнате, едва только Света легла в постель. Призрак вышел из тёмного угла, куда не проникал свет уличного фонаря, и осторожно примостился на краешек кровати.

– Я едва дождался, Светик мой ненаглядный! Считал каждую минуту, хотя там время висит в воздухе, как кисель, не двигается. Нет там времени. Но я чувствовал, что близится ночь, ждал, чтобы прийти к тебе. И вот, я перед тобой. Смотрю на красоту и млею от счастья. Это по сути всё, что мне теперь осталось… Жаль, конечно, что у меня нет тела, что я бесплотен и невидим для всех, кроме тебя. Даже цветов не могу тебе принести. Вот, если бы ты сделала то же самое, что Артём с голубем… А, Светик, сделаешь?! Тут несложно: собрать дань, произнести несколько слов. Когда я обрету плоть, то буду входить в дверь, как все люди, а не появляться в воздухе, подобно призраку. Хотя, я и есть призрак… Зря ты так со мной, красавица, зря. Ткнула бы уж своей пилочкой несчастной – зачем же было жизни-то лишать? Верни мне тело. Хотя бы маму с батей успокоить. Они же сдали сильно, постарели лет на десять – и всё из-за меня, хотя я никого не обижал и не убивал. Неужели я заслужил такую смерть? Приду к ним, обниму, расскажу, как всё произошло – может, им и полегчает. Чем им ещё поможешь, как не добрым словом. Хоть и похоронили они меня, но на порог пустят, обязательно пустят. Пусть послушают мой рассказ о том, как Славик их на ровном месте в маньяки угодил, а то они, чего доброго, поверят в то, что люди болтают. Клеймо повесить недолго.

– Ну, не знала я! Не знала, – с болью прошептала Света, – Да и врёшь ты, по-моему. Вот что ты в лесу делал?

Слава с криком вскочил на ноги.

– Гулял! Вот, люблю я один побыть, поэтому и гулял в лесу. Там до меня никому дела нет. Ёлочку хотел для родителей добыть, а денег не было. Думаю – принесу ёлочку прямо с корня, отряхну иней у порога. Дома сразу аромат. Ещё мандарины на стол поставлю, свечи зажгу восковые. У меня есть, настоящие, не парафиновые. Сам делал.

– Так, Новый год ещё даже не сегодня.

– Свежая ёлочка долго аромат держит. Мандарины и свечи, конечно же, тридцать первого. Аромат хвои… огоньки гирлянды… уют… идеальное новогоднее настроение. Создал бы, если…

Света смотрела на Славу, слегка подняв голову. Огромные глаза её блестели в блеклом свете луны, проникавшем с улицы.

– Слава, а ты точно никого-никого не убивал?

– Да клянусь тебе, Света, никого, не считая разве что комаров и тараканов! Крыс ещё мочил на заводе, где я работал – всё.

– Хорошо, – медленно произнесла Света, – Я верну тебе тело, но это будет ненадолго. Оно будет быстро портиться, появится запах. Новый год ты можешь организовать, но дальше…

– Отлично, Светочка, звёздочка моя! Мне больше и не нужно. Ночевать в холодке буду, или ты меня снова убьёшь. Я на всё согласен!

– Тогда утром пойдём за данью. Тут сквер есть неподалёку – там и наберём.

Рассвет пробился в квартиру синевато-голубыми тенями. Осторожно, чтобы никого не разбудить, Света скользнула в прихожую. Напялила лыжный комбинезон прямо на ночнушку, искоса заметила заинтересованный, жадный взгляд Славы. Он так и пробыл до утра в её спальне, сидел на краешке кровати. Странно, но ей даже удалось сегодня уснуть. Может сходить с ума – это не так уж и страшно? В конце-концов, человек не осознаёт две вещи – когда он умер и когда стал дураком. Это только окружающим больно. Так, сапоги, шапка. Тихо заскрежетал дверной замок. Морозный воздух обжёг лицо. Лёгкий пушистый снежок запорошил дорожку у подъезда. Она шла, оставляя следы на снегу, её спутник плыл по воздуху, по-дурацки улыбаясь. Она поймала себя на мысли, что не испытывает какой-либо неприязни к парню. Тут и чувство вины сыграло свою роль, и за тот небольшой период общения из стрёмного парня Слава превратился в нормального пацана. Нерешительного, но в чём-то даже хорошего. И мёртвого… Единственным, чем она могла, нет, даже не загладить – смягчить свою вину – было вернуть ему его тело, которое уже лежало в могиле. Как это произойдёт, и произойдёт ли вообще – она не знала. Сможет ли Чёрный лес достать тело сквозь два метра промёрзшей земли? Так или иначе – попробовать стоит. А вот и сквер…

Слава явился в пять утра. Тихо постучал в дверь. Взъерошенный, потемневший, словно наркоман со стажем. Тёмные пятна на лице дополняли картину, только пятна те были трупными. Света отшатнулась, едва увидев его на лестничной площадке. От него пахло землёй, хвоёй и разложением.

– Слава? Ты как в подъезд попал?

– Там доводчик замёрз, дверь не закрывается до конца. Собирайся, красавица, пойдём родакам ёлочку искать. Живую. Пилу какую-нибудь захвати, – глухо проговорил он.

Увидев реакцию девчонки, поморщился.

– Попахиваю?

– Есть немного, – подтвердила Света.

Флакон отцовского одеколона немного скрасил ситуацию. Пока Света одевалась, Слава ждал с другой стороны двери. Вдруг в квартире послышались мягкие шаги – проснулась мама.

– Куда это ты, интересно, в такую рань? – сонным голосом спросила она.

– Парень ждёт, мы с ним хотели вместе ёлку украсить.

– Так-так, – Софья Николаевна упёрла руки в бока.

– Ма, у него родители дома, ты что. И вообще, он из нашей школы.

– Уже врать научилась матери! – заплакала женщина, – Забыла, что с тобой сделать хотели?! Забыла?!

Софья Николаевна пристально смотрела в глаза дочери.

– Ма, всё нормально, – мягко сказала Света, взяв её за руку, – Это Павлик из параллельного класса. Он нормальный, только вкуса нет абсолютно. Я видела его ёлку в прошлом году – ужас. Всё налеплено, нагромождено в одну кучу – будто на неё просто вывалили украшения из корзины. Он это всё понимает, но сам не может сделать лучше, поэтому, попросил меня. Завтра познакомлю вас, если не передумаешь.

– Ой, странно всё это как-то, – с сомнением произнесла Софья Николаевна. Поводила носом.

– Что это, ты папкин одеколон брала? – с нотками явного недовольства спросила она.

– Это Павлику. Он поранился чуток.

– Так он за дверью? Зови его сюда!

Света выглянула на площадку. Слава терпеливо ждал её около двери.

– Павлик! – прокричала Света, отчаянно подмигивая ему.

– Он ушёл, мама, спустился вниз, – нарочно громко сказала она, закрывая дверь, которая почти сразу открылась, выпустив на площадку женщину в розовом халате. Действительно, площадка была пуста, лишь стоял густой запах отцовского одеколона. Она заглянула вниз, вверх и медленно исчезла в квартире.

– Надо бы в жилконтору позвонить – похоже, в подвале опять кто-то сдох, смердит на весь подъезд, – мрачно сказала Софья Николаевна, зевая и направляясь в спальню, – Надеюсь, уберут до праздника.

«Абонент временно недоступен» – произнесла механическая тётка. Недоступен – значит выключен. Это плохо. Светка неизвестно где, искать её бесполезно. Значит, пора ехать к матушке Авдотье. Артём пересчитал деньги. Вызвать такси ещё раз? Одна красная купюра уже исчезла в кармане таксиста, вместо неё на ладони лежали четыре тысячерублёвки и небольшая пачка сотенных. Но и время поджимает. Беда-то общая. Хоть у него и призрак голубя, но у Светки всё куда серьёзнее. Человек – не птичка. И не просто живой мертвяк, а реальный проводник в иной мир. И он сейчас ведёт её туда, откуда возврата нет. «Черт с ними, с деньгами – займу потом», – решил Артём, набирая номер. Около подъезда ведуньи тряслись от холода его друзья. Не было Светы и Стасика. Быстро сунув нужную сумму водителю, Артём хлопнул дверью. Машина, выпустив облачко вонючего дыма, развернулась, и не спеша стала удаляться.

– Стасик где? – отрывисто спросил Артём, доставая мобильник.

Друзья виновато пожали плечами.

– Обещал приехать, только не приехал, – ответил Серёга, шмыгая носом.

Артём сам позвонил Стасику. Стасик сразу же взял трубку.

– Стас, ты где? – с раздражением крикнул Артём.

– Я тут это, занят немного, – замялся Стасик.

– Бегом сюда! И не вздумай ничего делать – ты понял, о чём я.

В трубке что-то шебуршало, но ответа не было.

– Стас! – громко повтори Артём.

– Да, еду я, еду! – нервно бросил Стасик, нажав отбой.

Матушка Авдотья уже ждала их. Свечей в комнате прибавилось, дымили не только палочки, но и латунная чаша, так, что щипало глаза, и было трудно дышать. Многие закашлялись, испуганно озираясь по сторонам. Чёрный цвет давил со всех сторон.

– Так, ребята, работёнка нам с вами предстоит сложная, поэтому слушайте внимательно: если со мной что-то случится, ни в коем случае не занимаемся самодеятельностью – просто сидим и ждём. Это понятно?

Ребята молчали. Было видно, что всем страшно. Глаза слезились от дыма, слышались покашливания, многие сморкались.

– Ничего-ничего, немножко придётся потерпеть, – ласково сказала колдунья, – Чёрный лес почувствовал угрозу, начал действовать. Нам нужно его опередить.

– Стасик задерживается, – пропищала Алёна, с интересом и испугом оглядывая интерьер.

– Нет, он не задерживается, – уверенно сказала матушка, – Он тоже завёл себе проводника. Это котёнок.

– Оживил? – хором спросили гости.

– Да, и они с ним уже идут туда, куда идти не стоит. Не придёт он сюда.

Друзья шушукались, переминаясь с ноги на ногу.

– Присаживайтесь, – матушка указала на чёрные стулья, стоявшие возле стола.

Едва гости расселись, Авдотья начала петь то ли молитву, то ли заклинание. Клубы дыма заволокли комнату, которая стала исчезать, растворяться. Сквозь мглу проступили стволы деревьев, утопающие в снегу кусты ивы и рябины с рубиновыми ягодами. Подул холодный ветер, обдав раскрасневшиеся в тепле щёки. И вот они всё так же сидят на стульях вокруг стола, но уже в лесу.

– Найда! – воскликнул Алёша.

Прозрачный силуэт собаки вынырнул из-под лап вековой ели. Собака бросилась к нему, принялась облизывать его лицо, руки. Запахло мертвечиной. Мальчик пытался отстраниться, но было бесполезно. Внезапно собака вцепилась мелкому в штанину, принялась тащить в сторону, где белел огромный пушистый сугроб.

– Найда, фу! – крикнул Артём.

Он хотел уже встать, чтобы отогнать собаку, но матушка Авдотья положила руку ему на плечо.

– Не надо, Артём. Этим ты ему не поможешь. Смотри лучше, кто к тебе прилетел.

На плечо ему опустился голубь. Мерзкий запах просто удушил Артёма. Он попытался сбить птицу, но эта тварь словно приклеилась, больно вонзив в плечо когти. Для него, Артёма, голубь был реальным, для всех же остальных – таким же призрачным, полупрозрачным, как и собака.

– Ребятки, всё нормально, – раздался успокаивающий голос ведуньи, – Сидим на стульях, не встаём. Это – самое безопасное место. Животные – проводники. Нам нужно избавиться от них, но обряд я могу провести только один раз, поэтому ждём Свету и Стасика. Они скоро придут. Нам нужно будет, чего бы это ни стоило, усадить их на стулья – она указала на два пустующих стула. После этого я начну обряд. Будет страшно, придётся потерпеть. Мы с вами находимся перед входом в Чёрный лес. Это врата, другими словами. Заходить туда опасно, даже я со своим даром не могу ничего гарантировать, поэтому ждём у входа.

Алёна заёрзала на стуле, испуганно огляделась по сторонам.

– А если они пойдут другой дорогой?

– Нет другой дороги, милая. Для каждого проявления зла в этом мире есть только один выход и один вход. Этот вход называется Чёрный лес, другие врата зовутся иначе.

– Ну, и где они? – воскликнул Серёга, – Лес, как лес – ёлки да палки.

Матушка улыбнулась, как улыбаются неразумному чаду, задающему глупые вопросы.

– Всё-всё увидите, ребята. Не спешите, и с мест не вставайте.

Где-то высоко в кронах деревьев шумел ветер. Сыпались мелкие снежинки, оставаясь на одежде, покрывая белым налётом стол. Белые крупинки оставались лежать, не тая, хотя никто не чувствовал холода. Ребятам было даже жарко, ведь они даже не подумали раздеться в прихожей – так, в куртках и пуховиках, и уселись на стулья. Матушка одна была без верхней одежды. Свечи по-прежнему горели, язычки пламени практически не шевелились. И стол, и стулья с сидящими подростками находились как бы в комнате, и как бы в лесу одновременно. Снег заметал столешницу, но таял лишь тогда, когда тёплые ладошки любопытных детей время от времени сгребали его в кучки, лепили крохотные снежки. Нетронутый снег медленно покрывал чёрную поверхность дерева. Раздался щелчок, пригоршня снега упала с ветки. Белка. Зверёк, перепрыгивая с ветки на ветку, наблюдал бусинками глаз за невесть откуда взявшимися в этой глуши людьми. Взобравшись на обломок ствола поваленной ветром сосны, белка принялась громко цокать, выражая крайнее недовольство незваными гостями, посмевшими явиться ещё и без угощения. Найда громко залаяла, бросившись на пушистого зверька. Сверкнув бусинками-глазами, белка тут же скрылась в кроне разлапистой ели. Да, лай тоже слышали все, хотя на снегу не отпечаталась ни одна из её четырёх лап. Снегопад усилился, сильнее зашумел ветер, но огоньки свечей по-прежнему горели ровно, не колеблясь. Найда вернулась к Лёше, устроившись у его ног, поскуливая от нетерпения. Голубь на плече Артёма зашевелился, тряся обрубком шеи. Это было ещё то зрелище. Взгляды всех присутствующих тут же переметнулись на него. Капельки чёрной крови бисером рассыпались по светлой ткани куртки.

– Идут, – коротко сказала Авдотья.

Действительно, послышались шаги, сопровождающиеся хрустом мёрзлого снега. Вдалеке, где дорога делала поворот, появились две человеческие фигуры – девушка и парень. Парень держал её за руку. Они шли быстрым шагом, причём парень скорее тащил, чем вёл постоянно оглядывающуюся девушку.

Глава 12

Света со Славой миновали сквер, тихими, ещё не проснувшимися улочками добрались до леса. Идти по скверу и тротуарам было светло, но вот около леса фонари закончились. Стена деревьев, как крепостной вал, встала перед ними. Вглубь шла едва заметная лыжня. Слава уверенно пошёл по ней – он двигался быстро и торопливо.

– Слава, не спеши, вот ёлочка красивая, – Света попыталась остановиться, но рука Славы – холодная и скользкая, как налим, – ещё сильнее сдавила запястье.

Некстати пришли на ум рассказы отца, заядлого рыбака, о том, что налимы, живущие на дне, не брезгуют утопленниками, поедая их, и как однажды отец лично наблюдал, как спасатели вытаскивали из воды «старого» утопленника, и в момент, когда его вынесли на берег, из всех отверстий бедолаги посыпались на мокрый песок налимы…

– Не здесь, тут увидеть могут, – торопливо ответил Слава.

– Кто?! Темно ещё.

Слава промолчал.

– Мне больно, – всхлипнула Света.

– Потерпи, солнышко, я знаю одно место, где растут самые пушистые ёлочки. Там полянка.

– Зачем спешить, Слава? Смотри, какая красота!

Но парень не остановился, наоборот, увеличил темп.

– Нужно спешить, Светик, пока народ не проснулся.

Малиновое солнце выглянуло из-за горизонта. Прошло уже часа два, а они всё шли и шли, неумолимо углубляясь в чащу. Они миновали не одну и не две пушистых красавицы, но парень даже не взглянул на них. Белая рубашка его потемнела, от вытекшей через швы, наложенные патологоанатомом, тёмной крови, резко усилился запах, напрочь перебив даже ядрёный аромат отцовского парфюма.

– Слава, мы куда идём? – громко, с надрывом, воскликнула Света, остановившись.

Слава дёрнул её так, что кожа на его запястье лопнула, обнажив тёмно- вишнёвые мышцы и бледно-жёлтые сухожилия.

– Домой мы идём, Светочка, домой! – пробормотал он, пытаясь сдвинуть девушку с места.

– Ты же обещал, что мы срубим ёлочку для твоих родителей?!

– Ну, да, только заглянем в наш будущий дом, и сразу к ним, – Слава нервничал, словно лучи солнца жгли его кожу.

– Я не пойду! – решительно заявила Света, выставив перед собой пилу-ножовку.

– Хорошо, тогда возвращайся, но только одна, – в голосе парня появилась злоба.

Света оглянулась и похолодела – тропинки не было. Сзади и спереди белела перина нетронутого снега. Куда идти, она не представляла. «Ладно, есть же телефон» – подумала она. Развернулась, и тут же увязла в снегу почти по пах. Сапожки наполнились снегом. Ещё шаг – и предательский холод напомнил о том, что идти через километры чащи с мокрыми ногами, да ещё в двадцатиградусный мороз – чистое безумие. Не просто идти, а преодолевать метровые сугробы, с каждым шагом теряя силы. Но, уж лучше воспаление лёгких, чем та чернильная тьма, которая поглотила того, живого Славу. Врал он или говорил правду? Маньяки изворотливы, это да. И это существо, которое сейчас со злобой смотрит на неё – разве это тот парень? Оно – порождение Чёрного леса, которому нужно сделать то же самое, что сделала она – упрятать её, Свету, в Чёрный лес. Перед глазами промелькнуло лицо Лёшки, украшенное бинтами и зелёнкой. Найда никогда бы не подвергла ребёнка опасности. То, что исчезло в траншее трубопровода – не Найда, как и этот ходячий труп – не Слава. Сделав ещё несколько шагов, Света обернулась. Она прошла всего метров пять. Слава стоял рядом, дожидаясь, когда упрямство противной девчонки падёт перед пониманием неизбежного. Он ждал, как ждёт окончания опыта лаборант, как ждёт готовности пельменей голодный студент.

– Не подходи! – замахнулась пилой Света, и тут же потеряла равновесие. Красный телефон выскользнул из кармана, съехав, как ледянка, в ямку, оставленную её ногой. Слава в два прыжка оказался рядом и с силой встал на смартфон обеими ногами.

– Телефон там всё равно не ловит, да и заряжать негде, – прокомментировал он свои действия.

– Не смей, урод! – крикнула Света, пытаясь подняться.

Слава ловко выхватил пилу из её крошечной ручонки, но Свете всё же удалось оцарапать его щёку. Рваные клочки кожи повисли на лице, словно прилипшая бумага. Крови не было.

– Ну, что, убедилась красавица?! Нет у тебя выбора. Одна в лесу ты всё равно сдохнешь – мы уже километров десять прошли, а там ты будешь жить. Моё тело скоро станет мне ненужным, как и тебе твоё. Тело – это лишь оболочка, упаковка. Ненужный балласт. Так что, вставай, и пошли, время дорого.

С этими словами парень схватил Свету за руку, рывком выдернул из сугроба. Она, как зомби, покорно поплелась за ним. Перед ними вмиг возникла тропинка, сапоги снова уверенно шли по снегу, не проваливаясь.

– Ну, что застыли, молодые люди, подходите к нам! – приветливо крикнула парочке матушка Авдотья.

Света сделала шаг, но Слава её остановил.

– Славик, отпустите девочку, – ласково, но строго обратилась к нему колдунья.

– Она пойдёт со мной! Вы все освободите дорогу! – крикнул в ответ Славик.

– Как невежливо, молодой человек, – с укором произнесла матушка, – Задержитесь ненамного, это для вашей же пользы.

Порыв ветра пронёсся над головами, сбросил снежное покрывало с вековой ели, вмиг засыпав снегом и стол со свечами, и сидевших за ним людей. Проникнув за шиворот, он заструился обжигающими потоками по спинам. Ребята заёрзали.

– Сидеть! – грозно скомандовала Авдотья, – Никому не вставать.

Ветер усилился, неся по сугробам снежную пургу. Свечи, засыпанные снегом, всё же продолжали гореть. Это немного успокаивало.

– Ничего, ребятки, сейчас придёт Стасик – и всё закончится, – успокаивала ведунья, хотя голос её заметно дрожал.

Ветер превратился в ураган. Лес зашумел, застонал, освобождаясь от снежных одежд, змеящаяся позёмка гнала белую мглу. Вековые ели качались, их огромные лапы двигались, как щупальца огромных чудовищ. На столе вырос сугроб, почти скрывший горящие свечи.

– Смотрите! – закричал Артём, указывая куда-то в сторону. Там, поглощая лес и белый снег, надвигалась угольная чернота. Ребята испуганно заёрзали.

– Сидим, сидим. За столом вы в безопасности, – твёрдо сказала матушка Авдотья, щурясь от летящего в глаза снега, – Вот они – врата.

– Врата ада? – воскликнула Алёна.

– Нет, деточка, что ты. Это ещё не ад – слишком просто. Это – врата в иной мир, где тоже нет места добру.

Ожил голубь, принявшись остервенело долбить огрызком шеи в плечо Артёма. Взвизгнула Найда, вцепившись в Лёшкину штанину. Ребята вопросительно взглянули в глаза матушки – её взгляд их успокоил.

– Света! Света! Садись на стул! – хором кричали ребята, но Слава держал девушку крепко.

– Отпусти её, урод! – крикнул Артём.

Слава обернулся к нему.

– Иди и возьми. Я отпущу, если осмелишься. Или ты веришь этой шарлатанке? – он кивнул в сторону Авдотьи, – Подойди, возьми за руку и возвращайся с ней за стол, если не трус.

Артём уже было приподнялся, но его глаза встретились с глазами матушки Авдотьи. В них было всё: и мольба, и страх и что-то другое, что заставило его снова сесть на место. Это была мудрость, чутьё опытного человека, видавшего на веку и не такое.

Чёрная мгла закрыла деревья, расползаясь, как клякса от пролитых чернил. Да, Светка не врала – это была абсолютная чернота. Ребята увидели, что и Света, увидев мглу, испугалась – её глаза расширились, изо рта вырвался крик ужаса. Она яростно дёргала руку, но хватка мёртвого парня была сильнее, пыталась что-то крикнуть, но Слава зажал ей рот.

– Быстрее, ребятки, Чёрный лес надвигается! – с издёвкой кричал Слава, – Неужели вы все – трусы?

Мгла приближалась, пожирая деревья, кусты, сугробы.

– Если Стасик сейчас не появится – буду проводить обряд без него, – сказала вдруг матушка, – Иначе будет поздно для всех.

– Мамочки! – заплакала Алёна.

Артём набрал номер Стасика. Мелодия звонка раздалась совсем рядом.

– Ура! – закричал Артём, – Стас уже здесь!

– Стас, Стас! – кричали ребята. И действительно, из снежной мглы вынырнула фигура Стасика, перед которым бежал рыжий котёнок.

– Стасик, стой! – повелительно крикнула матушка Авдотья, – Садись на стул.

– Котик, он убегает. Я должен его поймать! – ответил паренёк, продолжая движение к Чёрному лесу.

– Стой, дурак! – воскликнул Артём, – Твой котик уже мёртв, и ты сейчас погибнешь там, куда он тебя тащит. Он не убегает – он ведёт тебя к погибели.

– Он живой, разве вы не видите?! – крикнул Стасик, ловко обходя заснеженный пень.

– Ладно, Стасик, постой, отдохни. Котик далеко не убежит, – как можно более спокойно сказала матушка Авдотья, – Мы потом его вместе поищем. Пусть побегает, поиграет.

– Стас, не слушай её! – заорал Слава, – Если упустишь сейчас, то после ты котёнка уже не найдёшь. Беги за ним! Беги!

Стасик в нерешительности остановился. Котёнок, мягко прыгая по сугробам, приближался к стене чёрной мглы. Действительно, он ничем не отличался от живого, если не считать страшной раны во весь бок.

– Стасик, он тоже мёртв, как и твой котёнок, – сказала матушка, – Они – рабы Чёрного леса, пришедшие сюда, чтобы заманить тебя и других живыми туда, в эту черноту. И Найда, и голубь – они тоже служат мгле. Слушай живых, Стас, а не мёртвых. Садись на стул, посиди с нами.

Стасик покорно плюхнулся на заботливо придвинутый Артёмом чёрный стул. Матушка достала из кармана тёмный цилиндр, взялась за него обеими руками и принялась читать непонятные слова на незнакомом языке. Из цилиндра вылетело облачко дыма, затем ещё облачко, уже больше. Вскоре цилиндр чадил, как дымовая шашка. Матушка говорила, но, ни одного слова ребята понять так и не смогли.

Слава замер, рука его ослабла, и Света сумела вырваться из хватки.

– Света, сюда, сюда! – закричали ребята.

Света бросилась к столу.

– Светик, а как же ёлочка? – почти со слезами вдруг спросил Слава, – Как же мои несчастные родители? Ты их сиротами сделала.

Света остановилась в нерешительности. Её огромные карие глаза метались в орбитах, ища решение.

– Сюда! – кричали ребята.

– Вернись! – плакал Славик.

Меж тем Авдотья продолжала свой ритуал. Дым окутал её всю. На её месте любая бы уже задохнулась, но колдунье словно было всё нипочём. Клубы дыма вились и над столом, и над крутящимися вправо-влево головами подростков. Дым пах полевыми травами, свежестью утра, парным молоком, и ещё геранью – той, что стояла на подоконниках у бабы Клавы. Да, той самой геранью. Все из них бывали у неё в гостях, все ходили в огород меж луковых и клубничных грядок, чтобы погладить Найду, дать ей кусок колбасы, незаметно сунутый в карман из тарелки, пока не видит мама.

– Найдушка! – раздался в дыму знакомый старушечий голос, – Куда же ты сунулась-то, окаянная? Иди скорее сюда!

Опершись о стволик молодой ёлочки, в тёплом коричневом платке, валенках и зелёной фуфайке стояла баба Клава.

– Здравствуйте, бабушка! – закричали дети, но старушка как будто их не слышала.

Да, слух у неё в последнее время стал не очень, но она их и не видела. Найда же, бросив Лёшкину ногу, в два прыжка оказалась рядом с хозяйкой.

– Пойдём отсюда, родимая, пойдём, – ласково проговорила баба Клава, гладя морщинистой рукой полупрозрачную собаку.

И вдруг они пропали – Найда и старушка. Исчезли в один миг. Матушка Авдотья отпустила цилиндр – тот повис в воздухе, продолжая источать клубы жёлтого дыма, как закиданный еловыми ветками костёр. Чёрный лес остановил своё движение – чары необыкновенной женщины были действительно сильны. Чернота замерла всего в паре метров от стола, пульсируя и кипя. Она бурлила, как вода в ведьмином котле, изредка выбрасывая чернильно-чёрные пузыри, заставляя присутствующих живых вздрагивать от ужаса.

– Тебе тоже пора, Слава, – тихо сказала колдунья, взмахнув рукой.

Дым рассеялся, и появилась свежая могила, обложенная венками и цветами, – Вот твоё место.

– Зашибись! – проворчал Слава, подойдя к запорошённому снегом, но все же свежему земляному холмику, – Я, вообще-то пожить хочу.

– Увы, но это – твоя судьба, – печально сказала матушка, повернувшись к Стасику.

– А ты, Стасик, похоронишь котёнка прямо здесь, в снегу, но чуть позже.

Рыжий комочек уже давно замер на снегу. Теперь всем было видно – он мёртв. Вздыбленная короткая шёрстка чуть шевелилась под порывами ветра, крохотное тельце сердито заметала метель.

– Могущественная ты женщина, – сказал Слава, ковыряя носком ботинка свежий холмик…

– Только глупая!

Разбежавшись, он, собрав последние силы, толкнул матушку Авдотью в черноту, исчезнув вместе с ней. Ребята ахнули.

– Всем сидеть! – переходя на фальцет, крикнул Артём, – Ровно, на своих стульях, понятно?! Пока эта фигня дымится – сидим. Дальше будет видно. Ей мы ничем не поможем. И стол разгребите, а то свечки скоро погаснут.

– Светка, чего встала, присаживайся к нам, – сказал Серёга, смахивая снег с сиденья.

Света молча уселась на последний свободный стул. Стол очистили от снега. Время шло, свечи уменьшались, таяли, таинственный цилиндр по-прежнему активно источал едкий дым. Матушка Авдотья не возвращалась.

– Так, нужно действовать самим, – после долгого молчания, когда было слышно лишь, как трещат фитили свечей, вымученно проговорил Артём, – Кое-что пошло не по плану. Все проводники должны были, как я понял, не попасть в Чёрный лес снова, а уйти туда, куда им полагалось. Итак, что мы имеем по факту? Найду забрала баба Клава, котёнок сдох сам. Славик, правда, подкачал… Матушка Авдотья?… Она вернётся, вернётся, не сомневайтесь. Вопрос: что делать, пока её нет? Сначала я разберусь с голубем – надоел, зараза. От дыма он поослаб чуток, так что оторвать от плеча его сумею. Будем жечь прямо на столе. Кто может, тянемся к деревьям, ломаем еловые лапы и сучки. С мест не вставать.

– Тёма, постой, – возразил Серёга, – Она же сказала: ничего не делать.

– Верно, но смотрите: Найду увела баба Клава, то есть, собака уже не попадёт в Чёрный лес. Котёнок сдох второй раз, не дойдя до Чёрного леса – это сделала сама матушка. Голубь тоже не должен туда вернуться.

– Но, мы его уже сожгли, – воскликнула Алёна, – Как можно сжечь призрак.

– Придётся попытаться ещё раз, – тихо сказал Артём, – У вас есть другие предложения?

Все молчали. Прямо на столе ребята развели костёр, Артём бросил туда голубя. Птица не сопротивлялась, лишь вяло шевелила лапами, видимо сказывался едкий дым цилиндра. Призрак вспыхнул синеватым пламенем, словно ватка, смоченная спиртом. Уже знакомый запах жжёных перьев и мертвечины перебил запахи дыма, наполнявшего пространство. Ребята наблюдали, как проводник Артёма медленно превращается в пепел. Дым стал более плотным, свет померк, лишь огоньки свечей едва растворяли мрак. Сгустившаяся тьма обступила ребят со всех сторон, заключив их в свои объятия.

– Неужели я ошибся в расчётах? – с тоской подумал Артём, глядя на испуганные лица друзей.

Их силуэты таяли, он видел их всё хуже. Лица напоминали белые всполохи. Вскоре тьма поглотила и эти бледные блики.

Эпилог

Кругом была тьма. А в ней – ни звука, ни малейшего проблеска света. Сколько это продолжалось – неизвестно. Рядом ли были его друзья Артём не знал наверняка. Тьма давила на сознание. Он даже не понимал, принадлежит ли он ещё сам себе или уже стал жертвой Чёрного леса. Внезапно издлека глухо донёсся какой-то звук и Артём напряг слух. Что-то стало меняться вокруг. Тьма рассеивалась. Деревья, снег, непроницаемая стена Чёрного леса – всё исчезло, явив мрачные стены квартиры матушки Авдотьи. И тут явственно раздались стуки во входную дверь и истеричные трели звонка. Артём вскочил со стула, голова кружилась, он весь взмок в своей тёплой куртке. Шатаясь, он направился в прихожую и открыл дверь. На пороге стояли несколько женщин, полицейский и двое пожарных.

– Что тут происходит? – спросил полицейский (видимо, участковый), когда дверь, выпуская клубы едкого дыма на лестничную площадку, отворилась.

– Обряд проводим, – успел сказать Артём, прежде чем пожарные, решительно, но мягко оттеснив юношу, вошли в квартиру.

За ними юркнул и участковый. Соседки остались стоять в подъезде, с любопытством заглядывая внутрь, вытянув шеи, как гусыни. В комнате, всё ещё окутанной дымом, на столе пылали и трещали огарки свечей в лужах чёрного подтаявшего снега и головешек от сожжённых ветвей. На стульях сидели подростки, а на полу лежало тело женщины. Пожарный пощупал пульс.

– Скорую, быстро!

Второй пожарный уже открывал окна. Служитель закона бросился к выходу, но там уже никого не было. Плюнув с досады, он вернулся внутрь.

Новогодний праздник выдался самым невесёлым. Дети узнали, что в деревне умерла баба Клава. Всем стало понятно, почему она пришла в тот день туда, к Чёрному лесу.

Матушка Авдотья была жива, но находилась в коме. Ребята стойко вынесли все допросы, мужественно сдали все анализы на запрещённые вещества.

Хмурый майор пообещал, что дело заводить не будут, ограничатся административкой матушке Авдотье за нарушение пожарной безопасности.

– Давно пора прикрыть эту шарлатанку, – проворчал майор, но, столкнувшись с гневными взглядами ребят, закашлялся в кулак.

Они пытались навестить матушку, но им отказали – в реанимацию нельзя, да они и не родственники. Улыбчивая медсестра всё же сжалилась над подростками, намекнув, что точно-точно всё будет хорошо.

Света с ужасом ложилась в кровать каждый вечер, ожидая увидеть Славу, но он не приходил – приходили кошмары. После каникул её, несмотря на протесты, решено было поместить в больницу на обследование.

Ребята теперь каждый вечер проводили вместе, благо учёбы не было. Лёшка заметно подрос с лета, хотя, его всё равно называли Мелким.

– Ну, как, Лёша, нравится тебе учиться? – ехидно спросил как-то Серёга, когда они, всей толпой, проходили мимо его школы, огороженной высоким зелёным забором.

– Нравится, только я не высыпаюсь – задают много, – ответил паренёк.

– А ты спи быстрее – тогда и выспишься, – серьёзно произнёс Серёга.

– Это как? – глаза Лёши расширились от искреннего удивления.

– А вот так, – засмеялся Серёга и все ребята вместе с ним. Лёша лишь криво усмехнулся, засмущавшись и растерянно хлопая заиндевелыми ресницами. Но в тот же миг паренёк спохватился и, забыв про смущение, воскликнул:

– Ой, а знаете, мне сегодня тако-о-ой сон приснился!…

– Лёша-а-а! – одновременно повернувшись к нему, хором закричали ребята.

Гадюкин Яр

Глава 1

Свернув с идеально ровного асфальта трассы на дорогу, мощённую старыми потрескавшимися железобетонными плитами, Михаил смачно выругался. Нет, не входило это в его планы, не входило. Отдых на Средиземном море накрылся, как говорится, медным тазом. А что поделаешь? Канал нужно развивать. Подписчики требуют чего-то такого, заковыристого. Экзотическими пляжами они сами наелись – подавай деликатесы. Заготовки у Миши, конечно же, имелись. Неплохие, можно сказать, заготовочки. Чуток отредактировать – и в путь. Но тут, перед самой поездкой, сидя на чемодане, он решил почту проверить. Так, для очистки совести. А там, в ворохе рекламы и прочего спама, письмецо. Приезжай, мол, дорогой друг Мишаня, срочно в деревню Гадюкин Яр. У нас тут такое творится – ужасть. Прислал это письмецо один старый знакомый по имени Геннадий. Было дело, пересекались однажды. Помог Михаил ему как-то. У него машина заглохла на трассе, а ехал Геннадий в город, в больницу, бабусю какую-то вёз. Михаил тогда из очередной командировки с материалом возвращался. В развалинах старого храма нечисть завелась. Ночку подежурил, даже призрака сфоткать умудрился. Реальный призрак – в плаще, на голове не пойми что. То ли рога, то ли щупальца. И прозрачный. После того материала и появился миллион подписчиков. За одни сутки, практически. Канал взорвался и по сей день продолжает набирать обороты. Попытались они, конечно, тогда Ниву завести – да куда там. Пересадил Михаил бабулю в свою тачку, домчал до больницы. А визиточку свою Геннадию всучить не забыл. Так, машинально. Вот теперь сработала визиточка. Михаил потёр руки в предвкушении горяченького. Билет на юга сдал, надел сапоги резиновые да костюм для шныряния по лесам и болотам – и снова здравствуй, Россия-матушка. А дела в этой самой деревне действительно оказались ужасть. Люди пропадают. Правда, потом находятся, недельку-другую спустя. Говорят, заблудились, не верят, что две недели пропадали. И голоса все слышат, покуда по лесу блуждают. Никого рядом нет, а голос есть. Откуда? Чёрт его знает. Головами вертят, а рядом никого. Голос же странные вещи рассказывает, такого и не выдумать вовсе. Что конкретно – не говорят. И, если бы только это. Шары огненные над лесом видели. Появляются из ниоткуда, исчезают так же. Где веточку опалят, где стожок подожгут. За мыслями пролетела дорога. Вот и Гадюкин Яр показался. Деревья, одетые в жёлтые и красные наряды всех оттенков, нагнетали тоску. Кое-где облетевшая листва обнажила некогда густые кроны, пропуская через наготу жёлтые лучи холодеющего солнца. Михаил остановился около симпатичного домика, покрытого ядовито-зелёной крашеной вагонкой. Резной палисад, несколько клумб с торчащими стрелами гладиолусов, окружённых флоксами, источающими резкий аромат, напомнивший Михаилу школьное детство, когда каждый раз первого сентября сотни букетов…. Тогда ещё краской всегда пахло, как и сейчас. Домик совсем недавно выкрасили, видимо. Аккуратно подстриженная луговина около дома. Чистота, порядок. Ярко-белые оконные рамы. Кусты сирени, чуть поодаль. Палисадник явно требовал ремонта. Облупившаяся краска на штакетинах обнажала уже давно гниющую древесину. Резиновый коврик у крыльца, белёсая тряпка, положенная поверх него. Михаил постучал в дверь. В ответ раздались звуки шагов, и дверь открылась, явив взору мужичка лет пятидесяти, облачённого в старый вытянутый свитер и видавшие виды штаны. Короткая стрижка с пятнами седины на висках, недельная щетина на морщинистом загорелом лице.

– А-а, Михаил пожаловал! Быстро ты! – обрадованно воскликнул хозяин, протягивая огромную сухую ладонь. На крыльце висели лосиные рога, увешанные старыми фуфайками, полушубками. Сверху висела почти такая же, как и у Михаила, камуфляжная куртка. Чистые половики на полу заставили снять обувь, что мгновенно вызвало протест у Геннадия.

– Да ты что? Проходи так, в доме разуешься.

Но Михаил всё же снял сапоги. В доме было тепло, даже слишком. Белая русская печь прямо светилась жаром. Кухня – а это была именно она – отделялась от жилой половины белой дверью со стеклянными вставками. Слева – умывальник, закрытый занавеской, достававшей почти до пола.

– Проходи, раздевайся, – гостеприимно сказал хозяин, принимая у гостя верхнюю одежду, – Будь как дома.

Отыскав домашние тапочки, Геннадий жестом указал на белую дверь.

– Проходи, дружище, в комнату, там и поговорим. А, чтобы разговор хороший вышел – я сейчас.

Гена исчез буквально на минуту, вернувшись с поллитровкой.

– Не-е, я не буду! – запротестовал Михаил. Он вообще редко пил спиртное, да и новое расследование предполагало передвижение на местности, которое лучше совершать на колёсах, чем топтать дорогу подошвами сапог. Геннадий явно расстроился.

– Ну, одну, для аппетита? – с нотками надежды протянул он, – Не пойло какое – хороший продукт. Все пьют только её. Открылась входная дверь, явив пожилую женщину в чёрной куртке и застиранном платке.

– О, мам, а у нас гость. Тот самый Михаил, про которого я тебе рассказывал, – Специалист.

Старушка с улыбкой, приправленной оттенками подозрительности, посмотрела на гостя.

– Здравствуйте, Михаил.

– Это моя мама – Нина Григорьевна, – представил её Геннадий, пытаясь сделать так, чтобы бутылка не попала в поле её зрения.

– Можно просто – тётя Нина, – поправила старушка, сверля сына взглядом. – Опять нажраться удумал?!! Давно ли откачивали?

– Да, я не себе – гостю, – опешил Геннадий, – С дороги, с устатка – самое то.

– Иди, лучше баню истопи. Гостя я и без тебя накормлю.

– И то верно! – словно обрадовался Геннадий, подмигнув Михаилу, – Я быстро. Насосом воды накачаю, затоплю – и поговорим.

На столе вмиг появилась тарелка серых щей с торчащей мозговой косточкой, ложки, сметана в магазинной упаковке, хлеб, сковородка жареной картошки с колбасой. Несмотря на годы, тётя Нина словно летала по избе, успевая и порезать хлеб, и поставить чайник, и поговорить с внезапным гостем.

– Кушайте, Михаил, кушайте. Может…? – она взглядом указала на бутылку.

– Не-не! – замахал головой гость, с удовольствием хлебая щи. Угощение было действительно вкусным, да и сказывался голод – чашка кофе да бутерброд на завтрак давно уже требовали подкрепления.

– Михаил, откуда вы? – спросила тётя Нина, усаживаясь напротив.

– Из города. Наслышан про вашу беду. Вот, думаю заняться.

– Ой, – вздохнула женщина, неся заварочный чайник, – Не знаем уж, как и жить дальше – хоть в лес не ходи. Так ведь, и над деревней уже летают, проклятые, бабка Дарья сама видела.

– Так, вы бы полицию подключили, – ответил Михаил, – Они бы разобрались. Позвонили бы куда следует.

– Ой, не смешите, – всплеснула руками тётя Нина, – У участкового сноха и шар видела, и голос слышала, так он её в психушку сдал. Не бывает, мол, такого – и всё тут. Меньше мухоморов, говорит, надо жрать.

Михаил замер.

– А что, вы и мухоморы едите?

– Да, Бог с вами, какие мухоморы?! Если и собираем, то только для настойки, суставы мазать. А алкаши наши и почище увидеть могут. Михалыч-то, сосед наш через дом, однажды, когда врачи пить запретили, за ручку чёрта домой привёл. Мол, заблудился, а чёрт его домой проводил. Мы смеёмся, а он красный весь от злости – вот же чёрт, разве не видите. И на пустую руку показывает. А сноха у участкового суставами не мается – молодая ещё. Зачем ей мухоморы? Наркотиков этих здесь отродясь не бывало, водку она не пьёт. Значит, решил участковый, умом баба тронулась. Ну и свёз её в город к врачам.

– И что? Её так вот и упекли?

Тётя Нина принялась накладывать на тарелку дымящуюся картошку.

– Положили, конечно, – вздохнула она, – Вроде как, ничего не признали, но на учёт поставили. А учёт – это всё. Вот, взять Генку. Поставят на учёт – ружьё отберут, права отберут. Как жить-то?

– А что, своей семьи у Геннадия нет? – спросил Михаил.

– Была, – глухо ответила хозяйка, – И жена, и две дочки. Уехали в город, подальше от батьки-пьяницы. Я их не виню, может, и лучше так. Бывают здесь иногда – и то хорошо. А вы-то женаты?

– Нет ещё. Выбираю.

Вошёл Геннадий.

– Всё сделано. Баня топится. Через два часа милости прошу. У меня она быстро греется – сам делал, лично.

Не прошло и минуты, как Гена уже сидел за столом, вопросительно поглядывая на родительницу.

– После бани отдам, – решительно ответила тётя Нина. Геннадий, как ребёнок, смешно надул губу и принялся хлебать щи, тарелка которых, словно по волшебству, оказалась перед его носом. Внутреннее убранство избы – дизайн интерьера, как говорится, – был делом явно женских рук. Крашеные бревенчатые стены, портреты, обрамлённые белоснежными полотенцами. Салфетки на комоде, на всех полочках – чистые, белоснежные. Кровать с классической пирамидкой подушек. Ещё одна печь, стоящая почти посредине помещения. Легкая дощатая переборка начиналась от печи и уходила к стене, образуя вместе с печью подобие разделительной стены, отделяющей спальню от гостиной. С противоположной стороны, той, что ближе к выходу, разделителем служила длинная ситцевая портьера. Там же располагалась и топка. За перегородкой стояли две никелированные кровати, на которых и спали хозяева. Третья кровать с подушками, видимо, предназначалась для гостей. Пятирогая люстра над столом с точёными ножками.

– Тяжёлый столик-то, – подумал Михаил, щупая край столешницы. Явно не современного производства.

Михаил дождался, пока хозяин управится с миской щей, затем задал вопрос:

– Гена, а когда появились все эти странности? Мне бы поточнее узнать. Хорошо бы найти то самое место, с которого всё и началось. Это было бы интересно.

Гена отодвинул миску, вытер рот ладонью, досадно крякнул.

– Так, в июле и началось. Как за морошкой начали на болото ходить, так и началось.

– Где именно, в котором месте?

Гена задумался. Его взгляд обшаривал диван, прислонённый к печке.

– Ну…. Первой, кажись, чокнулась Авдотья. Это дачница. У её мужа раньше родители здесь жили. Муж уже помер давно, а она всё ездит, всё по лесам шастает. В апреле – на болото за прошлогодней клюквой, в июне землянику ищет. По канавам земляника-то, по обочинам. Там же свинец, тяжёлые металлы на обочинах, а она собирает и собирает. Внуков этими ягодами кормит, дура. Ну, вернулась она из лесу. Одна в доме живёт, да в город шныряет через день. Соседи подумали, что туда и уехала, а она, оказывается, двенадцать дней в лесу провела. Главное, не похудела, не потрепалась, будто всего час и побродила. Даже хлеб с колбасой остался, не протухло ничего в корзине-то. А в доме наоборот. Мы бы и не узнали ничего, если бы она сама истерику не подняла: прокляли её, прокляли, мол. Трёхлитровый чугун супа сварила, да в печке и оставила. А что будет с мясным супом через двенадцать дней? Вонища на всю избу. Она-то думала, что пара часов прошла всего. Не мог горячий суп в горячей печке протухнуть. Проклял её кто-то. Сначала голос в лесу, как будто мужика покойного, потом суп. Да там не только суп – хлеб плесенью покрылся, молоко скисло. И в заварочном чайнике плесень. Вонища в доме, словно там труп неделю пролежал. Вот, она и была первой.

– А куда она ходила? Место сможешь показать?

– Могу, – задумался Гена, – Хорошо бы у самой спросить, только в городе она. Серух насолила, домик закрыла – и всё, ждите на будущий год.

– Может, сгоняем? – спросил Михаил, но, взглянув в окно, понял нерациональность своего предложения. Уже начало смеркаться, да и банька…. Она давала право хозяину посидеть, как надо, получить ожидаемое от наступающего вечера.

– Поздно уже, – ожидаемо ответил Геннадий, – Давай завтра. Мне послезавтра на работу, а завтра – самое то. Съездим, осмотрим. А сейчас – в баню, пока там жар не выветрился.

Глава 2

Баня располагалась на противоположном конце огорода. Тропинка к ней извивалась между пустых грядок и картофельной полосы с кучками почерневшей ботвы. Крепкая банька, славная, практически новая. Ещё жёлтые брёвна, пахнущие смолой и дымком. Из предбанника пахнуло жаром.

– Вот и банька. Сам строил, сруб только купил, остальное – всё сам, своими руками, – хвастался хозяин.

В предбаннике было уютно. Широкая дубовая скамья, обшитые свежей вагонкой стены, ряд вешалок для одежды. Гена разделся мигом, как в армии. Пока Михаил стаскивал сапоги, он уже исчез за дверью. В самой бане тоже всё оказалось сделано аккуратно, по уму. Кирпичная печь с вмурованным чугунным котлом, закрытая каменка. У боковой стены лавка, уставленная вёдрами с холодной водой и перевёрнутыми тазиками. Напротив каменки – полок.

– Бак для холодной воды не держу. Он только потеет. Зачем мне лишняя сырость. Вот, кран есть, – с удовольствием рассказывал хозяин, демонстрируя кран, торчащий из стены, – На улице бак стоит. Целый куб. Мало будет – ещё накачаю. Пульт управления в предбаннике. Всё по уму, как в городе.

– Да, отлично тут у тебя всё устроено, – похвалил Михаил.

Поддали парку. Жарко было и до этого, но сейчас волны горячего воздуха обожгли лицо, уши, заставив Михаила пригнуться.

– Хорошо пошёл! Как парок? Ещё подкинуть? – с иронией воскликнул Гена.

Михаил отрицательно замотал головой.

– Вот все удивляются, мол, час – и камни горячие. А я секрет знаю. Потом расскажу, если не забуду.

Веник, уже запаренный, томился в старом чугуне. Вернее, там оказались целых два веника. Один Гена вложил в руку Михаила, другой взял сам, забравшись на самый верх.

– Поднимайся, Мишаня, там внизу нечего ловить – одна сырость. Весь смак здесь, наверху.

Пахло смолой свежего дерева, веником, дымком, пихтовым маслом, флакончик которого Михаил заметил на запотевшем оконце. Первая волна жара ушла, что позволило взобраться наверх.

– Давай, не ленись, хвощи! Пускай токсины городские выходят! – Гена яростно охаживал своё тело берёзовым веником. Михаил тоже пытался это делать, но горячий воздух обжигал кисти рук.

– Держи рукавицу, – хозяин протянул гостю холщовую рабочую варежку.

Стало лучше, но возникло желание остыть. Не дожидаясь хозяина, Михаил соскользнул вниз. Предбанник моментально наполнился густым, как молоко туманом от перегретого тела. Лёгкая прохлада после жаркой бани была такой приятной, что захотелось усилить её, приоткрыв дверь. Михаил так и сделал, только дверь, вместо того, чтобы чуточку приоткрыться, распахнулась настежь.

– Смотри, Мишаня, застудишься, – раздался над ухом голос Геннадия, красное тело которого внезапно оказалось у двери, тут же захлопнув её.

– Да, я чуть-чуть…

– У меня дверь хитрая – сама открывается, – усмехнулся хозяин, – Ты, Мишаня, просто посиди чуток – и остынешь. Хозяин почти сразу исчез в бане. Михаил посидел ещё чуть-чуть, затем сделал то же самое. Ещё один ковш на каменку, ещё одна волна жара. На этот раз организм уже разогрелся, позволив забраться сразу наверх. Но, снова оказавшись в предбаннике, Михаил понял, что уже хватит на сегодня, да и Геннадий тоже вышел вместе с ним.

– Ну, как моя банька? Хороша?

– Хороша, – с наслаждением протянул Михаил.

– Ещё бы, – удовлетворённо ответил хозяин.

– Гена, а ты сам голоса слышал? – Михаил вернулся к теме своего визита.

– Ну… Было один раз, как раз здесь, в бане. Водички надо было нагреть для стирки. Машину-автомат пока не купили, поэтому приходится вот так, по старинке.

– А что он говорил, этот голос?

Геннадий задумался, принялся вытирать тряпицей пот с лица.

– Да, чёрт его знает, не понял я. Что-то про Вселенную. Да, я это слово только и запомнил. Мол, Вселенная всё помнит, ничто не пропадает бесследно, всё возвращается – и всё, тишина. Я, честно говоря, чуть в штаны не наделал. В бане никого, ещё не рассвело, а тут вдруг над ухом… Жуть. Я оглядываюсь, в предбанник выглянул, на улицу – пусто. Так ведь, иней кругом. Ежели кто был – следы бы остались. А там только мои. Только ты никому, мне проблемы не нужны, понял?

– Выходит, голос может появиться не только в лесу?

– Выходит так, – согласился хозяин.

– А не белочка ли часом?

– Да ну, – возразил Гена, – Не такой уж я и пьяница. Это матушка нагнетает. Раз в неделю, а то и реже. И не запойный. Тогда, конечно, шабашку сшиб, ну, и угостили, а наутро на свадьбу родственники позвали. Естественно, на третий день помирал. И опохмелился вроде, а не отпускает. Да, разве она даст нормально поправиться. Стопочку с напёрсток налила – это разве поможет. Вот, врачиху и вызывали. Голос это был, голос. Даже ведро пустое дребезжало – белочка так не может. Настоящий голос из ниоткуда.

– Сейчас слышишь что-нибудь? – задал провокационный вопрос Михаил.

Он давно уже общался со свидетелями паранормального, поэтому научился проверять собеседников на ложь. Приёмов была масса. Путаница в датах, времени, месте, описании увиденного. Простые вопросы помогали понять, видел ли человек что-то необычное или придумал всё смеха ради. Гена встрепенулся, прислушался. Было видно, что он серьёзно перепугался. Михаилу стало неудобно.

– Неа, тишина. Ты что ли слышишь?

– Нет, не слышу.

– Тогда, пошли париться. Темнеет уже. Голос – он по темноте приходит, – резко, недовольным тоном произнёс Геннадий.

– Нет, Гена, я больше не могу. Помоюсь, сполоснусь – и всё. Прости.

После бани мужчин ждал стол с пирогами, чаем и бутылочкой беленькой. Хозяйка уже стояла около стола. Хозяин тут же наполнил три стопки.

– Я не буду! – запротестовал было Михаил, но Гена проявил настойчивость.

– После бани – святое. Тут и нищий выпьет. Да и за хозяев выпить надо, али есть на нас обида какая?

– Надо, надо, для здоровья! – поддержала сына тётя Нина. Михаил обречённо взял стопку.

– Ну, за гостя! – стопка Гены со звоном ударилась о стопку Михаила.

После первой последовала вторая. Тётя Нина хитрила – отпивала чуть-чуть, либо только слегка пригубляла стопку. Михаил попытался схитрить так же, но был быстро уличён в обмане.

– До дна! – командовал хозяин, – Завтра нам с нечистью бороться.

– А как вы с ней бороться удумали? – спросила хозяйка, жуя большой кусок пирога с творогом.

– На старую дорогу пойдём. Оттуда всё началось. Мишаня говорит, что источник надо искать, и я с ним согласен. Оттуда всё расползлось. Авдотья первая голос слышала, а она обычно там землянику собирает вначале. Это уж потом по трассам шастает. В июне это было, точно.

– Спросить бы у неё самой, – осторожно заметила мать.

– Как спросишь? Телефон у неё другой теперь – от старого номера отказалась, мол, дорого. Сюда уже до весны не приедет. Сами найдём.

– Ой, туда и летом пройти не просто, а сейчас, после дождей… Может, лучше за рекой поискать. Там и шары, говорят, видели.

– А это где? – спросил Михаил.

Спиртное уже ударило ему в голову, расслабило. Хотелось поговорить.

– Да, вот тут, недалёко. Мост старый перейти, потом лес будет. Дальше болото. Вот там и видели. Дорога к мосту рядом, за поворотом.

– Мама, ну ты верь всем! Не было никаких шаров. Начитаются интернетов, потом сочиняют! – воскликнул Гена.

– Бабка Дарья видела.

– Так, у неё ж глаукома. Чего она там увидеть сможет? Приснилось, поди.

– Ой, ну тебя, – махнула рукой тётя Нина.

– Давайте проверим! – Михаил вскочил со стула.

– Сейчас?! – охнула тётя Нина.

– Да, сейчас. Я захвачу приборы. Идти, как я понимаю, недалеко, да и время ещё детское. По крайней мере, надо же с чего-то начинать.

– После бани-то?

– Тётя Нина, я уже остыл.

– Я тоже, – поддержал гостя Геннадий.

Мать с сомнением посмотрела на сына.

– Ружьё возьму, – добавил он.

– Ладно, идите, – махнула рукой женщина, смотря на пустую бутылку под столом.

Глава 3

Ночь обдала зябкой прохладой, увлажнила лицо моросью осеннего дождя. Захотелось снова оказаться в тепле гостеприимного дома. Редкие уличные фонари едва разбавляли осенний мрак. Михаил включил фонарик, второй передал Гене. Старый мост оказался не совсем мостом – его просто не было. Вернее, мост был, но давно. От времени он давно сгнил и упал в реку. На его месте местными жителями был возведён пешеходный мостик из двух бревен, покрытых сверху толстыми досками. Несколько самодельных свай, воткнутых в дно неглубокой, несмотря на дожди, речушки, не давали ему упасть вниз. Стальной трос с надетым на него резиновым шлангом, заменял перила. Михаил щёлкал фотоаппаратом. Без вспышки кадры получались угольно-чёрные, но так и требовалось. Потусторонние сущности проявились бы и в угольной черноте. У них своё, особое, свечение имеется.

– Мишаня, тут осторожнее, – предостерёг внезапно Геннадий. Внизу, как сломанные зубы, торчали деревянные обломки свай, некогда удерживавших мост, по которому ходили люди, ездили лошади, грузовики. Ничто не вечно. Однажды дерево сгнило и рассыпалось, но новый почему-то строить не стали.

– Тут дорога была. Хорошая. Перед перестройкой хотели асфальт положить, да так и не положили. Зато на картах она значится, как дорога с улучшенным покрытием, – как экскурсовод, пояснил Геннадий, хотя его никто не спрашивал.

– Любят у нас чиновники это, знаю, – ответил Михаил, – Ещё дело не сделали, а уже отчитались.

– Сейчас это название, а не дорога. Ёлок нападало, бобры ручей перегородили. Дальше, километрах в трёх, – так вообще болото. Всё размыло. Пешком не пройдешь, не только на машине. А всё равно – «дорога с улучшенным покрытием». И мост хотели сделать. Плиты железобетонные завезли, сваи. Полежало это добро лет десять – потом увёз кто-то.

За мостом ещё угадывалась старая колея, уходящая в лес. Исследователи свернули направо, затем углубились в лес. Михаил ловил ушами звуки ночи, пытаясь поймать те, что не принадлежали этому миру. Диктофон в кармане был включен. Это – важный момент. Не все мысли и слова собеседников удаётся сохранить в памяти. Диктофон в этом здорово помогает. Да и пример с дребезжащим ведром заставил усомниться, что голос возникает только в голове. Это нужно проверить. Если удастся доказать его реальность – это будет бомбой. Сенсацией. Об этом заговорит весь мир. Может быть, тогда и мост построят.

– Стоп! – шепнул Геннадий.

Михаил резко остановился. Впереди блеснул луч света. Неужели, бабка Дарья была права? Фонарик Геннадия внезапно погас.

– Гаси фонарь! Идём тихо! – снова шепнул Геннадий. Взглянув на замявшегося Михаила, повторил приказ: – Идём!

Ветви царапали лицо. Идти на ощупь по лесу в темноте – то ещё удовольствие. Михаил дважды чуть не травмировал правый глаз внезапно появившейся веткой. Свет становился всё ярче, пока не превратился в переносной фонарь, лежащий на куче свежей земли. Чёрная тень активно работала лопатой. Рядом с тенью лежало что-то большое, завёрнутое в такую же чёрную полиэтиленовую плёнку.

– Что за хрень?! – полушёпотом воскликнул Гена.

Мгновение спустя он сдёрнул с плеча ружьё, направив ствол на тень с лопатой.

– Всем лежать! Работает спецназ! – гаркнул он.

Тень замерла, пытаясь рассмотреть в черноте ночи этот самый спецназ. Фонарь в руке Гены вспыхнул, осветив лицо копателя.

– Димка, ты что ли? – воскликнул он.

– А вы… ты здесь, откуда? – промямлил Димка.

– Да, вот, попрощаться зашли с товарищем, – он указал лучом фонаря на длинный пакет, – Имеем право, между прочим. На поминки не пойдём, а попрощаться надо. Кого завалил, падла?!

– Так… Никого… Эксперимент это.

Держа на мушке Димку, Гена указал на пакет лучом.

– Мишаня, глянь!

Вспоров плёнку складным ножом, который всегда лежал в кармане, Михаил осторожно заглянул внутрь. Глаза его моментально расширились от удивления.

– Это что?!

Вскинув на плечо ружьё, Геннадий в один прыжок оказался рядом с пакетом.

– Мишаня, хочешь выжить в нашем мире – учись пить! – воскликнул он.

В пакете лежал Буратино. Большая, в человеческий рост деревянная кукла с острым носом. Глаза, рот были неумело вырезаны, нос вставлен в просверленное отверстие. Голова прикреплялась к толстому бревну, заменявшему туловище. К нему же крепились деревянные руки-ноги.

– Димон, ты чё?!! Вроде не пьёшь особо. Голос приказал, да?

Димон повеселел, как только ствол ружья перестал смотреть в его сторону.

– Мужики, ну это же эксперимент. Антисептик я изобретаю для древесины. Натуральный, без химии. Вот, деревяшку пропитал, теперь закопаю. Лет через пять проверю.

– А Буратину-то зачем выстругал? Закопал бы полено? – засмеялся Геннадий.

– Так, скучно просто бревно закапывать. Решил внести нотку фантазии. Хотел в огороде закопать, да испугался, что увидят, засмеют.

– Правильно, так даже смешнее получилось! Папа Карло убивает своего Буратину! Картина Репина, в натуре! Ну, блин, ну Папа Карло! – потешался Геннадий, – Ой, что будет, когда на деревне узнают?!

– Мужики, – глаза Димона сделались печальными, – Не говорите никому, пожалуйста! Я в долгу не останусь!

– Да уж, конечно, не останешься, – сквозь смех проговорил Геннадий, – Иначе, сам понимаешь.

– Дмитрий, что за антисептик? Интересно, – спросил Михаил.

– А, тут ничего сложного. Вытяжка из коры дуба, коры ивы, белого мха. Хвойные породы медленно гниют, благодаря смоле. У лиственных смолы нет, но полно танинов. Я пропитал ёлку танинами. По моим расчётам, она должна продержаться в земле минимум вдвое дольше, чем просто такая же ёлка, но без пропитки.

– Ещё один Буратина? – воскликнул Геннадий.

– Ну, да, – пробормотал Димон, – Две недели назад вон там закопал. Мне же нужно сравнивать экземпляры.

Гену снова охватил приступ хохота.

– Ну, ты… рецидивист! Устроил буратиний… как его… геноцид! Маньяк!

– А здесь почему? Тут же речка, а моста нет, – снова задал вопрос Михаил.

– Так, я это… Деревянный же. Я его за верёвочку привязал и по речке сплавил. Да и ходят здесь меньше.

Геннадий с Михаилом вернулись в приподнятом настроении.

– Матушка, я знаю – у тебя есть! – с ходу врезал Гена.

– Нету! – резко ответила тётя Нина.

– Есть-есть! Давай быстрее, а то мы продрогли.

– Нашли что-нибудь? – осторожно спросила она.

– Почти, – ответил сын, – Давай, не томи!

– Что, нос разъело?

– Для профилактики. Мало ли какие пришельцы там шастают, свою заразу распространяют. Хочешь опять в маске ходить?

На столе появилась новая бутылка. Тётя Нина, взяв ведро, исчезла.

– Гена, а ты реально мог бы выстрелить в человека? Если бы он настоящий труп закапывал? – спросил Михаил, когда шаги его матушки затихли.

Хозяин засмеялся.

– Ха, так ружьё даже не заряжено было. Ежели бы по-настоящему всё было – он бы давно нас засёк. Ружьё бы не помогло. А это местный чудик. Профессором кличут. Всё изобретает что-то, мастерит. Толку никакого, конечно, но и вреда нет. Хотя, иногда дело говорит.

– С Буратино, конечно, забавно. Креативно, я бы сказал.

– Во-во, я чуть кукухой не поехал. Мешок, ночь, и рожа оттуда буратинья: склизкая, мёртвая. Всё равно, что марсианина увидеть. Я, Мишаня, покойников страсть как боюсь, поэтому тебе и сказал проверить. А эта деревянная морда ещё страшнее, чем мертвец.

Хозяин наполнил стопки. Михаил резко замотал головой, но его реакция была проигнорирована. Геннадий, не дожидаясь гостя, махнул свою стопку. Брякнул вилкой, даже не притронувшись к еде.

– Вот, скажи мне, друг Мишаня, а что это такое у нас тут появилось? Из космоса, али проклятие какое? Как специалист, скажи.

Михаил отложил вилку в сторону. Он чувствовал себя уже сильно пьяным. Помедлив секунду, ответил вопросом на вопрос:

– Тут ничего не копали, случайно? Могильник там, курган, развалины храма? Если это проклятие – оно пришло только из земли. Если древнее, конечно. Клады, кольца, амулеты никто не находил? На чердаках старых находок не было?

– Не, ничего не было. Если что – я бы знал, – позёвывая ответил вяло Геннадий.

В тепле да после выпитого их быстро разморило и вскоре они уже улеглись на боковую.

Глава 4

Утро выдалось хмурым. Мелкий осенний дождь пеленой висел в холодном воздухе осени. Хозяин проснулся рано, сразу же разбудив гостя.

– Подъём, Мишаня. Время не ждёт.

Михаил сел на кровати. Выпитое вчера давало знать о себе неприятным привкусом во рту и сильнейшей жаждой. Слегка кружилась голова. Хозяин, уловив момент, принёс ковш, полный колодезной воды. Михаил тут же сделал несколько жадных глотков. Стало легче.

– Сейчас съездим, потом можно и поправиться, – рассудительно произнёс он.

– Не-не, я всё… Не буду.

– Это – дело добровольное. Не настаиваю, – согласился Гена, занявшись приготовлениями.

Старая Нива медленно двигалась по грунтовой дороге, аккуратно объезжая лужи. Выехав за околицу, свернула налево, на разбитую дорогу с глубокими колеями, полными воды. Мотор натужно гудел, но двигал вперёд старый агрегат, не давая завязнуть в грязи. Впереди показалось поле. Вернее, оно когда-то было полем. Непаханое лет двадцать, оно превратилось в луг с мелкой травой, местами собранной в кочки. На поле уже стояли вполне взрослые берёзки, тут и там виднелись кусты ив. Едва заметная колея змейкой извивалась среди молодой поросли. Михаил жадно вглядывался в увядающую красоту природы, пытаясь найти зацепку, точку, с которой можно начать. Да, началось всё не здесь, но неподалёку. Предположительно неподалёку. Никто же не говорит, что та самая женщина не услышала голос именно здесь. Здесь дорога, именно по ней она шла. Надо смотреть, замечать, искать. Поле закончилось тёмной стеной хвойного леса. Дорога исчезла.

– Приехали, – радостно сказал Гена, – Дальше – только пешком.

Оставив машину, мужчины двинулись к лесу. Среди зарослей крушины едва угадывалась незаметная тропка, уходившая в чащу. Изрядно намочив одежду, путники оказались, наконец, в лесу. Тропка снова стала дорогой, вернее тем, что от неё осталось. Когда-то давно местные жители заботливо обкопали её канавами по обе стороны. Жалкие остатки насыпи сохранились по сей день. Даже две глубокие колеи, оставленные, вероятно, ещё деревянными крестьянскими телегами, угадывались среди травы, которая и сегодня теснилась между ними.

– Вот она – старая дорога. Чуть вперёд пройдём – будет земляничник. Вон там, повыше.

Михаил остановился. Достал фотоаппарат, сделал несколько снимков, включил диктофон. Лес ответил тишиной. Запах прелой листвы, грибов, хвои заполнил ноздри. Обычный лес. Они двинулись вглубь, шурша опавшей листвой и потрескивая упавшими ветками. Геннадий тут же нашёл ядрёный подосиновик, положил его в пакет.

– Заодно и грибочков соберём, – довольно заметил он. К подосиновику добавились серухи, пара подберёзовиков и аккуратный красавец – белый гриб. Михаил даже сфотографировал его – уж так он был хорош.

– Надо же, – восхищённо болтал Геннадий, – Уже грибы вроде бы отошли везде, а тут ещё есть. Точно, здесь оно, здесь прячется.

Михаил работал фотоаппаратом, одновременно изучая стволы деревьев, траву, следы. Гена же увлёкся тихой охотой, совершенно забыв о госте. Вот и земляничник. Действительно, дорога здесь резко пошла в гору. Исчезла осока, белый мох, зато появились кустики брусники. И земляника. Сплошной ковёр.

– Жаль, что не сезон – подумал Михаил.

– Ну, что, Мишаня, нарыл что-нибудь? – вернувшись в реальность, спросил Гена. Его пакет был уже полон.

– Пока не знаю. Вот, посмотрю фотографии на компьютере, тогда скажу.

– Ищи-ищи! Здесь оно спряталось.

Земляничник продолжался недолго. Вскоре, после поворота дорога снова нырнула вниз, в настоящее болото. Белый мох, покрытый рубиновыми ягодами клюквы, с обеих сторон стиснул её, визуально уменьшив на треть.

– Пойдём дальше? – с сомнением поинтересовался Геннадий, обдавая Михаила перегаром.

– Даже не знаю, Гена.

– Ладно, пошли обратно. Там всё равно только болото.

В тепле натопленной избы Михаил принялся копировать фотографии на ноутбук, несмотря на настоятельные требования хозяев позавтракать. Гена уже «позавтракал» остатками водки, поэтому находился в лучшем расположении духа. На столе снова появилась бутылка, но снова пить гость отказался наотрез.

– Я прогуляюсь, – сказал Михаил.

Он шёл по деревне, внимательно рассматривая дома. Как удивительно всё изменилось. Раньше дома были похожи друг на друга. Не совсем, конечно, но не было такой пестроты, как сегодня. Не было ни сайдинга, не было заборов из профлиста. Бревенчатый дом, дощатый забор, лавочка у крыльца, шиферная или драночная крыша. У всех всё одинаково. Это сейчас, когда появились многочисленные магазины, когда можно купить всё, что угодно, хозяева принялись творить, что душа пожелает. Сказочные терема с железными аистами на крышах, кованые заборы, ворота с финтифлюшками, беседки. Дворцы соседствовали с покосившимися домиками, хозяева которых давно переехали на кладбище или доживали свой век. Дорогой забор с каменными столбами соседствовал с покосившимся частоколом из покрытых лишайником гнилых досок. Контраст, от которого становилось ещё паршивее на душе. Терема среди запустения выглядели словно изысканные украшения на разлагающемся трупе. Блеск и нищета. А вот и дом, координаты которого указал Геннадий. Дом, где проживал тот самый Димка-профессор. С ним Михаил и хотел поговорить в первую очередь. Да, этот дом определённо выделялся среди других. Одних антенн на крыше было три штуки, не считая спутниковой. Деревянный забор был опутан проводами, которые крепились на фарфоровые изоляторы, прикрученные к столбам. Множество фонарей – над крыльцом, около бани и даже в огороде – напоминали о том, что здесь живёт необычный человек. Ещё вчера в лесу у него мелькнула мысль, что никакого опыта не было – Дмитрий закапывал свою куклу не ради проверки своего средства, нет. Это наверняка был ритуал, продиктованный голосом, или ритуал, направленный на изгнание оного. Вот это и стоило выяснить. К счастью, хозяин был дома. Сидя на лавочке с аккуратной крышей над нею, он ковырялся отвёрткой в каком-то непонятном устройстве, напоминавшем старое радио, которое висело раньше в каждом доме.

– Здравствуйте, Дмитрий! – громко поздоровался Михаил. Хозяин положил своё занятие на лавку. На его лице отразилось замешательство.

– Меня зовут Михаил. Можно просто Миша. Я приехал сюда для исследования… Мы вчера виделись в лесу.

– А, Миша, проходи, дорогой, – засуетился Димон.

Михаил открыл калитку, заметив провода и металлическую коробочку на ней. Не иначе, сигнализация.

– Может, в дом? Чайку?

– Нет, некогда, – отказался он, – Вы…

– Лучше на «ты» – хрипло воскликнул Дмитрий, затем прокашлялся.

– Хорошо. Дмитрий, ты что-нибудь сам видел?

– Уу, – воскликнул он, как ученик, понявший, что его не будут спрашивать невыученное домашнее задание, – Да я такого расскажу…

– Дима, мне нужно только то, что ты видел сам. Сплетни потом.

Хозяин тут же сник. Машинально взял «радио», тут же положил его назад.

– Да я ничего… Голос слышал однажды, в том лесу, когда, ну, закапывал контрольный образец.

– Дима, выйди на улицу, – спокойно произнёс Михаил, – Кое-что покажу.

Идя сюда, Михаил заметил колодец, хозяин которого совсем недавно заменил прогнившую крышку на новую, из струганных еловых досок. К ней они и подошли. Доски были скреплены саморезами, но осенний дождь уже успел покрыть их головки ржавчиной, которая украсила древесину чёрными подтёками.

– Видишь, Дима, доски еловые. Ты их обрабатывал своим средством?

– Нет конечно, колодец же Степана, не мой!

– А чернота откуда, не скажешь?

Димон молчал.

– Чернота эта, Дима, от тех самых танинов, которыми ты пропитал свои… образцы. Видишь, они и в хвойной древесине имеются.

В глазах Дмитрия застыл вопрос.

– А теперь скажи мне честно: зачем ты закапывал свои образцы? Пойми, мне нужно раскрыть причину, настоящую причину, – нависая над собеседником, твёрдо и уверенно говорил он.

Дмитрий выглядел напуганным, такая тактика поведения всегда была беспроигрышной.

– Для опытов. Тут же танинов мало, а с моим средством…

– Ой, Дима, не боишься, что я расскажу, что за образцы ты закопал?

– Да, честно, гадом буду, опыты я проводил.

– Которые голос велел, да?!

– Нет же, нет! – с плаксивой ноткой протянул Дмитрий, – Голос мне ничего такого не сказал. Я вообще тогда ничего не разобрал, ни одного слова.

– Дима! – наседал Михаил, – Может, что-то прочитал где, или в интернете нарыл? Колись!

– Ну, нет! Нет! Хоть режь меня, не было ничего!

Михаил прекратил атаку. Было видно, что Профессор не врёт. Похлопав собеседника по плечу, Михаил дружелюбно произнёс:

– Ладно, извини, Дима. Но сам-то ты эту аномалию исследовал? Не поверю, что нет?

– Исследовал! Исследовал! – обрадованно затараторил Дмитрий, – Всех опросил, всё выведал, но только ничего… Так и не понял, что это за фигня.

– Опять темнишь?! – грозно спросил Михаил.

– Нет-нет, у меня и тетрадь заведена для этого. Дам почитать, если надо.

– Вот, это другое дело! – уже весело воскликнул гость, что несказанно обрадовало Димона.

Синяя замусоленная тетрадь легла в руки Дмитрия почти сразу, как они вернулись назад. Открыв её, он увидел на первой странице слово, написанное чёрным маркером поверх других записей: «Марлактар».

– Что такое Марлактар?

– Это одно слово, которое я разобрал. Голос несколько раз его повторил. Больше, честно, ничего не понял, – умоляюще протянул Димон.

– А ты так взял, и бросил? Не поверю.

– Боюсь я, Миша, если честно. Это всё выше понимания человеческого. Как компьютер для неандертальца. Не хочу я пропасть в лесу, как некоторые.

– Ну, поплутаешь недельку.

– Так, не все ведь вернулись, – обречённо вздохнул Димон.

– Как это – не все? У меня другая информация.

– Вот так, не все. Приятель ко мне приехал как-то. В розыске он. Решил ночью в лесок сходить. Уж не знаю, за какой надобностью. Ушел – и с концами. Два месяца уже гуляет. Я, понятное дело, не стал заявлять – это же статья. Да и приехал он ночью. Никто его не видел.

– Да-а, – протянул Михаил, – Где хоть он пропал-то?

– Не знаю, – виновато проговорил Димон, – Вещи я его сжёг, так что не докажут, если узнают. Найдется – хорошо, а нет – уж судьба такая.

Пообещав вернуть тетрадь, Михаил попрощался с Профессором и пошёл обратно.

Глава 5

Михаил едва успел завернуть за угол, как вдруг перед ним возникла бабуля в чёрной фуфайке и коричневой шали на голове.

– Милок, постой-ка. Это ты у нас бесов ловить приехал?

– Ну, я, – отозвался Михаил, обрадовавшись возможности узнать ещё что-то.

– Меня Клавдией Никаноровной кличут.

– А я Миша, – не дожидаясь логичного вопроса, выпалил он, – Очень приятно.

– Ой, Миша, ехал бы ты отсюда. Тут сам Сатана по лесу бродит. Никакой человек против него встать не сможет. Из области скоро батюшка приедет лес освящать. С вертолёта окроплять будет. И икону чудотворную привезут, аж из Москвы.

– Клавдия Никаноровна, так уж и Сатана? – иронично спросил Михаил.

– А ты не смейся! – в голосе старушки послышалось раздражение, – Самый настоящий Сатана. Теперь в лесу ничего брать нельзя аж тридцать лет. Как жить-то будем?

– А я вот слышал, что его Марлактаром зовут, – выдал ей незнакомое слово Михаил, внимательно наблюдая за её реакцией. Если уж Димон это слово услышал, то услышали и другие. Не факт, что бабуля была исключением.

– Да, хоть и Марлактар, всё одно – Сатана, – слово не произвело на собеседницу никакого эффекта, – У него тысячи имён. Ты-то хоть крещёный?

– Да, – соврал Михаил.

– Всё равно, уезжай. И в лес не суйся.

– Спасибо, Клавдия Никаноровна, за совет. Вы сами-то голоса слышали? Или видели чего-нибудь интересненькое? – поинтересовался Михаил, заметив, как резко изменилось выражение лица старушки.

– Ничего я не видела и не слышала! – резко отрезала она, – А ты езжай туда, откуда приехал!

– Спасибо за гостеприимство. Обязательно уеду, только вещи соберу, да с хозяевами попрощаюсь.

Старушка развернулась и пошла прочь, что-то бормоча себе под нос.

Геннадий оказался уже изрядно навеселе, его мать сердито чистила картошку на кухне, изредка бросая на сына недовольные взгляды.

– На работу-то как завтра поедешь, ирод? Опять отгул возьмёшь? Уволят ведь! – крикнула она ему, как только Михаил переступил порог избы.

– Отлежусь, буду как огурчик. Для меня поллитра, как слону дробинка. Ещё с Мишаней выпью – и всё. Хорош. Неси свою заначку, угощай гостя.

– Я не буду, – категорично заявил Михаил.

– Слышал? – крикнула мать.

– Неси, говорю! Не позорь перед гостями!

– Нету! – в сердцах воскликнула тётя Нина, – Нету! Всё выжрал.

Гена с трудом поднялся со стула, направился к выходу. Хозяйка бросила картошку, встала в проёме двери.

– Куда?! Не пущу!

Михаил почувствовал, что пора вмешаться.

– Гена, давай поговорим. У меня тут вопросы появились, – произнёс он, но хозяина это не остановило.

– Сейчас принесу, потом и задашь свои вопросы. Трубы гудят… Вернее, горят. Проблема сложная, без стакана никак.

– Я не буду, Гена, честно.

– А я буду. Сознание прочистить надо.

Геннадий ловко просочился между матерью и косяком. Хлопнула дверь, послышалась возня на крыльце и мат. Вероятно, он пытался обуть сапоги.

– Ой, опять в загул ушёл, – всплеснула руками тётя Нина, – Давно ли было. Еле его начальника упросила не выгонять. Ведь обещал, обещал, зараза!

– Тётя Нина, я его остановлю, – бросился было вслед Михаил, но тётя Нина схватила его за рукав.

– Его теперь сам чёрт не удержит. Не надо, Миша, а то он во хмелю руки-то распускать мастер. Не поглядит, что гость.

– Так я и ответить смогу, – воскликнул Михаил. Ему не понравилось то, что женщина посчитала его слабаком.

– Миша, – тихо ответила мать, – Не надо. Он всё равно уйдёт. Верёвками свяжи – перегрызёт и уйдёт. Даст Бог, не найдёт ничего, успокоится. Магазина у нас нет, ключи от машины я спрятала.

– Ключи?! Эту машину и без ключей завести любой пацан сможет. Советская техника.

Михаил выбежал на улицу. Нива стояла на месте, а вот Геннадий исчез. По крайней мере, одной катастрофы удастся избежать, если снять аккумулятор. Михаил так и сделал, сняв и спрятав источник постоянного тока в укромном месте на дворе, где важно ходили куры, недовольно поглядывая на незнакомца. Место указала сама хозяйка. Ничего не оставалось, как вернуться в дом, и взяться за просмотр записей из леса. Этим Михаил и занялся. Лес, жёлтые и красные листья, низкие облака, болотный мох, грибы мелькали перед ним на мониторе ноутбука. Ничего потустороннего. Михаил добавлял фильтры, менял яркость, резкость, убирал цвета. Лес – как лес. Ни теней, ни силуэтов за деревьями, ни шаров в воздухе. Не там искали, видимо. Ещё неизвестно, куда носило Авдотью в тот злополучный день. Пора развеяться. Михаил с удовольствием вышел на свежий воздух. Тишина. Уже не трещат газонокосилки, а трещать-то теперь в деревне больше и нечему. Ну, разве что пилы да мотоблоки. Только пилильщики разъехались, а для землеобработки время вышло. Кому надо перепахать огород на зиму, тот это уже сделал, а кому не очень надо – сделает это весной. Заготавливать дрова ещё рано – не подмёрзла грязь. Долго ещё не подмёрзнет. Тишина и влажный от мороси воздух. Последние штрихи осени сметает с деревьев ветер, готовя природу к зиме. Грустно, тоскливо. Разве что залает чья-то собака. Михаил уловил знакомый звук с той стороны деревни, куда сегодня ходил за информацией. Похоже, Геннадий нашёл-таки спиртное. Придётся действовать без него. Михаил вздохнул, и направился в противоположном направлении. За поворотом прямо на дороге стояла чёрная машина. А около неё стоял самый настоящий поп. Уж не тот ли, из области? Седая борода и волосы, невысокий, довольно полный.

– Здравствуйте, батюшка, – поздоровался Михаил, подойдя к машине.

– Добрый день, – ответил священник.

– Меня зовут Михаил. Я тут аномальные явления исследую – кто что видел, кто что слышал. Вы здесь часто бываете?

– Отец Александр, – представился он, – Да уж чуть ли не каждый день езжу. Боится народ. Освятил всё, что можно. Он вздохнул:

– Здесь вы ничего не найдёте, ибо это за гранью человеческого понимания.

– Я всё же попытаюсь, – уклончиво ответил Михаил, – Может, поможете мне, отец Александр.

– Зло пришло на эту землю, а изгнать его по силам только Господу. Человек, встав на борьбу с ним без Божьей помощи, сам окажется во власти зла. Бросьте это дело, Михаил.

– Ну, всё равно, расскажите, а я подумаю.

– Хорошо…

Священник открыл водительскую дверцу, тяжело опустился на сиденье.

Глава 6

– Что вы хотите узнать? – начал разговор отец Александр, – То, что бабульки поведали? Или, что сам видел? Сам я голоса не слышал, но мне рассказали многое.

– Хотя бы это.

– Ладно, Господь с вами, расскажу. Голос здесь слышали почти все. Это вы, наверное, знаете. И то, что он несёт всякую тарабарщину, тоже.

– И его зовут Марлактар, – добавил Михаил.

Батюшка настороженно взглянул на него.

– Да, это имя, или не имя – Бог его знает – я слышал из уст прихожан не раз. Бес это. Бродит по деревне, морок на людей напускает. Чудотворную Икону скоро привезут – с ней, и с молитвами обойдём проклятое место. А там уж как Господь решит. Я верю, что не устоит исчадие ада перед Святым Образом.

– Значит, и про недельные блуждания по лесу вы тоже слышали, – воскликнул Михаил, – Можно подробнее?

– Слышал. Так что там необычного, кроме расхождения во времени. Морок – он такой. Даже учёные допускают, что время не везде течёт одинаково. Про Теорию относительности, надеюсь, слыхали?

– Слыхал, только там не так всё радикально. Такое может быть, но только при очень больших скоростях и при невероятно большой массе, чего на Земле быть в принципе не может.

Отец Александр усмехнулся, утерев вспотевший лоб белоснежным носовым платком.

– Главное – что допускают. А то, что мир ещё далеко не познан нами, вы сами разве не понимаете? Бесам под силу и это. Факт – вот, пожалуйста. И не просто россказни, а вещественные доказательства. Те же недоеденные бутерброды и не прокисшие грибы, которые, по нашим часам, пролежали в корзинах не одну неделю. Вам так нужны факты – вот они.

Да, в проницательности и уме отцу Александру не откажешь.

– Как вы догадались, что я неверующий? – удивился Михаил.

– Опыт, сын мой, опыт. Мир не так прост, как кажется, – ответил священник.

– И даже не пытаетесь агитировать. Странно.

– Ой, – вздохнул отец Александр, – И мир не так прост, и человек – тоже. К Богу он должен прийти сам, без принуждения. Наша задача: подтолкнуть его к этому решению. Ну, буду я что-то доказывать, спорить – разве это поколеблет ваши убеждения? Конечно же, нет. Я ничего не смогу доказать вам, ничего. Наоборот, это оттолкнет, отвратит от церкви. Человек должен сам переосмыслить. Не под дулом автомата, не под угрозами – сам, своей головой. В этом и заключается свобода выбора, данная Богом. Чтобы прийти к Богу за спасением, сначала нужно ощутить, осознать необходимость этого спасения. Как для алкоголика первый шаг к излечению – осознать, что он алкоголик. Поэтому, я не считаю нужным вступать в полемику, но на вопросы отвечу, если хотите.

Он замолчал, явно ища нужные слова.

– И да, меня тоже не стоит агитировать, по той же причине.

– Хорошо, – бодро воскликнул Михаил, – Тогда объясните: что в вашем понимании зло? Вдруг это не зло, а добро?

Батюшка вышел из машины. Видно было, что это далось ему с трудом.

– Михаил, – ответил он, вплотную приблизившись к собеседнику, – Сделайте это вы сначала, будьте любезны.

– Зло, – начал Михаил, – Это оборотная сторона добра. Оно есть в любом предмете, в любом явлении. Даже лечение того же алкоголика несёт в себе капельку зла.

– Интересно, – усмехнулся батюшка, – И в чём же она?

– В насилии над собой. Алкоголик резко нарушает свой метаболизм полным отказом от спиртного.

– Пусть пьёт тогда?

– Нет, я же не утверждаю, что лечение – полное зло. Да, оно спасёт бедолагу, но любое лечение наносит и свой вред. Те же побочные явления от таблеток. И вот…

Михаил нагнулся, подняв с земли кусок ивовой ветки, валяющийся на обочине.

– Вот палка. У неё два конца. Примем, что один конец – добро, а второй – зло. Что будет, если я сломаю эту палку? Получится две палки, каждая – с двумя концами. Зло увеличилось, добро – тоже. Соотношение добра и зла не поменялось. Или тень. Она одна, но, если добавить другие источники света, теней будет несколько. Два источника – две тени.

Священник внимательно слушал собеседника. После того, как Михаил закончил своё объяснение, Отец Александр несколько секунд думал, затем ладонью пригладил свою пышную бородку.

– Всё правильно, только абсолютное зло всё же существует. То, что вы тут так красочно описали не зло, а всего лишь свойства вещей. Вы ещё не видели людей, в тела которых вселились бесы. Вот там – настоящее зло, без всех этих ваших проявлений добра. Ничего человеческого, только звериный блеск в глазах и злоба. Злоба взбесившегося зверя. Найдите здесь добро.

Михаил выбросил палку дальше на обочину, встретив неодобрительный взгляд священника.

– Допустим. Бывают всякие душевные болезни, бывает даже бешенство. Что-то лечится, что-то нет. Когда больной или отравленный мозг творит непотребства – это ужасно. Но непотребства – это следствие. Больного, может быть, и можно принудить вести себя хорошо тем же электричеством, только мы не устраняем причину – болезнь. Наоборот, устранив болезнь, мы сделаем из садиста нормального человека. Добро же в поведении больного всё же есть. Это урок тем, кто травит мозг спиртным и сигнал тем, кто занимается лечением. Своего рода крик о помощи. Как кашель у простудившегося.

– Не буду спорить. Хотите считать так – считайте. К сожалению, мне уже ехать нужно. Если есть конкретные вопросы – спрашивайте.

– Были ли те, кто не возвращался? В смысле, исчез в лесу навсегда? Не за всё время, а с момента, когда всё началось? – сбиваясь, протараторил Михаил.

Батюшка наморщил лоб.

– Да нет, пожалуй. Все возвращались. Были три случая, но тогда тела нашли. Обычные, без временных аномалий. Мужчина в соседнем селе пропал – нашли. Через три дня. И в корзине у него всё протухло. Сердце подвело. Старушку в лес понесло. Да, это, прости Господи, явление не только здесь – пять деревень охватило. Там, правда, не так много случаев, но имеются. Здесь, видимо, эпицентр.

– А со старушкой что?

– Неизвестно. Только всё, как обычно. Бутылка с молоком у неё была – прокисла. Наталья с того конца деревни полторы недели пропадала с бутылкой молока, и хоть бы что, ни кислинки. Потом подросток. Там криминал. Нашли в речке.

– Ну, спасибо, отец Александр, помогли вы мне!

Михаил попытался пожать священнику руку, но подумал, что это, возможно, будет неправильно.

– Михаил, – ответил священник, – Не за что. Вам спасибо за беседу. Если надумаете поговорить о Боге – жду.

С этими словами он протянул мужчине визитку. Перекрестив собеседника, он исчез внутри салона. Машина почти мгновенно сорвавшись с места, скрылась за поворотом.

– А он лихач, – подумал Михаил.

Глава 7

– Уехал мракобес, – услышал Михаил за спиной незнакомый мужской голос.

Он обернулся. Рядом, почти вплотную к его спине, стоял невысокий мужчина в очень сильно потёртой кожаной куртке и вязаной шапке не первой свежести, едва прикрывающей затылок. Волосы на голове были выбриты в ноль, зато тощее лицо покрывала двухнедельная щетина. Человека можно было назвать молодым, если бы не паутинки морщин под глазами, да и по всему лицу тоже. Этакий молодой старичок. «Видимо, неравнодушен к зелёному змию» – подумал Михаил. Незнакомец грыз семечки, доставая их из правого кармана куртки. Шелуху сплёвывал себе прямо под ноги.

– Игорь. Можно Гоша, – протянул коричневую ладонь мужчина.

– Михаил. Миша. Очень приятно.

– Голос ловить приехал? – в лоб спросил Гоша.

– Типа того, – уклончиво ответил Михаил, – Ты, Гоша, сам как? Видел чего? Или слышал?

– Уу, – довольно протянул Игорь, – Я такое видел – тебе в страшном сне не приснится.

– Можно поконкретнее?

– Миша, ты – человек умный, я вижу, – многозначно сказал Гоша, – Но тонкости души человеческой не понимаешь. Кто ж так разговоры разговаривает? А накормить-напоить, в баньке попарить?

Видя изумлённый глаза Михаила, Гоша расхохотался. Хлопнул его по плечу.

– Ну, темнота. Ладно, всё есть уже, но не хватает нюанса. Бутылочки для разговора, понимаешь.

– Так, где я её возьму? Магазина же нет. Могу, конечно, съездить…

– Не надо, не надо, дружище! Ты в гостях, поэтому ездить буду я. С тебя триста рублей. Извини, я на нулях. Деньги будут на следующей неделе. Если согласен – можешь подождать.

Михаил достал из кошелька три сотенные купюры.

– Я мигом, – крикнул Гоша на бегу.

Пока Михаил осознавал всю глупость своего поступка – отдать три сотни первому встречному – Гоша возник вновь, но уже с газетным свёртком, в котором угадывалась бутылка.

– Пошли, – скомандовал он.

Они вошли в крохотный домик, околоченный давно не крашеным, местами почерневшим тёсом. Скромная обстановка – деревянный буфет, стол, старый диван, самодельная полка с книгами. У печки, за занавеской некое подобие кухни. Скромно, но порядок присутствует, всё на своих местах. На стене портреты, старые ходики с неподвижно застывшим маятником. Несколько резных стульев.

– Миша, проходи, располагайся, – ответил из-за кухонной занавески Гоша.

Сам он вскоре появился, неся открытую банку рыбных консервов. Скумбрия в масле. В другой руке – тарелка с крупно нарезанными кусками хлеба.

– Картошка сейчас сварится. А мы ждать её не будем, ибо время – самый ценный ресурс, – философски заметил Гоша, распаковывая покупку.

Под слоями газеты оказалась полторашка тёмного цвета, наполненная какой-то жидкостью.

– Самогон. Чистейший натуральный продукт. Рекомендую.

Похоже, отсутствие магазина никак не прибавляло населению трезвости. Гена тоже знает про этот источник радости. Знает и тётя Нина, и вся деревня. Единственное препятствие – деньги. Их нет у Гены, нет и у Гоши. И не только. Михаила, как чужака, поили исключительно водкой. Мало ли… Приедут ребята в погонах, прикроют лавочку. Осторожность и ещё раз осторожность. На столе, как по волшебству, возникли два гранёных стакана, которые уже наполнила на треть рука гостеприимного хозяина.

– Будем здравы! – бодро крикнул Гоша, поднимая свой стакан.

– Будем, – Михаил взял свой, понюхал.

Пахло спиртом, и ещё чем-то неприятным.

– Пей смело. Исключительно на пшенице. Даже не на картошке. Не китайская отрава, – тараторил Гоша, уговаривая гостя поддержать застолье.

Михаил зажмурился, выпил. Жидкость не просто обожгла горло, а погрузила пищевод и глотку в состояние, подобное анестезии, лишив чувствительности. В желудке потеплело, словно там включили обогреватель ватт на двести. Гоша тоже старательно таращил глаза и морщился на все лады.

– Ядрёная, – пробормотал Михаил, когда к нему вернулась способность говорить.

– Ещё бы! Градусов семьдесят, не меньше.

Михаил сразу же, как прошла анестезия, затолкал в рот приличный кусок рыбы с хлебом. Стакан тут же вновь наполнился на треть. Гость яростно замотал головой. Хозяин лишь усмехнулся. Едва заметно коснулся своим стаканом стакана гостя и тут же выпил.

– Вот, теперь можно и поговорить, – сказал Гоша, понюхав корочку хлеба с лежащей на ней рыбой.

– Гоша, раз ты слышал голос, расскажи, что он говорил, – задал первый вопрос Михаил, включив незаметно диктофон.

– Подожди…, – Гоша собирался с мыслями, – Это было… было… Да, в конце июля. Так и запиши. Иду я, значит, по лесу, никого не трогаю. Иду, и тут – бац. «Стой, Игорь» – из-за деревьев мне. Оглядываюсь – никого. «Кто здесь» – спрашиваю. А оттуда, из воздуха, медленно так: «Марлактар». Так мне не по себе стало. Даже сейчас, когда рассказываю, всё равно страшно. Хотел было бежать, да ноги. Не идут, заразы. Стоять могу, а идти не получается.

– Чего тебе надо от меня? – спрашиваю.

– Поговорить, – отвечает, – О тебе, твоём будущем. Ты же хочешь узнать своё будущее, Игорь?

– Нафиг, – отвечаю, – Так жить неинтересно станет. Зачем мне это надо? Вдруг он ещё и дату моей смерти скажет. Живи потом, думай, считай. Такие вещи нам знать не надо. А ноги всё равно приросли. Так и говорили с ним. Долго говорили. Открыл он мне глаза на многое.

– Например?

– Вот, простая вещь, – Гоша встал, взял с полки толстую книгу, – У Булгакова. «Никогда и ничего не проси….». Вроде бы глупость – а нет. Думаешь, Богу есть дело до того, мечтает кто-то о симпатичной замужней соседке? Не-а. Ему нет дела до всего, что относится к человеку и его жизни. Наши смертные грехи его не волнуют, но…

Тут Гоша сделал паузу. Аккуратно поставил книгу на место. Вернулся к столу, наполнил на треть свой стакан, снова звякнул им о нетронутый стакан Михаила. Кадык дёрнулся два раза. Кусок скумбрии исчез в его почти беззубом рту.

– Бог никогда не простит человеку свою помощь. Да, если его попросить – он поможет, но не бесплатно. За это, в благодарность, человек будет обязан всю жизнь ему поклоняться. Заложить свою душу, так сказать. И Бог и Сатана действуют одинаково. Услуга в обмен на душу. А, вот когда сами предложат – так это уже платят они. Человек не остаётся должен. Как зарплата, как премия за сделанную работу. Сделал доброе дело – можешь помечтать о вознаграждении. Законы рынка – они везде, даже там, – его указательный палец снова устремился в потолок.

– Это тебе голос сказал, или ты сам придумал? – усмехнулся Михаил.

– Он, голос, – указывая пальцем в потолок, произнёс Гоша, – И, после смерти, Бог спросит не о смертных грехах, а спросит именно за свою помощь. Должок спросит.

– Это ты, Гоша, поэтому попа мракобесом обозвал?

– А кто же он иначе? Натуральный мракобес. Покайся, попроси. Такие, вот, как он, звонят, кредиты предлагают. Брать хорошо, а отдавать как? А их это не волнует. Как и попов не волнует судьба грешных душ. Он помолился, водичкой побрызгал, кадилом помахал – всё, работа сделана. Остальное – воля Божья, а указывать начальству… ну, сам понимаешь. Людей смущает, а сам чистенький. Бородку шампунем намыл – и вперёд. Видал, на каких тачках разъезжают слуги Господни?!

Действительно, машина у батюшки не из дешёвых. Ну, не на жигулёнке старом же рассекать? Хотя, есть вполне доступные неплохие модели.

– И? Что скажешь? Где, на какие шиши они их купили? А, Миша?

– Подарили, может?

– Ха-ха-ха! – громко выкрикнул Гоша, – В нашей округе таких богачей нет. Разве, что краденую кто пристроил. Либо смертельно больной всё состояние в машинку вложил. Хотя, дураки у нас тоже встречаются.

– Хорошо, Гоша, это я понял. Дальше что было?

Гоша снова налил себе.

– Миша, а ты что не пьёшь? Поддержи, уважь хозяина!

Михаил нехотя поднял стакан.

– О, другое дело, – уже пьяным голосом закричал Гоша. Выпив, он метнулся на кухню, где уже давно стояла на электроплитке кастрюля с картошкой. Вода давно выкипела, распространив по дому запах печёных клубней. Не только Гоша, но и Михаил тоже не вспомнил за разговором.

– От, блин, опять кастрюлю испортил! – сокрушённо воскликнул Гоша, после чего раздался отборный мат и зазвенела упавшая на пол крышка. Вскоре, на столе стояла почерневшая эмалированная кастрюля с дымящимися картофелинами и банка с солёными огурцами.

– А дальше, Миша, голос мне всё говорил и говорил. Мол, неправильно я живу – курю, пью. Бесполезно живу, понимаешь. Смысла в моём существовании никакого нет. Вот, я курить и бросил, на семечки перешёл. Правда, как выпью, страсть как сигаретку хочется. У тебя нет случайно?

– Не курю.

– Вот, это правильно. Уважаю. Хороший ты мужик, Миша! Давай выпьем!

Пришлось ещё раз выпить.

– Короче, поговорили мы. Я домой пошёл, а дома неделя прошла. Правда, никто не заметил, так как я в запой собирался. Как специально прошёлся по деревне с концертом. Миша, я такие частушки знаю! Хоть и матерные, но мат этот поэтище складывал. Такие выверты, такие обороты – душу выворачивает. Хочешь послушать?

– Потом, Гоша, потом. Сейчас ты мне лучше про голос расскажи.

– В общем, прошёлся я по деревне, насладил уши односельчан прекрасным – и всё, они решили, что Гоша в запое. Никто, ни одна сво… душа не вспомнила обо мне. Где был целую неделю? Где-то пьёт, а где?… Матушка померла, и не осталось у меня никого. Если и сдохну – найдут по запаху только. Воздух портить начну – так сразу и найдут.

– Соболезную, – с сочувствием в голосе проговорил Михаил.

Напротив него висел чёрно-белый женский портрет, с которого улыбалась довольно красивая женщина в чёрной кофте и белых бусах на шее.

– Она?

Гоша молча кивнул. Он уже был пьян. Ничего нового вытянуть из него сегодня скорее всего уже не получится.

– Гоша! – громко крикнул Михаил, видя, как хозяин уже клюёт носом, – А пить бросить не желаешь? Голос дело говорил.

– Не-е-е, – вяло замотал головой Гоша, – К голосу я ещё ходил, потом… Ответы на вопросы искал. Умный он, зараза. Пока разрешил не завязывать.

– Слушай, своди меня туда.

Но Гоша уже спал. Перетащив его на диван, Михаил аккуратно поставил недопитую полторашку в буфет, осторожно прикрыл за собой дверь. «Раз Гоша ходил к голосу не один раз, то смогу и я», – размышлял Михаил, возвращаясь от Гоши. Да, неудобно будет перед хозяином – с ним пить отказался, а с кем-то нарезался. Хоть и немного он выпил, но всё же, крепость напитка давала о себе знать. Уже стемнело. Чёрные ветви берёз махали ветвями на фоне стремительно темнеющего неба, графитовые отблески которого мелькали в дорожных лужах. Горели фонари на столбах, светились окна в обитаемых избах. На часах было уже девять двадцать вечера.

Глава 8

К счастью, оправдываться не пришлось – хозяин был уже дома. Вернее, домой пришло только тело, душа же витала среди прекрасных миров его фантазии. Тело храпело на диване. Тётя Нина приложила палец к губам.

– Миша, не шуми. Проснётся – до утра спать не даст, – прошептала она.

Прямо на кухне поставила перед ним миску с жареной картошкой. Михаил отказался. Выпив холодной воды и почистив зубы, неслышной тенью проскользнул к кровати. Утро не принесло неожиданностей. Гена, естественно, ни на какую работу не поехал. Нахохлившись, сидел на кухне, вяло болтая ложкой в тарелке супа.

– Вот уволят тебя дурака – и правильно сделают. Учти, денег не дам. Сначала пенсию заработать надо. Я-то заработала, а ты – нет. Жрать на что будешь?

– Ой, отстань, ради бога! – нехотя, но с раздражением отмахнулся Гена, – И так подыхаю, а ты прилипла, как стервятник – бу-бу-бу.

– О, Мишаня проснулся! – обрадовался Геннадий, увидав гостя, – Как спалось?

– Генка, отстань от человека, – осадила тётя Нина.

Геннадий тут же замолчал.

– Миша, садись завтракать, – любезно предложила хозяйка.

Есть совсем не хотелось.

– Я позже, тётя Нина, – ответил Михаил.

Приняв обязательные водные процедуры, он включил ноутбук. Канал нуждался в его регулярном посещении. Нужно ответить на комментарии, слить свежий материальчик. Аудитория ждала сенсаций, только вот по новому расследованию публиковать было нечего. Совсем нечего. Рассказы сельчан ничем не подкреплены – таких перлов в сети навалом. Собирать сплетни и фантазии большого ума не надо. Человек, может быть, просто сочиняет на ходу, а блогер записывает, открыв рот.

– Мишаня, – послышалось сзади.

Геннадий подкрался незаметно, отчего Михаил реально вздрогнул. На него смотрели отёкшие глаза хозяина, полные мольбы.

– Сотни три дашь? В долг, не думай. Трубы горят, поправиться надо. Потом свожу, куда пожелаешь. Или поедем, только рулить тебе придётся – я на стакане, сам понимаешь, – прошептал Гена, дыша перегаром.

Михаил молча отсчитал деньги. Гена тут же испарился, вместе с запахом. На сегодня в планах у него было повторное посещение Гоши. Идея сходить туда, где голос, казалась привлекательной. Почему бы и нет? Диктофон с собой, камера тоже. Всё записать, задокументировать. Конечно, таинственный голос вряд ли прибавит популярности каналу – такой фокус может выкинуть любой школьник. Но, хоть что-то. Да и временной парадокс зафиксировать можно. Снимать непрерывно. На экране будет отображаться время, поэтому обвинить его в подделке будет сложнее.

Гоша был дома. Дверь оказалась не запертой, проникнуть в его жилище труда не составило. Он спал на диване. На полу валялась пустая полторашка. «Уже опохмелился», – с досадой подумал Михаил.

– Гоша, вставай, – он потряс мужичка за плечо.

В ответ раздалось лишь мычание.

– Подъём! – закричал Михаил.

Гоша открыл глаза.

– О, Миша! А я тебя не дождался, извини. Но, сейчас сбегаю. Правда, закусить нечем…

– Гоша, ты обещал меня сводить к голосу.

Гоша попытался думать, но безуспешно.

– Вчера что ты мне говорил?

– Раз обещал – сделаю. Раз мужик сказал…, – Гоша с явной неохотой встал со своего лежбища, – Мне бы чутка поправиться.

– Потом, Гоша, потом. Сначала, своди меня туда, пожалуйста. Я тебе две полторашки куплю, обещаю.

Конечно, Гоша вчера ничего не успел пообещать. Но эта маленькая ложь очень помогла сейчас Михаилу. Разумеется, оставь он сейчас Гошу в покое, далеко не факт, что вечером или завтра утром он будет трезвым. Придётся ждать неделю, месяц, если алкоголь не решит поставить точку в этом марафоне и в жизни Гоши. Парня, конечно, жаль, но это – его жизнь, его выбор. Сейчас, кроме всего прочего, он – важный свидетель, и от его слов и действий реально зависит успех всего предприятия. Выгорит – будет ему и нарколог, если голос не справится. Они шли по ковру опавшей листвы. Почерневшая трава местами покрылась инеем. Она была мокрой, очень мокрой. Её заросли окружали деревню со всех сторон. Никто не косил луга, потому что коров не было. Зачем, если есть в продаже молоко, пусть и в соседнем селе? Сюда тоже приезжала автолавка два раза в неделю. И молоко, и сметана, и масло были в наличии. Штаны вымокли моментально. Изо рта шёл пар. Гоша, хоть и пьяный, шёл быстро и уверенно. Михаил едва поспевал за провожатым, не забывая вести съёмку. Он специально оставил свои наручные часы у Гоши в домике, показав на камеру, как упаковывает их в пластиковый контейнер, опечатывает листком бумаги, на котором он и Гоша поставили свои подписи. Время на часах и на камере было синхронизировано. Часы показывали ещё и дату, что было немаловажно. Теперь камера будет работать до конца путешествия.

– Вот, здесь, – Гоша резко остановился.

Место голоса оказалось возвышенностью, окружённой мокрым логом с торчащими из него ярко-красными соплодиями белокрыльника. Вековые сосны распустили свои корни, торчащие из песчаной лесной почвы. И да, все штаны были усеяны семенами череды, колючки которых чувствовались даже через плотную ткань. Они замолчали. Тишина прерывалась лишь порывами ветра, да дыханием двух мужчин. Михаил сделал краткий комментарий, замолчал. Установил таймер на телефоне, чтобы быть точнее. Минут пять почти полной тишины.

– Гоша, ты ничего не перепутал? – полушёпотом он спросил приятеля.

– Не-не, это место. Видишь, можжевельник засохший? Я от него палку отрубил, когда назад возвращался первый раз. Страшно вдруг стало. Показалось, что не лог это, а трясина. Вот палку и вырубил. Она и сейчас дома стоит. Хорошая вещь, не гниёт.

– Марлактар? – крикнул Михаил.

Зрачки Гоши расширились от ужаса.

– Ты что?! Нельзя!

– Почему же, нельзя? – поинтересовался блогер.

– Так, нельзя и всё. Мы не знаем, что стоит за голосом. Поговаривают, что сам Сатана. Позовёшь его – считай, пропал.

Михаилу стало не по себе. Небо закрыли тучи, заморосил дождь. Прошло более получаса, а голос так и не появился.

– Сворачиваемся! – скомандовал Михаил к радости Гоши.

Михаил достал телефон и сфотографировал напоследок лес, лог и кусты. Часы, оставшиеся в домике Гоши, показывали точно такое же время, что и часы на смартфоне, и на камере. Всё впустую. Выдав Гоше обещанную премию на «два пузыря», Михаил вернулся в своё жилище. Геннадий отсутствовал, тётя Нина хлопотала по хозяйству.

– Ты где был, Миша? Не позавтракал даже, – заохала она, увидав гостя, – Поди, аппетита не было? Я бы налила стопочку, если б не Генка. Ай, да всё равно нажрался уже!

В её голосе чувствовался укор. Пришлось позавтракать. Да, за эти дни он выпил больше, чем за целый год. Печально, но таковы издержки ремесла. Загрузив фото и видео на ноутбук, он принялся изучать материал. Чтобы лучше слышать, надел наушники. Видео крутилось, но не было ничего необычного. Шорохи от шагов, шуршание одежды, треск сучьев. Обычная лесная прогулка. И на «месте голоса» тоже ничего. Михаил эту часть разобрал чуть ли не на отдельные кадры. Лес, деревья, осенняя слякоть и дождь. Осмотрел каждый ствол, заглянул в каждый куст. Окончательно потеряв надежду, он принялся за фотографии, сделанные телефоном. Та же картина, хотя… На одном снимке дерево – то, что рядом с засохшим можжевельником – выглядело чуть толще, чем в следующем кадре. Увеличил. Пропустил через фильтры. Есть! Чёрная фигура на фоне светлого ствола сосны. Он наблюдал за ними. Наблюдал, прячась за деревом, едва-едва выглядывая из-за него. Чёрный силуэт в плаще с капюшоном. Попался, Марлактар! Михаил скопировал изображение на все носители, закинул в облако. Не ахти что, но кое-что есть. Увеличить так, чтобы можно было разглядеть детали, не получилось. Что-то чёрное, а что – непонятно? На силуэт человека в капюшоне похоже, только этого мало. Нужен ещё материал. Михаил открыл тетрадь Димы-Профессора. Пролистав его рассуждения и гипотезы, остановился на карте, нарисованной простым карандашом. Она пестрела точками, обозначающими места контакта людей с голосом. Картограф из него так себе, хотя всё более-менее понятно. Вот деревня, вот речка, вот место упокоения буратин. Всё видно, как на ладони. Например, если пройти чуть дальше того места, где они с Геной встретили Диму, то можно попасть в одну из точек контакта. Замечательно. Стоит сходить туда прямо сейчас. Путь известен, Гена уже не требуется. И да, все вылазки в лес Михаил совершал не один, а с Геной или с Гошей. Конечно, это только догадка, но вдруг голос является только одиночке? Если так – есть шанс записать его уже сегодня, да и фоток добавить. И Михаил удовлетворённо улыбнулся и потёр ладони.

Глава 9

Вскоре Михаил уже шагал по знакомой дороге. Начинало темнеть. Морось превратилась в снежинки, противно щекочущие лицо. Мост через реку выглядел куда более хлипким, чем в темноте. Он качался, скрипел, грозя рухнуть в чёрную воду. Пахло дымом, картофельной ботвой, капустой. Да, скоро зима. Вот и тропинка в лес, но ему туда не надо, а надо пройти по дороге ещё метров двести пятьдесят. Именно так утверждал навигатор в смартфоне, куда он перенёс точку контакта с карты Профессора. Дорога только называлась дорогой. Едва видимая в траве колея пересекалась упавшими стволами елей, берёз, осин. Всё гнилое, осклизлое. Кое-где стволы были распилены, отпиленные куски лежали на обочине. Михаил тяжело вздохнул. Хорошие дрова получились бы, но нельзя – свежие. Пусть полежат, сгниют – тогда, пожалуйста. У него на канале была статья про это. Упала ёлка. Всё равно она жить больше не будет. Почему бы не взять? Он возмущался, возмущались и подписчики. Выплеснули эмоции, посотрясали воздух и интернет, успокоились. Ничего не изменилось. Вот и цель – небольшая полянка на обочине дороги. Лес отступил, оставив место для кустиков брусники. Даже сейчас на них краснели ягоды. Михаил с удовольствием набрал целую горсть и отправил её в рот. Приятный кисло-сладкий вкус взбодрил. Несколько фоток на телефон, камера снимает. Всё норм. Мужчина огляделся. Едва заметная канава, вырытая давным-давно, почти исчезла, оставив лишь небольшую борозду, залитую водой и заваленную гнилыми обломками стволов деревьев. Он легко перепрыгнул её, углубившись в лес, где чернели кудрявые мохнатые ели. Перепрыгнув через трухлявую колоду, он неожиданно остановился и замер.

Среди леса, между лежащими на земле останками деревьев, стояла избушка. Не на курьих ножках, а на внушительного размера валунах, почти утонувших в болоте. Чёрная древесина сруба, окошко, застеклённое мутным от грязи стеклом. Рама и наличники хранили остатки побелки или белой краски, но вездесущие лишайники облепили их густой коркой. Странно, Гена ничего не говорил про избушку среди леса… На крыше, покрытой еловой дранкой, торчала кирпичная труба, из которой вился сизый дымок. Хлипкое крылечко с четырьмя осклизлыми ступеньками вело к массивной дубовой двери с деревянной ручкой из куска кривой болотной сосны. Это следовало снять особо, как и окружающий лес, что он и сделал. Прямо, избушка Бабы Яги. Унимая торопливый ритм сердца, он всё же нашёл в себе смелость подняться по ступенькам. Постучал в дверь. Тишина. Помявшись, стукнул ещё, уже от души. Снова никакого ответа.

– Хозяева! – крикнул Михаил что есть мочи.

Только свист ветра, больше ничего. Дёрнул дверь на себя. Маленькая снаружи, внутри избушка оказалась весьма просторной. Посредине избы стояла давно не беленная русская печь, в которой догорали дрова и чернели три приличных чугунка. Два ухвата и кочерга стояли рядом, прислонённые к стене. Деревянный некрашеный пол, потемневшие брёвна на стенах. Косички лука и чеснока висели прямо над печкой. Пучки трав, кореньев, шкурки животных – всё это висело под потолком. В избе оказалось тепло, даже жарко. На печи одной бесформенной кучей лежали подшитые валенки, старые одеяла. Большой дубовый стол у окна был накрыт. В центре его дымился пузатый самовар, рядом – чугунок со свежесваренной картошкой, миска с грибами, приправленными сметаной, миска с солёными огурцами, да миска с квашеной капустой. Всё глиняное, даже чугунки. Хозяева явно собирались трапезничать, но ещё не бросили свои дела. Михаил замер. Его желудок отчаянно подавал голодные сигналы, игнорировать которые оказалось просто невозможно. Хотелось сесть за стол и наброситься на еду, но воспитание не позволяло это сделать.

– Хозяева! – крикнул ещё раз Михаил.

Вдруг бесформенная куча на печи зашевелилась, явив старушечью голову в неопределённого цвета платке, завязанном на лбу узлом.

– Ась? – простонала старуха скрипучим голосом.

Увидев гостя, расплылась в улыбке, обнажив почти беззубый рот с парой жёлтых, чудом сохранившихся, нижних клыков.

– Неужто гости ко мне пожаловали! Ой, а я прилегла чуток, да и задремала. Поди печка уже прогорела?

Одеяла пришли в движение, и скоро хозяйка, ловко спустившись с печи, предстала перед Михаилом.

– Тебя как звать-величать, гость незваный? – спросила она.

– Михаил я, пришёл из деревни Гадюкин Яр. Она рядом, за речкой.

Старуха засмеялась, снова обнажив клыки.

– Милок, ой насмешил. От моей избушки до ближайшей деревни не одна сотня вёрст будет. Болота кругом, да лес дремучий. В этом годе ты первый ко мне пожаловал.

– А вас как зовут? – хрипло спросил Михаил, оторопев от услышанного.

– Меня-то Аграфеной кличут, хотя я Аграфена на семьдесят процентов всего, – ответила старуха, вогнав гостя в окончательный ступор. Она ещё и проценты знает. Но, как Аграфена может быть на семьдесят процентов?

– Бабушка, а это как – на семьдесят процентов? – спросил он почти шепотом.

– Не вся, значит, я Аграфена. На тридцать процентов я Настасья. Сестра моя так звалась. Померла она давно, а упокой не нашла. Вот, пришла обратно, и в меня вселилась. Так и живём в одном дряхлом теле вдвоём. Я ей только тридцать процентов себя уступила – больше не дам. Стервой она была, да и сейчас – стерва. Сейчас она спит, а как проснётся – хоть из дома беги.

«Филиал дурдома» – подумал Михаил. Бабулька из ума выжила, но хозяйство держит. И картошечка есть, и капустка.

– Это всё Настасья. Я уж едва на печку залезаю. Она по хозяйству хлопочет. Пока спала, Настька и на стол собрала, видать. Ждала тебя, милок, не иначе. Всё из погреба вытащила. А ты угощайся, садись за стол. Кушай, гость дорогой, да рассказывай. Редко мне с живым человеком покалякать доводится. Настасья надоела – жуть. Не знаю, как от неё избавиться. Шла бы в лес, в свою могилу. Все покойники в могилах лежат, живым не мешают. Ох, видать не принимает её земля-матушка, не принимает.

Аппетит тут же исчез, как и появился. Старуха чокнутая, это точно. Что за грибы она приготовила, Бог весть? Да и картошка теперь не внушала доверия, как и капуста с огурцами. Неизвестно, на какой травке она всё это засолила-заквасила. Отравиться – раз плюнуть.

– Нет, тётя Аграфена, я пойду пожалуй. Скоро стемнеет, да и Настасья проснуться может.

Старушка каким-то образом телепортировалась к выходу, загородив собой проход. Странная прыть для ветхой старухи, которая едва на печь залазит.

– Неужели побрезговал? Не уважаешь хозяйку? Вот оно – современное воспитание. Ну, посиди, поговори со мной. Настасья ещё не скоро проснётся.

Михаил нехотя опустился на лавку, поставленную аккурат возле стола.

– Вот, другое дело. Не хочешь есть – сейчас кваску принесу. Он у меня ядрёный – слезу вышибает.

Михаил почувствовал, что действительно хочет пить.

– Кваску можно, пожалуй. Несите.

Старушка резво метнулась вон, но вскоре вернулась, неся кринку с квасом. Налила его в глиняную кружку, протянула гостю.

– Пей, милок, квасок. Он и сил прибавит, и настроение подымет.

Михаил замер.

– Неужто с градусом?

– Да что ты, что ты, никакого хмеля. Ржаной солод, мёд да вода. Малых детей таким поить можно. Пей, давай!

Михаил сделал маленький глоток. Действительно вкусно, лучше магазинного. Ржаным хлебом отдаёт. И сладкий немного. Ладно, поверим. Он выпил всю кружку. Жажда отступила, напиток теплом опустился в желудок.

– Ну, вот. Теперь покушаешь? – ворковала старушка.

Михаил взял из чугунка картофелину, замечая, как теплеет взгляд хозяйки.

– Может, ночуешь у нас? От моей избушки потемну ходу нет. Ежели леса не знать, в такую глухомань зайти можно, что и не выйти – сил не хватит. В чащу ноги сами несут, а обратно леший не пустит, силу с ног снимет. Многие уходили, да не многие вернулись. А ежели на реку Черемшанку выйдешь – считай, покойник. Почти никто оттуда не возвращался.

Михаил достал смартфон. Странно, но бабулю совсем не заинтересовала странная штуковина, излучающая свет, хотя она с интересом рассмотрела и рюкзачок, и сапоги и костюм мужчины. Осмотрела, ощупала своими коричневыми морщинистыми пальцами, оценила:

– Хорошая одёжа, хорошая. Где такую шьют?

Сеть была. Включив карту, он принялся искать реку Черемшанку, но безуспешно. Такой реки не было в радиусе ста километров, да и далее – тоже. И да, геолокация указывала на точку, рядом с бывшим мостом. Техника не подтверждала слова бабуси.

– Тётя Аграфена, а мы ведь совсем рядом с деревней находимся. Пять минут ходьбы.

– Тьфу ты! – всплеснула руками бабка, – Я почти сто лет здесь живу. Молодкой весь дремучий лес обползала, даже Черемшанку издали видела. Уж получше твоего знаю – есть тут деревня или нет. Ты, милок, игрушку свою спрячь, да ешь досыта, пока Настасья не проснулась. Она тебя точно из избы не выпустит – заболтает насмерть. Ешь, пей. Путь тебе далёкий предстоит, ежели не останешься на ночлег.

– Так, Настасья…., – робко возразил Михаил.

Тепло нагнало сон. Хотелось лечь прямо на лавку и забыться сном.

«Опоили» – мелькнула мысль. Нет, пора, пора. Сделав ещё с десяток снимков внутреннего убранства избы, Михаил стал прощаться с доброй бабулей. Сон как рукой смело. Ему даже стало стыдно за свою неосторожную мысль.

– А что Настасья? Хоть и стерва, но тоже человек. Хошь идти – иди, конечно. Держать не стану. Иди в свою деревню.

Мужчина уверенно двинулся к выходу. Напоследок задал ещё вопрос:

– Тётя Аграфена, а кто такой Марлактар?

– Пёс его знает. Про это лучше у Настасьи спросить – она с ними якшается.

– С кем якшается?

– С духами. Я в них ничего не понимаю.

Во взгляде старушки мелькнуло что-то нежное. Так смотрит на сына мать, провожая его в дальнюю дорогу.

– Иди, но под ноги гляди. И по сторонам не забывай, а то на Черемшанку выйдешь.

– Что же в ней такого страшного, бабушка?

– То тётя, то бабушка. Хотя, какая я уже тётя. Хожу, скриплю, развалюсь скоро. А Черемшанка – гиблое место. Никто оттуда не возвращался, только несколько человек назад возвратились. Сами тощие, головы седые, глаза бешеные. Говорят – западня это. Мышеловка. Идёшь от реки – и снова к реке приходишь. Так и бродили, пока из сил не выбились. На излучине болотце оказалось. Топкое. Решили через него идти – больше некуда. Всё исходили, истоптали. Раз всё равно помирать, так уж так. И вышли. Только до дому не все добрались. Кто из Черемшанки той воды испил, у того жар начался, а идти-то сто вёрст с гаком. Пока силы были, они на плечи сотоварищей опирались, а как силы кончились – легли на землю, и встать не могут. Конечно, понесли их на носилках. А потом и померли они. Только пять человек из двух дюжин и вернулись.

– Зачем же они ходили туда? – спросил Михаил, но старушка не ответила. За стенкой раздался стук.

– Настасья проснулась! – охнула Аграфена, – Миша, ты это, слушай: я сейчас дверь открою, а ты сигай сразу наружу. И не оборачивайся, иди. Настасья звать тебя станет, кричать – не слушай, не останавливайся.

Старушка распахнула дверь, за которой чернел в сумерках осенний лес. Михаил замер на мгновение, ища за дверью ту самую Настасью, но тут же, повинуясь зычному крику бабушки, бросился на улицу.

– Ми-и-иша, милок, подожди, я что-то сказать тебе забыла! – услышал он знакомый скрипучий голос, но останавливаться не стал, да и оборачиваться тоже. На ходу глянул на экран смартфона – направление верное. Сейчас будет канавка, потом – старая дорога. Он прибавил шагу.

– Миша, милок, постой! – всё неслось ему вслед.

Глава 10

Когда голос стих, Михаил остановился. Смеркалось. Еловые ветви добавляли осеннему лесу ещё больше мрака. По отметке на экране он уже миновал дорогу и находился с противоположной её стороны. Нужно вернуться. Эта сторона дороги представляла собой моховое болото, даже клюква имелась. Михаил, чавкая болотной жижей, пошёл назад. Вот и дорога, и та полянка, где он лакомился брусникой. Ну всё, пора домой. Уже прошла четверть часа, как Михаил шёл по дороге к деревне, но метка геолокации на экране замерла на месте. Он должен уже быть рядом с Гадюкиным Яром, однако окружающая обстановка говорила о том, что до человеческого жилья тут неблизко. Стемнело окончательно, плюс ко всему заметно похолодало. Крупными хлопьями повалил снег. Как назло, навстречу путнику. Ледяные хлопья облепляли лицо, щекотали нос, выдували из-под одежды последние крохи тепла. Да, осень – она такая. Михаил снова посмотрел на экран. Час минул. Указатель застыл на месте. До деревни оставалось минут пять хода. Меж тем, сугробы росли, увеличивались. Нога проваливалась в свежий снег по щиколотку, потом и по самый край голенища. Если и есть на свете чертовщина, то сейчас она вся была здесь, на этой заброшенной дороге. Вдруг Михаил замер на месте. Он увидел следы. Кто-то успел проехать по снегу на снегоходе. Нет, скорее это была механическая собака – так называют в народе тягач, к которому цепляют санки заядлые рыбаки. Кто-то проехал здесь. И достаточно давно. След почти замело, что говорило о наступившей зиме. Михаил и обрадовался, и огорчился одновременно. Сработало. Он точно, гарантированно побывал там, куда попадали местные грибники. Огорчился потому, что так и не услышал заветный голос. Ну что ж, встреча с Бабой-Ягой – тоже нехилый результат. Вот, только проблемка: как встретит его тётя Нина? Сколько он шастал по лесам? Две недели, месяц? Может, год? Вещи его давно в полиции, сам он – в розыске. Сейчас, когда стало ясно, что опасность миновала, Михаилу захотелось одновременно есть, пить и спать. Усталость навалилась на него разом, как тяжёлый мешок. Сейчас бы упасть на снег, и закрыть глаза, но нельзя. Ожил смартфон. Двести тридцать четыре пропущенных звонка. Звонил и Гена, звонили и друзья, и незнакомые люди. Сколько же сейчас времени? Он спрятал телефон в карман, присмотрелся. Когда глаза привыкли в темноте, появился огонёк фонарного столба. Деревня. Всё, приключение закончилось. Вот и мостик, занесённый снегом. Давно скованная льдом речка. Белоснежная равнина, скрывшая все неровности рельефа. Заботливо укутанные снежным покрывалом деревья.

Пять минут спустя Михаил, стуча зубами, колотил в знакомую дверь.

– Кто там? – раздался из глубины сонный голос тёти Нины.

– Это я, Михаил. Вернулся.

– Батюшки! – воскликнул голос.

Тут же заскрежетал засов. Появилась тётя Нина в наспех запахнутом старом халате.

– Мишенька, бедолага! А мы уж тебя в покойники записали. Где ж ты был-то столько времени? Ты проходи, проходи. Сейчас я Генку разбужу.

– Да, не надо, тётя Нина. Какое сегодня число?

– Так, тридцатое декабря, половина второго ночи.

Михаил почувствовал, что теряет под собой опору. Приехал он сюда в конце октября, а прогулка по лесу – недалеко – растянулась аж до конца декабря. Рекорд, можно сказать, среди остальных блудничков.

– Замёрз, поди? Обморозился?

– Да, нет, ничего. Я у бабульки одной в гостях просидел. Как раз за мостом её домик и встретил.

– Господи! – в ужасе воскликнула тётя Нина, – Так ведь нет там никакого домика и никакой бабульки. Бесы тебя окрутили.

Открылась дверь, явив на свет помятую фигуру Гены в трико и полосатой майке.

– О, Мишаня вернулся! – воскликнул он, пытаясь заключить гостя в объятия.

– Тише ты, окаянный! Человек в мороз по лесу бродил. Дай хоть согреться.

– Эх, старая. Век прожила, а не знаешь – для сугреву пол-литра полагается.

– Ага, щас! Чаю вскипячу – вот и согреется. Печка натоплена, можно человека и на печь уложить.

– Да не замёрз я, – возразил Михаил к явному неудовольствию хозяина.

– Вещи твои я в коробку сложила, – суетилась у стола тётя Нина, – Участковый приходил, только я ему сказала, что ты всё своё с собой взял. Машину хотел забрать, но я уговорила.

На столе сразу же возникла тарелка с макаронами, приправленными тушёнкой. Закипел электрический чайник. Гена тут же пристроился рядом с гостем.

– Ну, Мишаня, рассказывай! Мы уж тебя, считай, похоронили. Звонили тебе сколько раз, а телефон недоступен.

Михаил жадно поглощал еду. Говорить совсем не хотелось – хотелось спать. Тепло жилого дома только усилило это желание. Хозяйка пришла на помощь гостю:

– Да отстань ты от человека.

Прожевав, Михаил, вместо ответа задал вопрос:

– Гена, есть у вас в округе такая река – Черемшанка?

Гена недоумённо вылупил глаза.

– Нету у нас такой, – уверенно покачал головой тот.

– Он ещё про бабусю какую-то говорил, мол, у неё дом сразу за речкой у моста, – обращаясь к сыну, вставила тётя Нина, что только увеличило изумление мужчины.

– Уж точно, нет. Ни здесь, ни в округе. Я тут всё исходил, всё знаю – каждый ручей, каждый хутор. Тут хуторов раньше много было, до революции ещё. Только далеко они отсюда. За речкой разве что кузня стояла раньше, да и ту на дрова разобрали. Никакой Черемшанки никогда не было.

– Гена, а просто лесная речка? В глуши, где нет деревень и хуторов?

Гена причмокнул, вздохнул. Взял кусок хлеба, откусил малость, пожевал.

– Такой речки тоже нет. Есть одна, но она на болотах, очень далеко отсюда. И называется по-другому – Торфянка. Она в озеро впадает. Маленькое такое, болотное. Там, кстати, окунь да сазан хорошо берёт.

– Не, не то. Мне бабуся про Черемшанку говорила: кто на неё забредёт, тот домой не воротится. Кстати, бабулю Аграфеной звать. У неё ещё сестра Настасья была, но она померла.

– Батюшки! – воскликнула тётя Нина, – Страсти-то какие!

– Миха, твой рассказ почище прочих будет. Давай, показывай фотки!

– Гена, – взмолился Михаил, – Я так устал, так спать хочу! Без обид, потерпи до завтра.

– Ладно-ладно, отдыхай, – затараторил Гена, явно неудовлетворённый рассказом.

– Гена, будешь первым, кто это услышит – обещаю, – заверил его Михаил, допивая чай.

– Так, мне ж на работу с утра, – расстроенно проговорил Гена.

– Вечером покажу. Всё равно, редактировать надо, на ноутбук скачать. Всё сделаю, оформлю культурно.

– Ладно, – буркнул хозяин.

Как лёг в кровать, Михаил уже не помнил.

Утром, едва проснувшись, он сразу принялся за работу. Сначала, правда, пришлось заплатить за интернет. Ещё один временной казус. Оплата шла по нашему времени, а не по лесному. Просрочка почти на два месяца. Может поэтому до него не доходили звонки? Хотя, должно быть наоборот. Нет, не стоит забивать голову. Канал запущен капитально. Полсотни человек успели отписаться, но это ерунда. Михаил предупредил всех, что может случиться длительный перерыв. Теперь фотки. Скинув с телефона, принялся жадно изучать каждый снимок. Деревья, изба – всё есть. Печь, бревенчатые стены, Аграфена. Вылитая Баба-Яга. Это бомба. Видеокамера тоже подтвердила, что всё это не привиделось, а произошло на самом деле. И их с лесной бабулей диалог сохранился на видео и на диктофоне. Осталось не потерять эту информацию. Копировать, копировать, и ещё раз копировать. В облако, на флешки, на жёсткий диск компа. Теперь всё это следует красиво оформить. Он дал анонс: сегодня вечером на канале ожидается сенсация. Фотографии Михаил просматривал особенно тщательно. Сумерки осложнили дело. Очень трудно найти чёрную тень среди одинаково чёрных деревьев. Казалось, за каждым деревом кто-то прячется. Прогнав снимки через фильтры, поиграв с резкостью, Михаил это подтвердил. Целое полчище «марлактаров» скрывалось за деревьями. Не хватает, для полной жути, только горящих из темноты глаз. Ему стало страшно, и он переключился на избушку. Что-то в ней было не так. Точно! Свет. В избушке было светло, хотя не горели ни свечи, ни лучины, ни лампады. Откуда тогда свет? Создавалось ощущение, что свет исходил отовсюду или просто висел в воздухе. Нет ни одного источника света, а он при этом всё таки есть. Да! Вот оно! В избушке не было икон. В том углу, где они должны были быть, имелась полочка, только на ней стоял какой-то веник из трав и веток, повязанный разноцветными ленточками. Вот это сенсация! Пусть подписчики завалят комментарии своими идеями. Свет из ниоткуда, веник вместо икон. Глиняная посуда. Избушка почти на курьих ножках. Это не какое-то привидение из развалин – это круче. Гораздо круче. Ко всему можно добавить тридцатипроцентную Настасью. Поверят. После такого – поверят все. Скептики стыдливо промолчат. «В лесу, где за каждым деревом прячется злобный Марлактар, где течёт страшная речка Черемшанка, живёт бабуся, на тридцать процентов состоящая из своей умершей сестры».

Деревня есть деревня. Весь день в гости к тёте Нине приходили бесконечные бабы Нюры, Гали, Даши. Пришёл даже хромой Степан с дальнего конца деревни. Кто спросить расписание автобусов, кто попросить дрожжей, кто – пожаловаться на здоровье. И все косились на гостя, все пытались с ним заговорить. Понятное дело – им было интересно увидеть человека, проплутавшего в лесу почти два месяца. Бесконечные расспросы, разговоры ни о чём угнетали, но идти куда-то Михаилу не хотелось. Материал почти собран, а кто такой Марлактар можно узнать и летом. Сейчас в лесу сугробы – много не нагуляешь. Он покорно отвечал сельчанам, ожидая вечера. Вечером Гена выпрыгнул из своей Нивы, оставив её прямо на дороге. Не раздеваясь, бросился в дом.

– Показывай! – крикнул с порога.

С полуоткрытым ртом просмотрел всё.

– Как, прямо там, за мостом? Эка тебе повезло, дружище! – воскликнул он, досмотрев до конца последний ролик, – Это надо обмыть.

Он привёз бутылку водки. На немой укор матери ответил:

– Всё, завтра Новый год! Каникулы!

– Хоть бы ёлку принёс что ли, – съязвила тётя Нина.

– Завтра принесу. Принесём.

Михаил загрузил статью на канал. Почти сразу её просмотрели девяносто подписчиков. Хлынули комментарии, но ответить было не суждено – Гена с вожделением смотрел на уже наполненные стопки.

Вечер закончился за столом. Михаил понял, что пора уезжать. Завтра он скажет это хозяевам. Разумеется, они попросят его остаться на Новый год, но что такое праздник в деревне? Алкоголь, алкоголь… Больше ничего интересного. Ему придётся показать всем нетрезвым сельчанам свои видео, с каждым выпить и выслушать их пьяные рассказы. Сейчас здесь одни старики, но уже завтра приедут машины, привезут молодёжь. И это хорошо. Отдать хозяевам флешку с роликами. Молодёжь разберётся с ней. Все счастливы, все довольны. Он так и сделал. Тётя Нина вслух выразила сожаление, но по её глазам Михаил прочитал одобрение. Гость в доме – повод Геннадию напиться, а пить он станет обязательно, ибо в доме живёт Повод. Вечный Повод. Не нужно ждать праздника. Гостю в трезвом виде здесь проживать никак нельзя. Ну, и хозяину придётся нести тяжкую долю личного собутыльника для гостя. Геннадий возмутился.

– Как так-то, Миха? Ты же не сделал то, что мы просили! Оно осталось.

– Ну, так, Гена, сейчас зима, снег. Куда по снегу в лес?

– Я с собакой договорюсь.

– Ты же знаешь – вдвоём нельзя, а один на чужой технике я не поеду. Не работает эта ваша аномалия, когда больше одного. Я дома посижу, покумекаю что да как. Материал у меня есть. Рассказы, тетрадь вашего Профессора, свои впечатления. Пока это переварить нужно, – стараясь быть максимально убедительным, говорил Михаил.

Геннадий только махнул рукой.

– Съезди, дочек навести. Подарки купи. Не чужие ведь люди, – добавил он, чувствуя, как скис Гена.

Он лишь поднял на гостя глаза, пошевелил губами, но из них не вырвалось ни звука.

– Да, съезди! – поддержала тётя Нина, – Всё лучше, чем водку жрать.

– Разберусь, – сухо бросил Гена.

Попрощавшись с хозяевами, уложив в багажник вещи, Михаил тронулся в обратный путь, но тут вдруг похолодел от ужаса – шины-то летние. Ой-ой! Придётся ехать медленно и желательно огородами. С гаишниками лучше не встречаться вообще. Хорошо бы, но дело к празднику, и они все здесь, на дорогах. Ехать в город на автобусе, возвращаться на грузовичке, переобуваться с помощью монтажки и какой-то железяки из гаража? Нет уж, ни за что. И, полагаясь на вечный русский авось, Михаил тронулся в путь.

Глава 11

Дорога, к счастью, оказалась не только идеально вычищенной, но и посыпанной крупным песком с солью. Завернув за поворот, Михаил неожиданно увидел на обочине женщину, машущую ему рукой. Ярко-синее болоньевое пальто, такого же цвета шапка и шарф. Подъехав ближе, он остановился. И обомлел. Это была Таня. Давным-давно, когда он ещё учился в одиннадцатом классе, он встретил её. Девятиклассница, красавица. Широкое лицо с огромными карими глазами, длинные густые волосы. Тихий ласковый голос. Красивая улыбка. Подружек у неё почти не было, лишь одноклассница Вика. Таня была не такая, как все. Это Михаила и зацепило, только вот не сложился у них роман. Миша влюбился, жизни без неё не представлял, а вот сердце девушки было не в ладах с головой. Да, она тоже влюбилась, но прагматичность мышления не позволила ей принять то, что её мужем может стать простой Миша – не отличник, не лидер – а так, середнячок. С её-то данными. Фигурка, ножки, личико – хоть сейчас на обложку журнала. Об этом Таня и сказала ему однажды прямо в глаза. Два дня Миша не ходил в школу, два дня считал свою жизнь конченой. Так и не приняв случившегося, переступив через гордость, пытался вернуть любимую. Пару раз ему даже казалось, что всё наладилось. Но на выпускном Таня окончательно похоронила все отношения. В этот раз всё прошло для парня легче. Так и ушёл Миша в армию, как в новую жизнь. Служба не оставляла времени на душевные терзания, но, когда уже подходил дембель, Михаил получил письмо. От Тани. В нём она проклинала себя, просила прощения за девичью глупость. Не понимала, якобы, своего счастья. И снова всё завертелось. Она писала и звонила, он отвечал. Михаил явился к Тане на второй день после возвращения домой. Вероятно, она рассчитывала встретить совсем другого человека в образе Миши, но пришёл тот самый Миша, что писал ей стихи на страницах школьных тетрадок. На этот раз всё закончилось, не начавшись. С того самого момента Михаил вычеркнул Таню из своей жизни. Порвал и удалил все фотографии, выкинул письма. Обида прошла, осталась только сладкая тоска. Да, вырвать из сердца первую любовь невозможно.

И вот, она стояла перед его машиной. Здесь, в лесу, за много километров от города.

– Таня! – удивлённо воскликнул Михаил.

– Ой, Мишка! Не узнала, представляешь! – воскликнула она, явно обрадовавшись.

– Прыгай в машину.

Она села на заднее сиденье. Теперь Михаил мог спокойно рассмотреть Таню в зеркало. Из хрупкой девушки она превратилась в не менее красивую женщину. Всё так же следит за собой.

– Таня, ты как здесь? – спросил Михаил, прервав затянувшееся молчание.

– Да, вот, в гости приехала к одному… Неважно. Ты, Мишенька, меня в город отвези, пожалуйста, я заплачу, сколько надо.

– Без вопросов. Как живёшь? Семья есть?

– Плохо живу, Мишенька, плохо. Был муж, да сплыл. А ты как? Всё в блогерах ходишь?

Михаил не ожидал такого.

– Ну, хожу, и мне нравится. Ты-то откуда знаешь?

– Знаю, Миша, знаю. Я на тебя подписана. Я всё про тебя знаю – можешь не врать.

Вдоль дороги тянулась стройная шеренга одетых в зимние одежды деревьев. Михаил любовался этой красотой, одновременно изучая Таню.

– Что, всё так уж и плохо? Ты прекрасно выглядишь, а это уже хорошо.

– Спасибо, конечно, – смутилась собеседница, – Но я не про это.

– А про что?

– Одной надоело, до ужаса. Только я и кошка. Новый год скоро, а встретить не с кем. Подругам навязываться не хочу. Хотела на природе, а не получилось. А давай с тобой его отметим, ты ведь тоже один?

– Прямо так? – резко ответил Михаил.

Похоже, она считала и продолжает считать его своей собственностью. Когда нужно – приближу, когда мешаешь – оттолкну. Сейчас Михаил как раз нужен аж позарез. Добраться до дома и решить проблему Нового года. Прямо, без намёков, открытым текстом: хочу. Многие подписчики Михаила прятали свои имена за никами. Под одним из ников скрывалась, оказывается, Таня.

– А что? Мы – люди взрослые. Кто знает, может…

– Не может, Таня, – спокойно ответил Михаил.

– Злишься… Правильно. Имеешь право. Но пойми, мы вместе только до города. Не договоримся сейчас – не договоримся никогда. Ты тоже один. И девушки у тебя нет. К родителям, как понимаю, не поедешь. А так, вспомним былое. Просто проведём новогоднюю ночь не в одиночестве. Это ведь ты у нас романтиком всегда был, не я. Ты ведь за привидениями гоняешься. Эта ночь – волшебная ночь. Кто знает?

– Я знаю, – сухо ответил Михаил, – Таня, я не сержусь на тебя, просто не хочу. Пусть всё остаётся в прошлом. Навсегда.

Сзади раздались всхлипывания.

– Конечно, на что я рассчитывала, дура, – пропищала сквозь слёзы Таня.

– Ты ещё и рассчитывала?! – воскликнул Михаил, – Сдаётся мне, не случайно ты здесь оказалась, дорогая.

– Ты жестокий, – плакала женщина, – Да, я виновата, но я наказана уже. И ребёнок у меня был, почти. Выкидыш. Муж – алкашом оказался. Больше детей не будет. Не будет! Никогда! Я поняла – ты мне мстишь. Мстишь, да!

– Ладно, проехали, – уже мягче сказал Михаил.

Хочет встретить Новый год вместе с ним – пусть. Будет ей подарок. С другой стороны, планов всё равно больше нет, разве что переобуть ласточку.

– Таня, я с радостью проведу с тобой время. Всё, перестань плакать. Праздник как никак. Так, Таня, едем тихо, очень тихо. У меня летняя резина. Объяснять долго, поэтому выбирай: или едешь со мной, но медленно, или с кем-то другим и быстро.

– Не торопись, успеем. Время ещё десять утра, – глухим от слёз голосом ответила Таня, – Давай, выйдем, подышим воздухом. Что-то меня укачало.

Михаил остановил автомобиль и они вышли. Густой морозный воздух наполнил лёгкие. Справа и слева от дороги лежали поля, обрамлённые лесом. Вдалеке виднелись крыши домов деревни Гадюкин Яр.

– Постой! Мы же столько уже проехали! – воскликнул недоумённо Михаил.

Соображалка сигналила тревогу. Сначала он ехал один, потом появилась Таня, потом они болтали. Дорога должна уже давно закончиться. Они уже должны увидеть окраину города. Таня улыбнулась, погладила его по голове белой шерстяной варежкой.

– Мишутка мой, дурачок. Как был глупеньким, так и остался.

– В смысле?

Таня в ответ звонко рассмеялась. Она всегда так смеялась от действительно хорошей шутки. Закончив смеяться, Таня огляделась.

– Господи, красота-то какая! Миша, ты помнишь сказку «Двенадцать месяцев»? Я так хотела бы, чтобы там, в лесу горел костёр и сидели все двенадцать месяцев! Хочу подснежников! Мишутка, я хочу подснежников! Пошли!

– Куда? – сухо спросил Михаил.

– В лес! Я хочу в лес!

Её губы были влажными, дыхание участилось. Таня смотрела на него масляными от возбуждения огромными карими глазами.

– Там же снег. И нет никакого костра. А мы не в сказке.

– Какой ты нудный, Мишаня! – с досадой бросила она, – А ещё называешь себя романтиком. Да ты – прожженный пессимист, неудачник. Даже жену себе не завёл. Что, не дают?

– Тебе-то какое дело? Живу, как хочу, – раздражённо ответил Михаил, – Ты свой выбор сделала. Это ты – неудачница. Клеишься ко мне, чтобы заполнить новогоднюю ночь. Только, нужен я тебе всего на одну ночь. Чтобы подруги не смеялись, верно?

– Дурак ты, Медвежонок, дурак. Пошли.

Таня не обиделась на резкие слова. Она смело шагнула в сугроб. Михаилу ничего не оставалось, как последовать за ней. Он тут же увяз в сугробе – Таня же легко шла по глубокому снегу, совершенно не проваливаясь. Расстояние между ней и Михаилом стремительно увеличивалось.

– Таня! Постой! Подожди! – хрипел он, выдирая набитые снегом сапоги из сугроба.

Женщина остановилась, дождалась, когда Михаил, судорожно хватая воздух, поравняется с ней.

– Это не твой друг случайно? – спросила она, когда Михаил оказался рядом.

– Где?

– Да вон там, – её рукавичка указала на край леса, где действительно маячила знакомая фигура.

Это был Гена. Он шёл в лес.

– Гена! – закричал Михаил, но силуэт не обернулся.

– Дружок. Так я и знала. Вот видишь, и он не чужд романтики. Гена. Ведь так его зовут?

Михаил следил взглядом за удаляющимся силуэтом. Наверняка пошёл за ёлкой. Что же ему ближе ёлок не найти?

– Вперёд, беги спасать друга. Заблудится, замёрзнет, – ехидно сказала Таня.

И Михаил побежал. Побежал, перепрыгивая через сугробы. Снег в сапогах уже начал таять, сковывая холодом ступни.

– Гена! Генка! Стой, дурак! – орал Михаил.

Таня бежала следом, не отставая. Ему казалось, что Генка обязательно погибнет в лесу. Спасти, спасти друга! Но Гена исчез среди деревьев. Да и Михаил уже был на опушке леса. Странно. Снег куда-то исчез, явив жёлтую прошлогоднюю траву с проблесками готовящейся к цветению и росту зелени.

– Подснежники! – вдруг заорала Таня, – Вот, а ты говорил.

Действительно, среди травы желтели бутоны мать-и-мачехи. Михаил остановился, осознавая ситуацию. Да, он снова попал во временную петлю. Всё, не будет уже волшебной новогодней ночи. Но, Таня?

– Ты кто? – спросил он, вплотную приблизившись к Тане.

Она посмотрела на него тем самым взглядом, что разил его – Мишу из одиннадцатого класса – в самое сердце.

– Я Таня, – ответила она, – Пошли, а то упустим месяцев.

– Куда пошли? – хмуро ответил он, – Ты – часть этой чертовщины. Зачем ты здесь?

– Во, умница, начал соображать, – ответила она, – Да, Мишутка, я – часть всего этого. Образ Тани я взяла из твоей черепушки. Кто она такая, и где она живёт – я не знаю. Я та, которую ты представлял всю жизнь. Та, которая живёт в тебе, и будет жить всегда. Ты по-прежнему её любишь. Завидую. Ты ведь звал меня. Хотел услышать голос? Ты его услышишь.

Глава 12

Таня исчезла. Вокруг Михаила чернел весенний лес. Он огляделся. Что, если вернуться назад, к машине? Весна – значит, нет снега. Летние шины не помешают ему добраться до города, включить ноутбук и сообщить подписчикам очередную сенсацию. Правда, ни камеры, ни диктофона он с собой не взял. Ну да ничего. Поверят. Поверят, после того, что он им уже отправил. Михаил развернулся, но тут же увидел перед собой знакомую бабулю. На её спине лежал мешок, набитый хворостом.

– Тётя Аграфена, добрый день!

– Какая я тебе Аграфена?! – возмутилась старушка, – Я – Настасья.

– Добрый день, тётя Настасья. Очень жаль, что не удалось побеседовать тогда. Кстати, кто такой Марлактар?

– А ты ещё не понял, что ли? – проскрипела Настасья.

– Не понял.

– Ну, тогда и не скажу. Голос скажет, жди, – раздражённо добавила старушка.

– Ну, а всё же?

– Узнаешь сам, – отрезала Настасья, прежде чем исчезнуть в еловнике.

Михаил пошёл туда, где светлел просвет между деревьями. Мокрая почва чавкала под ногами. Просвет вроде бы был, но, стоило Михаилу пройти вперёд, вдруг исчезал. Там, где должно было быть поле, оказывалось болотце, заросшее березняком. Походив так ещё час, Михаил понял, что заблудился. Как он повёлся на этот тупой развод с Таней? Ясно же было, что она не настоящая. Таня ни разу не бывала в этих местах, да и реплики её – какие-то уж чересчур наигранные. Марлактар – вот всё объяснение. Он рулит в здешних местах. Имеет смысл пойти в еловник. Там Настасья, там огурчики с картошкой. Может быть, переночевав у сестёр, ему откроется дорога домой?

– Михаил, – раздался вдруг из ниоткуда приятный мужской баритон, прокатившись по лесу.

Он вздрогнул.

– Да, это я, – хрипло произнёс мужчина, напуганный внезапно возникшим голосом.

– Разумеется, больше же нет никого. Ты хочешь узнать, кто такой Марлактар? – спросил неизвестно откуда возникший голос.

Михаил облизал губы.

– Да, хочу.

– Эх, Михаил, для начала ты должен узнать кое-что ещё. То, что происходит в этой местности. Это миры. Или, как тебе понятнее, измерения. Они разные, но склеены в одно целое. Иногда возникают трещины, разрывы. Именно это и произошло здесь. Как рана, как разрыв ткани брюк, обнажающий нижнее бельё. Именно это и увидел ты. Мир, существовавший сотни лет до твоего рождения, вдруг предстал перед тобой. Эта Аграфена, жившая три сотни лет до того момента, когда ты появился на свет – ты её увидел потому, что заглянул в трещину, в разрыв. И эти тени за деревьями – это тоже символы разрыва. Деревья живут много лет, но, когда прошлое и настоящее соединяются вместе, мы видим как бы раздвоение.

– Постой, Голос, получается Настасья вселилась в Аграфену из-за разрыва?

– Ты правильно мыслишь, – ответил невидимый собеседник, – Но разрыв необходимо склеить. Устранить. Для этого и послан ты. Ты – Марлактар – склеиватель разрывов. Благодаря тебе и твоим стараниям тот мир, который был, будет существовать. Ты не случайно оказался здесь. Тебя послали высшие силы, что держат баланс добра и зла.

– Постой, голос, – проговорил Михаил, – Но я не умею. Я не готов.

– Ты готов, потому что это – твоё предназначение. Ты сам поймёшь, что делать. Да, и делать тебе почти ничего не придётся. Ты будешь посредником, проводником энергии.

– Да, не смогу я!

– Сможешь, – проговорил голос, и умолк.

Тишина окутала лес. Не пищали птицы на разные голоса, что обычно бывает весной. Тишина. Абсолютная тишина среди леса. И где та дорога, где его машина, на которой можно уехать отсюда?

– Медвежонок, – раздалось вдруг.

Михаил оглянулся. Рядом с ним стояла Таня.

– Танюха, – выкрикнул радостно он.

Таня улыбнулась ему.

– Эх, Медвежонок, а ведь она ждёт тебя. Тысячу раз прокляла она себя за глупость. Она ждёт тебя, Миша.

– Ты-то откуда знаешь? – отрезал Михаил.

– Да уж, знаю. Я – часть тебя, и в тебе я нашла много чего интересного. Просто поверь, она ждёт тебя. Да, её гордыня не позволяет ей сделать первый шаг, но она – женщина. Сделай первый шаг ты, будь мужиком. Она – твоя судьба, и судьба нашего мира. Только вернув её в свою жизнь, ты вернёшь в свою душу гармонию. Этого недостаточно, но без гармонии ты не сможешь стать настоящим Марлактаром.

Резкий порыв ветра, возникшего из ниоткуда, чуть не повалил Михаила с ног, сорвал с головы шапку.

– Нужно бежать! Мишутка, разрыв увеличивается!

– Куда? – в ответ крикнул он, пытаясь догнать катящийся по земле головной убор, – Я заблудился!

– Туда! – Таня указала на густой ельник, в котором скрылась Настасья.

– Так там же…?

– Беги! – задыхаясь от ветра, отчаянно кричала Таня, – Беги, иначе погибнешь!

Ветер, несмотря на густой лес, рвал в клочья еловые лапы, поднимал в воздух траву и опавшие ветки. Раздался треск, и вековая ель с хрустом упала прямо перед ними. Михаил схватил Таню за руку и рванул в чащу. Действительно, за стеной молодых ёлочек виднелся просвет, за ним поле, дорога. Автомобиля не было. Неудивительно, если хозяин оставил его на дороге зимой, а вернулся только весной. Давно угнали или увезли на стоянку. На открытом пространстве сила ветра возросла многократно. Он дул в лицо, не давая сделать и шага. Из-за поднявшихся в воздух травы и листьев видимости почти не было. Поле, заросшее густой травой, вдруг стало идти под уклон.

– Стой! – крикнула Таня, – Стой, дурак. Черемшанка.

Действительно, уклон оказался поймой тихой, если бы не ветер, лесной речки с безобидным названием. Но сейчас её воды кипели и бурлили. И вод было много – весна, паводок. Бурный поток набрасывался на берег, размывая и унося его с собой. Новые и новые слои земли смывались разгневанной рекой. Вот, показалось чёрное бревно. Да нет, не бревно. Вода размыла захоронение Буратино. Страшная кукла, лишённая левой ноги и правой руки таращилась на него. Откуда она взялась здесь? Ещё миг – и она упала в реку вверх лицом, распластав по воде оставшиеся конечности. Но не уплыла, а зацепилась оставшейся ногой за корягу.

– Что делать? – пытаясь перекричать ветер, заорал Михаил.

Таня смотрела на бурные потоки.

– В реку! Нужно перебраться на тот берег. Если идти назад – вернёмся сюда снова. Нужно плыть, – крикнула она.

– С ума сошла? Вода ледяная.

– Иначе никак. Черемшанка не отпустит.

Михаил в панике осматривал берега, ища хоть что-то, что поможет одолеть реку.

– Кукла! – воскликнула Таня, ощутимо толкнув в бок мужчину, – Кукла! Хватайся за неё и плыви. Ниже река делает поворот. Тебя прибьёт к берегу.

– А ты?

Таня взглянула на него своими безумно красивыми глазами.

– А я буду ждать тебя там, в городе. Найди меня, дурачок, слышишь?! Найди обязательно. Сейчас я – не настоящая. Я – часть этого мира, этой трещины. Так и не понял, глупышка?

Михаил обнял её, впился в её губы своими губами. Её руки обхватили тело Михаила, но тут же оттолкнули.

– Беги, не теряй времени. Ты – Марлактар, другого не будет. Не справишься – погибнем все.

Ледяная вода прихватила дыхание. Обняв огромное склизкое тело куклы, Михаил с силой оттолкнулся от берега. Оглянулся. Тани уже не было. Действительно, вскоре его ноги ощутили дно. Речка была неглубокой. Жуткое творение Профессора поплыло дальше. Михаил, стуча зубами, выбрался на берег. Река исчезла. Он стоял мокрый посреди поля. Холод сковал тело своими клешнями. Он побежал к дороге. Там всё же пришлось раздеться, чтобы выжать воду. Сделав это, он пошёл по направлению к трассе. Но, дорога редко бывает без машин. Резкий сигнал клаксона заставил вздрогнуть.

– Куда путь держите, Михаил? Мы вас уже потеряли, в розыск объявили.

За рулём сидел тот самый батюшка, с которым он говорил тогда осенью.

– Вот, промок. В канаву упал.

– Садитесь быстрее! – засуетился священник, – К Геннадию вас отвезу. Машину мы к нему отогнали. Хорошо, что знакомый эвакуаторщик подвернулся – он в его деревне дачу купил.

– Я же мокрый. А у вас тачка вон какая…

– Ничего-ничего, вода высохнет, а пневмонию схватить, я думаю, вам не хочется.

Михаила встретили обрадованные хозяева. Гена тут же истопил баньку.

– Ой, – запричитала тётя Нина, – Мокрый-то весь. Мой Генка тоже две недели по лесам шлындал. Отправила его за ёлкой, на свою голову.

Переодевшись в сухое – запасную одежду он всегда возил с собой – Михаил тут же уехал, несмотря на желание Гены напоить его «для профилактики». Хозяевам сказал, что нашёл решение проблемы, но нужно кое-что сделать в городе. Вернувшись домой, Михаил сразу занялся поисками Тани. Это не отняло много времени – Таня нашлась быстро. Взглянув на фото, Михаил оторопел: на него глядело точно такое же лицо, что и там, в лесу. Всё совпадало до мелочей, даже серёжки в ушах. И да, она была не замужем, хотя носила совсем другую фамилию. Его дыхание участилось, сердце включило максимальные обороты. Да, это нужно сделать. Нужно написать ей. Неужели, там, в лесу и у речки была она? И Михаил набрал короткое сообщение: «Привет, Таня. А ты всё так же безумно красива». Нажав «отправить», он замер. Может всё же зря он это сделал? Да что уж теперь. Поздно. Неожиданно на экране ноутбука загорелся колокольчик: есть! Сообщение от неё. Михаил торопливо щёлкнул по монитору мышкой. Татьяна предлагала дружбу. Следом тут же высветилось сообщение: «Привет, Медвежонок!». Михаил улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

Дары солнца

Глава 1

– Витаминовна что-то нынче совсем дёрганая, – Маринка задумчиво пожевала травинку, и тут же, поморщившись, сплюнула, – Тьфу ты, горькая какая.

– Ну, так лето уже к концу подходит, – деловито заметила Дина, поправив на носу очки в дешёвой пластиковой оправе, которые были ей слегка великоваты и потому постоянно сползали на кончик носа.

– И к-к-как это влияет на н-нервы директрисы? – приподняла бровь Ангелина.

Она слегка заикалась. Но подруги давно к этому привыкли и не замечали её особенности, чего нельзя было сказать о некоторых личностях в сельской школе, которые упорно, на протяжении всех школьных лет дразнили девчонку.

– В смысле? – не поняла Дина, – Я вообще-то траву имела в виду.

– Хотя Витаминовна тоже загорчила к осени, – добавила она и все трое рассмеялись.

– Можно понять. Стены в комнатах совсем отсырели весной, а в медкабинете с потолка штукатурка сыпется, – вздохнула Марина, поправив светлую прядь, что то и дело, треплемая ветром, лезла ей в глаза, – Помните, как дуло из всех щелей, сколько ни утепляли зимой окна?

– Да. Витаминовна у нас всё-таки хорошая. За нас стеной стоит, как за родных. Только вот в последнее время что-то не спешат власти помогать нашему детдому.

– И меценаты закончились, – заметила Дина, – Как не стало Бориса Павловича, так никто особо не горит желанием вкладываться.

– Д-да, кому мы нужны? Подумаешь, захудалый детдом в каком-то захолустье, – Ангелина вздохнула, положила голову на свои согнутые в коленях ноги, и уставилась на реку.

– Так, девчонки! Отставить упадническое настроение! – приказным тоном заявила Марина, – Это просто осенняя хандра приближается, но мы не позволим ей себя сломить, правда?

Подруги закивали.

– Скорее бы в школу, – мечтательно протянула она, потянувшись.

– Тебе-то, конечно, страсть, как неймётся «в школу», – язвительно заметила Дина, – Сохнешь по своему Игорю Андреевичу. Можно подумать, мы не знаем, с чего ты по школе тоскуешь.

– А я и не отказываюсь, – огрызнулась Марина, и снова улыбнулась, – Девочки, какой же он всё-таки милый.

– Ну, началось, – притворно закрыла лицо ладонью Ангелина, – Сейчас польются розовые сопли, фу. Второй год каждый день слушаем твои излияния.

– Молчи, Гелька, ничего и не «фу», он красавчик. А вы просто никогда ещё никого не любили по-настоящему, – беззлобно парировала Марина.

– Но он же учитель!

– Дина, ты опять за свои нравоучения? Ну, и что, что учитель? Он всего на семь лет и старше меня, и вообще, не все же любят учиться, как ты. Я вот в школу только из-за Игоря и хожу. А так ушла бы в техникум после девятого, больно нужно зубрить эти гиперболы да синусоиды.

– Пестики да тычинки уж, безусловно, куда занятнее, – Дина ткнула Гелю в бок локтем и обе захихикали.

– Вот и смейтесь, смейтесь, жабы болотные, – отмахнулась Марина, – А мне биология очень даже нравится.

– Ну-ну, – не унимались подружки, – Если бы биологию вела Нина Афанасьевна, вряд ли ты бы её любила так же страстно.

– Бе-е, девочки, – Маринка скорчила такую мину, будто её сейчас вырвет, – Вот умеете же вы всё испортить.

Нина Афанасьевна была пожилой учительницей алгебры, которой было уже, наверное, лет двести от роду и которая, небось, учила премудростям царицы точных наук ещё самого Владимира Ильича Ленина. Она была похожа на старую ворону, укутавшуюся в чёрную свою шаль с рваными концами, ровесницу революции. Острый нос, очки в толстой оправе, длинные тонкие пальцы, похожие на птичьи лапки, довершали сходство с мрачной птицей. Сидеть за первой партой на уроках Нины Афанасьевны было сущим испытанием. Бедная старушка страдала желудочным заболеванием и то и дело портила воздух отрыжкой, сама нимало того не смущаясь. Эта гнилостная вонь в сочетании с запахом старческого тела являла собою не слишком приятную смесь ароматов. Но всё это можно было бы стерпеть в уважении к старости, если бы не скверный Афанасьивнин характер. Она была старой девой и не имела ни мужа, ни детей. То ли по этой причине, то ли ещё по какой другой, учеников она нещадно костерила по малейшему поводу и не давала спуску в выполнении заданий никому. На её уроках всегда царила мёртвая тишина и идеальная дисциплина. Да она и сама казалась покойницей, которая выбирается ежедневно из своей могилы, кутаясь в чёрный истрёпанный саван, и плетётся утром в двухэтажное здание на холме, чтобы вбить в юные умы гранит науки, а вечером вновь удаляется на погост и укладывается до утра в домовину. Некоторые из учеников поговаривали, что Нина Афанасьевна – ведьма. Причём злая. И что она потому и не вышла замуж, что повенчана с самим сатаной. Как бы то ни было, но предмет свой она знала лучше иных столичных профессоров, и требовала от учеников полной самоотдачи на её занятиях.

– Интересно, она когда-нибудь помрёт или она вообще бессмертная? – неожиданно сказала Геля, и все прыснули со смеху.

Девочки сидели на излюбленном своём месте на берегу реки, куда они сбегали в свободные часы. Здесь было тихо и безлюдно. Ограждённая от мира плотным ивняком площадка, с другой стороны выходила на широкую ленту реки, по которой проплывали неторопливые баржи, везущие свой груз издалека. Подружки любили гадать, какая баржа откуда следует и куда. Правды, конечно, они всё равно не смогли бы узнать, но сам процесс был занимателен. Ещё они обсуждали свои планы на будущее, мечтали, порой и плакали, утешая друг дружку. Все трое жили в местном детдоме села Илюшино, деля одну комнату на троих с раннего детства, попав сюда сразу из дома малютки. Отец Ангелины, невысокой, миниатюрной мышки с огромными в пол лица глазищами и курносым носом в крапинку, застрелил на её глазах из охотничьего ружья маму, когда малышке было всего два годика. После этого девочка надолго замолчала. А когда начала вопреки всем прогнозам разговаривать, то оказалось, что она стала сильно заикаться. Дина жила с матерью-алкоголичкой в комнате коммуналки. Кто из многочисленных материных ухажёров приходился ей отцом, мать и сама, небось, не знала. Когда Дине было полтора года, её изъяли органы опеки, определив в дом малютки. Через полгода мать угорела, задохнувшись в дыму, уснула с непотушенной сигаретой. Соседи успели вызвать пожарную службу, прежде чем огонь перекинулся в общий коридор. У Дины была особенность. У неё совершенно не росли волосы. Вообще. Как ни странно, брови и ресницы у девушки имелись, а вот голову венчал лишь лёгкий, похожий на пушок птенца, одуванчик. Дина очень комплексовала по этому поводу, хотя и не показывала виду. Её самой заветной мечтой были длинные волосы, чтобы чёрные, как смоль, такие же, как у принцессы Жасмин из её любимого мультсериала про Алладина. Очки её не особо заботили. Она знала, что когда вырастет и сможет сама зарабатывать себе на жизнь, то сразу же сменит их на линзы, а возможно и вообще сделает операцию. Но вот как получить желанную шевелюру, она не знала. Врачи разводили руками, не давая никаких прогнозов. Маринка, самая красивая из подруг – белокурая, как ангел и стройная, как лесная нимфа – осталась сиротой после смерти родителей, увлекающихся альпинизмом и сорвавшимися с кручи во время очередного своего похода. Бабушка недолго успела понянчить внучку, сердце не выдержало такого горя, и она ушла вслед за дочерью и зятем. А больше у Маринки никого не было. Так и она оказалась в доме малютки, а позднее в детском доме села Илюшино, раньше вполне себе процветающим и даже считающимся чем-то навроде дома санаторного типа для сирот с ослабленным здоровьем и проблемами в развитии.

С первых же лет пребывания девочки крепко сдружились, дав друг другу обет всегда быть рядом и никогда не разлучаться. Они делились секретами, открывая душу нараспашку, и никого не было у них роднее друг друга. Сколько раз боевая Маринка дралась с местными, с которыми они учились в одной школе, защищая Ангелину и Дину. Сколько раз хрупкая Ангелина выступала на защиту Маринки перед воспитателями за её проделки и шалости. Сколько раз утончённая и миловидная Дина читала подругам свои рассказы и стихи, доверяя самое сокровенное, и подруги то плакали в темноте ночи, то смеялись над острым словом будущей писательницы. «Три мушкетёра» – так называла их в шутку директор детского дома, Ирина Вениаминовна, по прозвищу Витаминовна.

Подходил к концу август и в воздухе уже пахло жжёной ботвой с огородов, пожухлой травою, яблоками, влажной землёй, грибами и тем неповторимым ароматом близкой осени, от которого почему-то всегда щемит сердце и наворачиваются на глаза слёзы. Девочки замолчали, глядя на воду, думая каждая о своём.

– Смотрите! – вдруг воскликнула Маринка, – Что-то к берегу волнами прибило.

– Бутылка обычная вроде, – протянула Дина, сощурившись.

– Идём, глянем, – Геля поднялась и направилась к кромке воды.

– Хм, точно бутылка, стекло совсем тёмное, ничего не видно, а внутри что-то есть! Слышите? – она потрясла перед лицами подруг бутылью изумрудно-зелёного цвета с толстыми стенками, сплошь покрытую какими-то царапинами.

Девочки переглянулись.

– Ну, прямо, как в фильмах про пиратов, – выдохнула Дина.

– Надо открыть её, – решительно заявила Маринка и, подняв с песка осколок ракушки, принялась ковырять плотно сидевшую в горлышке бутыли пробку.

Глава 2

Несмотря на все усилия Маринки, пробка не продвинулась ни на миллиметр. Зато девчонка уже успела разрезать себе палец острым краем ракушки и, бросив её на песок, побежала мыть ладошки в речной воде.

– Вот, держи, прижми поплотнее к ранке, кровь быстрее остановится, – Геля протянула Маринке, когда та вернулась к подругам, какой-то пожухлый лист.

– Что это? – Обычная крапива, – вон там, в кустах сорвала, она хорошо кровь останавливает. В ней содержатся флавоноиды и витамин К, – ответила Геля.

– Ага. Знаем мы твои флавоноиды, – усмехнулась Дина, – Нашептала, небось, опять своих заклинаний на траву.

Марина и Дина уже давно знали, что Геля обладает какими-то способностями, сложно было сказать точно, что именно это было, но, ещё будучи детьми, они заметили, что Геля может успокоить боль, заговорить кровь, бегущую из ссадин или глубоких царапин, коих они получали немало, лазая по прилегающему к детдому саду и окружающим его заборам, утихомирить злую собаку или самого строгого воспитателя. Геле стоило только ласково погладить синяк, жалостливо пошептать что-то над больным местом, как боль тут же затихала и уходила прочь, или же просто пристально посмотреть в глаза тому, от кого исходила агрессия и человек замолкал.

– Чего ты там бормочешь? – спрашивали Дина с Мариной подружку поначалу, дивясь её странностям.

Но Геля лишь пожимала плечами в ответ и смотрела своими огромными наивными глазищами в крапинку на девчат.

– Сама не знаю, слова каждый раз разные на ум приходят. Они словно рождаются где-то в глубине меня, вот здесь, – она показывала на солнечное сплетение, – А потом выталкиваются наружу, и губы сами шепчут. Спроси меня позже – я уже и не повторю их.

– Ведьма, – заключили со временем Дина с Мариной.

– Ой, девочки, не рассказывайте никому про это, умоляю, меня и так дразнят с этим заиканием!

– Да не расскажем, конечно. Ты, главное, сама не спались. Слушай, а может у тебя в роду были ведьмы, а? – не унимались девчонки.

– Да откуда мне знать? Я ничего толком про маму и не знаю. Помню только её глаза… Добрые… И такие же как у меня, в крапинку.

На ресницах Гели начинали дрожать слёзы.

– Эй, ну ты чего? Не реви, – подруги обнимали Гелю с обеих сторон.

– А, знаешь, – сказала однажды Маринка, – Я тут книжку читала, фэнтези, конечно, но всё же… Так вот, там говорилось, что ведьмин дар передаётся не только по наследству. Бывает, что он возникает у человека, который перенёс страшное горе, сильную травму, клиническую смерть, что-то такое, что перевернуло его жизнь в корне. Ну, как у тебя… Прости… Я не хотела напоминать тебе о маме.

– Ничего. Я понимаю. Может и так, девочки, я не знаю, – отвечала Геля, вздыхая.

Шло время и подруги уже настолько привыкли к этой особенности Гели, что и не воспринимали её как нечто постороннее. Это было частью самой Гели, такой же нормальной и естественной, как цвет волос или форма губ.

Маринка взяла лист крапивы, большой и пожухлый, и обмотала палец:

– И где только нашла её? Ведь август уже на исходе.

– Да вот здрасьте. Она до самого октября ещё будет расти. Чего ей сделается? – развела руками Геля.

– Ай, колется!

– Ничего, зато кровь остановится и грязь всякая обезвредится.

– Ладно, девочки, – Марина снова деловито глянула на бутыль, так и лежавшую у их ног на песке возле большого камня, – Давайте думать, как её открыть.

– Разбить о камень, да и всех дел, – пожала плечами Дина.

– Ага! А вдруг повредим то, что внутри?

– А с чего ты взяла, что там что-то ценное? Может мусор какой, дети играли в пиратов и отправили «секретное» послание по волнам в бутылке из-под папиного портвейна.

– Да какой портвейн? Видно же, что бутыль необычная. Стенки вон в палец, как минимум, толщиной. И ещё эти знаки…

Пока Маринка с Диной обсуждали содержимое, Геля, присевшая на корточки, и прикоснувшаяся было к бутыли, внезапно отдёрнула руку.

– Ты чего? – Маринка нахмурила бровь.

– Девочки, ну её, эту бутыль, выбросим её обратно в реку, да и всё.

– А что с ней не так?

– Не знаю. Только, когда я её потрогала, у меня в голове какие-то картинки побежали, как кино.

– И что за картинки? – девочки с азартом уставились на Гелю.

– Не могу передать, что-то очень яркое и они так быстро сменяли друг друга, что я не успевала вникнуть. Но мне страшно.

– Ой, ну всё, – Маринка отмахнулась от подруги, – Дай-ка мне её.

Она схватила бутыль и тут же, не дав девчонкам опомниться, с размаху шандарахнула ею о серый, щербатый камень, возле которого троица стояла. Раздался удар, звон, хруст – и сосуд разлетелся на мелкие осколки, из его нутра (по крайней мере так показалось всем троим) взвился и тут же развеялся по ветру синеватый дымок, а в песок выскочило что-то яркое, блестящее.

– Вы тоже это слышали? – прошептала поражённо Дина.

– Что? – Маринка деловито склонилась, чтобы поднять штучку.

– Ну, как будто кто-то вздохнул тяжело. Протяжно так… И этот дым… Может мы это самое, джинна выпустили?

– Да какой ещё вздох? Скажешь тоже. Насмотрелась своего «Алладина». Это просто ветер, – Маринка поёжилась, – Холодно уже становится. Да и смеркается. Вот и померещилось всякое.

На берег и правда уже опускались плотные, какие-то не по-августовски тёмные сумерки. В кронах кустов и деревьев сгустилась тьма, казалось, что кто-то посторонний и чужой наблюдает из их гущи за девочками. Разом стало как-то неуютно и зябко.

– Смотрите, – Маринка разжала ладонь и, склонившиеся над ней, Дина с Гелей увидели небольшую круглую вещицу.

– Это что, монета? – наконец, спросила Дина после недолгой паузы.

– Нет. Это кулон. Смотрите, тут и ушко есть, – ткнула пальцем в находку Маринка.

И правда, у кругляша сверху находилась петелька, предназначавшаяся, по всей видимости, для цепи или гайтана. Сама же подвеска представляла собою солнце, такое, каким изображают его на старинных гравюрах или зарисовках учёных-астрономов из глубины веков – волнистые, извивающиеся линии лучей, закрученные по спирали, сворачивались на кончиках крохотными крючочками, будто желая схватить своей маленькой лапкой того, кто подойдёт слишком близко, между лучами прорывались язычки пламени, по цвету отличавшиеся от основного материала, и бывшие более светлыми, а в центре небесного светила изображён был некий символ или знак в виде двух, сложенных в непонятном жесте ладоней. Это не было молитвенное сложение рук, как у верующих, или же каким-то другим, известным девочкам жесте, но разглядеть в полумраке подробности не представлялось возможным, хотя сам кулон словно бы источал тусклый, зеленоватый свет, как тот, что исходит из тубус-кварца в кабинете медсестры. Девчонкам хорошо был знаком этот прибор, им часто лечили горло и нос этим аппаратом, и потом во рту оставался вкус лета и жаркого солнечного дня.

– Марин, выброси его, а? – жалобно и неуверенно попросила Геля.

– Вот ещё! Ты видела? Он светится! Может он драгоценный?! Мы можем получить за него деньги в ломбарде. А если там не дадут, то пойдём в антикварную лавку, что в Городище, кулон же явно древний!

– А что, если он радиоактивный? Светится же! – Дина ахнула и прикрыла рот рукой, – Может, и правда, ну его к чёрту, выбросим обратно в реку?

– Так, всё, хорош! – Маринка решительно сунула кулон в карман худи, – Раскудахтались тут, как куропатки. Идём уже. А то Лариса Евгеньевна всыплет по первое число, если мы через десять минут не явимся к ужину. Она сегодня дежурный воспитатель.

И девчата быстрым шагом поспешили прочь с берега. Осколки бутыли вспыхнули в последний раз в опускающейся на землю мгле, и потухли.

Глава 3

В коридоре вздыхало что-то протяжно и уныло, охало, скрипело. Старый домовой (или детмовой?) обходил под покровом ночи свои владения и, качая головой, подмечал недостатки и убытки. Эх, если бы он только мог своими силами подправить всё то, что требовало замены, износилось, вышло из оборота, потеряло свою функциональность! Он бы давно сменил и этот изношенный линолеум, протёртый местами до дыр, и подколоченный дядей Мишей, выполняющим в детском доме номер шестнадцать обязанности и завхоза, и садовника, и сантехника, и электрика, и дворника, металлическими реечками, чтобы об него хотя бы никто не запинался. Но, несмотря на усилия Михаила Игнатьевича, несколько крупных дыр тут и там всё ж таки зияли проплешинами. Нянечки и воспитатели старательно пытались заставить их то цветком в кадке, то тумбочкой, но не всегда это получалось. Вот, например, «лысина» в самом центре коридора, что тут сделаешь, как замаскируешь её, если тут надо всё менять, а не лепить заплаты? Десятки, сотни детских ног истоптали эти полы за годы существования детдома, многие из тех детей теперь уже и сами стали бабушками и дедушками, а кого-то и в живых уже не было… Судьбы человеческие по-разному складываются. И чаще не гладко да сладко. Ходит домовой по лестницам и кабинетам, заглядывает в каждый уголок, потирает задумчиво длинную белую бороду, приглаживает лохматые вихры, вздыхает печально: «О-хо-хо». То поправит сбившуюся набок штору, то воскресит увядший лист герани на окне, то прикроет поплотнее дверь в комнату к ребятишкам – чтобы мальцов сквозняком не продуло. Ночи-то, ишь, прохладные уже какие, осень на носу. Скоро ветры придут с севера, задуют во все щели. А щелей много. Домовой поднимает голову и тревожно глядит на желтоватые потёки, образовавшие узоры по белилам потолка, озабоченно дёргает деревянную раму окна, та скрипит, ворчит, сердится, что её потревожили. На лестнице ступени стали совсем щербатые, как зубы старика. Обои в комнатах выгорели и поизносились. В душевых текут краны. Всё здесь уже надо бы менять, устроить капитальный ремонт, да вот средства из казны не выделяются, а может и есть они, да уходят другими путями-дорожками. Кому сдались сироты в какой-то глубинке? Раньше-то был у них фермер местный, Борис Павлович, душевный человек, ветеран, Афган прошёл… Помогал он детишкам, чем мог, то краску закупит, чтобы рамы покрасить, то досок на новый забор привезёт, то посуду приобретёт в городе взамен сколотой старой. Да не стало его несколько лет назад. А сыновья его не шибко горят желанием делать добрые дела да делиться нажитым. Сейчас многие так – жить для себя, захапать побольше, дом построить выше, чем у соседа, шубу надеть пышнее, машину круче, а куда это всё? Домовой вскарабкался на подоконник, где уже сидел детдомовский кот Батон, рыжий и полосатый, вздохнул снова, пристроился с ним рядом.

– Сидишь, рыжий?

Кот мяукнул.

– Ну, подвинься маненько, и я присяду, умаялся чтой-то нынеча. Одно расстройство куды ни глянь…

Домовой устроился поудобнее у мягкого и тёплого кошачьего бока, и стал, любуясь, смотреть на звёзды. Они в августе особенные – тоже лохматые, как астры, крупные, словно земля в это время ближе к небу становится, и горят, как фонарики. Быть может, и правда это ангелы светят нам с небес, указывая путь и не давая отчаяться? Человек должен верить в хорошее. Иначе сама жизнь теряет смысл.

Девчатам не спалось. Они лежали в своих постелях и перешёптывались, обсуждая вечернее происшествие, благо в этой спальне они жили втроём и посторонних «ушей» поблизости не было. Находка переходила из рук в руки, рассматривалась при свете мобильных, самых простых, конечно, но всё ж таки телефоны у детей имелись.

– Вы видели, там в центре какой-то знак? – шептала Маринка, крутя кулон перед своим носом.

Она то подносила его к носу, обнюхивая, то отводила подальше от глаз, то снова приближала, то пыталась согнуть лучи, что, впрочем, оказалось безрезультатным.

– Оближи ещё, – буркнула Дина, ожидая в нетерпении своей очереди.

– Да ну, вдруг он пропитан каким-нибудь ядом, – восприняла шутку подруги всерьёз Маринка.

– Ты давно стала такая тугодумка? – фыркнула Дина, – Будь там яд, мы бы уже по любому это почувствовали на себе.

– Ну, как сказать, не все же отравы действуют быстро, – вставила слово Геля, – Может он вообще радиоактивный? Вон, до сих пор светится. И откуда его только принесло?

– Как вы считаете, что это может быть? – Маринка, наконец, протянула солнце Дине.

– Не знаю, но ощущения от него не очень, – Геля поморщилась, – Говорю же вам, давайте его выбросим.

– Вот заладила, – уставилась на неё Марина, – Не надоело? Да может это вообще обычная детская безделушка. А мы тут раскудахтались.

– Непохоже, – Дина протянула кулон Геле, – Он такой тяжёлый, заметили?

– Ага.

– Из чего он сделан интересно?

– А вот на этой неделе поедем в город, форму закупать к учебному году, там и узнаем, – Маринка потёрла лоб.

– И как ты собираешься улизнуть от воспиталки? – подняла бровь Геля.

– Да придумаю что-нибудь. Там на рынке как раз есть ломбард. Скажу, что в туалет захотела, и сбегаю. Прикиньте, а вдруг он стоит бешеных бабок?

– Ага, и спросят тебя в таком случае – откуда ты его взяла? Своровала? – ехидно заметила Дина.

– Так и скажу, что нашла, – невинно захлопала ресницами Маринка, накручивая по привычке длинную светлую прядь на палец.

– Так тебе и поверили, – в тон ей ответила Дина.

– Вот до чего вы любите всё усложнять! Прямо не девушки, а старые бабки какие-то! Брюзжите-брюзжите. Всё путём будет! Если боитесь, можете со мной не ходить, я сама всё сделаю.

В коридоре раздались шаги.

– Тс-с-с, Лариса Евгеньевна идёт! – девчонки шмыгнули под одеяла и затаились.

Дверь приоткрылась. На пороге появилась воспитательница. Она постояла немного, прислушиваясь, затем вошла в комнату, прошла между кроватей, шаркая тапками. Девчонки старательно сопели, притворяясь спящими. Лариса Евгеньевна, склонилась над каждой, поправила одеяла, потом подошла к окну и задёрнула ночные шторы.

– Ишь, луна сегодня какая яркая, полнолуние, – услыхали девчонки её шёпот, – Недоброе время.

Дверь закрылась и подружки, выждав положенное время, выдохнули.

– Гелька, где солнце? – одними губами прошептала Маринка.

– Тихо ты, Лариса за дверью любит стоять, проверять. Спи. Под матрас успела спрятать. Никуда не денется оттуда.

Да, вести дальнейшую беседу было опасно, Евгеньевна и правда имела привычку проверять воспитанников, карауля за дверью. И если оказывалось, что те не спали, устраивала взбучку. Нет, она была добрая вообще-то, но уж очень радела за режим и порядок. Поэтому все обсуждения были отложены до завтра, и через несколько минут, поворочавшись, девчонки уснули крепким и здоровым молодым сном.

Утро ворвалось в стены детдома ярким и солнечным каскадом, хлынуло лучами во все закоулки, заиграло бликами на стёклах и даже вся обшарпанность и ветхость обстановки словно бы стала не такой явной, и сияла теперь в свете нового дня радостно и весело. Воспитатели подняли ребят рано, в их доме проживали двадцать два ребёнка от семи до семнадцати лет, и все подчинялись одному строгому распорядку дня. Для всех существовали одни и те же общие правила, заведённые давным-давно и практически не изменившиеся с тех пор, и единый кодекс чести, как его называла Витаминовна, что-то вроде мушкетёрского «Один за всех и все за одного». То ли сказывалось влияние взрослого коллектива, то ли на данном этапе жития детского дома в нём собрались неконфликтные дети, но обстановка, действительно, была дружелюбной и спокойной. Изредка случались, конечно, ссоры и даже драки, куда ж без этого, но было это скорее исключением.

– Тут вы у меня все на виду, – говорила Витаминовна, – В городе-то за вами такого пригляду не было бы. Ничего, что у нас тут ремонта нет. В жизни главное не это. Будет ещё у вас красивая одежда, жильё и прочее, а вот то, что сюда вложено…

Она стучала себе по виску пальцем:

– Того уже не отменить. А я очень, очень надеюсь, что мы вырастили вас добрыми людьми.

Ренат Александрович, водитель детдомовского микроавтобуса, как обычно собрал всех в холле на зарядку.

– Давай-давай, не ленись! – подбадривал он ребят, – На первый второй рассчитайсь!

После зарядки был завтрак, потом работы в саду и на грядках, потом обед, потом ещё дела, и ещё. Свободные часы для личного времени оставались только ближе к вечеру. Наконец, дневные хлопоты были завершены и оранжевый шар перекатился на западную половину небосклона. Подружки, взяв с собою кулон, вновь отправились на берег. Витаминовна сообщила, что за формой поедут уже завтра, планы поменялись.

– Да и чего тянуть, – сказала она, – У меня и без того хлопот к учебному году хватает. Так что готовьтесь, завтра едут девочки, а послезавтра мальчики.

Дети радостно откликнулись. Поездка в районный центр всегда была событием и её ждали. Завтра будет прогулка в парке и мороженое!

Глава 4

– Так, Ренат Александрович, вы пока поезжайте в хозяйственный магазин, список у вас есть, закупите там, что требуется, а мы с девочками останемся здесь, – Ольга Михайловна, прикрыв глаза от солнца ладонью, отдала распоряжение водителю, тот согласно кивнул.

– Заберёте нас через пару часиков, думаю, управимся к этому времени, – добавила она, и мужчина, кивнув, хлопнул дверцей и завёл двигатель, а Ольга Михайловна направилась к детям. Стайка девчонок, в количестве двенадцати человек, весело щебетала на тротуаре, поджидая воспитательницу. Поездка в райцентр всегда была для ребят событием. Во-первых, случались они не так часто, как им того хотелось бы, во-вторых, это была смена обстановки, такое знакомое до мельчайших закоулков село резко контрастировало пусть с небольшим, но всё же городком, а в-третьих, поводы для поездки бывали, как правило, связаны с приятными хлопотами. Вот и сегодня девчачью половину их детского дома привезли в райцентр, чтобы закупить школьную форму. Девочки всю дорогу обсуждали кто какую юбку или сарафан хочет, с бантом ли блузку или с воротником-стоечкой, какого цвета туфли и спортивные костюмы на уроки физкультуры.

– Так, девочки, – Ольга Михайловна промокнула лоб бумажным платочком и посмотрела на небо, с которого немилосердно палило солнце, будто желая в эти последние августовские дни выплеснуть всю свою мощь, – Ну, и жарища сегодня. Итак, девчата, я с вами, как видите, приехала одна и поэтому попрошу вас не разбегаться и вести себя прилично. Чем быстрее закончим с покупками, тем раньше окажемся в парке. Вы ведь хотите успеть погулять, правда?

– Конечно! Ещё бы! – загалдели девчонки.

– А я бы и в кино не отказалась сходить, – мечтательно произнесла Софья, шустрая кнопка с двумя косичками, торчащими в разные стороны, как у Пеппи Длинный Чулок.

– Ну уж нет, – тут же взвизгнула Юлька, её подружка, – В кино пойдём осенью, когда на улице уже не погуляешь. Слякоть, дожди! А сегодня в парк!

– А чего ты раскомандовалась? Ты тут главная что ли? – Софья упёрла руки в бока.

– А я хочу на катамаране покататься на озере! – вставила слово Лиля.

– Так, девочки, – строго цыкнула на них Ольга Михайловна, – Если вы будете стоять и препираться друг с другом, то мы вообще никуда уже не успеем и Ренат Александрович повезёт нас прямиком домой. Понятно? А вот мальчики завтра везде погуляют и будут потом вас дразнить.

– Нет! Мы уже закончили! – чуть ли не хором воскликнули девчата, – Идёмте скорее за формой!

Марина, Дина и Геля послушно поплелись следом за двинувшейся к зданию торгового центра, за которым находился городской рынок, стайкой, в спорах они не участвовали, их мысли были заняты совершенно другим. Сегодня утром Геля вынула припрятанный под матрасом кулон, и сейчас Маринка должна была незаметно отлучиться и сгонять до лавки ломбарда, чтобы узнать стоимость вещицы. Вот здорово было бы получить за неё некую сумму, Маринка уже точно знала, на что она её потратит – она купила бы ту крутую тушь, что рекламируют по телевизору. Глаза у неё от природы были красивыми, чего уж жаловаться. Но, если бы ей накрасить реснички этой самой тушью, что обещает вытянуть их до облаков, тогда в её глазах можно было бы и вовсе утонуть, как в океане. Игорь бы только раз заглянул в них и точно пропал. Девушка вздохнула и покосилась на компанию, словно пытаясь понять – не видны ли на её лице все эмоции и мысли так, что их можно считать любому. Но тем было не до неё, они уже почти дошли до отдела школьной одежды и находились в радостном предвкушении от предстоящих обновок. Маринка к выбору подошла довольно ответственно, нужно было подобрать такой вариант, чтобы и не выглядеть глупо и нелепо, но в то же время, и не вызывающе. В общем, форма должна была соответствовать требованиям школы, и вместе с тем смотреться стильно и привлекательно. В этом году девочки уже перешли в десятый класс, зимой Марине исполнится семнадцать лет, ещё один год подождать и она уже станет совершеннолетней, и тогда… Ох, уж эти мечты.

Весь последний год мысли девушки заняты были новым учителем, который пришёл в их сельскую школу первого сентября. Игорь Андреевич, так его звали, преподавал биологию, и Марина сразу же полюбила этот предмет, хотя до этого особого рвения к нему за собой не замечала. Она вызубрила наизусть все внутриклеточные биохимические реакции, принципы генетики и селекции, виды и популяции живых организмов, и прочую науку. Мало того, Марина подтянулась и по остальным предметам, так вдохновляла её эта первая, чистая и искренняя любовь, ворвавшаяся в её ничем не примечательную жизнь вместе с приходом высокого брюнета с тёплым располагающим голосом, который хотелось слушать и слушать. Марина пересела на первую парту, чтобы быть ближе к учителю и исподтишка рассматривала во время урока его черты лица, словно бы стараясь запомнить их, как художник, желающий повторить облик, перенеся тот на холст, не упустив ни единой мелочи. Хотя, по правде сказать, её мечты и желания были не такими уж и невинными. Что говорить, она часто представляла по ночам, как Игорь Андреевич признаётся ей в любви, целует её нежно, положив руки на её тонкую талию. И Маринка вспыхивала, прикасалась кончиками пальцев к своим губам, а те горели огнём от несуществующих поцелуев.

Однажды, когда она ещё училась в восьмом классе, Санёк из девятого зажал её в школе под лестницей, ведущей на второй этаж, и принялся жадно целовать прямо в губы. Маринка в ужасе попыталась вырваться, но парень был сильным и ей не удалось это сделать. Санёк прижал её к стене так, что стало трудно дышать, да ещё закрыл рот своими ртом. Фу! На её счастье прозвенел звонок, Санёк ослабил хватку, и она пулей выскочила в коридор. Больше Санёк так не делал, но постоянно бросал в её сторону влюблённые страдальческие взгляды и писал ей смс с признаниями в любви. После того, как Маринка его заблокировала, он начал передавать ей бумажные записки.

– Тоже мне Ромео нашёлся! – злилась Маринка, Санёк ей совершенно не нравился. Но вкус поцелуя она запомнила и было в нём нечто будоражащее, бесстыдное и первобытное. Она бы хотела повторить эти ощущения, но уж точно не с Саньком. А потом появился Игорь Андреевич и она пропала. Она влюбилась в него сразу и бесповоротно, ещё в тот момент, когда директриса представила им нового педагога на торжественной линейке.

– Прошу любить и жаловать, – объявила она ученикам.

– Любить, любить, – стучало в висках у Маринки и она стояла, замерев от восторга, глядя, как новый учитель, галантно поклонившись детям, прошёл к своему классу, в котором ему дали руководство. К великому огорчению и сожалению Маринки, это оказался не их девятый класс, а малявки-пятиклашки. Что ж. Зато все уроки биологии были её! Жаль, что их было всего два в неделю, она была готова проводить время с любимым каждый день по все шесть уроков. В школе Маринка усердно старалась учиться, а по ночам вздыхала и порой плакала от невозможности открыться любимому в своих чувствах. Да и если бы она сделала это, забив на стыд и дистанцию, что бы он ей мог ответить? Она была ученицей шестнадцати лет, а он учителем. И хотя ему было всего двадцать три, и разница была не столь существенной, но эта пропасть социальных законов и морали казалась ей бездонной. Но ничего, она подождёт, а когда ей исполнится восемнадцать, она добьётся его любви. Обязательно!

Выбрав себе серую строгую юбку карандаш и белую приталенную блузу, Маринка схватилась за живот и охнула.

– Ты чего? – тут же обернулась к ней взмыленная Ольга Михайловна, она изнывала от жары, пытаясь под кучей сарафанов и блуз, которые она держала в руках, забирая у девчонок одну вещь и тут же подавая им другую, не задохнуться от духоты, царившей в помещении.

– Ой. Мне в туалет, кажется, приспичило. Живот скрутило.

– Вот ещё, невовремя, – недовольно пробурчала воспитательница, – Подожди, сейчас сходим все вместе.

– Да я и сама могу, что я, маленькая что ли? – насупилась Маринка.

– Я за вас отвечаю!

– Да что со мной сделается-то? Мы же не в первый раз на этом рынке, я знаю, где что находится, – не отставала Маринка.

– Ладно, иди, – сдалась Ольга Михайловна, – Только не задерживайся там надолго и никуда не сворачивай. Сделала дело – и марш обратно!

– Конечно, конечно, не переживайте вы так, я мигом, – Маринка притворно покорно закивала и тут же метнулась к выходу.

Сердце колотилось, как бешеное, когда она пронеслась в другое крыло и бросилась в тупик коридора, где раньше находился ломбард, но, к её изумлению, его там не оказалось. Дверь была закрыта на замок, вывеска тоже отсутствовала.

– Что ищешь? – окликнула её женщина из отдела с игрушками напротив.

– Тут ломбард, кажется, был…

– Переехал он. В западное крыло, место номер 58, кажется. Там спроси, подскажут.

– Ага. Спасибо! – поблагодарила Маринка и шустро рванула в другую сторону. Кулон, припрятанный в кармане накалился и теперь грел кожу сквозь толщу ткани. Девушка сунула руку в карман и ойкнула, обжёгшись. Взяв кулон через носовой платок, она извлекла его наружу и, осмотрев, убедилась, что он в порядке, только отчего-то стал горячим. Так, сжимая его в ладони, она добежала до нужного ей крыла здания. Отыскав не без труда нужный отдел, она вбежала внутрь. Полный мужчина средних лет, одетый в широкую голубую футболку с потными подмышками, уставился на неё.

– Здравствуйте, слушаю вас!

– Я… это, – Маринка вдруг резко заробела, но тут же взяла себя в руки, – Мне нужно показать вам одну вещицу. Хочу её сдать.

– Что ж, выкладывайте сюда, – мужчина кивнул на блюдце, стоявшее на прилавке, – Поглядим, оценим.

Маринка положила солнце на прилавок и стала наблюдать за действиями хозяина. Тот внимательно осмотрел кулон, покрутив его в руках, потёр пальцами, затем ветошью.

– Странная штуковина. А откуда у тебя такая?

– Это бабушкин! – выпалила Маринка, – Она попросила меня сдать.

– А паспорт у тебя имеется? – с сомнением поднял бровь мужчина.

– Конечно! Вот, – Маринка вытащила из сумочки документ и протянула его хозяину ломбарда. Мужчина ознакомился и вернул паспорт девушке. – Жди здесь, я сейчас.

Отойдя за ширму, створки которой смыкались неплотно, он склонился над столом и принялся производить с кулоном какие-то манипуляции, капая на него из пипетки, протирая и разглядывая под лупой. Действия затянулись и Маринка начала нервничать, Ольга Михайловна рассердится и может из-за неё наказать всех остальных. То-то же потом девчонки будут ей «благодарны». Наконец, мужчина вернулся к стойке и, положив кулон на место, произнёс:

– Не приму. Вещь – безделушка.

– Как безделушка? – удивилась Марина, – Разве это не золото и платина? Ну вот же, жёлтенькое и беленькое.

– Не всё то золото, что блестит. Знаешь такую поговорку? – ухмыльнулся тот в ответ.

– А из чего же он тогда сделан? – вопросом на вопрос ответила Маринка.

– Понятия не имею. У меня тут не химическая лаборатория. Скорее всего какой-то сплав металлов. Денег он не стоит. Так бабушке и передай. Простая бижутерия. Да. И, кажется, он покрыт фосфором. Светится немного.

– «Светится немного», – мысленно передразнила Маринка, а вслух вздохнула и, забрав кулон с блюдца, сунула его в карман.

– Спасибо, – буркнула она и вышла из ломбарда. Что ж. Тут ничего не вышло, но есть ещё лавка антиквариата и она туда обязательно сегодня попадёт. А пока нужно как можно быстрее вернуться к остальным, Ольга Михайловна уже, небось, там мечет икру.

Глава 5

Ольга Михайловна, конечно же, дала нагоняя за долгое отсутствие, но как-то мимолётно и не особо строго, так что Маринка даже не расстроилась. Воспитательнице, женщине плотного и роскошного телосложения, было очень жарко в душном помещении и хотелось поскорее закончить с примерками и выйти на свежий воздух, поэтому на Маринку она шибко не распалялась – не было сил. Девчонки же перебирали все возможные варианты, бегая от примерочной к стойке с формой и обратно, никак не решаясь сделать этот извечный нелёгкий женский выбор между «вон тем» и «вот этим» платьицем. Тем временем послеобеденное солнце поубавило свой пыл. С востока потянуло лёгким ветерком. От зданий и деревьев протянулись тени, в которых можно было укрыться от жары. Форма наконец-то была закуплена и подоспевший Ренат Александрович повёз всю девичью компанию в сторону городского парка. Пакеты с покупками закинули на задние сиденья. Получился целый ворох. Ольга Михайловна устроилась в кабине водителя у открытого окна и блаженно подставляла ветру раскрасневшееся лицо, то и дело утираясь платком. Ренат Александрович что-то докладывал ей по закупкам краски и ценам на саморезы, жаловался на бешеные очереди в строительном отделе, а девчата в салоне микроавтобуса весело щебетали, обсуждая обновки и предстоящую прогулку по тенистым аллеям, вкусное мороженое и работает ли в парке фонтан или же его снова отключили из-за «дураков, что бросают в него мусор». Маринка шёпотом, чтобы не услышали остальные, пересказала Дине и Геле подробности разговора с хозяином ломбарда.

– Ну, я же говорила, что это безделушка, – кивнула в ответ Дина.

– Теперь можно смело его выбросить, – добавила Геля.

– Опять вы за своё, – прошипела Маринка, оглядываясь на девочек, – Ещё антиквар остался вообще-то!

– И как ты туда попадёшь? – Дина явно не верила в способность подруги выкрутиться в этой ситуации.

– Придумаю что-нибудь, – буркнула Маринка.

Впереди показались распахнутые гостеприимно главные ворота городского парка и вскоре все высыпали на площадку перед входом.

– Ольга Михална, я ещё по своим делам скатаюсь, а ты маякни, как нагуляетесь. Жена просила для дома кой-чего прикупить, – сказал Ренат Александрович и, получив согласие коллеги, тут же отбыл.

– Ну что, девчата, по мороженому? – предложила воспитательница и все, загомонив, направились в сторону киоска, стоявшего по правую руку от входа в парк.

Маринка, получив свою порцию сливочного пломбира, и откусив от рожка большой кусок, принялась мысленно разрабатывать план «побега». Она даже не заметила, как съела лакомство.

– Ольга Михайловна, а можно я себе ещё мороженого куплю? На свои, карманные, – обратилась она к женщине.

Та обернулась, развела руками:

– В киоске обеденный перерыв. Подожди полчаса.

– А я сбегаю в другой! Тот, что на углу находится, на перекрёстке! – будто бы внезапно вспомнив, воскликнула Марина.

– Ещё чего! Это уже за пределами парка. Мне что же, разорваться?

– Ну, Ольга Михална, – заканючила Маринка, – Зачем разрываться? Ну, что я, маленькая что ли? Я, между прочим, могла бы вообще после девятого поступить в колледж, и жить одна в городе! А вы меня до угла боитесь отпустить.

– Ох, заноза, ладно, иди! Только быстро! – сдалась воспитатель.

– Тогда и мне тоже купи мороженого!

– И мне!

– И мне! – понеслось со всех сторон, и Маринка поджала, было, губы, но тут же сообразила, что на этом можно будет отыграть время, сославшись на то, что долго выбирала заказанные девочками вкусы.

– Всем куплю! – пообещала она и, взмахнув волосами, развернулась и шустро засеменила к воротам. Очутившись за пределами парка, она оглянулась назад и убедилась, что никто не смотрит ей вслед и вообще никому нет дела до неё. Ольга Михайловна с девочками уже удалялись по дорожке вглубь аллеи. Девушка вприпрыжку припустила по тротуару в сторону светофора.

Лавка антиквара на удачу располагалась как раз через дорогу от парка, и добраться до неё Маринке не составило никакого труда. Эту вывеску она видела много раз, когда они проезжали мимо, лишь бы только магазинчик тоже куда-нибудь не переехал, как и ломбард! Она перебежала через дорогу в тот момент, когда уже загорелся красный сигнал светофора, и водитель, стоявший на перекрёстке, нажал на клаксон и показал через лобовое стекло кулак. Маринка только хмыкнула и бросилась бежать дальше. Некогда ей ждать. Одно здание, второе, третье, а вот и она! На первом этаже девятиэтажки виднелась вывеска «Антикварная лавка», тщательно выведенная красной краской на дереве в эдаком винтажном стиле. Маринка перевела дух, наспех пригладила взъерошенные волосы, потянула на себя ручку, звякнул колокольчик над дверью, и она попала в мир чудес. Здесь даже запах стоял особенный – какой-то пыльной старины, древности, тишины и строгости. Как в библиотеке, но только ещё таинственнее. На полках вдоль стен разместились настольные лампы с абажурами и без, статуэтки, сувениры, шкатулки, в углу, на тумбе, покрытой вязаной салфеткой стоял патефон, а рядом с ним – большая стопка виниловых пластинок в бумажных конвертах. Чуть дальше водрузились самовары разных мастей и посуда. В двух массивных, тёмного цвета, застеклённых шкафах у противоположной стены лежали броши и бусы, серьги и браслеты, серебряные ложечки и колокольчики, какие-то значки, флажки и ещё какая-то мелочь. Маринка не стала приглядываться. Время её было ограничено.

Из-за прилавка навстречу ей поднялся пожилой мужчина, можно сказать дедушка, несмотря на жару облачённый в клетчатый пиджак, рубашку и галстук.

– Здравствуйте, сударыня, чего изволите? – учтиво обратился он к Марине, и та засмущалась.

– Ну, словно в романе каком-то, – подумала она.

– Может быть вы ищете что-то конкретное? Могу подсказать вам.

– Да нет, я… Я наоборот. Показать хотела. Одну вещицу. Это бабушкина. Она умерла. А я у неё в шкатулке нашла этот кулон, а мне он ни к чему, ну я и подумала… Может он… Паспорт с собой у меня есть, если что…

Она не знала, как ей сформировать мысль так, чтобы выглядело правдоподобнее и не слишком корыстно.

– Вы хотите предложить его мне, верно? – помог ей старичок, весь вид его был таким благообразным, что Марина невольно сравнила его с добрым волшебником из сказки. Старик Хоттабыч – точно!

– Да! – без лишних слов Маринка вынула из кармана кулон и положила его перед старичком.

Тот прищурился, нацепил на нос очки, взял кулон в руки, и, как показалось Маринке, с большим интересом принялся рассматривать вещицу, вертя её во все стороны. Девушка уже было обрадовалась и принялась прикидывать в уме какую сумму он предложит ей за находку, как неожиданно взгляд старичка вдруг потух, словно некто невидимый шепнул ему на ухо о том, что вещица никчёмна, и он протянул кулон обратно Маринке.

– Держи, деточка, к сожалению, я не смогу принять его.

– Почему? – с нескрываемым удивлением разочарованно протянула Маринка, – У вас же магазин всяких старых вещиц, а кулон точно старый.

– Понимаешь, вещь должна быть не просто старой, она должна нести некую ценность для того, чтобы я нашёл для неё местечко в своей лавке. А этот кулон памятен только лично для тебя, поскольку связан с твоим дорогим человеком – твоей бабушкой. В целом же он не имеет какой-либо ценности. Это не драгоценный металл и скорее всего просто безделушка. Однако, повторюсь, безделушка для других, но не для тебя. Береги его, это семейная память. Ты слишком молода. Но однажды ты можешь пожалеть, что не оставила себе ничего в напоминание о своей бабушке.

Маринка озадаченно смотрела на старичка.

– Н-но, – заикаясь произнесла она, – У меня есть что оставить на память о бабушке. Есть брошь и серьги. Она мне их завещала ещё при жизни.

Маринка врала и не краснела.

– А этот кулон мне не нужен. Я не буду его носить. Он… немодный! Так может он пригодится кому-то? Не выкидывать же мне его?

– Попробуйте обратиться в другое место, – развёл руками старичок, – Я не хочу вас огорчать, но принять кулон не могу. Он мне без надобности. Всего вам доброго, барышня.

Всё понятно здесь. Маринка буркнула «До свидания», которое вышло не очень-то вежливым, но ей было уже плевать на этикет, так крепко она расстроилась, и вышла из лавки. Снова звякнул за её спиной колокольчик и девушка очутилась на жаре, вынырнув из прохлады в зной, как из какого-то иного параллельного мира в свою привычную среду обитания.

Наскоро закупившись мороженым в киоске на углу, она помчалась в парк, где не без труда разыскала на качелях своих.

– Чего ты так долго? – протянула Майка, двенадцатилетняя девица с хвостом, уже вступившая в возраст подростковых капризов, и строящая из себя взрослую, – Блин, всё мороженое растаяло.

Она открыла упаковку и тут же закапала розовым свои белые джинсы.

– Ольга Михална, я не нарочно-о-о, – тут же заканючила она, видя округлившиеся глаза воспитателя.

Маринка же, раздав лакомство, и не обращая на нытьё мелких никакого внимания, направилась к Дине и Геле, сидевшим чуть поодаль на скамейке.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Геля, – Удалось отдать? Взяли?

– Нет, – коротко ответила Маринка.

– О, – протянула Дина, и лицо её вытянулось, – И почему же? Что не так?

– Да не знаю я, что не так с этим солнцем! И в ломбарде не взяли, и тут старик отказал, сказал, мол, не имеет оно ценности.

– Так может и правда не имеет? – вставила слово Геля.

– Да как же! По всему видно, что оно непростое.

– Выброси уже его и дело с концом, – махнула рукой Геля.

– Тебе бы только от него избавиться! А вот не буду. Назло вам, блин, буду носить, – заявила Маринка, – А что? Оно вполне себе симпатичное. У меня и цепочка под него имеется.

С этими словами девушка раздражённо открыла молнию на сумочке и бросила кулон внутрь, а затем закинула ногу на ногу и деловито уставилась на малышню, качающуюся на качелях, давая понять, что разговор окончен.

Глава 6

Наступили первые дни сентября. Школьные будни закрутили девчонок в своей суете, заставляя вновь вливаться в рабочий ритм и насыщенный график. Десятый класс, впереди ЕГЭ, некогда валять дурака, нужно включаться в работу. Дина, Марина и Геля вместе с остальными ребятами вошли в учебный процесс. Да и «домашних» хлопот ребятам хватало. У Ирины Вениаминовны был принцип – научись всему сам. Поэтому, несмотря на наличие кадров, дети всегда были вовлечены в работу. Они помогали сгребать листву по осени, собирать плоды в саду и огороде, разгребать снег зимой, поливать грядки летом, проводить генеральную уборку в своих спальнях и помогать воспитателям в прочих заботах. Мальчишки вместе с Ренатом Александровичем возились с машиной, с дядей Мишей пилили, строгали, забивали гвозди и мастерили что-то. Девочки помогали готовить обед, закатывать на зиму банки, ухаживать за цветами, гладить и развешивать выстиранное бельё. Никому из детей и в голову не приходило жаловаться, что их напрягают, утомляют или обращаются с ними не по закону, всем было интересно и приятно осознавать свою значимость в коллективе и вносить собственный вклад в их общий дом. Кулон, найденный летом, забрала себе Дина, поспорившая с Маринкой, что солнышко простая безделушка, и что она докажет, что толку от него нет. Нацепив солнце на верёвочку и одев на шею, Дина сказала:

– Всё. Ношу его весь сентябрь. И ты, Марина, увидишь, что никакого волшебства в нём нет. Спорим на…

Она задумалась.

– На твою жилетку. Серую.

– Эй! Это моя любимая! – воскликнула Маринка.

– Тем интереснее, – заключила Дина.

– Ну, хорошо, по рукам, – девчонки пожали друг другу ладони, а Геля «разрубила» их, подтвердив уговор.

Про кулон на время забыли. Маринка вновь вздыхала по Игорю Андреевичу, который после летних каникул «стал ещё круче и брутальнее», Геля засела на каком-то вновь открытом ею сайте по паранормальному, Дина искала способы повязать красивее платок, чтобы скрыть свой редкий пушок на голове, а всё потому, что в этом году в их класс пришёл новичок. Их семья переехала сюда из-за каких-то проблем в городе, то ли скрывались от кредиторов, то ли ещё что. Характер у Стаса, так звали новенького, оказался не сахар. Надменный, задиристый, он с первых дней приметил объектом своих насмешек Дину, которая выделялась из толпы одноклассников своей особенностью. Маринка уже два раза побывала в кабинете директора за драку с новеньким. Ей вынесли замечания, и заставили написать объяснительную, но она была жутко довольна собой, что расцарапала этому подонку его мерзкую толстую харю и порвала его какой-то очень уж дорогой рюкзак.

– Я ему вообще башку разобью, пусть только попробует над Динкой издеваться, – пообещала она перед классом, вернувшись от директора.

На следующий день после драки в школу прибегала мама Стаса, крикливая, в боевой раскраске, женщина. Кричала, что эти детдомовские дикари совсем ошалели, и она не даст им спуску, но директору удалось её утихомирить, объяснив, что в общем-то стыдно парню жаловаться на победившую его девчонку, и во-вторых, он сам виноват в инциденте, поскольку устроил травлю ученицы Галяутдиновой. Мамашка осталась недовольной, но ушла тихо, поджав выкрашенные в рыжий жуткий цвет губы.

В один из вечеров, когда девчонки решили помыть волосы, в детдоме выключили электричество, что в общем-то не являлось редкостью в их селе. Но настрой уже был и ничто не могло его испортить, и девчонки, попросив воспитательницу Ольгу Михайловну нагреть воды на плите, взяли две кастрюли и направились в душевую, чтобы развести воды в тазу. Захватив шампунь и полотенца, девчонки вошли и заперли за собой дверь.

– Сначала я тебе полью, потом ты мне, – отдала приказ Геля и Маринка кивнула.

– Мне только воды оставьте, – напомнила о себе Дина.

Хотя у неё и имелся лишь светлый пушок, однако под платками кожа головы потела и требовала такой же гигиены, как и у подруг с шевелюрами. Когда Геля с Маринкой закончили и повязали головы полотенцами, скрутив их в тюрбаны, Марина позвала Дину.

– Динуся, теперь ты, вот тут ещё целый таз воды получился, хватит. Наклоняйся. Да сними ты уже свой платок, совсем тебя этот ублюдок затюкал, ты уже даже дома не снимаешь его! Я и забыла, когда я тебя видела без этих повязок. Забудь ты про этого городского сволочину и его словечки.

– Да я не из-за него, – виновато отведя глаза, вздохнула Дина.

Развязав платок, она стянула кофточку, дабы не замочить её и, оставшись в одной майке, склонилась над тазом.

– Поливай давай.

Маринка зачерпнула ковшом воду, продолжая проходиться по личности Стасика-маминого масика, как она прозвала его, и вдруг замерла на полуслове.

– Ди-и-ин, – позвала она несмело.

– Ну чего? Поливай давай, мне холодно.

– Дин, а что это у тебя?

– Где? – Дина разогнулась так резко, что выбила из рук Маринки ковш и тот, с громким стуком попрыгал по кафельному полу, – Ты чего пугаешь? Что там? Вши?!

– Там… волосы… Дин.

– Какие ещё волосы? – Дина в недоумении переводила взгляд с Гели на Маринку.

– Геля, посмотри ты, – Марина кивком подозвала подругу и Геля приблизившись, взяла Дину за плечи и развернула к себе спиной. Обе подруги ахнули.

– Дина, – заговорила, заикаясь, как это было всегда, когда она начинала сильно волноваться, Геля, – У тебя тут волосы… на затылке. Чёрные! Совсем другие! И они густые.

– Девочки, если это шутка, то она не смешная, – в голосе Дины зазвучала обида, – Мало мне Стаса, ещё вы будете… От вас я не ожидала!

– Диночка, какие шутки! – Маринка пришла в себя. – У тебя вот тут и тут, – она показала на себе, – Начали расти волосы. Они ещё короткие совсем, вот такие, ну, сантиметра три, не больше, но они чёрные! И похоже, что будут очень густыми! Дина! Это же чудо!

– Девочки, – руки Дины тряслись, – Принесите зеркало.

– Сейчас, сейчас! – Маринка сорвалась с места и поскакала в комнату.

Схватив с тумбочки круглое зеркало, она понеслась обратно в душевые. Поставив Дину в предбаннике перед большим зеркалом, она поднесла маленькое так, что затылок Дины отразился в нём и Дина увидела саму себя. В первые секунды она молчала, затем в изумлении провела пальцами по темени, захватила пробивающиеся сквозь кожу волоски, подержала их, покатав между пальцами, и вдруг разрыдалась, опустившись на лавку и опустив лицо в ладони.

– Дина, Диночка, ты чего? – робко подсели с обеих сторон подружки, Маринка накинула на плечи Дины кофточку, – Дина, не плачь. Это же прекрасно. Это невероятно. Это… это волшебство какое-то!

– Врачи столько времени пытались сделать так, чтобы они начали расти, – сквозь рыдания произнесла Дина, – И всякие обкалывания мне делали в санатории, и физиолечение, и витамины… А тут они сами! Не верю!

– А ты поверь, поверь, Динусь, – гладила её по голове Марина, – Ты же видела всё своими глазами.

– Видела.

– Вот! А троим сразу показаться не могло. Геля, ведь ты же тоже видела Динкины волосы?

– Д-да, к-конечно, – закивала Геля.

– Девочки, – Дина резко перестала плакать и обвела подруг строгим взглядом, – Никому пока об этом не говорить! Поняли? Не хочу радоваться раньше времени. Потом будет ещё больнее. Давайте это будет наша тайна. Подождём, понаблюдаем.

– Конечно, Дин, как скажешь! Мы молчок! – Маринка провела по своим губам, словно закрывая их на молнию.

– И всё ж таки интересно, отчего это произошло? Может гормоны и всё такое? – пробормотала Геля, теребя уголок полотенца, свисающий с её головы.

– Не знаю, девочки, просто молчите, пожалуйста, – попросила Дина, – А сейчас давайте я всё-таки помою свои… волосы.

– Конечно, идём.

В эту ночь девочки долго не могли уснуть, обсуждая и гадая причины появления у Динки шевелюры, а когда наконец Марина с Гелей уснули, Дина до самого рассвета лежала, глядя в окно на осенний сад, тусклые сентябрьские звёзды и тихо плакала, боясь спугнуть свою самую заветную мечту. С этого дня она не снимала платок даже ночью, запрещая Геле с Мариной смотреть на неё, когда она утром перевязывала его перед школой, наматывая слой за слоем. Но её светящиеся радостью глаза сообщали о том, что всё идёт как надо. В конце октября, перед самыми ноябрьским праздниками, в школе устроили небольшой концерт. Во время выступления Стас, как всегда желающий поиздеваться над Диной, подкрался к ней в тот самый момент, когда девушка читала стих перед собравшимися в актовом зале школьниками, вынырнув из-за занавесок на сцену. Одним движением он подскочил к однокласснице, сорвал с её головы платок и глумливо заржал, потрясая им в воздухе. Не понимая наступившей внезапной тишины, он, ожидающий гогота и смеха, в недоумении обернулся к Дине и обомлел. Перед ним стояла брюнетка с красивым густым каре и выразительно смотрела на него, торжествуя. В глазах её плясали искры.

Глава 7

История с Динкиными волосами наделала в детдоме и школе много шума. Если в первое мгновение все решили, что это парик, то минутами позднее, когда выяснилось, что пряди свои, у всех наступил ступор. Взрослые переговаривались, потрясённо ахали, девчонки восторженно вскрикивали, мальчишки смотрели на Дину, вытаращив глаза. Все окружили её, забыв про концерт, ощупывая и прикасаясь к её густым красивым, чёрным, как смоль, волосам. Побежали дни. Девочка изменилась до неузнаваемости, похорошев и повзрослев. С каждой неделей эта внешняя перемена преображала и её внутренний мир. Дина становилась всё более уверенной в себе, с губ её не сходила полуулыбка, а на щёчках то и дело округлялись прелестные ямочки, добавляя ещё большего шарма этой юной фее. Девушка расцвела. Очки теперь не только не портили её, но напротив придавали особую изюминку образу. Дина стала похожей на француженку. Больше остальных радовались за подругу Марина и Геля. Они много говорили друг с другом о том, отчего это могло случиться, но так и не нашли причину, кроме разве что… действия кулона. Да и откуда им было найти её, когда даже доктора, лечившие Дину в течении всей её жизни, и те разводили руками, ссылаясь то на внезапный скачок иммунитета, то на нахлынувшие подростковые гормоны, то и вовсе на состояние влюблённости, давшее мощный толчок к пробуждению ресурсов организма. В конце концов эндокринолог, к которой Витаминовна привезла Дину, сказала так: «Все обследования показывают, что девочка в полном порядке. Так что не надо чесать там, где не чешется. Эффект, которого мы добивались столько лет, наконец получен, так чего ещё желать? Живите и радуйтесь! Возможно, как раз-таки лечение и дало данный отсроченный эффект и возымело своё действие». На том и остановились. Кулон Дина сняла и закинула на книжную полку. Спор был проигран. Кулон ли был всему «виной» или нет, но поскольку иного объяснения не было, Маринка, торжествуя, заявила подругам, что солнечный кулон непрост, как она и утверждала. Геля с Диной, конечно, похмыкали, но проигравшей Дине тем не менее пришлось весь месяц убирать их комнату, как было уговорено в споре.

В одну из ночей Геле не спалось. За стенами бушевала непогода. Уже наступили первые заморозки, и то и дело принимался идти снег, утром превращаясь в грязное месиво, а к вечеру замерзая в колдобины на сельских грунтовых дорогах. Асфальт пролегал только по одной, центральной улице, которая поворачивала в село с трассы, и шла до детского дома, стоявшего на его окраине, на границе с хвойным лесом, про который среди ребят, как и водится, ходило немало страшилок. Каких только историй не рассказывали они друг другу про этот бор. И про то, как однажды одна девочка из их детдома пропала в той чащобе и теперь она приходит один раз в году, в кровавое полнолуние, к людям и бродит вокруг здания, ожидая, когда кто-то из живых выйдет наружу, и если такое произойдёт, то девочка-упырь утащит свою жертву в своё логово. И про разную лесную нечисть – Лешего, деда Листуна и его жену Листинью, про их внучек Лесавок, про Кикимору и Болотника, про неупокоенные души самоубийц и колдунов, шатающихся в дебрях, про длинного Жердяя и Игошек, позже к ним присоединился ещё и Слендермен. Сказки эти, конечно, придумывались для того, чтобы малышня не решила вдруг прогуляться в бор, да и просто для антуража, однако, каждый из детей, как бы он ни храбрился и не смеялся громче всех над рассказчиком в тёмной комнате, всё ж таки никогда не признался бы в том, что иногда видит мелькающие на закате между елей и сосен горбатые тени, а в лунные ночи ни за что не осмелится выглянуть в окна, выходящие на лес, и порой в зимние морозные ночи слышит вой голодной нежити из чащи. Ведь про волков тут давно не слыхали, помнили про них только местные старожилы, такие, как древний дед Егор. А тому уж было в обед сто лет.

Геля водила пальчиком по экрану смартфона. Сегодня дежурила Ксения Андреевна, она всегда забывала выключить на ночь роутер в кабинете Витаминовны, и можно было сидеть в интернете хоть до утра, что Геля сейчас и делала. Недавно она набрела на весьма занятные эзотерические сайты и теперь внимательно изучала их содержимое. Многое, конечно, было откровенным бредом и детскими страшилками, наподобие тех, что гуляли в детдоме, но попадалась и полезная информация по разным ведьминским штучкам. Всё это было так близко девочке, как родная стихия, в которой она плавала, будто рыба в воде. И она с увлечением читала статью за статьёй. Подруги уже спали и Геля, которая то и дело помечала что-то в своём блокноте, устав светить телефоном на листы, села на постели и вздохнула, всё это занятие было крайне неудобно. Но включить свет означало выдать себя с головой, тут же прибежит воспитатель или няня, они не спят допоздна, у них свои заботы. Была ещё настольная лампа, но и та не вариант – Марина с Диной проснутся, заворчат. Хотя завтра и воскресенье, но всё же. Был бы у неё карманный фонарик, но такового не имелось… Геля снова вздохнула и обвела взглядом комнату. Внимание её привлекло тусклое сияние, исходящее от книжной полки. Девушка нахмурилась, затем приподняла в недоумении бровь, встала и подошла ближе. Свечение напоминало то, какое бывает от детских игрушек, которые нужно подержать днём на солнце, «зарядив», а ночью, в темноте, они начинают сиять зеленоватой фосфоресцирующей звёздочкой. Геля прикоснулась рукой к книгам, прошлась кончиками пальцев по корешкам. Что светится? Она не понимала. Сдвинув одну из книг в сторону, девушка вздрогнула – сияние стало ярче. Вот оно что! Что-то лежало у самой стены. Геля быстро вытащила несколько книг и в глаза ей ударил яркий огонёк, словно от пламени свечи. Она зажмурилась. А когда открыла веки, то поняла, что это был… кулон, про который они забыли, а он, по всей видимости, завалился за учебники, да так и лежал там. Геля медленно взяла его в руку, поднесла к лицу, отвела дальше. Солнце светилось ровным светом, не мигая, не мерцая, не угасая.

– Чёрт те что, – пробормотала в изумлении Геля, – А ведь раньше он так не сиял. В чём же причина?

Она вернулась на свою кровать, положила кулон на подушку и задумалась. Ответа на её вопрос не было. И немного помешкав, девушка вновь вошла на сайт и принялась шерстить по страницам в поисках полезной информации, попутно делая записи. Теперь это не составляло труда. Кулон давал достаточно света, чтобы без проблем разглядеть строки блокнота. Геля просидела далеко за полночь, а к утру спрятала кулон под матрас и уснула крепким глубоким сном.

Днём она хотела было поделиться с подругами своим открытием, но, достав кулон из тайника, поняла, что днём он абсолютно обычный, похожий на пустяковую безделушку из детских пластмассовых пиратских наборов и промолчала, убрав его обратно. Ночью же сияние стало, казалось, ещё ярче. И Геля с удовольствием продолжила сидеть над своими записями, коих сделала вчера немало. Среди них были и различные схемы, и таблицы расчётов по дате рождения и прочие эзотерические материалы. Удивительно, но, проведя уже вторую ночь без сна, Геля не чувствовала себя разбитой, даже наоборот – она была полна сил и приподнятого настроения. Спать совсем не хотелось. Ночи стали теперь для девушки отдушиной, она всегда любила тёмное время суток, но раньше, засидевшись допоздна, она ощущала себя на уроках разбитой и ничего не соображала. Сейчас же она была бодра, как никогда, и даже новые знания в школе давались ей играючи. А ещё спустя несколько недель, когда наступил декабрь и лёг снежный покров, Геля неожиданно перестала заикаться…

Это было замечено окружающими не сразу, всё ж таки это вам не волосы у прежде лысого человека, но, когда Маринка с Диной обнаружили этот факт, новость тут же разлетелась по всему детдому. В тот же день во время урока литературы, когда Гелю вызвали к доске рассказывать наизусть стихотворение Есенина, учительница Елена Геннадьевна остолбенела, не смея прервать поток речи, льющийся из уст её ученицы. Геля декламировала строки поэта с такой лёгкостью, тактом, выражением и чувством, что класс замер в восхищении, а когда она произнесла последнюю строку, Елена Геннадьевна вскочила с учительского места и подбежала к девушке.

– Ангелина, ты в порядке? У тебя ничего не болит? – она взволнованно положила ладонь ей на лоб.

– Нет, Елена Геннадьевна, со мной всё отлично, а почему вы спрашиваете?

– Но… ты…

– Ты больше не заикаешься, Геля, – с места выкрикнул Максим, слушавший всё выступление Ангелины, затаив дыхание. Это был симпатичный долговязый рыжеволосый парень, давно и безнадёжно влюблённый в девушку. Сейчас он смотрел на неё восхищённым взглядом и на его ресницах дрожали слёзы. Весь класс обернулся на него. Смутившись, Макс спохватился, и, опередив взгляды, пока не увидели его слабость, буркнул: «Елен Геннадьевна, мне выйти надо» и, не дожидаясь ответа, выскочил пулей из кабинета. Уже в туалете он перевёл дыхание и вдруг расплакался, как девчонка, спрятав лицо в ладонях. Его любимая, его Геля, заговорила и это было лучшим, что случилось в его жизни за все школьные годы. Ирина Вениаминовна не находила себе места, не понимая, что происходит с воспитанниками. Такие внезапные, хотя надо признать, очень приятные перемены, не могли не ввести в ступор и растерянность. На школьном педсовете в понедельник только и говорили о чуде с Диной и Гелей, произошедшем с разницей в два месяца. Никто не мог найти внятных объяснений случившемуся. Оставалось единственное разумное решение – просто радоваться за сирот, избавившихся от своих недугов. Приближался Новый год.

Глава 8

Подготовка к новогоднему концерту шла полным ходом и в школе, и в детском доме. Ренат Александрович с дядей Мишей привезли из леса большую ёлку и установили в фойе. Ребята вместе с воспитателями дружно нарядили её собственноручно сделанными игрушками. Получилось прекрасно. В школе затеяли поставить пьесу по мотивам сказки «Двенадцать месяцев», но переделанной на иной лад. Неожиданно обнаружилось, что у Гели прекрасные вокальные данные. Но где их было прежде разглядеть за заиканием? В пьесе ей поручили одну из важных ролей. Дина тоже увлечённо репетировала сцены из спектакля, который ставили ребята у себя в детском доме. Дина получила главную роль – юной озорной ведьмочки, решившей испортить детишкам праздник и заколдовать подарки от Деда Мороза. Маринка же ходила смурная. Она искренне рада была за подруг, но теперь, окончательно уверовав в силу кулона, она и хотела, и одновременно боялась загадать исполнение своего самого сокровенного желания. На уроках биологии она с тоской смотрела на Игоря Андреевича, и размышляла – будет ли считаться её просьба к кулону приворотом или нет? Она читала про присухи, это было зло. Да и Геля так говорила. Даже если колдун ставит защиту и прочее, чтобы не отзеркалило в заказчика и исполнителя, всё равно тому, кого привораживают, приходилось не шибко хорошо. Как ни крути, а присуха – это перелом чужой воли, угнетение чужой свободы, подчинение. А Маринка не хотела, чтобы вот так, насильно… Кулон пока хранился в тумбочке у Дины. Но Маринку так и подмывало надеть его на шею, как сделали это в своё время подруги, получив теперь такой шикарный итог. Однако, девушка стойко держалась, что-то пугало её. И если изначально она была настроена решительно, то теперь некое сомнение закралось в душу, будто они с Гелей поменялись местами. Если раньше Геля уговаривала подруг выбросить странную находку, то теперь она и думать забыла про свои прежние слова, более того в один из недавних вечеров, когда они проводили время перед сном в своей спальне, заявила, что уже придумала новое желание для кулона.

– И что же это? – поинтересовалась живо Дина, вся такая невообразимо хорошенькая со своей копной чёрных густых волос. Росли они, надо сказать, буквально на глазах. Если недавно это было каре, то сейчас пряди уже доходили до плеч и их можно было собрать в высокий пучок.

– Хочу поступить в главный ВУЗ страны! – глаза Гели горели, как два фонарика.

– Это куда же? В МГУ что ли? – со смехом уточнила Дина.

– А чего ты смеёшься? Да! В МГУ! А чем я хуже других выпускников страны? Я учусь на отлично и все шансы сдать ЕГЭ на сто баллов у меня есть, – гордо высказала Геля.

– Ну ты даёшь, – фыркнула Дина, – Где мы и где МГУ. Не смеши. Поступишь в райцентре в колледж, ну или в городе в пединститут, к примеру.

– И это весь предел твоих мечтаний? – высокомерно хмыкнула Геля, – Негусто. Тем более с такой вещицей, которая теперь у нас на службе.

Маринка слушала их диалог, сидя на своей кровати и, не поднимая глаз, орудовала пилочкой для ногтей. И чем дольше шла беседа, тем муторнее становилось на сердце. Маринка не узнавала своих подруг. Из простых, милых девчат они превращались на её глазах в высокомерных, эгоистичных особ.

– Может это побочное действие кулона? – размышляла Маринка, – Или девочки сами по себе стали такими, получив желаемое?

Впервые в жизни она вдруг задумалась о Боге, о Его промысле. Что, если и правда, тот набор внешних данных, месторождения, родителей и событий даётся нам не случайно, а для того, чтобы мы, преодолев все трудности, пройдя все испытания, сумели стать лучшей версией себя? Ведь, будучи заикой, Геля сочувствовала всем вокруг, сердце её было открыто миру, а теперь она только и думает, как выгоднее использовать «солнце», как выжать из него максимум пользы для себя? Да и Дина не лучше. Но может, они правы? Если есть возможность, чтобы кто-то или что-то помогли тебе, то не грешно ли отказываться от помощи? Не гордыня ли это? Маринка так запуталась в своих лабиринтах мыслей, что ей ужасно вдруг захотелось с кем-то обсудить это, посоветоваться. Но с кем? Кому она могла открыться в опасении, не сочтут ли её чокнутой?

За этими думами прошли последние дни года и наступил вечер новогоднего представления в школе. Марина помогала за кулисами, подавала актёрам необходимые атрибуты, костюмы, и следила за тем, чтобы всё необходимое к следующей сцене в пьесе было наготове. Вовка из параллельного класса был ди-джеем, сидел за самодельной установкой и руководил музыкальным сопровождением. Очень ответственная должность! Маринка поняла это ещё во время репетиций. Нужно было чутко улавливать момент и не пропустить ни секунды, когда должна была зазвучать та или иная композиция. Немного замешкаешься, упустишь миг и – эффект будет совершенно не тот. Всё испортишь. Вовка молодчина, справлялся с задачей на отлично. С грустью Марина следила взглядом за Игорем Андреевичем. Он тоже играл в пьесе вместе с ребятами. Не намного старше их, он смотрелся гармонично и соответствующе рядом со своими учениками на сцене. Он играл учёного-звездочёта. И, Бог мой, как он был красив в своей чёрной мантии с серебряными звёздами и этой шапочке. Чем-то он напоминал молодого монаха с одухотворённым и чистым лицом. Когда он улыбался, Маринку пробирала дрожь, а колени подгибались от волнения. Она так любила его… Чёртов год до совершеннолетия. Если бы не он, она хоть сейчас призналась бы ему в своих чувствах! Ну и что, что это неправильно и принцессы так не поступают? Плевать! Кто придумал эти правила? Для Маринки истина была только одна – любишь – скажи. И если она и молчала до сих пор, то только из соображений безопасности и чести учителя. Ей ничего не будет, а вот ему… Она всю судьбу может сломать человеку, лишив не только любимой профессии, но и перечеркнув всю его жизнь. Она подождёт ещё немного… Она терпеливая и верная.

– Мариночка, – Игорь Андреевич влетел за кулисы внезапно, и девушка вздрогнула – неужели она прокараулила момент смены декораций? – Марина, я вспомнил, что оставил телефон в учительской. Успеешь сбегать за ним и принести сюда? Пожалуйста! До следующего переодевания ещё минут десять есть точно.

– А-а-а, э-э-э, – от неожиданности Маринка так растерялась, что не могла вымолвить ни слова.

– Да, я знаю, что никто его у нас не украдёт, наши ребята порядочные! Но я жду важный звонок, понимаешь? Мне нужно, чтобы телефон был тут, под рукой. Сбегаешь? Я сам не успею, мне уже через десять секунд снова на сцену.

– Конечно, Игорь Андреевич! – взяла себя в руки девушка, – Я мигом.

Игорь Андреевич в тот же миг вихрем вылетел на сцену и загоготал:

– Где же мои помощницы-звёздочки?!

Второклашки в белых платьицах, украшенных золотой мишурой, стайкой подбежали к нему и окружили, взявшись за руки, а он погладил каждую по волосам.

– Как бы я хотела сейчас оказаться на месте одной из этих малявок, – с тоской подумала Маринка и, кивнув Вовке, показала жестом, что ей нужно отлучиться.

– Только бегом! – страшным шёпотом приказал он и сделал круглые глаза. Маринка показала большой палец вверх и юркнула в дверь. Тёмный коридор, закуток, дверь в учительскую. Вот и стол Игоря Андреевича. А вот и мобильник. Маринка схватила телефон и бегом кинулась назад. Ощущение тяжести мобильного в ладони пронзительно отдавалось где-то в глубине живота, это была его вещь, он держал её в руках, прикасался им к своей щеке. Маринка вдруг остановилась и прижала телефон к губам в темноте коридора. Лишь яркий лунный свет падал дорожками из окон да протяжно гудел ветер в проводах. Маринка ощутила едва уловимый запах парфюма Игоря, и потёрлась щекой о телефон. Ей казалось, что это ладонь Игоря прикасается к ней и нежно проводит пальцами по скулам, убирая за ухо непослушные светлые пряди её волос. Опомнившись, что она теряет время, Маринка испугалась и поскакала в актовый зал.

К счастью, она успела аккурат к смене костюмов и её отсутствие обошлось без неприятностей. Игорь Андреевич, запыхавшийся и счастливый, поблагодарил её за помощь и вновь умчался на сцену. Там уже пела Геля. Красиво пела, Маринка даже заслушалась. Внезапно взгляд её привлёк дисплей телефона Игоря, который засветился в полутьме закулисья. Маринка, преодолевая стыд и правила этикета, потянулась к нему. Это было смс. Сердце бешено застучало. Да, она поступает некрасиво, но она же может не открывать сообщение, а прочитать его в выпадающей сверху строке, пока не погас экран. Быстрее… быстрее… Пальцы Маринки задрожали. Она бросила украдкой взгляд на Вовку, но тот был всецело занят переключением треков, и провела пальцем по экрану. Миловидное личико на аватарке сразу насторожило Маринку. Рыжеволосая красотка писала Игорю следующее: «Да, конечно, я смогу сегодня. Давай в восемь в том же кафе». Так вот какого «важного» звонка ждал Игорь. Экран потух. В глазах тоже потемнело. Маринка быстро убрала телефон. Всё кругом застило туманом, это были слёзы – крупные, горькие, они покатились горошинами по щекам. Маринка пыталась остановить их, но они капали и капали непроизвольно, не подчиняясь её воле, словно внутри внезапно прорвало вселенскую плотину, и сейчас миру грозило наводнение, катастрофа, апокалипсис. Кто эта девица? Игорь встречается с ней? У них всё серьёзно? Она его невеста? Или просто новая знакомая, коллега? Про любовь в смс не было ни слова, но Маринка женским своим началом, сущью, тем самым первобытным, диким, животным инстинктом, живущим в каждой женщине, даже совсем юной, доставшимся ей от Лилит, почуяла опасность, исходящую от рыжеволосой. Она нравилась Игорю. У них были отношения. Да. Несомненно. И пока она, малолетняя дура, будет ждать ещё год до совершеннолетия, рыжая сучка уже нарядится в подвенечное платье, и Игорь наденет ей на палец кольцо. Грудь сдавило до боли, до удушья. Из горла вырвался стон отчаяния и Маринка прикусила губы, чтобы не закричать. Всеми фибрами души она ненавидела сейчас эту девку! Так закипает ярость под вставшей дыбом шерстью на загривке волчицы.

– Ненавижу, – процедила Маринка сквозь зубы. Она едва дождалась окончания концерта и первее всех кинулась прочь из школы, не дожидаясь подруг. Прибежав в свою комнату, она сбросила пуховичок, и, не раздеваясь, бросилась под одеяло, свернулась комочком и завыла – протяжно, жалобно, горько.

Глава 9

Вернувшиеся Дина с Гелей застали Маринку в постели.

– Ты чего убежала? Мы тебя искали по всей школе! – Дина тронула подругу за плечо, но та даже не среагировала.

– Марин, ты чего? Заболела что ли? – склонилась к ней Геля, но Маринка лишь ещё плотнее зарылась в одеяло и, спрятав зарёванное лицо в подушке, промычала нечленораздельное «У-гу».

– Может Ларису Евгеньевну позвать? – Дина направилась уже было к выходу, но Маринка глухо простонала из-под одеяла, что у неё просто «эти самые» дни и болит живот, и никому сообщать не нужно.

– Ну, хорошо, – девчонки принялись обсуждать прошедшее мероприятие и вскоре совершенно забыли про свою подругу, не обращая на неё никакого внимания. Ничего почти не осталось от той трепетной дружбы, которая согревала их теплом все эти годы, теперь Геля с Диной были озабочены лишь своим успехом, популярностью в связи с потрясшими всех переменами, и построением планов на будущее, которое, они были в этом абсолютно уверены, ожидало их грандиозное. Уже глубокой ночью девушки, наконец, перестали шептаться и уснули ровным, крепким сном. Маринка, лишь притворявшаяся спящей, чтобы её не трогали, села на постели, огляделась, прислушиваясь к дыханию подруг и осторожно поднялась. На цыпочках она дошла до шкафа в углу и принялась шарить в полной темноте по полкам. Кулон должен быть где-то здесь. Она видела на днях, как девчонки его доставали, шептались, хихикали, спорили, а затем вновь спрятали между стопок одежды.

– Ай! – руку обожгло что-то и Маринка вскрикнула, не удержавшись, но тут же прикусила губу. Обернувшись и убедившись, что подруги спят, она потянула за какой-то шнурок, который нащупала у самой стенки, и вытянула маленький мешочек. Точно! Это кулон! Даже сквозь плотную ткань пробивалось мертвенное зеленоватое свечение, а жар, исходящий от него, казался раскалённым угольком в ладони. Когда же Маринка развязала шнур, яркий свет, словно от свечи, наполнил комнату. Девушка быстро затянула завязки, не хватало ещё, чтобы девчонки проснулись, и злорадно улыбнулась. Натянув пуховик, так и лежавший на стуле у двери, она вышла, крадучись, из комнаты.

Дерзкое и злобное отчаяние придавало решимости. Весь страх исчез куда-то. Маринка шла по коридору не таясь, будучи уверенной в том, что её никто не заметит. Вот подсобка дяди Миши. Маринке кое-что нужно было здесь, и она это возьмёт. Конечно, дядя Миша всегда закрывал дверь, но сейчас внутренний голос говорил ей, чтобы она не волновалась, всё будет так, как надо. Она нажала на ручку – заперто. И тут ей показалось, что она вновь слышит голос, тот, что она принимала за свои мысли, однако внезапно девушка твёрдо осознала, что это не так. Это был чужой вкрадчивый, очень проникновенный и мягкий голос, кажется мужской…

– Приложи кулон к замочной скважине, куда обычно вставляют ключ.

Маринка посмотрела по сторонам, не разыгрывает ли её кто, но коридор был пуст. Кулон, зажатый в руке, странно пульсировал, будто живой. Марина быстрым движением поднесла его к замку, внутри что-то щёлкнуло, и дверь с лёгким скрипом отворилась.

– Прямо сим-сим откройся, – усмехнулась Маринка и быстро вошла внутрь. В лицо дохнуло свежим деревом, чем-то жжёным, запахом клея и резины, пылью. Она точно знала, где лежит у дяди Миши пачка сигарет, и потому, даже не зажигая света, протянула руку вправо, к стеллажам с инструментами – на третьей снизу полке. Так и есть. Вот она. Маринка сгребла её в карман, нащупала стоящую рядом с нею небольшую бутылку, взяла и её, и, выдохнув, вышла прочь. Дядя Миша не был алкоголиком, но иной раз после работы мог пропустить рюмочку у себя в каморке. На секунду замешкавшись, она вновь приложила кулон к скважине и внутри раздался тот же щелчок. Замок закрылся.

– А ты умеешь много чего интересного, – похвалила Маринка «солнце» и зашагала к выходу. Ёлка в фойе, освещаемом одной тусклой дежурной лампочкой, высилась тёмной громадиной, затаившимся чудовищем во мраке, и множество блестящих глаз-ёлочных шаров неотступно следили за не спящей в этот поздний час девушкой. Входная дверь, конечно, была заперта, но Маринка уже знала, что делать.

Морозный воздух обжёг ноздри, ветер распахнул пуховик и Маринка застегнула молнию. Луна в обрамлении перистых облаков смотрелась мистически и загадочно.

– Подходящая ночь для маленького колдовства, – усмехнулась Маринка.

Что-то надломилось в её душе сегодняшним вечером. Теперь ей никого было не жаль. В самом деле – а кто жалел её саму? Бабушка? Но и той давно нет. Она успела понянчить внучку всего ничего. Маму и папу Маринка и вовсе помнила смутно. Два смеющихся счастливых лица, какой-то пикник летом на берегу озера или реки, зима – и её катят в саночках по заснеженной улице, а она смотрит по сторонам на множество сияющих тёплых окон в домах, и ей так хорошо и весело. В носу защипало. Маринка сжала губы и сердито тряхнула волосами. Если кого и жаль ей в этой жизни, то только себя – такую одинокую, несчастную и всеми оставленную. Единственные близкие ей люди, Динка и Геля, и те теперь стали отчуждёнными, на своей волне, им и дела нет до неё. А теперь ещё и та чистая мечта, нежная и сокровенная, которую она лелеяла и берегла – рухнула, разбилась вдребезги. Игорь любит другую. Как её там зовут? Маринка сморщила лоб, вспоминая буквы на экране смартфона, она не вчитывалась в них, устремив всё внимание к тексту послания, но зрительная память сохранила надпись возле аватарки в сознании. Сейчас, сейчас…

– Настя! Точно! – Маринка расхохоталась.

Она уже отошла на достаточное расстояние от крыльца и была уверена, что её никто не услышит.

– Рыжая паскудина Настенька, значит. Ну что ж, хорошо, – улыбка Маринки напоминала звериный оскал, клыки, казалось, вытянулись. Миловидные черты личика заострились, стали твёрже, глаза сверкали отражениями тысяч лун. Шапку Маринка так и не надела и волосы её, подобно змеям медузы Горгоны, развевались вокруг головы, живя своей собственной жизнью. Откуда вдруг родилась такая ярость и злоба в её сердце, таком открытом прежде, девушка не только не знала, но и не осознавала этого. Её будто вывернули наизнанку, мясом наружу, настолько резкой была перемена в её душевном состоянии. Неведомая сила переполняла её, она не чувствовала холода, не ощущала забившегося в короткие ботиночки снега, не смотрела по сторонам. Взгляд её был устремлён чётко вперёд, к назначенной цели – и это был дикий, чёрный лес, тот самый, про который в их детдоме ходило столько баек и страшилок. Но ни одна из них не пугала сейчас Маринку. Напротив, все эти сущи, про которые рассказывали её товарищи вечерами в комнатах с выключенным светом, в эту минуту казались ей близкими, родными. Она отчего-то остро ощутила их одиночество, точно такое же, какое переполняло сейчас её, распирало грудь и готово было разорвать в клочья её отчаянно колотящееся сердце. Они не злые. Все эти чудовища. О, нет! Они просто жутко одиноки. А это значит они найдут общий язык и подружатся. Повинуясь непреодолимому внутреннему порыву, Маринка задрала лицо к бездонному куполу неба, расписанному вышитыми нитями созвездий, и завыла, по-волчьи – протяжно, надрывно, горько. В тот же миг что-то отозвалось из самой чащи, слившись в унисон с её голосом и множество жёлтых глаз вспыхнули промеж стволов и обнажённых кривых ветвей, скрюченных, как обмороженные пальцы покойников, заплутавших в степи в метель. Маринка смело оглядела это невидимое глазастое войско и крикнула хрипло:

– Ну что? Примете меня в свою стаю?

Ветер взметнул снежный столб, закрутил его вихрем у самой опушки, пронёсся кругом возле девушки и рассыпался у её ног, плюнув в лицо пригоршнями колючих снежинок. Маринка, стиснув зубы, стояла, широко расставив ноги и смотрела на огни выпученных на неё светящихся плошек, разгорающихся всё ярче. Вот они стали приближаться, и из чащи начали выходить друг за другом уродцы – высокие и тощие, низкие и корявые, ползущие и хромающие, бесформенные и кривые. Вслед за ними показались волки, кабаны и лисицы. Они медленно разбрелись и заключили Маринку в круг. Девушка вынула из кармана кулон, тот сиял огненным пламенем, мешочек истлел и дымил, Маринка отбросила горелую тряпку прочь и подняла «солнце» высоко над головой.

– Что? Узнаёте?

Она и сама не понимала, откуда идут эти слова, они рождались сами и слетали с её губ в каком-то угаре, сумасшествии, безумной эйфории. Зверьё и нежить попятились, взвыли, и тут же припали ниц к ногам девушки, подобострастно извиваясь и крутя безобразными мордами. Они скалили клыки, рычали и неистовствовали.

– А! Узнали! – прокричала Маринка яростно, – Так служите мне, лесные твари!

Собравшись в хоровод, звери закружились вокруг Маринки, и она громко и счастливо рассмеялась.

Глава 10

Лесные твари сомкнулись плотным кольцом, окружили Маринку вплотную кишащей массой, в которой смешались хвосты и копыта, безглазые кривые морды, пробирающиеся на нюх, и сущи с горящими жёлтыми зенками, глядящие на девушку подобострастно и заискивающе. Когда все они сгрудились у её ног, она, тяжело дыша, обвела их победоносным взглядом:

– Ну что, готовы служить мне?

В ответ раздались вой и поскуливание, хрипящий рык и похрюкивание, визг и тявканье.

– Тогда сожрите все её внутренности, уничтожьте её, избавьтесь от неё, чтобы и духу её не осталось на этом свете! – выкрикнула она, – Имя ей Анастасия.

Она не понимала умом, как это всё работает, но явственно ощущала, что никаких данных, таких, что понадобились бы в человеческом обществе – фамилии, номера паспорта или полиса, домашнего адреса и прочего – просто не нужно. Здесь, в этом мире духов и сущностей всё работало иначе. Достаточно было транслировать этим тварям зрительный образ той, которую она выбрала в жертвы, а она отлично запомнила её смазливое противное личико – и этого хватит для того, чтобы твари начали охоту.

– А это мои дары вам, – Маринка сунула за пазуху побелевшие от холода пальцы.

Похоже, что она их отморозила, надо же, а боли совсем не чувствовалось. Вынув пачку сигарет и алкоголь, Маринка зубами вытащила пробку и щедро расплескала жидкость из бутыли прямо по головам кишащей вокруг живой массы, те принялись жадно слизывать длинными извивающимися языками подношение. Рассыпав на ладони белые цилиндры, Маринка поднесла их к носу, вдохнула крепкий, терпкий запах табака, и раскрошив сигареты на кусочки, так же бросила их тварям. Когда те проглотили всё, до малейшей капли и крошки, она произнесла:

– А теперь уходите, и помните про своё дело. Служите.

Медленно, ворочаясь и перекатываясь волнами, масса начала распадаться на отдельных особей, а затем, не поворачиваясь к Маринке спиной, пятясь, они стали отступать к лесной чаще. Маринка дождалась, покуда они скроются под сенью дремучего леса, после, развернувшись на одной пятке, зашагала прочь.

Удивительно, но никакого обморожения у неё не случилось. Более того, она даже не заболела. Никаких последствий ночной прогулки по крепкому морозу не произошло, насморка и того не было. Маринка беспрепятственно вернулась в детский дом, прошла в комнату и легла спать в свою постель, проспав так до обеда. Был выходной и детей после вчерашнего концерта решили не будить спозаранку и дали им выспаться. Маринка проснулась бодрой и полной сил, она отлично отдохнула и настроение её играло всеми красками. Это не осталось незамеченным Гелей и Диной.

– Ты чего это вся светишься? – спросила Геля.

– Так теперь будет всегда, – ответила Маринка, стоя перед зеркалом и глядя на своё отражение.

Что-то изменилось в нём со вчерашнего дня. Она словно стала взрослее, а черты лица приобрели какую-то первобытную красоту – непокорную, дикую, перед которой невозможно устоять, не попав под её чары.

– Теперь он будет моим, – подумала Маринка, идя вместе с остальными на обед в столовую, и потирая пальчиком кулон, спрятанный на груди под свитером. Она не снимет его, пока не получит любовь Игоря. Хватит, детские игры закончились, теперь она станет вести себя по-взрослому. На каникулах, девятого января, скромно отпраздновали Маринкин день рождения. Ей исполнилось семнадцать. Воспитатели собрали всех в столовой, вручили Маринке коробку с подарком и букет хризантем, спели «каравай» по заведённой традиции, а потом пили чай с тортом, за которым ещё накануне нарочно ездил в райцентр Ренат Александрович.

– Прекрасно, – прикрыв веки, думала Маринка, прихлёбывая горячий чай и любуясь подаренным нежно-голубым свитером, так идущему к её глазам, – Отчёт пошёл. Ещё год и я буду совершеннолетней.

Каникулы промчались одним мгновением. Ребята много времени проводили на свежем воздухе, катались с высокого берега на санках, лепили снеговиков, устраивали всяческие игры, а вечерами воспитатели придумывали свои забавы – посиделки, настольные игры, прятки и жмурки, просмотр фильмов и мультиков. Даже взрослым ребятам было весело, все забыли про свои гаджеты и предавались развлечениям.

Вот прошёл и Старый Новый год и наступили рабочие будни. Маринка ждала начала третьей четверти, как манны небесной. И в первый же школьный день, в отличие от ноющих, заспанных подруг, явилась в школу в чудесном расположении духа и тщательно подобранном образе. Поверх школьной блузы она надела свой новый голубой свитер и глаза её засияли, как два сапфира. Волосы она заплела в две косы, получилось нежно и трогательно. Тушь на ресницах и лёгкий розовый блеск на губах – всё, что нужно, чтобы подчеркнуть и без того неотразимую юную красоту, полную самой по себе жизненными соками и светом. На урок Игорь Андреевич вошёл уже после звонка. Раньше за ним такого не наблюдалось. Он всегда приходил загодя, беседовал с учениками, готовился к предстоящему занятию, отвечал на вопросы и принимал долги по домашке у должников. Сегодня же лицо учителя было бледным, от Маринки, сидевшей на своём месте за первой партой, не укрылись и тёмные круги, пролегшие под глазами и тоненькая морщинка промеж бровей, на переносице. Это её и обрадовало и разозлило одновременно.

– Твари наверняка сделали своё дело, раз он такой хмурый. А вот кулон, похоже, нет. Игорь не должен быть озабочен Рыжей! Он должен думать лишь о ней – Марине.

Урок Игорь Андреевич вёл из рук вон плохо. Он то и дело сбивался, рассеянно заглядывал в свои записи и новый материал излагал совершенно непонятно. Ребята переглядывались, не понимая, что происходит и не узнавая своего педагога. Света подняла руку.

– Да, Светлана? – заметив её жест, сказал Игорь Андреевич, – Ты выйти хотела?

– Нет, – девушка смущённо опустила глаза, потом решилась, – Игорь Андреевич, вы себя плохо чувствуете? Вы уйдите, если вам нужно. Мы обещаем не выдать вас и посидеть тихо. Никто не узнает.

Игорь Андреевич молча стоял, глядя в окно, затем вздохнул и сел за учительский стол.

– Очень заметно, да?

– Да. Да, – закивали дети.

– Понимаете… С одним моим близким человеком происходит нечто непонятное. Он резко заболел и сейчас находится в больнице. Врачи не могут поставить диагноз. А человеку всё хуже и хуже.

Маринка слушала его, затаив дыхание, и пытаясь не улыбнуться. Она ликовала. Да! Да! Твари делают своё дело.

– А что у него болит? – спросил Вадим.

Учитель вздохнул и протёр усталые глаза пальцами:

– Говорит, что всё внутри. Словно тело грызут изнутри. Сильные боли…

Он замолчал. Молчали и ребята. В классе повисла тишина.

– Ладно, – Игорь Андреевич хлопнул ладонью по столу, – Простите, ребята, что я завёл с вами такой личный разговор. Надеюсь, он останется между нами. Иначе мне очень сильно попадёт от директора.

– Конечно, Игорь Андреевич! – загалдели наперебой ребята, – Мы никому! А вы не расстраивайтесь. У вашего друга всё обязательно наладится!

– Да как же, – злорадно усмехнулась про себя Маринка, – Ждите. Поправится она. После дождичка в четверг.

Прозвенел звонок и Игорь Андреевич, лаконично попрощавшись, покинул класс.

Прошло ещё две недели. Маринка носила кулон не снимая, подруги словно забыли о нём и даже ни разу не заглянули в шкаф, проверить на месте ли он, хотя до того, каждый вечер вытаскивали его и разглагольствовали о своих следующих планах.

– Кулон выбрал меня своей хозяйкой, – подумала Марина, – С Гелей и Диной он только лишь играл. А настоящую силу дал мне. Потому, что я поверила в него с первой встречи! И я найду, куда применить эту силу.

Она с удовольствием наблюдала, как меняется с каждым днём Игорь. Он словно бы оживал, светлел лицом, расправлял плечи. С его лица сошли тени. Ушла и та самая «хмурая» морщинка между бровей. Однажды один из ребят задал на уроке вопрос:

– Игорь Андреевич, а как там поживает ваш друг? Он поправился?

Учитель отложил указку и недоумевающе посмотрел на вопрошающего, будто бы припоминая что-то. Затем лицо его озарила полуулыбка:

– Друг? Ах, да! Точно… Я и забыл как-то. Нет. Не поправился. Его не стало.

Ребята, вытаращив глаза, переглядывались, поражённые не столько новостью, сколько тем, как преподнёс её учитель – как нечто незначительное, неважное. Словно бы сказал, что за окном дождь пошёл.

– Он умер? – с придыханием спросила Светлана.

– Да, – кивнул Игорь, – Точнее она. Это была девушка. Её звали Настей. Что ж, все мы смертны. Это законы природы. Продолжим урок, пожалуйста.

Маринка склонилась над тетрадью, ликуя и торжествуя, упиваясь своей победой. Почти победой. Осталось только влюбить в себя Игоря. Что, впрочем, похоже уже почти произошло, судя по тем взглядам, которые он бросал в её сторону, тут же отводя глаза.

Глава 11

Наступила весна. Талый снег приземистыми серыми островками уныло раскис у заборов и плетней, на теневой стороне зданий, в оврагах и лесной чаще. На склонах же, опушках и сельских дорогах уже вовсю дышала влажная земля, просыпаясь к жизни, пробивалась сквозь пожухлую прошлогоднюю листву, тонкими ростками трава и жёлтой россыпью звёзд светились первоцветы. Каждая весна приносит с собою весть, что не всё в этом мире потеряно и кто-то там наверху ещё верит в нас. Геля и Дина строили планы на летние каникулы, Маринка слабо поддакивала, погрузившись в собственные мысли о предстоящем отдыхе. После той ночи она побывала в лесу ещё дважды. Это происходило в ночи полной луны, а во второй раз совпало (совпало ли?) с Вальпургиевой ночью или же Белтейном. Маринка смутно помнила, как однажды им рассказывала об этой ночи Геля. Какой-то неведомый зов просыпался в Маринке в эти ночи, побуждая к тому, чтобы подняться с постели, и направиться к тёмным елям, что манили её своей чарующей мрачной красотой, тянули в свои объятия, пели свои вековые песни, качаясь в такт хороводу небесных светил, что мчались в ночи по бескрайней Вселенной, глядя вниз на крохотную точку Земли. Оба раза выходило из леса зверьё и неведомые людям сущи, живущие в самой чаще, в норах и берлогах, в топях и диких логах, и склонялись к Маринкиным ногам. И она наслаждалась этой покорностью и преклонением. Здесь, с ними, она была королевой и хозяйкой. Она не замечала, как пролетало время – в неистовых танцах, в немыслимой скачке и гонке по самым потаённым уголкам леса, где не ступала нога человека, и куда уносили её на своих хребтах тёмные существа, когда она, сбросив с себя одежду, и, перешагнув через неё, ступала им навстречу, забывая в этот миг про мир людей, и сущи подхватывали её и уносили в свою обитель, где пахло прелой землёй, морозным снегом, талой водой, свежей кровью добычи, запахом горячих хищных тел, древностью и вечностью. Что она делала до зари? Она смутно помнила… Но её клыки, заострившиеся в последние недели, и розовый язык ощущали вкус плоти и крови, приносимую ей сущами, как подношение своей повелительнице. И как же сложно было уходить прочь, когда небо на востоке занималось бордовым светом, а сущи выносили её на опушку, осторожно опуская аккурат к сброшенной в снег одежде. Эти тряпки казались Маринке нелепым барахлом, и так странно было натягивать их на себя – такие неудобные, тесные, сковывающие движения тела. Нелепее этого было только возвращение в мир людей – Маринке казалось, что она чужая здесь, что вся эта суета чересчур шумная, яркая, тревожная и ей хотелось лишь одного – скорее дождаться нового полнолуния и вновь окунуться в свою стихию.

Она похорошела за прошедшее время: волосы её стали мягче и шелковистее, глаза выразительнее, скулы чётче, талия стройнее, движения завораживали своей изящностью, плавностью и вместе с тем какой-то хищной, первобытной раскованностью, которая притягивала внимание всех окружающих. Мальчишки грезили ею, мечтали о ней, не зная, как найти подход к этой неприступной красавице. Она же, словно не замечала их стараний и попыток понравиться. Единственный, кто был причиной того, что она всё ещё находилась здесь, был Игорь. Лишь его любви хотела она, лишь его присутствия рядом с собою. И, надо сказать, небезуспешно. Уже в середине третьей четверти его чувства к старшекласснице стали проявляться в каждом неосторожном взгляде, случайном будто бы касании руки во время урока, просьбах задержаться после занятий для подготовки к городской олимпиаде, что предстояла после майских праздников в райцентре, и куда Маринка, как лучшая ученица по предмету биологии, должна была поехать, чтобы принять участие. Маринка носила кулон, не снимая, на все попытки Дины и Гели дать его им на время, реагируя столь бурно и неадекватно, что девчонки уже стали подумывать, всё ли в порядке с их подругой. Однажды Маринка на вполне обычную просьбу Дины убрать свои раскиданные по комнате вещи, среагировала, как разъярённая фурия. Одним прыжком она подлетела к Динке, схватила ту за волосы, притянула к себе вплотную её лицо и прошипела:

– Приказы раздавать будешь у себя дома, ясно? А здесь всё общее, и я приберу свои вещи тогда, когда сочту это нужным. Усекла?! А если нет, то смотри, я тебе твою шевелюру-то повыдёргиваю, станешь снова страшной и лысой!

Отпустив подругу, она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Дина сползла по стенке и крупные слёзы закапали из её широко раскрытых от ужаса глаз, девушка беззвучно зарыдала, приложив ладошку к голове, прядь волос, за которую так зверски потянула Маринка, осталась в её пальцах. Геля в изумлении поспешила к сидящей на полу подруге и обняла её.

– Дин, что это было? – поражённая произошедшим воскликнула она.

– Не знаю, – прошептала та, давясь слезами.

Рыдания душили её, обида переполняла душу, высказанные Маринкой слова жгли куда сильнее, чем боль от вырванного клочка волос.

– Дин, я считаю, надо рассказать обо всём Витаминовне. С Маринкой что-то ненормальное творится. Может у неё с мозгами не в порядке. Мало ли… Был в родне кто-то с проблемами. Мы ведь, по сути, никто не знаем своей родословной.

Она не успела договорить, как в тот же миг распахнулась дверь и в комнату просочилась вертлявой змеёй Маринка. Злобно взглянув на вмиг притихших девчонок, прижавшихся друг к дружке, она усмехнулась:

– Что, крысы, смолкли сразу? Ну, продолжайте, продолжайте, что вы там хотели? Настучать на меня Витаминовне? Так бегите скорее, может успеете, она уходит, ну же – я как раз только что встретила её в коридоре. Ах, да, и, кстати, случайно проболталась ей о том, что Дина начала курить, а ты, Гелька, целовалась с Максом во дворе школы, за сараем. Я всё видела.

Девчонки вспыхнули, не веря своим ушам. Неужели это была их подруга? Их Маринка? Такая простая, светлая и добрая совсем недавно…

– Так что, готовьтесь, вечером пойдёте «на ковёр». Уж, извините, само как-то вырвалось, не удержалась. Ну что же, на войне побеждает тот, кто бьёт первым.

Она расхохоталась и, пройдя к своей постели, рухнула на неё, уставившись в экран смартфона и давая понять, что разговор окончен.

Перед самыми майскими праздниками Игорь Андреевич попросил Маринку остаться после уроков.

– Разберём последние задачи, которые будут на олимпиаде и ещё раз проговорим все аспекты, – сказал он, сбиваясь, голос его с хрипотцой, сделался низким и он прокашлялся.

– Конечно, Игорь Андреевич, я останусь, – смирно ответила Маринка, опустив длинные ресницы.

В школьных коридорах не осталось никого, не слышно было топота детских ног и звонких голосов – все разбежались по домам, уже смакуя в мыслях предстоящие майские праздники. Дощатые полы, прогретые тёплым солнцем, чуть светились, намытые до блеска уборщицей бабой Дашей, тоже уже ушедшей домой. Двери в классы были приоткрыты и пустые парты с поднятыми на них стульями стояли в тишине, отдыхая от гомона и трелей звонков. Маринка подкрасила губы перед зеркалом в туалете, поправила волосы, расстегнула верхнюю пуговку на блузе. Получилось одновременно целомудренно и волнующе. Улыбнувшись своему отражению, она направилась в кабинет биологии. Игорь Андреевич что-то объяснял ей про опыты Павлова и анатомию человека, про химические реакции в организме и набившие оскомину гладкие и сморщенные горошины, но Маринка не слушала. Она всё это давно знала на зубок и, разбуди её посреди ночи, отчеканила бы, как молитву весь курс школьной биологии, даже за одиннадцатый класс, который она самостоятельно изучила экспромтом. И всё ради него. Единственного. Любимого и желанного. Маринка подняла на сидевшего напротив неё Игоря свои голубые распахнутые глазищи в обрамлении длинных ресниц, и, наивно захлопав ими, спросила:

– Как вы сказали, Игорь Андреевич, я прослушала, простите?

– Я говорю, что на олимпиаде будут совсем другие учителя, будет строго соблюдаться безопасность и условия честности участия, телефоны заберут, шпаргалки пронести не получится, но ты не волнуйся, ты всё знаешь отлично. Мы уже миллион раз всё прорешали. Я уверен, первое место твоё.

– Вы верите в меня, Игорь Андреевич, правда? – Маринка приподнялась со стула навстречу к учителю.

– Вообще не сомневаюсь в твоих знаниях, – ответил тот, покашляв и чуть подавшись назад.

Маринка вышла из-за парты и подошла к шкафу с учебными пособиями. – А не могли бы вы ещё раз объяснить мне вот этот момент…

Она наугад вытащила с полки книгу, открыла её и ткнула пальцем в абзац, сама не видя, о чём там написано. Да это было и неважно, ибо она ощутила, как зажглась тонкая кожа под кулоном на её груди, и поняла, что час настал. «Солнце» пульсировало, оживало и эти волны проходили по всему телу, прокатываясь по животу, ногам и спускаясь в кончики пальцев, а затем возвращаясь назад к макушке, повелевая ей действовать. Игорь Андреевич поднялся и приблизился к ней, она ощутила это, не оборачиваясь. Мгновение он стоял позади неё неподвижно, а затем ладонь его опустилась на её талию, потянула к себе, развернула лицом к лицу, и Маринка, перестав дышать, увидела совсем рядом с собою его серые глаза за стёклами очков. Не отрывая от неё взгляда, он снял очки, и, положив их на полку шкафа, убрал прядь Маринкиных светлых кудряшек за её ушко.

– Ты мне очень нравишься, Марина. Давно, – прошептал он.

– Нравлюсь? – едва выдохнула девушка.

– Да. Даже больше. Я… я люблю тебя.

– И я… вас… тебя… люблю, – Маринка закрыла глаза и тут же ощутила его губы на своих губах. Сердце бешено запрыгало в груди.

– Это неправильно, так нельзя, – услышала она словно бы сквозь пелену, когда он осторожно и бережно опустил её на парту, склонившись к ней всем телом…

Глава 12

Май подходил к концу. Уже отцвели яблони и вишни в сельских садах, и растаял тонкой дымкой в воздухе аромат черёмухи. Маринка не замечала ничего вокруг, она смотрела и не видела, слушала и не слышала. Все думы её, всё существо жили только одной этой любовью, что затмила сознание. К счастью учебный год подходил к концу и съехать на двойки она не успела, по инерции завершив десятый класс практически на одни пятёрки. Даже по тем предметам, по которым выходила спорная оценка, учителя пошли ей навстречу и выставили завышенный балл по той причине, что Марина достойно защитила честь школы на олимпиаде по биологии, взяв первое место и теперь ожидая осеннего этапа уже на уровне округа. Её хвалили за ум, упорство, смекалку, ставили в пример одноклассникам, поздравляли. А она смотрела блаженным взглядом, кивая и отвечая невпопад. Так же вела она себя и с Диной, и с Гелей, дружба с которыми сошла на нет. Про остальных ребят в классе и детском доме нечего было и говорить, Маринка их просто не замечала, а на все попытки сблизиться выдавала такие колкости, что вскоре у всех пропало желание общаться с ней. Воспитатели же и учителя не придавали её поведению особого значения. Конец учебного года, и без того хлопот полон рот. Не до разгадывания загадок. А между тем загадка была. Марина и Игорь Андреевич стали близки. Встречи их происходили почти ежедневно и на удивление всегда находилось уединённое место для этих свиданий. Удивительным, впрочем, этот момент был лишь для Игоря, который при этом, тоже не сильно акцентировал внимание на данном вопросе, ибо ощущал себя в последнее время весьма странно в целом. Ему казалось, что сам воздух вокруг него стал гуще, плотнее, окружив его колышущейся вуалью. Он будто находился в некоем сне, и все события происходили с ним не взаправду, а лишь снились ему. Видения, приходящие в этом сне были то сладкими, когда к нему являлась сотканная из эфира и тумана Марина, с горящими сапфировыми очами, и дарила неземные ласки, то пугающими, когда во тьме ночи он вдруг подскакивал от собственного крика, а постель его была влажной от пота. Неведомые твари из дремучего, густого леса приходили к нему в этих кошмарах, прикасались к нему отростками длинных корневищ, заменявших им руки, пялились на него фосфоресцирующими зенками-плошками, перешёптывались безгубыми ртами и хихикали – мерзко и неприятно. От этого смеха кровь стыла в жилах и отчего-то хотелось плакать. Игорь был биологом, но никогда не слышал ничего о существах, подобным тем, что выползали ночью из тёмных углов комнаты, принося с собою запахи леса, стоялой воды, мокрой земли и болота. Они сидели возле его постели до утра, внимательно изучая его, и таяли с дымкой рассвета. Игорь вёл уроки, встречался с друзьями, но всё это он словно видел со стороны, будто эти события происходили не с ним, а он был лишь зрителем в кинозале и наблюдал за действиями героя на экране. В те моменты, когда в голове его наступало просветление, он приходил в ужас от осознания того, что происходит, и предполагал, что у него опухоль головного мозга. Не мог он, человек высоких нравственных правил связаться с ученицей, хотя и признавался себе в том, что очень любил её. Да, по сути, и до совершеннолетия ей оставалось каких-то несколько месяцев, оправдывал он сам себя, а потом… Потом можно будет и жениться. Марина сирота, у неё никого нет, и он обязан позаботиться о ней. Она станет студенткой, и они будут жить в его квартире, в которой он сейчас и проживает. Квартира небольшая, однокомнатная, досталась ему от бабушки по наследству. Но да зато своя! А это так много значит. Вон его друзья, одногруппники, коллеги – все в ипотеках погрязли. А это ярмо на ближайшие пятнадцать лет. Спасибо бабуле, что дала ему этот старт в жизнь. А дальше время покажет. Свой угол дорогого стоит. Но тут же он вновь одёргивал себя – а что, если кто-то узнает о их связи прямо сейчас? Или же в следующем учебном году, осенью? Это будет катастрофа. Как минимум его навсегда исключат из профессии, уволят так, что путь в педагоги ему будет заказан. А как максимум… Лучше и не думать. И он не думал, едва только попадая в объятия хрупкой нежной девушки, он забывал собственное имя и желал лишь одного, чтобы эти минуты никогда не заканчивались. На всякий случай он даже записался в клинику на МРТ головного мозга, но обследование показало, что никаких образований нет, и он расслабился, пустил всё на самотёк, списав на усталость и конец учебного года.

А тут ещё и мама приехала неожиданно. Женщины они такие, чувствуют всё каким-то неземным даром, интуицией, которой нет у мужчин, они могут не иметь вещественных доказательств, но угадают с невероятной точностью, что происходит в жизни близкого, тем более, если это собственный ребёнок.

– Игорёша, я пока поживу у тебя несколько дней, – заявила мать с порога, внезапно появившись прямо посреди рабочей недели в один из вечеров, когда Игорь только что приехал с работы и едва успел принять душ.

– Мама? Ты чего вдруг нежданно-негаданно? – удивлённо спрашивал он, пока мать раскладывала на зеркале в прихожей свои кремы, губную помаду и расчёску.

– А что, нельзя? Соскучилась по сыну, вот и приехала. Отец всё равно в рейс уехал. Скучно одной. Дай, думаю, пока у тебя погощу, – мама прошла на кухню, с подозрением оглядывая квартиру.

Игорь вспомнил, как буквально позавчера приводил сюда Марину. Да, они теперь проворачивали такое – она выходила на окраину села к тому времени, когда он заканчивал рабочий день, он забирал её у липовой рощи и они ехали к нему. До города езды каких-то двадцать минут, он успевал вернуть Марину назад к отбою в детдоме. А она нагла врала воспитателям, что гуляла у реки. Странно, но те верили ей. И лишь Марина знала, что служило всему причиной. Ей помогал кулон. Он отводил глаза, затуманивал сознание нужным людям, избавляя от лишних вопросов, убирал с её пути любые препятствия, исполняя все её прихоти. С каждым днём она всё больше отдалялась от мира людей. Её раздражало их присутствие поблизости с ней, их глупые никчёмные разговоры, пустая болтовня, смеющиеся лица. Она ощущала себя гораздо выше всего этого быта, в котором нужно было решать какие-то нелепые вопросы, вроде тех, кто сегодня дежурит по коридору или помогает на кухне, какую сценку будем готовить ко дню России, или кто поедет с Ренатом Александровичем в город на представление цирка, приехавшего из столицы на гастроли.

– Фу, – думала она, уединяясь, только бы не видеть никого, не слышать, – Как мне всё это осточертело.

Она сникала, мрачнела, замыкалась, смотрела на всех раненым зверем, но вновь наступали минуты с Игорем, и она оживала, расцветала. Неведомая мощь поднималась в ней, опаляющий всё вокруг огонь, бушующее в груди пламя, которым она напитывалась сама и насыщала своего мужчину, и никто, никто не нужен им был кроме их двоих. У них существовал свой особый мир и вход чужакам в него был закрыт.

Итак, мама приехала в гости и привезти к себе Марину пока не представлялось возможным, но ничего, они могут пока видеться и в школе, после уроков. Пока всё идёт гладко. А там лето, каникулы… Он что-нибудь придумает. Так сказал себе Игорь, решив просто порадоваться вкусным ужинам, пирогам и домашнему уюту, наведённому матерью в его холостяцкой берлоге.

– Недолго ей оставаться такой, – с наслаждением думал Игорь, – Как только Марине исполнится восемнадцать, поведу её в ЗАГС. А маме она понравится. Непременно. Да и отцу тоже. Они всегда мечтали о дочери, вот и будет им радость.

Прозвенел последний звонок. Прошли экзамены. В тот день после торжественного мероприятия, пока родители, школьники и учителя весело отмечали за накрытыми в спортивном зале столами выпускной, Игорь и Марина сбежали ото всех на берег реки.

– Нам нужно быть осторожнее, могут увидеть, – сказал Игорь, прижимая девушку к себе и целуя в лоб.

– Ну и что с того? Кто они такие, чтобы нас судить? Я тоже много чего знаю о них, но ведь молчу. Например, наша Лариса путается с Ренатом Александровичем. А ведь у них обоих семьи. А училка физики Светлана положила глаз на того проверяющего, что приезжал к нам зимой, а у неё, между прочим, есть жених. Но этот-то богаче, вот она и переметнулась по расчёту. А…

– Замолчи! Что ты несёшь? Я не хочу слушать такие мерзости. Мне нет никакого дела до чужой личной жизни, – воскликнул Игорь, – И вообще… откуда тебе известны такие подробности?

– Мне много чего известно, – хмыкнула обиженно Марина и повела плечиком, – Даже то, от чего умерла твоя рыжая подружка.

Игорь словно бы сквозь туман попытался вспомнить, о ком идёт речь. С трудом в памяти его всплыла широкая улыбка и серые глаза, рыжие пряди волос. Он любил когда-то эту женщину, но где она теперь? Как они расстались? Он ничего не помнил…

– Ты о ком?

– Что, разве уже забыл свою милую? – ревниво сверкнула хищным взглядом Марина, – А я нет. И заруби себе на носу, что, если какая-нибудь ещё стерва попытается подкатить к тебе, я и её уничтожу.

Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Игорь нахмурился, он лихорадочно пытался вспомнить, что же произошло с той рыжей девушкой, и не мог. Внезапно в голове всплыло имя – Настя. Да, точно, её так звали. Но что такое говорит Маринка? «Уничтожу»?

– Марина, что с тобой сегодня?

– Ничего. Всё в порядке. Может прогуляемся до леса? – она попыталась сменить тему.

– Нет, ты знаешь, у меня мама приехала, я пойду. Мне правда пора. Да и ты ступай, пока тебя не потеряли. Темнеет уже, – душу накрыла вдруг тоска, захотелось бежать отсюда без оглядки.

Маринка же взвилась фурией:

– Ты что, прогоняешь меня? Я тебе надоела?

Игорь устало взглянул на неё. Он не понимал отчего, но на душе резко стало мутно и тошно. Хотелось одного – приехать в свою квартиру, принять ванну и завалиться спать. И спать долго-долго, пока не уйдёт из тела эта громадная усталость, что давит на плечи, как камень. Он так устал в последние месяцы. Только сейчас он вдруг осознал это.

– Не нагнетай обстановку. Всё хорошо. Я действительно устал и хочу домой. Идём.

Маринка ничего не ответила. Он положил ей руку на плечо, но она резким движением сбросила её.

– Хорошо. Тогда я пойду. Но ты не задерживайся тут. Уже холодает. Иди домой, ладно?

– У меня нет дома, – сквозь зубы шёпотом выдавила Маринка, глядя вслед удаляющемуся Игорю.

На трассе уже совсем стемнело, когда Игорь выехал за пределы села. Воздух был свеж и приятен. Наступила ночь. С лугов доносилось пение цикад. Усеянный яркими звёздами небесный купол раскинулся над миром, как волшебный, загадочный мир, неизведанный и неисследованный человеком. Игорь вёл машину уверенно, в салоне играла лёгкая музыка. Его же не оставляла мысль о сказанных Мариной словах. Он изо всех сил напрягал память, но ничего не мог вспомнить о девушке по имени Настя. Захотелось пить. Игорь пошарил, не глядя, по пассажирскому сиденью, где обычно лежала бутылка с водой, но ничего не нашёл. Раздосадованный, он выругался, но тут же взгляд его упал на зеркало заднего вида, там, на сиденье он увидел пластиковую бутыль.

– Точно! Мама вчера просила в храме святой воды набрать, а я взять – взял, а домой занести забыл.

Он остановил машину, потянулся за бутылью. Сделал несколько жадных, больших глотков. Напившись, выдохнул и улыбнулся:

– Теперь можно ехать.

Свет фар освещал участок дороги, всё так же играла музыка, а мысли Игоря стали внезапно проясняться. Всё больше и больше видений замелькали перед его глазами. Больница, жуткие мучения Насти, её смерть. Руки похолодели. Что такое несла Маринка? Каким образом она могла быть причастна к смерти Насти? Они ведь даже не были знакомы. Или были? Как она вообще узнала о ней? В душе Игоря поднималась ярость, он словно прозревал, спадал туман с сознания. Он ещё не понимал, что происходит, но осознавал, что с Маринкой что-то не то. Да и со всеми их отношениями. Это не любовь. Это какое-то безумие, страсть, но точно не любовь. И как он мог не понимать этого раньше?

– Я должен уволиться из школы. Надо закончить с этим.

Он потянулся к телефону. Руки дрожали. Он напишет ей прямо сейчас. «Марина, прости, мы не можем быть вместе. Я не люблю тебя» – короткое смс. Отправлено. Прочитано… Вот и всё. Так будет правильно. Он запутался и втянул в это несовершеннолетнюю девчонку. Дурак. Какой же он дурак. А смс надо будет стереть. Лишние доказательства ни к чему. Они всегда общались звонками, смс не писали, понимая, что это опасно. Впереди показалась плотина. Сейчас он переедет мост и окажется в городе. Почти уже дома… Он въехал на мост, необычно яркий свет фонарей резанул по глазам.

Марина потянулась к телефону. Она всё ещё сидела на берегу, плевать, что воспитатели устроят взбучку. На всё плевать. Как только он посмел так разговаривать с нею? Грубить ей. Она ему покажет… Что там в телефоне? Ага. Смс от Игоря.

– Наверное, мириться собрался, – улыбнулась она довольно, но, прочитав текст сообщения, побледнела, вскочила на ноги и с размаху швырнула телефон. Он ударился о ствол ветлы и разлетелся на части.

– Сволочь! Мерзавец! – еле дыша выплюнула Маринка.

Глаза её метались по берегу, она не знала, куда деть свою ярость, как выплеснуть свою злость, что переполняла её до краёв. Внезапно, осознав виновника своего горя, она сорвала с шеи кулон и бросила его на песок:

– Это ты! Ты всё сделал! Игорь меня разлюбил! Проклятый кулон! Ты должен был исполнять моё желание, тварь!

Она принялась топтать его ногами. Кулон вдруг сменил цвет. Мерцающий до этого момента зеленоватым светлячком, он сделался кровавым и потемнел. Маринка же, не замечая ничего, продолжала бить каблучком по кругляшу «солнца». Внезапно набежавшие из-за леса тучи закрыли звёзды и с реки потянуло сыростью и холодом.

Игорь вскрикнул, прикрыл глаза рукой, свет фонарей никогда ещё не был так ярок. Он буквально ослепил парня. Глаза жгло так, словно в них залили расплавленное олово. Рука, державшая руль, дрогнула. Машину повело. Боль нарастала. Игорь закричал. Он ещё попытался выправить ход, но было поздно. Резкий визг чужих тормозов, крики, сигналы гудка, сильный удар о металлическое ограждение… Машина вылетела с моста и полетела с огромной высоты в чёрные воды реки.

Глава 13

Ольга Михайловна ещё никогда не выглядела столь разъярённой, как сейчас, глаза её метали молнии, когда в третьем часу ночи наконец-то объявилась Маринка, которую искали всем коллективом детского дома. Детей давно отправили по комнатам и оставили с ними одну воспитательницу. Хотя никто из ребят естественно не спал, перешёптываясь в своих постелях и обсуждая случившееся. Все же остальные воспитатели, повара, директор, завхоз и даже водитель, вызванные из дома, стояли на ушах. Пропал ребенок. Кошмар. Такого инцидента ещё никогда не бывало за всё время существования детского дома! Ирина Вениаминовна дрожала от волнения, не выпуская из рук телефон, и то и дело обзванивая сотрудников.

– Вы где? За старой фермой? Нет её там? Ладно…

– Вы где? У леса? Тоже не видно? Хорошо…

– У реки тоже нет? Далеко прошли? До родника? Ладно… Ищите. У нас тоже пока ничего.

– Где же она может быть?… Господи… Меня ж посадят… Лишь бы Марина нашлась, лишь бы живая. И телефон недоступен. Что же такое могло случиться?!

Наконец, когда на небе уже начала появляться слабая полоска утренней зари, Маринка объявилась сама. Ольга Михайловна, меряющая шагами фойе, бросилась ей навстречу, схватила за плечи, затрясла, развернула к себе лицом, осмотрела пристально – вроде цела-невредима.

– Марина! Где ты пропадала?!

Девушка ничего не ответила, только отвела глаза. От неё пахло как от корзины с грибами в дождливый осенний день, когда исхожено множество лесных троп дикого леса с покрытыми мхом стволами деревьев, с туманами, свисающими клочковатыми бородами с лап елей – землёй, чащей, ночной росой. В волосах виднелся мелкий сор и веточки, хвоинки, сухие травинки.

– Ты?… Ты где была-то хоть?! – Ольга Михайловна трясущимися руками набрала номер директрисы, – Алло? Алло! Ирина Вениаминовна, Маринка нашлась! Да! Тут она, рядом со мной! Да, цела, жива.

Отключив звонок, воспитательница снова принялась допрашивать Маринку, она то обнимала её, то плакала, то уговаривала, то принималась увещевать. Однако, видя безразличие и равнодушие той, воспитатель рассердилась не на шутку.

– Да что ж такое? Молчит, как воды в рот набрала! Где ты была, я спрашиваю? Мы тут из-за тебя чуть с ума не сошли! А тебе даже ответить невмочь?!

Маринка не отвечала. Никакие угрозы и мольбы не проникали сквозь невидимую стену, которой она отгородилась от мира. Вернувшийся персонал, убедившийся, что с девочкой всё в порядке, был разослан по домам, досыпать. Ирина Вениаминовна с медиком продолжили разговор с Маринкой в кабинете директора. Однако, тоже безуспешно. В конце концов, Маринка была отправлена спать в свою комнату, а директор с медиком и Ольгой Михайловной достали из тайничка бутылку коньяка.

– Прими, Господи, за лекарство, – Вениаминовна произнесла короткий тост и все молча выпили, – Пронесло. Слава Богу.

День, от которого все ждали покоя после пережитого стресса, не принёс благих вестей. Дурная новость молнией пронеслась по селу. Этой ночью погиб учитель биологии Востоков Игорь Андреевич.

– Говорят, как уехал с выпускного, так и не добрался до дома-то, – причитала принесшая в детдом новость школьная уборщица баба Даша. – Хосподи, милок, молодой ить какой был! Жить да жить!

На голос бабы Даши потихоньку стали собираться жители дома. Подтянулись дети, кто-то вышел из комнат, кто-то прибежал со двора, услышав, что внутри творится нечто непонятное. Женщины плакали, завхоз дядя Миша молча вышел на крыльцо, уселся на ступени, закурил. Вениаминовна даже не сделала ему замечания, как обычно, что, мол, дымишь перед детьми, морда бесстыжая, хоть бы спрятался куда. Вслед за подругами последней подтянулась в фойе Маринка, до того лежавшая безучастно на постели. Опершись на косяк, лохматая и кое-как одетая, в наброшенном на плечи пледе, она встала в проёме коридора и уставилась осоловелыми глазами на причитающую бабу Дашу.

– Машину-то водолазы к обеду только и подняли. Унесло её сильным течением далёко от плотины.

– Может, спасти ещё можно было человека? – охала Лариса Евгеньевна, – Он, поди, живой ещё был, когда машина под воду ушла?

– Пока непонятно, только вроде как говорят, что инсульт с ним произошёл, – всхлипывала баба Даша.

Маринка, смутно начиная осознавать происходящее, вышла вперёд, бесцеремонно раздвигая руками взрослых, подошла вплотную к сидевшей на стуле бабе Даше и, склонившись к её лицу, почти в упор, отчеканила:

– Баба Даша, вы сейчас про кого говорите?

Ледяной, страшный тон прозвучал так неожиданно и твёрдо, что баба Даша прекратила всхлипывать и замерла, не дыша.

– Так про него…

– Про кого – него? – глаза Маринки пронзительно смотрели в бесцветные глаза старушки двумя мёртвыми кристаллами льда, та поёжилась, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холодок.

– Про Игоря… Андреича… Про него, милого.

Маринка распрямилась стрелой, диким безумным взглядом ещё раз посмотрела на бабу Дашу и выбежала прочь, растолкав столпившихся у входа ребят.

– Марина! – закричала Вениаминовна, но та её уже не слышала.

– Господи, что же это творится? – директриса опустилась на стул и обхватила голову руками, – Догоните её кто-нибудь, у меня что-то с сердцем нехорошо. Да что же это с ней?

– Любовь у них была с Игорем Андреевичем, – отчётливо и громко, отведя глаза, вдруг произнесла Дина.

– Как… любовь? – Ирина Вениаминовна утёрла лицо платком, выуженным из кармашка платья, – Подайте воды кто-нибудь, ей-Богу плохо…

– Вот такая любовь, – взяла слово Геля, посматривая из-под насупленных бровей на директора, – Какая у взрослых бывает.

– Евгеньевна, – пробормотала та, ткнув в бок стоявшую рядом женщину, – Уведи-ка детей.

Та кивнула и, растопырив руки, словно мать-наседка, собирающая цыплят под своё крыло, затараторила:

– Идём-идём во двор, будем играть в волейбол! Миша, сбегай за мячом. Быстро! Выходим!

– А как это – взрослая любовь? – задумчиво теребя косичку, спросила Наташа воспитательницу.

– Много будешь знать – скоро состаришься, вечером поговорим, а пока – все на выход, – махнула рукой в направлении двери Лариса Евгеньевна.

– Вот всегда так, – пробурчала Наташа.

Маринка не вернулась ни к обеду, ни к вечеру, ни к ночи… Поиски на этот раз не дали никакого успеха и после того, как стемнело, Ирина Вениаминовна, поняла, что пора сообщать в полицию. Прочесали берег и близлежащий участок леса – никаких следов. Марина как в воду канула. Приезжали водолазы и обследовали дно реки на сотни метров по течению – ничего. Запрошенные по области сводки также не дали ровным счётом ничего.

Прошёл месяц. Наступил июль. Никаких вестей о местонахождении девушки по-прежнему не поступало. Вениаминовна высохла в щепу, то и дело отлучаясь на допросы и суды, в детский дом одна за другой наведывались комиссии с целью выявления жестокого обращения с детьми или буллинга, но и они ничего не дали. В детском коллективе отношения складывались наилучшим образом, да и со стороны персонала никаких нарушений в сторону детей не нашлось. Потихоньку, уже к середине августа страсти стали утихать, хотя поиски всё ещё продолжались. Зато среди детей внезапно появилась новая боязнь – с наступлением темноты, после отбоя, они наотрез отказывались выходить из комнаты по одиночке – по нужде или ещё какой надобности. А также просили наглухо зашторивать занавески на окнах. Воспитатели долго пытались разобраться в новоявленной причуде, но все ребята молчали, как партизаны. Покуда однажды маленький Ванюшка не рассказал Ольге Михайловне про Маринку, по ночам подглядывающую в окна и зазывающую ребят за собой.

– Она вот так вот скребёт ногтями, а они у неё дли-и-инные и просит открыть ей окно. А глаза у неё жёлтые, и светятся, как у кошки. А ещё язык вот такой, – он развёл руками, – Как у змеи. Она им стекло облизывает и говорит, что нас всех сожрёт. Мы боимся.

– Что за ерунда, Ваня, ну какие ещё когти, какие языки? Марина ведь ваша подружка была и она пропала. Зачем вы выдумываете такие глупости? Она обязательно найдётся.

– Не найдётся, – Ванятка помотал отрицательно кудрявой головкой и уверенно заявил, – Она в лесу теперь живёт. Она стала чудовищем. Её лес забрал.

– Кто тебе сказал такую глупость, Вань? – воспитательница посадила шестилетнего малыша на свои колени, пригладила вихры, – Это взрослые ребята придумали? Они вас пугают этими историями?

– Нет, Олмихална, – мальчик смотрел на неё строго и без тени лукавства, – Это никто не придумал. Я тоже её видел. Сам. В окне. Когда ночью проснулся. Шторка вот так была приоткрыта…

Он показал ладошками.

– И я увидел, это она была, точно-точно. Она прямо на меня смотрела своими глазищами и даже в темноте меня разглядела. Я под одеяло залез, а она стала звать оттуда, с улицы: «Ванечка, открой мне окно! Помнишь, как мы с тобой весело играли? Давай ещё поиграем». Но я не открыл. Она ещё поскреблась-поскреблась и ушла.

Ольга Михайловна чувствовала, как все волоски на её теле поднимаются дыбом от ужаса. Умом она понимала, что это фантазии ребят, но отчего-то в животе шевелился мерзкий комок страха, до тошноты.

– Хорошо, пойдём, я провожу тебя в кроватку, а сама ночью буду охранять все окна, чтобы Марина не пришла.

– А вы хорошо будете охранять? – с волнением спросил мальчик.

– Очень хорошо, не переживай. Спи спокойно.

После того, как в комнатах наступила тишина и стихли звуки шагов и голосов, Ольга Михайловна устало вышла в фойе, прошлась по коридору, проверила входную дверь. Заперта. Она направилась на кухню, выпила чашку чая, не зажигая света. Задумалась. Не заметила, как просидела почти час. Время перевалило за полночь.

– Надо обход сделать, – женщина поднялась из-за стола и направилась к двери.

Показалось, что в ближнее окно стукнули легонько. Она вздрогнула, укорив себя, ну ладно ребятня выдумывают страшилки, она-то, взрослая женщина, на что повелась? На фантазии шестилетнего несмышлёныша? Блажь какая… Снова стукнули. На этот раз сильнее, настойчивее. Длинная тень упала из окна на пол, протянулась до самых её ног. Ольга Михайловна зачем-то перекрестилась. Медленно повернула голову в ту сторону и закричала, увидев того, кто находился с той стороны. Это была Маринка. Только изменившаяся – яркие огоньки глаз рыскали взглядом по кухне, рот, растянутый в улыбке, обнажал ряд острых зубов, между которыми то показывался, то вновь исчезал тонкий, извивающийся язык. Волосы огромным всклокоченным колтуном венчали голову, словно нелепая корона. Прислонив к стеклу ладони, Маринка вглядывалась внутрь, и наконец, взгляд её остановился на Ольге Михайловне, и она улыбнулась ещё шире. Так широко, как не могут улыбаться люди… Девушка была абсолютно голой, и кожа её казалась изрисованной маркером – множество чёрных линий хаотично разбегались по бледному телу, подобно венам. Она вдруг перестала улыбаться и, оскалившись, заколотила в стекло кулачками, пока не раздался хруст и Ольга Михайловна лишилась от нахлынувшего на неё ужаса чувств.

Глава 14

Когда нянечка, прибежавшая на крик, растолкала Ольгу Михайловну, лежавшую на полу, та, придя в себя, первым делом, прикрыла ладонью глаза и уже после, сквозь пальцы, посмела взглянуть в сторону окна. Там было пусто. Маринка ушла.

– А может и не было никого? Наслушалась россказней ребятни, старая дура, да и нервы сказались, сколько уже ищем девчонку, и никакого ответа, вот и померещилось чёрт-те что, – вздохнула Ольга Михайловна и, убедив себя в этой мысли, ответила няне, – Ой, Татьяна Петровна, простите меня, напугала вас своими воплями, да и ребятню, поди, разбудила, я тут запнулась и упала. Вот ведь неуклюжая! Всё в порядке!

Едва рассвело Ольга Михайловна вышла во двор, чтобы проверить кое-что. Подойдя к тому окну, в которое ночью стучалась «Маринка», она сразу поняла, что это был не сон и не видение – по деревянному наличнику, чуть расходясь в стороны, шли несколько свежих, светлых полос. По пять с каждой стороны. Таких, словно их прочертили гвоздями или… когтями.

Дина с Гелей переживали о пропаже Маринки больше всех. Хотя в последние пару месяцев отношения между ними и нельзя было назвать тёплыми, но этот короткий промежуток времени никак не мог перечеркнуть стольких лет, проведённых вместе, за которые они стали родными.

– Как ты думаешь, она жива? – с этого вопроса всегда одинаково начинался их очередной диалог. А дальше уже шли варианты, каждый раз обрастая всё новыми возможными развитиями пропажи. Иногда девчонкам приходили в голову вовсе уж безумные мысли.

– А что, если Игорь Андреевич на самом деле не умер? И нашли только его машину? А они с Маринкой сбежали куда-то?

– Дура что ли? Игоря похоронили, или ты думаешь, что родные родители не узнали бы родного сына? Да и кто другой мог быть за рулём его машины?

– А что, если эта байка про Марину правда, и она ушла в лес и стала упырём или ведьмой? – сами девчонки ни разу не видели «Маринку», приходящую по ночам из чащи, но были, конечно же, в курсе сплетен.

– Долго бы она там всё равно не протянула… Что она там есть будет? Разве что, пока лето ещё можно какими-нибудь корешками и ягодами питаться. Но… Зачем? Если она и правда в лесу, то осенью точно вернётся.

Дина поглаживала свои чудесные волосы, уже отросшие ниже лопаток. Росли они несказанно быстро, и девушка уже мечтала о том, как к Новому году её шевелюра станет длиной до самой поясницы. Вот это будет сказочно! Геля же наслаждалась своей чёткой, словно бы профессионально поставленной, речью и дикцией. Они часто с ужасом вспоминали былое и дрожали от одной только мысли о том, что всё это может внезапно исчезнуть в один «не прекрасный» день. На душе царила тревога, каникулы не радовали, девушки старались всё время держаться вместе, смутное беспокойство и предчувствие чего-то фатального не покидало их.

В тот день они решили прогуляться на своё любимое место посиделок. Берег реки был пуст. Ни рыбаков, ни женщин, желающих постирать половики. Да, здесь, в селе ещё стирали таким дедовским способом, то ли отдавая дань традициям, то ли по той банальной причине, что половики и дорожки не влезали в стиральные машинки. Но сегодня у реки было пусто. Даже вездесущие сельские мальчишки играли сегодня где-то в другом месте. Надо сказать, и погода не способствовала прогулкам – хмурое небо заволокло низкими тучами, то и дело начинал накрапывать дождь, протяжно вскрикивали птицы, рассевшиеся по деревьям в ожидании ненастья, спрятавшись под густыми кронами, уже начинавшими желтеть, ибо шёл август и приближалась осень. Девчонки спустились с глинистого пригорка, покрытого редкими пучками травы. Река сегодня беспокоилась, волновалась, волны накатывали на берег и, тоскливо шурша, убегали прочь, размывая песок и оставляя на нём длинные, скользкие нити водорослей, мелкие веточки и ракушки. Подруги присели на корягу, служившую им лавочкой. По привычке прижались друг к дружке плотнее, оставив место с краю – для Маринки. Замолчали, глядя на волны. Разговор не клеился. Дина подняла с земли ветку, принялась чертить ею на песке, Геля безучастно наблюдала за действиями подруги, подперев кулаком подбородок.

– Ой, – Дина внезапно подцепила что-то в песке и, потянув на себя, вздрогнула от неожиданности, – Гель, смотри! Что это?… Неужели…

– Точно… Дина, это ж кулон!

Девчонки, как по команде вскочили с места и склонились над лежащим под их ногами грязным пятаком. Дина осторожно взяла за ушко кулона и подняла его к самым глазам. Они переглянулись:

– Точно – он. Только почему он такой?

– Да. Совсем чёрный стал.

– Правильно, он же тут столько времени валялся, вот и испачкался. Ничего удивительного. Непонятно другое… Почему он оказался здесь? Ведь он был на Маринке в тот вечер, когда она исчезла.

– Да, она не снимала его тогда ни на минуту! – подтвердила Геля.

– Значит, Марина была здесь перед…

– Перед чем? Перед смертью?

– Да типун тебе на язык, Гелька! Марина жива, я это чувствую.

– И ты считаешь, что она живёт в лесу?

– Не знаю я, Геля, что ты пристала ко мне?! – Дина направилась к воде, – Надо отмыть кулон от грязи.

Геля поспешила за подругой, крутясь вокруг неё волчком. От волнения она даже начала заикаться на миг:

– Д-дина, но что же делать? Надо рассказать про эту находку воспитателям! А вдруг это поможет расследованию? Что, если Марина утонула? Поэтому и кулон здесь…

Губы её задрожали и она расплакалась. Девчонки давно уже забыли все Маринкины колкости и гадости, сказанные ею в их адрес, и простили её. Ведь раньше Марина не была такой, они помнили её светловолосой красивой девочкой с широкой улыбкой, вечно отпускавшей безобидные шуточки, всегда готовой выслушать и поддержать, а потом…

– Всё из-за этого кулона, – прошептала Геля, – Это он испортил Марину!

– Вот и нет, – склонив голову набок, произнесла Дина, сидя на корточках у воды и пытаясь песком оттереть налёт с «солнца», однако же тот не поддавался, – Это всё из-за любви к Игорю.

– Любовь должна делать человека лучше, – ответила Геля.

– Это в книжках и слащавых романах так бывает, – отрезала Дина, – А в жизни, знаешь ли, от любви у некоторых крышечка-то свистеть начинает. Кто-то на почве ревности убивает жену, другой под поезд кидается, третий идёт на преступление из-за безответных чувств. Так что Маринкин случай как раз из этой оперы. Давай уже признаем, что ей снесло голову от этой любви. Понесло не туда. Ну что, не могла она разве выбрать кого-то из ребят? Да перед ней столько пацанов прыгали, как собачки на задних лапках, а она всё по своему Игорю с ума сходила. И чем это закончилось, сама видишь – Игоря не стало, и Маринка совсем свихнулась. Может вообще лежит сейчас в каком-нибудь городе в психушке без памяти.

– Ужас какой, Дина, – Геля вытерла слёзы.

– Слушай, кулон совсем не отмывается. Он стал совершенно чёрным.

– Дин, а что, если это кровь?

– Вряд ли. Кровь бы оттёрлась. Знаешь что, идём домой. Там разберёмся. И никому не болтай про находку. Бежим!

Дина резко развернулась и охнула, тут же врезавшись лицом в плечо высокого мужчины. Девочки застыли, растерянно рассматривая снизу вверх незнакомца. Тот же, не говоря ни слова, сверлил обеих пристальным взглядом свинцово-серых глаз, не сводя с девчонок прицела острых зрачков.

Глава 15

Оробев, подруги стояли перед незнакомцем, прижавшись одна к другой, как маленькие беззащитные мышки. Дина сжимала в кулаке кулон. Геля вцепилась в её плечо, давая понять, что она не даст подругу в обиду. Так они изучали друг друга несколько мгновений, не говоря ни слова. Когда мужчина, наконец, заговорил, то оказалось, что голос его так же холоден, как и его стальные глаза. Слова вылетали из его рта чёткими, острыми, пружинистыми лезвиями, царапая слух и вызывая мурашки по коже.

– Вот я вас и нашёл.

– А в-вы кто? – в мыслях девушек с непостижимой быстротой пронеслись десятки вариантов – от того, что незнакомец является отцом одной из них до предположения, что он причастен к исчезновению Марины.

– Я тот, кто заберёт у вас то, что вам не принадлежит. И я надеюсь, что вы будете благоразумными барышнями и без излишних пререканий сделаете то, что я прошу.

– Он хочет похитить нас на органы, – с ужасом подумала Дина, – Наверное, и Маринку так же умыкнули. С этого же места. Не зря же кулон остался лежать на берегу.

– Ваши тела меня абсолютно не интересуют, – отрезал незнакомец и Дина вздрогнула, он умеет читать мысли?

– Мне нужна та вещь, что находится у вас уже несколько месяцев и с помощью которой вы уже натворили немало дел.

– Мы ничего не творили и не понимаем о чём вы! – резко отрезала Геля, – Нам пора идти. Нас ждут воспитатели. И, если мы не придём в течении десяти минут, нас будут искать.

– Вы и вправду думаете меня запугать таким наивным способом? Никто не придёт вас искать. Поэтому мы с вами можем вполне мирно решить наш вопрос и разойтись в разные стороны, распрощавшись.

– Ой, Ольга Михайловна! Мы здесь, здесь! – Геля вдруг замахала рукой и радостно запрыгала на месте, глядя куда-то в сторону кустов, скрывающих дорогу, – Дина, идём скорее, там наши!

Она потянула подружку за руку, но в тот же миг незнакомец переменился в лице и с силой схватил обеих за шкирки, как мелких щенков, с лёгкостью приподняв над землёй.

– Ладно. По-хорошему вы не хотите, – процедил он.

– Отпустите нас! – заверещали в унисон Дина с Гелей и тут же ощутили, как горло перехватило невидимой хваткой, от удушья они выпучили глаза, по щекам заструились слёзы. Мир вокруг вспыхнул кровавой пеленой, глухой волной запульсировало в ушах, сердце потеряло управление и изменило ритм. Когда обе уже стали мысленно прощаться с жизнью, удушье так же внезапно, как и появилось, отступило, и краски дня, пусть и серого, но всё же такого живого и настоящего, вновь вернулись. Тяжело и прерывисто дыша, девчонки опустились на траву.

– Так-то лучше. Я перекрыл вам на время способность говорить, но не переживайте, это пройдёт. А пока послушайте меня. Иным путём у нас беседы, как я вижу, не получится. Всё понятно?

Дина с Гелей кивнули, пока ещё плохо соображая, слёзы бежали ручьём, а в груди жгло. Постепенно, с каждым вдохом, лёгкие наполнялись кислородом, разнося его по артериям и насыщая ткани. Но тело оставалось скованным.

– Как вы уже могли догадаться речь идёт вот об этой штуке, – мужчина наклонился и поднял кулон, который Дина выронила из разжатой ладони во время удушья. – Вещица эта весьма занимательная. Я расскажу вам о ней немного. Надеюсь, вы хорошо учили историю в школе? Так вот, я поведаю вам сказку о царе Хуфу, что жил в Древнем Египте и был вторым царём Четвёртой династии. Он пришёл к власти после смерти своего отца – царя Сенефру. Потомкам он запомнился тем, что при нём построена была Великая пирамида Гизы, что и по сей день является величайшим каменным сооружением в мире. Ещё никому не удалось переплюнуть Хуфу. Так вот. При царе жил личный колдун, жрец, так их называли в то время. Он был величайшим мастером своего дела. Звали его Бахнес. День и ночь он говорил с духами и богами, получая от них тайные знания мироздания и устройства вселенной. Что-то из этого он передавал своему царю, дабы тот мог грамотно управлять своей страной и отбивать натиски врагов. Но в большей степени он использовал полученную информацию для своих, скажем современным языком, разработок. Он произвёл на свет много интересных вещиц, кои до сих пор хранятся у сильных мира сего в их личных сокровищницах, охраняемые пуще зеницы ока. В числе их и этот кулон. Колдун носил его на шее до самой смерти и даже… Впрочем, об этом позднее. Так вот. Мы – хранители. Мы стережём то, что не должно попасть в руки простых смертных. Для их же блага, а вовсе не для того, чтобы превознестись над остальными. Мы – особая каста, берущая своё начало из глубины времён. Все наши принципы и своды законов давно и чётко разработаны, и соблюдаются неукоснительно. Однако же иногда, раз в тысячи лет, случаются, эм-м-м… казусы. Именно это и произошло пару столетий назад. Некий джентльмен, чьё имя вам ни о чём не скажет, сумел выкрасть вот этот кулон и применить его по назначению в личных целях, что недопустимо. Это был предатель. И память о нём навсегда стёрта из книги хранителей. Он променял служение на земные блага, на временное богатство. Это произошло ради женщины. Все беды от них. Не так ли?

Незнакомец усмехнулся.

– Сюда я прибыл по поручению вернуть кулон туда, где ему надлежит быть. К счастью, мы сумели выйти на него, проследить его путь и определить настоящее местонахождение. Это было весьма сложно. Ведь предатель был из наших рядов и обладал теми же знаниями, что и все мы, он сумел надолго поставить непрогляд на похищенную вещь. Такой, что даже после его смерти не давал нам выйти на её след. Однако, любое колдовство имеет свои сроки, и предатель не был настолько всемогущ, чтобы сделать непрогляд вечным. Как только мы увидели, где кулон, так сразу я вылетел в вашу страну.

Дина с Гелей ощутили, как к ним возвращается способность шевелить языком, хотя тот всё ещё напоминал неповоротливую толстую гусеницу, которую ударило током. Вяло поведя руками и головой, они подобрали под себя ноги и пододвинулись ближе друг к дружке, как испуганные взъерошенные воробушки. Незнакомец окинул их внимательным взглядом и, видимо, удовлетворившись результатом, кивнул и продолжил.

– Скоро онемевшие части тела снова начнут чувствовать, не бойтесь. Так вот, о кулоне. Колдун Бахнес сковал его сам лично в своей кузнице. Да, он многое умел и был богат на таланты. Сплав этот особый. Данные металлы до сих пор не известны современной науке. При изготовлении кулона он соблюдал полнейшее молчание и многодневный пост, а духи руководили его руками, каждый штрих на этом кулоне не случаен. Всё несёт глубокий сакральный смысл. К примеру, вот это, в центре, – хранитель ткнул пальцем в середину «солнца», показывая его девчонкам, – Удьят, или всевидящее око. Этот знак причисляют к Сатане, хранителю преисподней. Во времена Бахнеса он, конечно, звался иначе, но это не суть. Око полуприкрыто, это означает, что Сатана всегда наблюдает за вами, бдит, и не отпустит никогда тех, кто однажды попал под его власть.

Дина с Гелей переглянулись, сглотнув комок в горле.

– Хотите узнать, что было с этим кулоном дальше, после того, как Бахнес закончил процесс его создания?

Девушки кивнули. Незнакомец улыбнулся. Но улыбка его больше напоминала твёрдый, резкий оскал, нежели тёплую эмоцию.

– Бахнес зарядил его силой мёртвых, данных ему самим Сатаною из ада. Миллионы душ самых чёрных грешников стали служить ему, а в совокупности с ними ещё и множество демонов. Колдун носил его на себе всю жизнь. А когда пришёл час его смерти, завещал низшим жрецам, чтобы они изъяли кулон из его тела по прошествии сорока дней после его смерти.

– Как это – из его тела? – выдавила из пересохшего горла Дина.

– Бахнес проглотил кулон во время агонии. Он сделал это умышленно, дабы вся его сила и могущество, накопленные им во время долгой жизни и взаимодействия с миром духов, вошли в этот кулон и передались ему, сделав «солнце» ещё могущественнее. Жрецы исполнили его последнюю волю. Кстати, вы знаете почему кулон имеет форму именно солнца? Нет? Солнце в ранние времена называлось Sata an, что впоследствии перетрансформировалось в Satan, а в дальнейшем в Сатану. Сатана изначально был богом солнца, единым и всемогущим божеством.

– Значит, этот кулон зло? – хрипло выдавила Геля.

– Понятие зла и добра весьма относительно в такой плоскости, как этот мир. А вообще миров много, очень много. Но мы говорим про конкретный. Не будь пороков, разве могли бы столь ярко сиять добродетели? Но что есть порок и что добродетель? Это хрупкие величины, меняющиеся от эпохи к эпохе, от народа к народу. Человечество написало много священных книг, но все они лишь частично правдивы и верны. Не стоит думать, что кулон принёс одно лишь зло. Нет. Люди получали желаемое, были счастливы. Ведь и вы получили каждая то, что хотели. Ты – красивые волосы. Ты – избавилась от косноязычия. Ваша подруга – испытала взаимную любовь. Но за всё нужно платить. Это баланс вселенной. Закон равновесия. Потому, по прошествии времени с каждого спрашивался долг.

– Значит, это кулон убил Марину?! – с ужасом от внезапной догадки произнесла Дина.

– Не совсем. Она попрала священную вещь. Истоптала кулон ногами, плевала на него, проклинала. Духи не прощают такого обращения. Они ускорили час расплаты. Приблизили события, которые могли бы наступить через полвека, а возможно и вообще никогда. Кулон мог взять плату иначе. Её любимый мог остаться жив. Да и она сама не стала бы той, кем стала.

– А где она теперь и кем стала?…

– Лесной тварью, чёрной сущью, ни живой-ни мёртвой, живёт на границе миров в самой глухой чаще. Её не принимают духи, ибо она имеет плоть, её не принимают и люди, ибо она уже не человек.

Девушки не могли сдержать слёз, их плечики задрожали от рыданий и испуга.

– А что же будет с нами?

– Это решать вам. Вы можете вернуть духам то, что получили от них, и тогда договор будет расторгнут. Иначе он возьмёт плату. какую – этого я не могу вам сказать при всём желании. Ибо сам не знаю того.

– Но… как это возможно? – девчонки смотрели растерянно.

– В этом я вам не подсказчик. Вы должны сами решить этот вопрос. Ибо посредников между вами и мёртвыми быть не может. Сами вступили в контакт, сами и разрушьте эту связь. И поторопитесь. Никогда не известно точно, когда кулон спросит долг. А сейчас мне пора. Прощайте.

Незнакомец развернулся и быстрыми, ломаными шагами, передвигая свои длинные тощие ноги, подобно ходулям, скрылся за кустами и пропал из виду.

Глава 16

Оставшиеся дни лета ознаменовались ещё одним ужасным событием. Словно мало было того, что уже случилось за последнее время в этих стенах, где обитали дети, лишённые родительской любви и заботы. Пропал Виталик. Четырёхлетний карапуз, которого определили на попечение Ирины Вениаминовны из дома малютки буквально этой весной. Причём обстоятельства его исчезновения были весьма непросты. Не осталось никаких следов. Вечером няня уложила детей в постели. Воспитатель провела обход. Все детки находились после отбоя на своих местах. Правда, в последнюю неделю они чересчур активно увлеклись этой своей, уже набившей взрослым оскомину, побасенкой про Маринку-упыриху. Директор была очень недовольна и заставляла воспитателей пресекать на корню эти байки, ибо некоторые, особо чувствительные дети уже начали впадать в невротическое расстройство и едва начинало темнеть становились дёргаными, пугливыми и возбудимыми. Так вот, обход был завершён, дети уснули. Няня с воспитателем ушли пить чай на кухне. Стояла полная тишина. Ничего, что могло бы вызвать беспокойство или подозрение женщин, не происходило. Через час воспитатель пошла на очередной обход и заметила, что из-под двери в спальню малышей сквозит. Войдя, она обнаружила распахнутое настежь окно, а в последующую минуту и исчезновение одного из детей.

Тут же были подняты на уши директор и сотрудники, проживающие в селе, возле детдома собралась толпа. Подключились сельские жители. Сходящая с ума воспитатель, заламывая руки, клялась, что всё было в полном порядке и ничего не предвещало беды. Но факт оставался фактом – пропал ребёнок. Уже второй. При обходе остальных комнат, в неадекватном состоянии были найдены Дина с Гелей. Обе сидели, забившись в тёмный угол спальни, рыдали и тряслись, не в силах выговорить ни слова. После того, как медик отпоила обеих настойкой успокоительного, путаясь и срываясь на слёзы, они сбивчиво принялись рассказывать о том, как открыли окно и увидели своими глазами, как всё было.

– Так что же вы молчали?! – с надрывом, не сдержавшись, закричала Ирина Вениаминовна, одетая в наспех застёгнутый смятый спортивный костюм и калоши на босу ногу, – Почему не позвали на помощь?!

– Витальке всё равно бы уже никто не помог, – захлёбываясь рыданиями, ответила Геля, – А вот ещё кого-то она запросто могла прихватить.

– Да кто она-то?! Говорите толком! Вы видели, кто похитил Виталика? Вы знаете её?

Девчонки смолкли разом, переглянулись, сглотнули и Дина заговорила как-то торжественно и жутко спокойно.

– Я покурить хотела.

Воспитатель ахнула и открыла было рот, но директор тут же пресекла её, подняв вверх руку, сложенную в кулак и пригрозив той.

– И? Что было потом, Дина? – подбодрила она девушку, оставив разборки с курением на потом.

– Я открыла окно. Высунулась по пояс, чтобы в комнате не пахло. Закурила. А ветер всё равно тянул дым внутрь. Тогда я спрыгнула под окно, думала, покурю под яблоней и обратно взберусь. Тут же невысоко. Геля на страже стояла. Чтобы, если услышит в коридоре шаги, быстренько меня окликнуть. В саду тишина была, такая, что даже шорохи листвы слышно. И тут треснуло что-то в глубине сада, будто ветка под ногой. Я вздрогнула, присела под яблоню. Думала, няня на улицу вышла. Ну, и я в тени дерева укрылась. В окно-то лезть поздно уже было. Она бы заметила. И тут вижу – не няня это совсем. Это Маринка была.

Взрослые молчали. Ирина Вениаминовна стиснула зубы, чтобы не выругаться и, подавив в себе желание, заорать во всё горло от разрывающего её страха за Витальку, спокойно произнесла:

– Марина? Ты уверена? Откуда бы ей тут взяться?

– Уверена, Ирина Вениаминовна. Мы с ней, как родные сёстры были. Неужто я Маринку бы не узнала. Да и Геля вот, – Динка кивнула на подругу, – Тоже может подтвердить. Маринка это была. Изменившаяся, конечно. Это уже не та, наша Марина Кондрашенко. Это… это… нежить какая-то.

– Почему ты так решила? – продолжала задавать вопросы директор.

– Если бы вы увидели её сами, то у вас не возникло бы никаких сомнений, – усмехнулась сквозь слёзы Дина, губы её дрожали.

Она сидела, укутанная в одеяло. Лекарство потихоньку начинало действовать и девушка говорила увереннее и чётче.

– Она вся голая. Кожа тёмная такая стала, пятнистая какая-то. Местами на ней ранки и царапины, но Маринку это будто не смущает. Волосы сбились на голове в один большой колтун, вот такой. Глаза у неё светятся в темноте, как у кошки. И движения все такие… резкие, словно её за верёвочки дёргают. А она, как неживая кукла. Руки-ноги и шея тощие, а живот…

– Что – живот?

– Я не знаю. Может мне показалось. Может быть, дело в чём-то другом. Но, мы с Гелей обе видели её фигуру, и… Маринка беременная. У неё вот такой уже живот. Я не знаю, какой это срок.

Люди с ужасом слушали рассказ Дины, и веря и не веря сказанному. А девушка продолжала:

– Я очень испугалась, так, что ноги у меня отказали и я не могла подняться. Геля мне из окна машет, делает круглые глаза, а я хочу и не могу встать, понимаете? Тогда я хотела глаза закрыть, чтобы не видеть Маринку, но не смогла. Так ещё страшнее было. И тут Маринка прижалась к стене, как в том фильме про Дракулу и поползла наверх, едва касаясь стены руками. Я не знаю, как она это делала.

Дина покачала головой.

Слово взяла Геля.

– Я стояла у окна и не могла сдвинуться с места, ноги будто к полу приросли. Умом понимаю, что надо бежать за взрослыми, окно закрыть, Динке помочь взобраться, а сама не могу. Сковало меня всю. А Маринка доползла до второго этажа и стала в окно стучать, и ласково так говорит: «Открой мне, мой хороший, смотри, что у меня есть». А сама корягу какую-то кривую достала, откуда-то из волос, с ладошку величиной, будто комок корней, сплетённых между собой, и в окно ею тычет, показывает. И тут слышу, окошко открылось. И Виталькин голос: «Тётя, дай!». И тут всё произошло молниеносно. Маринка выгнулась вся, как кобра. Рот её стал разеваться больше и больше. Человек так не сможет открыть. А у неё нижняя челюсть до самой груди упала, рот вытянулся, как чёрная дыра стал, и этим ртом она как схватит Виталика за голову. Он и вскрикнуть не успел. Маринка его голову зажала в своей пасти. Он беззвучно руками-ногами задёргал, забился. А Маринка молнией вниз метнулась. Упала в траву. Витальку руками обхватила, сжала крепко, так, что тот и дёргаться перестал и понеслась в темноту. Ветки затрещали. Потом что-то железное загремело. Наверное, она на вёдра налетела или на лейки. А после стихло всё. Тут Динка ожила, на карачках к окну поползла. Я сама выпрыгнула, её схватила, и кое-как мы обе залезли обратно. А потом окно скорее закрыли и в угол отползли. Ноги снова не слушались. Мне кажется, мы стали с ума сходить. По крайней мере я. У меня что-то в голове помутилось в тот момент. Я и не думала за помощью бежать, только одна мысль билась – лишь бы Маринка не вернулась, нас не заметила.

Оставив девушек на попечение медсестры, директор в паре с дядей Мишей бросились под окно, куда по словам Гели, спрыгнула Марина, трава там действительно была примята. Поодаль нашли перевёрнутые вёдра и выдранную с корнем доску в заборе, валявшуюся поодаль. Далее следы терялись в бурьяне. За ним уже шёл лес. С фонариками и лампами направились в ту сторону. Вооружились кирками, топором, лопатами. Всем, что нашли в сарае детдома и подсобке дяди Миши. Старухи побежали по домам за святой водой и иконами.

– Крестный ход вкруг села надобно провести! Горе к нам пришло. Беда! Теперь она не успокоится… Отведала живого мяса.

С детьми оставили нескольких женщин из села, в каждой комнате посадив по дежурному. Все остальные направились в чащу.

– Не найдут они Витальку. Поздно, – прошептала Геля, глядя из окна вслед удаляющейся толпе, выглядящих, как призраки подсвеченные жёлтым светом фонарей.

Глава 17

Витальку, конечно же, не нашли. Точнее, в ближайшей к детдому полосе леса обнаружены были его пижамные штаны и вырванный с клочьями рукав рубашки, залитые кровью. Полиция долго искала хоть какие-то зацепки, следы, факты, но ничего кроме этой находки обнаружено не было. Лес и болота, овраги и тропки прочесали вдоль и поперёк. Ничего. Сельские, испуганно косясь и словно заранее прося прощения за то, что они несут ересь, толковали наперебой о девушке-упырихе, которой по их разумению стала пропавшая недавно Марина Кондрашенко.

– Какой-то массовый психоз, – устало потирая глаза озвучивал коллегам своё мнение следователь Прокопьев, отпуская с опроса очередного жителя села, – Что за помешательство? Вроде бы все адекватные люди, а несут такую чушь. Упыри какие-то, оборотни. Словно в средневековье попал.

Сельские в поиске помогать не отказались, но глубоко в чащу заходить не решались. На второй день поисков один из мужчин якобы увидел мелькнувшую меж стволов деревьев сутулую фигуру с тощими конечностями и большим животом, но стоило ему прищуриться, поправляя на носу очки, и перекреститься, как видение уже пропало. Виталик был объявлен в федеральный розыск. В детский дом приехала командированная из столицы комиссия для работы с детьми и персоналом. При посторонних лицах в их доме дети сникли и вели себя, как загнанные в угол зверьки, из чего городские специалисты сделали выводы, что детей запугивают. Подтверждением тому стала и гуляющая между детьми байка про Маринку-упыриху. Психологи проводили ежедневные тренинги и личные консультации, убеждая ребят, что всё это сказки и фантазии, и бояться их не стоит, и дети согласно кивали, а ночью вновь сжимались в своих кроватях в комочек от страха, что в окне появится девичий силуэт.

Учебный год начался уныло и безрадостно. И учащиеся и учителя старались делать вид, что всё в порядке, носили дежурные улыбки, однако атмосфера была такой напряжённой, что в воздухе носились невидимые разряды. В школу пришла новая учительница биологии Татьяна Сергеевна, женщина сорока лет, которая приезжала из города, как и Игорь Андреевич, весьма приветливая и обаятельная, однако же совсем не такая, как их добрый, милый Игорь Андреевич, бывший с детишками на одной волне. Татьяна Сергеевна вела уроки сдержанно, говорила строго по делу, не отвлекалась от темы, излагая материал хоть и понятно, но без тех чудесных рассказов, коими дополнял каждую новую тему их старый учитель. Дина с Гелей ходили смурные. Психолог поработала и с ними, и не один раз, однако девушки больше делали вид, что им стало легче – лишь бы от них отстали наконец и оставили в покое, ибо они прекрасно знали, что происходящее не плод воображения их воспалённого мозга, а жуткая реальность, и помочь им может разве что какой-нибудь сильный шаман или же потомственная ведьма. Да только где их взять в их глубинке? Ведьм в селе не водилось. И если с другими детьми всё было более-менее в порядке (они даже не знали подробностей исчезновения Виталика), то Дина с Гелей лишь создавали видимость своего спокойствия. Мало им было Маринки, Виталика, так ещё и таинственный незнакомец занимал их сознание день и ночь. Они вновь и вновь обсуждали ту встречу на берегу во всех подробностях, едва только оставались одни в комнате. Третьего им так и не подселили, и Маринкина кровать пустовала.

Однажды Дина проснулась посреди ночи и ей почудилось, что Маринка спит на своей постели, длинные светлые пряди волос и вытянутая девичья рука, тонкая и бледная, спускались до самого пола. Дина закричала, разбудив Гелю. Та вскочила, зажгла настольную лампу. Оказалось, что на подушке лежала брошенная Гелей олимпийка, рукава которой свесились вниз.

– Я не хочу стать такой, как Марина, – плача и трясясь от пережитого кошмара, произнесла Дина.

Геля вздохнула:

– Никто не хочет. Только что мы можем сделать?

– Я не знаю. Но должен же быть какой-то способ! Длинный сказал, что мы должны избавиться от даров солнца и тогда платы не последует.

– Ну смотри, кулон он увёз, – неуверенно потёрла висок Геля…

– И что с того? – воскликнула Дина, закончив совсем театральной фразой, видимо, участие в постановках не прошло напрасно, – Дары-то остались с нами, а, следовательно, и кара падёт на наши головы!

– Ну, хорошо. Допустим. Что ты предлагаешь? Вернуть солнцу мой голос и твои волосы?

– Именно.

– Ладно. Но как?! Ты можешь подстричься. А мне что прикажешь делать? Нарочно изображать заикание? Отрезать себе язык?

– Я не знаю, Геля, но что-то делать точно необходимо.

– А может он просто-напросто наврал нам? А что? Две сельские дурочки-сиротки, которых и защитить-то некому. Пришёл – победил. Навешал лапши на уши, наплёл сказочек про каких-то там египетских царей и колдунов. Забрал, что хотел и исчез.

– Да не больно-то и нужен нам был этот кулон, – пробурчала Дина, – Так даже лучше вышло. Иначе мы могли бы ещё каких-нибудь дел наворотить. Да и потом, пришлось бы думать, куда его пристроить. Забрал и забрал. И пёс с ним.

– Давай просто постараемся забыть всю эту историю и будем жить так, словно ничего не было. Осталось-то всего ничего. Ещё один учебный год и мы уедем отсюда. Поступим, куда хотим. А дальше совсем другая жизнь. Государство нам должно жильё выдать. Ты только представь, как будет здорово! Есть профессия, есть своя квартира! А дальше семья, детишки…

Геля зажмурилась от восторга.

– Ладно, давай спать, – скептично отозвалась Дина, – Кто его знает, что там дальше будет. Поживём-увидим.

Девочки потушили свет и отвернулись к стене.

В один из выходных Дина проснулась с сильной головной болью. По затылку словно по наковальне работали тысячами молоточков невидимые кузнецы, пробиваясь через черепную коробку к мозгу. Стояли первые недели октября и по утрам уже было прохладно, наступали первые заморозки. Дина села на постели. Мутный рассвет пробивался сквозь плотно зашторенные занавески. Девушка потёрла глаза, посмотрела на соседнюю кровать, Геля крепко спала. Какая-то неодолимая сила вдруг буквально заставила Дину подняться на ноги и, накинув на плечи толстовку, выйти в коридор. В полумраке белели крашеные двери, стояла предрассветная тишь. В фойе тикали настенные часы. Воспитатель и няня, похоже, сами ещё спали. Дина шагнула через порог. Прикрыла за собой дверь. Неспешно двинулась вперёд. Босые ноги ступали по ледяному линолеуму. Голени и бёдра покрылись крупными мурашками. Пальцы рук подрагивали. Что-то звало её, тянуло вперёд. И она чётко понимала, где это что-то находится. Каморка дяди Миши. Их завхоза. Коридор остался позади, вот и тупиковый рукав, вот и дверь в подсобку. Но нет, ей не нужно было внутрь. Её цель находилась где-то тут, совсем рядом. Дина прикрыла веки. Прислушалась. Горячая пульсация проникла в сознание, тук-тук-тук. Так бьётся крохотное сердце, разгоняя кровь по артериям, венам и малейшим нитям капилляров. Дина склонила голову на плечо.

Маленькое существо совсем рядом с нею дрожало от предсмертного ужаса. Струйка слюны стекла из уголка рта Дины на подбородок, а затем на ключицу. Она чуть приоткрыла глаза, вперившись прицелом чёрных зрачков в серый комочек в углу между плинтусами. Мышь тряслась и, замерев, прижала к себе хвост, в надежде слиться с облезлой стеной и остаться незамеченной. Однако этого не случилось. Молниеносным движением, быстрее кошки, Дина прыгнула вперёд и схватила зверька. Пальцы её крепко сжали тельце и тут же отправили его в рот. Зубы сомкнулись на серой шейке и с хрустом перекусили хребет. Брызнувшая кровь окрасила рябиновыми пятнами грудь и подол ночной сорочки. А Дина с наслаждением яростно жевала, работая челюстями, как машина, и причмокивая. Спустя пару минут она сглотнула и, проведя по зубам языком, двумя пальчиками вынула застрявший промеж них кончик лысого хвоста. Отбросив его в сторону, она развернулась и так же неспешно потопала обратно. Вернувшись в комнату, она присела на кровать, и взгляд её упал на своё отражение в зеркале, висевшем на стене. Зрачки её расширились, и она заорала во всё горло.

– Я не знаю, как это произошло, – всхлипывая уже в сотый раз повторяла одну и ту же фразу Дина, сидевшей рядом с ней Геле.

Стоял вечер и девчонки ушли прогуляться до реки. Утром, прибежавшим на крики воспитателю и няне, Дина соврала, что прикусила во сне язык. Те ахали, охали, потащили её умываться и долго осматривали полость рта, но так и не обнаружили места укуса, ибо его там и не было. Наконец, Дина перестала плакать и сказала, что ещё поспит и всё уже хорошо, и она просто испугалась, увидев кровь. Няня и воспитатель ушли, а перепуганная Геля, которая, проснувшись от воплей подруги, нашла её с лицом в крови, тут же прыгнула в постель к Дине, и та рассказала ей правду, приведя в ещё большее потрясение. Весь день они возвращались к этому событию и сейчас, сидя в уединённом месте, Дина снова начала речь:

– Геля, я не знаю, как я могла сделать это. Но в тот момент у меня было дикое желание и понимание того, что я должна её сожрать. Вместе с потрохами. Именно живую, тёплую. И эта мышь… Она была такая… Я её ощущала, понимаешь? Не зрением. А будто бы видела её изнутри: как работают её органы, как переливаются её соки, как бьётся сердце и бежит по кругу кровь. И её вкус… Мне противно это говорить. Но она была вкуснее всего, что я когда-либо ела в своей жизни.

– Дина, может ты просто стала лунатить на фоне всех этих стрессов? Это неудивительно. Столько всего случилось за одно лето. Мозг перегружен, вот и дал сбой программы. Мы ведь не роботы. Да и те ломаются. Мы живые люди.

– Люди, – эхом повторила Дина, – Люди ли, Геля? Я уже в этом не уверена.

Геля ощутила, как липкий страх пробежал ручейком между лопаток.

– Что ты такое говоришь, Дина?

Та повернулась в её сторону, уставилась глаза в глаза стальным, пронзительным холодом.

– Да то и говорю, что пора нам избавляться от даров доброго солнышка. Иначе будет поздно. Плата уже началась, кулон стал менять нас. Скоро мы превратимся в таких же чудовищ, как Маринка. Ты как хочешь, а я сегодня же, как все уснут, сделаю то, что нужно.

На следующее утро Дина предстала перед всеми, поблёскивая гладко выбритым черепом.

– Диночка, милая, что с тобой? – директор, не веря своим глазам, трогала осторожно Динкину макушку, причитала, – Кто это сделал? Чья это дурная, злая шутка? Я накажу виновника!

– Ирина Вениаминовна, не надо никого наказывать, я сама сделала это.

– Но… зачем?! Ведь это была твоя мечта… У тебя же наконец-то появились шикарные волосы!

– А-а-ан-на правда с-с-сама это сделала, И-Ирина В-вениаминовна, – подошла сзади Геля.

– Господи! Да что же это творится-то?! Ты что, снова… снова…

– Д-да, я опять стала з-з-закикаться, – подтвердила Геля.

Директор обвела комнату ошарашенным взглядом и опустилась на стул.

Глава 18

Долго изображать заикание у Гели не вышло. И когда одна за другой в её речи стали проскальзывать совершенно отчётливо, без запинки сказанные, фразы, Ирина Вениаминовна всыпала ей по первое число за такие выкрутасы.

– Ты что же творишь? Сама не видишь, что у нас тут происходит? Мало мне всех этих нервов… Ну, ведь ты же взрослая девочка, Ангелина, ну зачем?!

Объяснить директору зачем она это делает, Геля, конечно же, не могла и потому молча выслушала выговор и, пообещав больше такого не устраивать, удалилась в комнату. А ещё через недельку откусила указательный палец мальчику из восьмого класса. Школа стояла на ушах. Отличница и примерная девочка, выпускница, выкинула такое, что не творили даже отпетые школьные хулиганы. Родители мальчика написали заявление в полицию, и теперь Геле грозила постановка на учёт в детской комнате ПДН, приходил местный участковый, приезжала из райцентра инспектор по делам несовершеннолетних, плакала Ирина Вениаминовна, написавшая заявление по собственному желанию, которое ей никто не подписал, поскольку рвущихся на её должность не имелось, сторонились Гелю её прежние друзья и подруги. Сама же Геля лишь смотрела исподлобья и на все вопросы отвечала: «Не помню. Я сильно разозлилась. Он обозвал меня». А ночью, оставшись наедине, Дина призналась Геле, что сегодня задрала курицу в курятнике, пока никто не видел, и обглодала наполовину, а остальное подбросила к конуре, будто это Рыжий сделал.

– И не жалко тебе его? Накажут ведь теперь, – спросила Геля.

Дина только отрицательно помотала головой.

– Вот что, Геля, толку от бритья нет, как видишь. Нужно избавляться от этих волос кардинально. Иначе хана…

– И как ты это представляешь?

– Пока не придумала. Но я сделаю это. Я не хочу становиться второй Маринкой. Я боюсь. Самой себя боюсь, понимаешь? Ты вон тоже уже… на людей начала кидаться. Неужели не понимаешь, к чему всё идёт?

Дина закончила говорить и подняла на подругу большие выразительные глаза. Отблеск луны, заглядывающей в окно, отразился в её зрачках, и Геле стало жутко – они были будто неживые, тусклые и в то же время бездонные, как пропасть, в которой кроется нечто неизведанное, жуткое.

– И тебе советую не тянуть, – закончила Дина, – А, впрочем, как знаешь.

Она отвернулась к стенке, давая понять, что разговор окончен.

Геле же не спалось. Она вновь и вновь прокручивала в мыслях эту драку, не понимая, как она вообще могла наброситься на человека. Ведь парень не обзывал её на самом-то деле. Это она для красного словца придумала, для полицейских. Выпалила первое, что пришло в голову, потому что от осознания того, что она натворила, разум помутился и она была в тумане, ей хотелось не столько оправдаться перед представителями власти, сколько убедить себя саму в том, что это было действительно так, заставить себя поверить в выдуманную на ходу версию. На самом же деле Тимур, так зовут этого парнишку, просто шёл мимо, когда она, стоявшая у окна в коридоре, набросилась на него, как бешеная фурия, и принялась молотить кулаками. Из-за эффекта неожиданности парень не успел увернуться, а когда увидел, что это девчонка, да ещё и Геля, и вовсе обомлел и лишь старался удержать её за руки, чтобы она успокоилась и прекратила наносить удары. Причём удары были весьма ощутимые, отнюдь не девичьи. И в тот момент, когда их уже стали растаскивать в стороны подбежавшие к ним учителя, Геля-то и извернулась, и оттяпала ему палец. Кровищи, конечно, было море… Две девочки даже в обморок упали. Геля и сама не могла понять, что руководило ею, и как она могла прогрызть кость?! Да что теперь… Дело сделано.

– Какой кошмар, что теперь будет? – подумала Геля и, разрыдавшись, уткнулась лицом в подушку, чтобы не будить Дину…

Спустя три дня в селе прогремело новое ЧП. Воспитанница детского дома Дина Горбунова каким-то образом сумела проникнуть ночью в школу, пробралась в кабинет химии, вскрыла лабораторное помещение и облила себе голову соляной кислотой, найденной ею в шкафу. На истошные крики прибежал школьный сторож, старенький дядя Толя, можно сказать дедушка совсем, который подрабатывал к своей небольшой пенсии по ночам, охраняя классы. Работа была несложная, кому придёт в голову обворовывать сельскую школу, кому она сдалась? Все дежурства его до этой ночи были спокойными и чётко распланированными. Вечером обход территории, проверка ворот, дверей, окон на предмет того, заперты ли все замки, затем ужин, принесённый с собою из дома, и просмотр телепередач в каморке сторожа с котом Василием, возрастом таким же почтенным, что и у хозяина, после полуночи – сон, а утром, в обратном порядке – отпирание ворот, входа в фойе школы, уборка крыльца, зимой – снега, осенью – листьев. Вот и всё. Но в эту ночь всё пошло не по плану. Едва старик уснул, как дикие вопли разбудили его, прокатившись рыком по коридорам. Перепуганный дед Толя бросился на крики и обнаружил ученицу одиннадцатого класса Дину, лежавшую на полу и корчившуюся от боли. Включив освещение, он разглядел, что голова её обезображена жёлтыми струпьями, переходящими местами на лицо и шею. Глаза не пострадали и в них старик, сам перепуганный до смерти, увидел такую боль и отчаяние, такое невыносимое страдание, что расплакался, как маленький ребёнок, и дрожащими пальцами принялся набирать номер скорой помощи… К тому моменту, когда диспетчер, выслушав старика, и объяснив, как оказать первую помощь, сообщила о выезде бригады, Дина отключилась. На счастье, старик сработал, как надо, выполнив, данные диспетчером, указания. Однако, повреждения оказались серьёзными. Дину увезли и госпитализировали в больницу райцентра, а затем транспортировали в крупный ожоговый центр. Когда девушка смогла отправить подруге первое сообщение, то в тексте его было: «Я ни о чём не жалею. Зато теперь мои волосы уже наверняка никогда не вырастут, и я ничего не должна этой твари-кулону, и плату оно взять не сможет. Поторопись и ты».

Гелю в целях безопасности переселили в комнату к другим девочкам. Директор боялась пропустить уже хоть малейшее подозрительное событие, сделалась очень мнительной, потерянной, от неё почти всегда пахло сердечными лекарствами. Сотрудники полиции уже стали привычным зрелищем для обитателей детского дома. Ушёл безвозвратно тот уют и домашняя атмосфера, которую с такой заботой и любовью на протяжении многих лет создавали воспитатели и няни, окружая детей лаской и стараясь возместить им хоть толику настоящей материнской любви. Всё было разрушено. Чужие ноги топтали коридоры и комнаты дома, холодные незнакомые голоса оглашали тишину, поселившуюся в этих стенах. Дети как-то разом повзрослели, посерьёзнели, сделались строже и закрылись за невидимой преградой от тех, кто каждый день приходил с расспросами и поучениями. Геля старалась вести себя прилично, впрочем, она и была такой – всегда!

– Это чёртов кулон изменил наши жизни, будь проклят тот день, когда мы нашли на берегу ту бутыль, – не выходило из мыслей Гели. Девушка ощущала, что сходит с ума. Мучительные кошмары снились ей теперь каждую ночь. В этих безумных снах она бежала по каким-то тёмным, узким, каменным коридорам пирамиды, которые всё больше и больше сужались, покуда Геля не оказывалась в ловушке, зажатая горячими стенами, они были раскалены, как каменка в бане, обжигали кожу. А там, за спиной кто-то гнался за нею, и теперь, когда она оказалась в ловушке, капкане, вот-вот готов был наброситься на неё и сожрать, растерзать на части, разорвать её. Геля не могла пошевелиться, лишь краем глаза видела отблески факелов на стене и огромную тень чудовищного жука, склоняющегося над нею. Кажется, это был скарабей. И в тот момент, когда одна из шевелящихся хаотично лап существа вонзалась ей в спину, выворачивая рёбра и пробираясь во внутренности, Геля просыпалась вся в поту, укутанная, как в плотный кокон, в собственное одеяло, задыхаясь от текущих градом слёз. В один из дней девушка поняла, что скоро сойдёт с ума, и нужно что-то делать. Она вновь и вновь пыталась изображать косноязычие, начать заикаться, но ничего не выходило. Язык, уже привыкший произносить речь правильно, отказывался слушаться и становиться вялым и непослушным, как в былые времена. Нарастало чувство полной безнадёжности. Геля теперь не интересовалась учёбой, лежала, отвернувшись к стене, молчала всё больше, ни с кем не желая говорить. В школе вела себя тихо и замкнуто. Дина каждый вечер присылала только одно сообщение с одним и тем же текстом: «Время уходит. Не тяни. Сделай это». Что она должна сделать, Геля не понимала. Она с ужасом перебирала в голове разные версии, но тут же отметала одну за другой.

В одну из ночей Геля поднялась по нужде. Она терпела до последнего, но, поняв, что до утра не дотянет, отправилась в туалет, расположенный в конце коридора.

– Всё будет хорошо, Маринку давно уже никто не видел, – успокаивала она сама себя, идя по коридору, и стараясь не смотреть в проёмы окон, сквозь стёкла которых пробивался лунный свет. Она почти уже дошла, когда чёрная длинная тень прочертила пол перед нею, упав из окна. Вскрикнув и прижавшись к стене, Геля сползла вниз и уставилась расширенными от ужаса глазами на окно. Ей казалось, что сейчас она увидит того самого скарабея из своих кошмаров, и сон станет явью. Но с той стороны была… Марина. Она стала ещё худее и словно вытянулась в рост. Косматая, жуткая, она сжимала костлявыми руками свёрток, баюкая его у своих отвисших полных грудей – единственного, что казалось ещё живым в этих мощах – и из сосков стекало по впалому животу молоко. Геля чётко разглядела все детали в ярком лунном сиянии. Хотя лучше бы она этого не видела никогда. Маринкины жёлтые зенки блеснули и, раззявив бездонный чёрный рот, она проскрипела хрипло:

– Выйди на крыльцо, Геля. Мы с малюткой такие голодные, мы так хотим есть…

Геля в отчаянии замотала головой, укрывшись руками, пытаясь прогнать видение. Но скрежет по стеклу, раздающийся всё сильнее и сильнее, не давал этого сделать. Уши заложило от невыносимого высокого звука и писка, что нёсся из Маринкиного свёртка. Геля поползла на карачках в комнату, но тут взгляд её упал на окно, и она увидела его… Сморщенное, словно провело несколько недель в воде, мацерированное тельце, белое, как снег, с такими же, как и у Маринки, тощими лапками и ножками, с непропорционально громадной головой на тщедушной шейке, оно прилипло к стеклу всеми конечностями, как на липучках и, высунув невероятно длинный тонкий язык, облизывало окно, пытаясь добраться до Гели, в узких светящихся глазках поблёскивал кровожадный аппетит. Геля завопила, схватила стоявший на полу горшок с цветком и с размаху запустила им в окно.

Глава 19

Геля промахнулась. Гулко ударившись о стену, запущенный ею в окно горшок, раскололся надвое, комья земли рассыпались вокруг. Но тут же послышался новый удар. Маринка с размаху приложилась кулаками к тонкой преграде, разделяющей бывших подруг. Рассыпавшееся вдребезги стекло разлетелось в стороны водопадом сверкающих брызг. Блеснув в лунном свете звёздами, они со звоном обрушились на пол, некоторые из них вонзились в тело девочки, но она не заметила боли. Уродливый младенец повалился плашмя прямо у её ног, и в тот же миг крупный треугольный осколок вошёл в его грудь, пригвоздив к линолеуму. Раздался хрип, визг, тельце конвульсивно задёргалось и почти тут же стихло. Чёрная, густая жижа, не похожая на человеческую кровь, потекла из раны, заливая белую, как простыня, несуразную грудную клетку твари. Терпкий, болотный запах – стоялой воды и тины – разлился в воздухе. Маринка завыла по-волчьи, забрехала, руки её уцепились за подоконник и она, подтянувшись на жилистых конечностях, одним прыжком оказалась внутри. Схватив свой жуткий приплод, она прижала его к себе, выгнулась коброй и зашипела, обернувшись на Гелю. Что было дальше, Геля уже не видела. Как сквозь толщу воды слышала она топот ног и стук рывком открывающихся дверей, тело её обмякло и мозг милостиво отключил сознание.

Очнулась Геля в медицинском кабинете, над ней склонялись незнакомые лица, в туманных силуэтах она разглядела форму работников скорой помощи и снова прикрыла глаза. Что-то тёплое стекало по её щеке, по лицу, склонённому набок. Она плохо понимала голоса, звучавшие приглушённо, издалека. Сильная боль внезапно пронзила её, и она стала возвращаться из небытия в реальность. Руки и ноги дрожали. Тошнило. Вкус крови во рту был невыносим. Согнувшись пополам, лёжа на боку, Геля прижала к животу руки и её вырвало. Боль, охватывающая всю нижнюю половину лица, переходящая на виски и затылок, стала невыносимой. Она жгла и пульсировала. Тёплые сильные руки снова что-то делали с ней, зачем-то лезли в рот. Она попыталась оттолкнуть их, сказать, чтобы ушли прочь, не делали ей ещё больнее, но ничего не вышло почему-то.

– Какой идиот догадался засунуть ей в рот ложку? – разобрала она сквозь пелену боли.

– Так ведь учили нас так, – Геля узнала виноватый, растерянный голос няни.

– Кто? Бабки на завалинке? Посмотрите, к чему привела ваша помощь! Носилки неси, Серёжа. Руки бы поотрывать таким «помощникам».

Геля ничего не понимала. Ей хотелось только двух вещей: чтобы прекратилась наконец эта мучительная боль, и чтобы её оставили в покое. Её переложили на носилки, укрыли, понесли куда-то, придерживая руку, в вене которой находилась капельница, потом была долгая тряска по сельской дороге, трасса. Всё, как в тумане. Геля слышала короткие фразы, которыми перебрасывались медики между собой, и передавали информацию на станцию по трещащей рации, и с ужасом понимала, что они говорят о ней. Из их разговора она узнала, что прибежавшие на шум взрослые и дети нашли её без сознания, бьющуюся на полу в припадке. Окно в коридоре было разбито. Несколько осколков порезали Гелю, но несильно. Главная опасность состояла в том, что няня, вспомнившая наставления бабушек, сохранившиеся в её памяти из глубины времён, побежала за ложкой и благополучно всунула её между зубов бьющейся в припадке девочке. В результате чего та получила травмы – три сломанных зуба и язык, ставший короче вполовину.

– Неужели я теперь не смогу говорить? – забилась в сознании пугающая мысль, и тут же Геля вспомнила про кулон, плату и, принимая неизбежное, вновь прикрыла веки и со смирением приняла этот факт, – Лучше так. Я больше не могу. Не могу…

К тому времени, когда Дину и Гелю выписали из больницы в удовлетворительном состоянии, их детский дом, ставший им родным за годы, проведённые в этих стенах, уже расформировали, мотивировав это какими-то официальными причинами про аварийность здания и что-то ещё. Комиссия, находящаяся в ту ночь в детском доме, на всю жизнь запомнили неведомое человекообразное существо, выпрыгивающее в окно при их появлении. Психолог, несколько недель убеждающая ребят в том, что их ночные страхи – не более, чем миф и байки, бежала первой, улепётывая прочь. Ольга Михайловна быстро навела порядок, отправив детей по комнатам и вызвав скорую помощь. Правда, за это время няня уже успела применить свои глубокие познания в области медицины на находящейся без сознания Геле. Итог был печален. Директор постаралась, чтобы при расселении детей были учтены их компании, которыми они дружили, проживая здесь, и ей пошли навстречу. Дина и Геля попали в детский дом крупного города, находящегося в ста километрах от их села, остальные ребята также были расселены группами, кто куда.

На новом месте было сложно, однако подруги поддерживали друг друга и старались никогда не вспоминать прошлое и не говорить о том, что произошло в их жизни после того злополучного дня, когда они, не подозревая, чем всё может закончиться, подняли на берегу бутыль испещрённую символами. Геля научилась сносно изъясняться звуками и жестами, по крайней мере Дина быстро приспособилась к тому, чтобы понимать подругу. В начале лета девочки сдали экзамены и сумели поступить в институт, находящийся в этом же городе. Они попросили определить их в одну группу, чтобы Дина могла сопровождать Гелю и помогать ей в общении с окружающими. Дина теперь носила парик – короткое чёрное каре, так похожее на то, какими были её волосы, так недолго радовавшие её. Геля начала писать рассказы, и у неё неплохо получалось. Преподаватель по философии, заметив её талант, познакомил студентку со своим другом, довольно известным писателем, и тот отметил, что девушка очень даже способная, и он готов помочь ей развить мастерство. Спустя два года у Гели вышла первая собственная книга мистических историй. Она получила большой резонанс среди читателей. Одни называли её рассказы отвратительно-мерзкими в своих подробностях, и писали гневные комментарии в созданном ею сообществе в сети, другие же приходили в полный восторг, утверждая, что никогда не читали подобной ужасной прелести. Всё было так, как и должно быть. Свет и тьма, добро и зло, день и ночь, ум и глупость, верность и предательство, вежливость и хамство, война и мир, отвага и трусость – всё это две чаши одних весов, и чтобы в мире царил порядок, эти чаши должны находиться в равновесии, как бы нам ни хотелось погрузиться в утопию и сделать так, чтобы воцарило мировое благополучие. Однако, одно не может существовать без другого. Наверное, для того чтобы мы научились быть сильнее, мудрее и наши души набрались достаточно опыта на этом экзамене под названием «Жизнь на планете Земля».

P.S. Хмурым мартовским вечером в аэропорту столицы высокий худой человек в шляпе и пальто сел на рейс, уходящий без четверти полночь в Шарм-эль-Шейх. Перед посадкой он отправил короткое сообщение абоненту под именем Кафири: «Кулон выдержал нужное время в этой земле. Можно возвращаться. Буду через семь часов». После чего отключил мобильник. Самолёт набирал высоту, пассажиры готовились к долгому перелёту, раскладывая пледы, доставая книги, включая музыку в наушниках. Кто-то смотрел в иллюминатор, любуясь видом ночного города и многочисленными нитями огней внизу. Виды сменяли один другой, ровно звучало гудение мощных двигателей, свет в салоне приглушили, большинство людей спали. Шёл второй час полёта. Внезапно раздался толчок, словно большой ребёнок, играющий с самолётиком, сделал крутое пике вниз, произнеся: «Бр-р-р-р!». Закричали пассажиры. Зажглось табло, послышался напряжённый голос пилота, предупреждающий о том, что нужно сохранять спокойствие. Но всем было понятно, что о стабильности речь уже не идёт. Положение было критическим. Кто-то рыдал, кто-то молился, кто-то набирал смс близким. Уши заложило. Стюардессы пытались воззвать к порядку, но панику уже было не остановить. Высокий человек в пальто оставался, пожалуй, единственным, кто сохранял разум, прикрыв глаза и сжав за пазухой самое сокровенное, что у него было – кулон в форме солнца, который должен был быть доставлен на свою Родину…

Крушение самолёта, следовавшего маршрутом «Москва – Шарм-эль-Шейх» стало одним из самых крупных за последние три десятилетия. Все пассажиры и экипаж погибли. На месте крушения, случившемся на поле, долго работали эксперты. Когда всё было закончено, и на месте трагедии осталась лишь выжженная чёрная земля, на которой так и не проросла этой весной трава, в один из дней на поле пришла компания мальчишек из деревни, расположенной в двух километрах за перелеском. Втайне от родителей, которые строго настрого наказали им не ходить на место трагедии, они всё же не устояли перед соблазном и примчались на великах по пыльной просёлочной дороге, едва стихли звуки техники и голоса людей. Уже стоял май. Цветущий и благоухающий. Но здесь, на поле, время будто остановилось. Странная тишина окутывала всё кругом. Оставив велики на меже, ребята, робко ступая, вошли в выжженный круг и разбрелись в разные стороны.

– Пацаны, гляньте что нашёл! – закричал Денис, поднимая с земли что-то круглое и тёмное.

– Что там? – остальные подскочили к нему.

– Кажется монета старинная…

– Да какая же это монета? Не видишь что ли, это украшение? Девчонки на шее такие таскают.

– Чей-то кулон, похоже.

– Выброси его, на кой тебе украшение от мертвяка!

– Ну не знаю, оно прикольное. Смотрите, тут знаки какие-то, – Дениска потёр пятачок и сквозь черноту проявилась золотая проплешина, – Он просто в копоти.

– Всё равно, выброси. Не слышал что ли рассказы про вещи покойников?

– Ладно-ладно, – пробормотал Денис, – Идёмте уже дальше.

Мальчишки продолжили осмотр местности, переговариваясь между собой.

– А вещица всё-таки интересная, чего её выбрасывать? – пробормотал Денис, направляясь за друзьями, и пряча кулон в карман толстовки. В темноте украшение блеснуло зеленовато-тусклым светом и тут же потухло.

Ехида

Глава 1

Кира промокнула мокрые волосы полотенцем и придирчиво оглядела себя в зеркале женской раздевалки. Отражение подмигнуло ей пронзительными голубыми глазами чуть насмешливо и дерзко. Девушка удовлетворённо улыбнулась. Да, она была довольна собой – стройная фигура, рыжая копна кудрявых волос, лукавый изгиб губ и аккуратный носик. Молодые люди ухаживали за ней наперебой, но она не спешила с выбором, за что постоянно выслушивала от мамы выговоры, мол, доперебираешься и останешься в итоге, как тётя Галя с первого этажа – одна с пятью кошками, злая и несчастная. На что Кира только посмеивалась. Уж ей-то одиночество не грозит. Только помани – любой из её поклонников с радостью согласится стать её законным мужем. Только на что оно ей? Успеется. Что за стереотипы, что женское счастье возможно только рядом с мужчиной? Глупости. Будто женщина сама по себе некое неполноценное существо, придаток мужчины. Кире недавно исполнилось двадцать шесть лет, вполне себе молодой возраст, и ей очень нравился её свободный и вольный образ жизни. С восьми до пяти на работе в известной компании, где она занимала должность помощника руководителя отдела продаж; по вечерам два раза в неделю секция по тхэквондо; бассейн; по пятницам – поход в кино, на выставки, в музеи; в выходные встречи с подругами. Правда, подруги потихоньку одна за другой отсеивались, переходя из невест в статус жён и матерей семейств, обрастали сковородками, кастрюлями и детьми, но всё же и таких же свободных, как она, оставалось немало и проблемы с кем пойти в кафе или поехать на базу отдыха не возникало. Светлая, просторная однушка в новом доме, оформленная в ипотеку, давала стимул трудиться сверхурочно и Кира нередко задерживалась после работы. Мама переживала, как дочь потом доберётся до дома по тёмным дворам. На что Кира отвечала, что вообще-то она на машине, и хлопала рукой по сумочке, которую приятно оттягивал маленький травматический пистолет. Конечно, это не боевое оружие, но всё же хороший помощник в ночной подворотне. Кира приобрела его год назад, она со школы отлично стреляла, а позднее отточила навыки стрельбы в тире, занимаясь индивидуально с тренером, бывшим омоновцем, и потому была уверена в себе на все сто. Пусть только кто-то попробует её обидеть, она не сдастся просто так.

Часы на стене раздевалки показывали два часа. На дворе была суббота и остаток дня Кира решила провести дома, закупившись фруктами с местного рынка и мороженым, и посвятив вечер просмотру кинофильма, давно отложенного в «понравившиеся». Переодевшись и отжав купальник, Кира собрала вещи в спортивную сумку и, сдав ключи от шкафчика администратору на ресепшене, вышла на улицу. Да, солнце сегодня палило немилосердно, ещё только середина июня, а уже стоит такая жара, что над асфальтом и крышами домов дрожит густое марево. Воздух переливался и плавился. От ветерка толку было мало – словно огнедышащий Змей-Горыныч он дышал на прохожих горячим потоком, обжигающим и без того потные, раскрасневшиеся лица. Кира завела двигатель, включила кондиционер, и вырулила на проспект. Два светофора и вот он рынок. Её любимый сезон фруктов объявляется открытым, лето! Прилавки уже пестрели от янтарно-жёлтых абрикосов, спелой рубиновой черешни, винограда всяческих сортов, румяных задорных персиков и нектаринов, сочных яблок и ароматной душистой клубники. Над деревянными лотками лениво кружили осы, слетевшиеся на сладкий запах сока. Продавцы южной национальности зазывали покупателей, нахваливая свой товар. Кира неспешно прошлась между навесами, скрывавшими от палящих лучей, осмотрелась, выбрала понравившийся ей прилавок и набрала большой пакет всяческих фруктов. Теперь можно и домой.

Какого чёрта её понесло совсем в противоположную сторону от стоянки, на которой находился её автомобиль, она и сама не могла себе позже объяснить. Словно кто-то потянул её за невидимую ниточку, заставляя повиноваться. Там, на задворках огромного рынка, находился развал, где различные люди, в основном это были старички, продавали всяческий хлам, как считала Кира: старые книги, предметы быта, значки и картины, кукол и игрушки, посуду советских времён. Антиквариатом девушка не интересовалась, предпочитая наполнять пространство вокруг себя исключительно новыми вещами, ещё не впитавшими в себя энергетику чужого человека. Она и заходила-то в эту область рынка всего однажды, и то по случайности, перепутав проход к выходу, тогда она быстро вернулась обратно, мельком взглянув на разложенные прямо на земле, на пёстрых покрывалах, товары. Но сегодня ноги сами несли её сюда. Как заворожённая Кира вышла на центральную дорожку и огляделась. Всё те же старички со своими допотопными вещами. И что она тут забыла? Она прошлась до конца дорожки между рядами импровизированных прилавков, и уже собралась было уходить, как внимание её привлекла некая картина. Кира остановилась. Прищурившись от солнца (защитные очки остались в автомобиле), она всмотрелась в изображённый на картине пейзаж. Но бликовавшие лучи не позволяли рассмотреть картину лучше, да и дедушка, продававший её, стоял от Киры через два места. Она подошла ближе, встав напротив хозяина и уставилась на картину. Что же в ней такого, отчего сердце так затрепетало в груди? Не самого лучшего качества, нарисована довольно посредственно, да и пейзаж вполне себе обыкновенный – кудрявые кроны густого леса на заднем плане, поросший камышами и осокой берег реки, лодочка на воде, привязанная к колышку, мостки, на которых сидит, болтая ножками девчушка в голубом сарафанчике, а справа от реки – деревенский домик с тремя окнами и дощатым забором, из трубы, несмотря на лето, идёт дымок, возможно хозяйка растопила печь, чтобы испечь пироги или хлеб. Кира наморщила лоб. В висках стучало. Голова вдруг закружилась и на миг ей почудилось, что картина ожила. Закачалась лодочка на волнах, повеяло прохладой, хлопнула калитка у дома, весело рассмеялась девочка в голубом сарафане, обернувшись назад и помахав кому-то рукой. Кира перевела взгляд в сторону, чтобы увидеть того, кто вышел из нарисованного дома, но не успела, потому как её окликнули.

– Девушка, милая, я вижу вам понравилась эта картина. Хотите рассмотреть поближе? Я вам сейчас её дам, – благообразный дедушка с белой бородой в клетчатой рубашке и соломенной шляпе засуетился, вставая со складного, как у рыбаков, стульчика.

– А? – рассеянно ответила Кира, кивнув старичку, а когда вернулась взглядом к картине, та уже стала прежней, самой обыкновенной.

– Я говорю, давайте я вам поближе дам её разглядеть, вот, держите, – хозяин протянул ей картину.

Кира послушно взяла её. Небольшая, примерно сорок на сорок сантиметров, в квадратной деревянной раме, покрытой тёмным лаком. Пахнет старым домом, пылью, залежалыми вещами. Кира впилась глазами в изображение. Сердце вновь отозвалось сбившимся ритмом. «Жара действует. Надо скорее домой, в прохладу» – подумала отстранённо Кира. Хотя раньше она никогда не страдала от летнего пекла и не жаловалась на здоровье. Холодок прошёл от кончиков пальцев по рукам вверх и спустился мурашками до груди, замерев где-то в животе кусочком льда. Внезапная догадка пронзила сознание – она откуда-то знает это место! Вот почему её, как магнитом притянуло это изображение. Да, совершенно точно, она в этом абсолютно уверена – это не просто картина, а что-то вроде фотографии. Этот домик с голубыми ставнями, выкрашенный зелёной краской, мостки у реки, поляна и даже лес на заднем фоне – всё это она уже видела однажды. Да и девочка на мостках… так удивительно похожа на неё саму… Странно. Что за незнакомое ощущение овладело ей? Какая-то необъяснимая смесь восторга, волнения и страха. Да. Нет никаких сомнений. Кира бывала в этом домике.

– Молодец, вспомнила, – неожиданно прозвучало в голове.

Кира вздрогнула. Подняла глаза на дедушку. Тот молчал, внимательно наблюдая за ней.

– Вы что-то сказали? – прошептала она пересохшими губами.

– Вам нехорошо, голубушка? Может воды? Что-то вы побледнели, – участливо спросил старичок.

– Н-нет, нет, – Кира помотала головой, – Всё в порядке. Это просто жара.

– Да уж, печёт как в доменной печи, – старичок усмехнулся, – Я раньше, до выхода на пенсию, металлургом работал, чугун из железной руды плавили. У вас есть, небось, чугунная сковорода? Знаете, что это такое.

– Знаю, – кивнула Кира, – У родителей есть. У меня тефлоновая.

Она замолчала, пытаясь унять пульсацию в висках.

– Сколько стоит ваша картина? Я хочу её купить.

– Да много не возьму, двести рублей вполне хватит. Устроит такая цена?

– Более чем, – Кира полезла в кошелёк, вынула пятисотрублёвую купюру, протянула старичку, – Вот, возьмите, сдачи не нужно.

– Что вы? Мне лишнего не надо, – старичок засуетился, отсчитывая железную мелочь в пакетике, что стоял у него возле стульчика.

– Нет, нет, оставьте, это от души. Мне правда очень понравилась картина. Есть в ней что-то такое…

– Мистическое?

– Да. А почему вы спросили? – замерла Кира.

– Да я на себе это ощутил. Порой кажется, что она живая. Словно глядит кто-то изнутри. Уж не знаю, как и объяснить. Я во всякое такое не верю. Но тут… Сон мне сегодня приснился, чтобы я нёс её на рынок и продал, не торгуясь, первой девушке, которая спросит. Так вот, время уже почти три часа пополудни, а вы первая, кто ей заинтересовался.

– М-да, – протянула Кира.

Она тоже не верила в потустороннее и потому восприняла слова старичка, как причуду.

– Действительно, забавно. Спасибо вам! Доброго вечера!

– И вам не хворать, сударыня!

Кира попрощалась и зашагала к выходу, но, отойдя на несколько шагов, резко развернулась и вприпрыжку вернулась обратно.

– Извините, а можно вопрос, я забыла спросить – откуда у вас эта картина?

– Да ничего особенного, – пожал плечами старичок, – Мы с моей супружницей дачу прошлым летом приобрели, хочется, знаете ли, в земле покопаться, банька там и всё такое… Ну и вот в домишке эта картина висела. Мы её выбрасывать не стали, пущай висит, думаем. А тут вот сон… Я и привёз её сюда.

– Прямо так сразу и послушались какого-то сна? – приподняла бровь Кира.

– Да тут дело такое… Я, когда проснулся нынче утром, то мне жена и говорит: «Николай, мне сегодня такой необычный сон приснился», и рассказывает мне точь в точь то же самое, что я сам видел. Вот и порешили мы с моей Евдокией, что неспроста это всё. Может эта картина вам счастье принесёт, как знать?

– Понятно, – пробормотала Кира, – Спасибо.

– Да не за что, и вам спасибо за щедрость, голубушка.

Кира вышла с рынка и, положив пакет с фруктами и картину на заднее сиденье, повернула ключ зажигания и направилась домой.

Глава 2

Родная квартира встретила хозяйку прохладой и тонким ароматом хлопка и свежего белья, исходящего от диффузора, что стоял на туалетном столике в прихожей. Окна квартиры выходили на теневую сторону дома и потому солнце задерживалось здесь ненадолго, лишь когда уже садилось за противоположный берег реки. Да, вид с балкона у неё тоже был прекрасный, что и говорить. Кира каждый вечер в любое время года могла любоваться, сидя на балконе с чашечкой зелёного чая и книгой, удивительной красоты закатами. Девушка сбросила туфли, прошла на кухню, оставила там пакет с фруктами, и прошествовала в комнату. Сняв бюстгальтер и сбросив одежду, она по кошачьи, грациозно, потянулась – хорошо-то как! Много ли нужно женщине, чтобы почувствовать себя счастливой! Накинув лёгкое домашнее платье, Кира перевела взгляд на картину, ожидавшую своего часа на пуфике у кровати.

– Так… И куда мы тебя повесим?

Сейчас, отойдя от эффекта, оказанного странной картиной на рынке, Кира вообще недоумевала – зачем она её купила? Вещица ну никак не вписывалась в её современный минималистичный интерьер, выполненный в светло-жемчужном оттенке сероватого цвета. Однотонные обои без рисунка, строгая изящная мебель, даже лишней посуды у Киры не было – она во всём любила чёткость, и не допускала захламлённости.

– Зато мой дом дышит, – всегда говорила она сама себе, довольная обустройством квартиры, где всё было продумано ею до мелочей. Снова всплыли слова матери о так необходимом, по её мнению, для дочери замужестве.

– Ну уж нет. Я не готова впускать в своё уютное гнёздышко мужчину, чтобы повсюду появились разбросанные носки, футболки и гора грязных стаканов на столике возле ноутбука. Бр-р-р.

Почему-то мысли о том, что мужчина может попасться и порядочный, любящий чистоту и уют, у неё не возникало. Глядя на своих, погрязших в быту, подруг, Кира чётко решила, что выйдет замуж не раньше тридцати. А может и позже. Время покажет. Взяв в руки картину, она задумчиво обошла квартиру. Остановилась напротив кровати. Комната была весьма большой и Кира сделала зонирование – отделив спальное место от «гостиной» перегородкой из гипсокартона. Получилось весьма неплохо.

– Пожалуй, это единственное подходящее для тебя место, – произнесла она, глядя на торчащий из стены саморез, на который она собиралась повесить бра, да так и не нашла пока подходящего светильника. Водрузив картину на стену, она отошла, склонила голову набок, оценив, и удовлетворённо кивнула:

– Отлично. И не особо видно, если кто-то придёт в гости.

Всё-таки Кира испытывала что-то нечто вроде стыда за такой нелепый, деревенский экспонат в своей обители, но и выбросить картину рука не поднималась. По крайней мере пока.

– Там поглядим, – решила она, – Зато дедушке помощь получилась, пусть старички порадуются, пенсии у них небольшие, хоть какая-то подмога. Странно всё-таки, что на меня нашло? Будто гипноз какой. Наверное, из-за жары.

Сейчас картина уже не вызывала былых ощущений. Пейзаж, как пейзаж. Красивый, милый, но не более. Ничего загадочного и необычного в нём не было. Сумерки смягчили краски и очертания предметов. С балкона тянуло запахами скошенной травы, которую убирал сегодня дворник, и речной прохладой от близкой воды. Кира сидела на диване, поджав ноги, и поглощала фрукты, наблюдая за разворачивающимися на экране событиями. Мерцал голубоватым светом монитор телевизора, едва различимо шуршала, раздуваемая ветерком лёгкая штора. На небе зажглась россыпь бледных звёзд, почти невидимых на фоне городского освещения. Выкатилась из-за облаков однобокая растущая луна, уставившись подслеповатым бельмом на мир внизу. Соседи с маленькими детьми по лестничной площадке недавно уехали в отпуск, за стенкой было тихо. Сверху и снизу жили молодые семьи, ещё не успевшие обзавестись потомством, и потому их почти никогда не было слышно. Кира уже зевала, подумывая выключить телевизор и перебраться на кровать, как вдруг ей показалось, что в той стороне кто-то есть. Сон как рукой сняло. Неясный шелест доносился до Киры, будто кто-то сидел на кровати и беспрерывно листал толстую книгу, шурша страницами. Сглотнув, она замерла, вся превратившись в слух. Включить свет? Просто пройти туда и посмотреть? А что, если там и правда кто-то есть и он нападёт на неё, если поймёт, что его обнаружили? Да ну, какие глупости, кто может пробраться в её квартиру и каким образом? Через балкон на восемнадцатом этаже? А может она забыла закрыть входную дверь? Но даже в таком случае, злоумышленник не мог прокрасться незамеченным ею, у неё ведь не двухэтажные апартаменты, а всего лишь однокомнатная квартира, пусть и просторная. А ещё в воздухе появился какой-то посторонний запах, перебивавший ночную свежесть ветерка с балкона. Кира поморщилась. Пахло стоялой водой, тиной, сыростью.

– Неужели слив на кухне засорился? Дом новый, не должно бы так вонять.

Шорох продолжался, но страх уже начал отступать, разумные доводы брали верх над эмоциями. Кира решительно прошла к выключателю, зажгла люстру. Яркий белый свет озарил комнату. Вошла в спальную зону, огляделась, и… замерла в недоумении. Шорох доносился от картины. Не веря своим ушам, Кира прижалась ухом вплотную к рамке. Точно. Звук идёт отсюда. Быстрым движением она сняла картину со стены, перевернула – может быть в неё встроен динамик? Некое устройство, звуковой модуль, который издаёт подобный шум. Но рамка была совершенно обычной, задняя часть картины закрывалась простой фанерой. Чудеса какие-то. Кира вернула картину на место, не сводя с неё глаз. Мало того, запах, как и шорох, тоже усилился. Пахло болотом или цветущей водой. И тут Кира похолодела. Картина снова ожила. Шорох издавали качающиеся от сильного ветра кроны деревьев, изображённых на заднем плане. Причём дуновение ветра распространялось и за её пределы. Девушка отчётливо ощущала, как в лицо веет прохладой, слегка колыша пряди её волос. Небо над домиком нахмурилось, тяжёлые грозные тучи нависли над ним. Где-то далеко, но вполне различимо, пророкотал гром. Вода в реке волновалась, ходила волнами, раскачивая привязанную к колышку лодочку из стороны в сторону. Запах стоялой воды внезапно сменился на озоновый, какой разливается в воздухе при приближении грозы. Но самое удивительное было то, что девочка, сидящая на мостках, пропала. Кира выпучила глаза, силясь разглядеть голубой сарафанчик на полотне, но его не было. Девушка опустилась на кровать, не сводя взгляда с картины.

– Что же ты такое? – прошептала она, и вдруг хлопнула себя по колену, – Ну, конечно! Интерактивная картина! Как я сразу не догадалась?

Сейчас такими штуками уже никого и не удивишь, а она, как пещерный человек, замирающий в священном ужасе перед языками пламени, впала в ступор. В картину где-то встроен динамик. А то, что девочка исчезла, так даже в её детстве уже были значки, изображение на которых менялось, стоило лишь слегка изменить градус обзора, повернув его в руках. Кира даже рассмеялась над собственной глупостью. С лёгким сердцем она проверила входную дверь, выключила телевизор, погасила свет и легла спать.

Рабочий день пролетел незаметно. За круговоротом дел приходили в голову какие-то неясные воспоминания о ночных сновидениях. Всплывали, как в тумане, мимолётные образы и голоса. Кажется кто-то звал её во сне за собой, нашёптывал на ухо, баюкал, рассказывал что-то. Это были то всполохи костра у ночной реки, то странные протяжные песни, монотонные, на одной ноте, то лицо, склонившееся над ней, то собачий лай вдалеке, то насмешливое совиное уханье, то громкий оклик, то звериный вой. Но размышлять об этом Кире было некогда. Рабочие моменты требовали полного погружения и отдачи. Да и чего думать о глупостях? Сон он и есть сон, картины, рисуемые подсознанием, не более. Потекли дни. Минула уже неделя, как картина поселилась в жилище Киры. Она даже успела привыкнуть к ней. Было забавно угадывать, какой та станет в тот или иной момент. Картина постоянно менялась в деталях, оставаясь неизменной в целом.

– Надо было заплатить старичку больше, – со смущением думала Кира, – Но кто же знал, что эта вещица не так проста.

В одну из ночей Кира проснулась, сама не понимая от чего. Словно в бок пихнули. Она открыла глаза. Лунный свет пробивался в дверной проём, падая аккурат на картину. Сонно зевнув, девушка уже собиралась было перевернуться на другой бок, как заметила скользящий по полотну отблеск.

– Что-то загорелось? – была её первая шальная мысль.

Соскочив, как дурная с кровати, она бросилась в «гостиную» и безумным взглядом обвела пространство. Всё тихо, спокойно.

– Спросонья привиделось, – решила она, возвращаясь назад.

Проходя мимо картины, Кира застыла, открыв рот, зрачки её расширились от увиденного. Там, на берегу полыхал костёр. Самый настоящий. Языки пламени лизали поленья, сложенные домиком, и тянулись ввысь, к звёздному черничному небу. Девочка в голубом сарафане стояла у самого огня, рядом с нею появилась пожилая женщина в тёмном платье и платке, подвязанном сорокой. В руках она держала пучок трав или букет, что именно, нельзя было рассмотреть чётко. Блики костра плясали на их лицах. А позади них стоял ещё кто-то. Высокий, почти вровень с макушками деревьев, тощий и чёрный. Сначала Кира даже приняла его за одну из сосен, но внезапно тот пошевелился, глаза его – ярко-зелёные, с узким вертикальным кошачьим зрачком, обратились на Киру, и он медленно потянул к ней свои длинные, тощие руки. Кира непроизвольно отскочила прочь и тут же больно ударилась щиколоткой о край кровати. Вскрикнув от боли, она, не удержав равновесие, плюхнулась на кровать, не в силах отвести глаз от чудовища. А руки-плети того уже вышли за пределы картины и продолжили удлиняться, поползли по стене вниз, коснулись пола. Завизжав, Кира подобрала ноги под себя и залезла под одеяло. Плети скользнули по постели, ощупывая её, будто сущность действовала вслепую. Ещё немного и они коснутся Киры. От ужаса сердце пропускало удары, сбившись с ритма, паника душила и не давала принять здравое решение. И вдруг, когда уже чёрные отростки почти добрались до неё, забившуюся в самый угол, она услышала тоненькое: «Помоги!». Это молила девочка с картины. Сейчас поза её сменилась, она стояла лицом к Кире, сложив ручки на груди с мольбой и страхом. Этот звук взбодрил Киру, вывел её из оцепенения и она, схватив настольную лампу, с силой принялась колотить по щупальцам.

– Вот тебе, гнида, вот! Получай!

Отростки замерли, затем начали съёживаться, скукоживаться и наконец поползли в обратную сторону. Кира возликовала. Она продолжала колотить по ним, покуда те не скрылись под кроватью. Через секунду они уже показались на стене и ещё спустя мгновение скрылись за рамкой картины. Кира устало откинула прядь волос со лба, выдохнула шумно, протёрла глаза. Когда она отняла ладони от лица, пейзаж на картине уже стал прежним. Не было никакого костра на берегу, как не было и женщины, и чудовища. Тихий лес молча тянул к небу макушки крон, девочка сидела на своём месте на мостках, на волнах качалась мирно синяя лодочка. Обессиленная Кира опустилась на подушку, подумав: «Ни за что не усну теперь», и через минуту уже погрузилась в глубокий сон. Утром она обнаружила лампу на полу возле тумбы, одеяло скомкалось в углу постели, картина была вполне обычной и совсем не страшной. «Приснится же», – подумала Кира, – «Видимо, во сне столкнула лампу. Хорошо хоть не разбила. Надо бы взять отгул, совсем заработалась». С радостью она вспомнила, что скоро у неё ожидается отпуск и весело спрыгнув с постели, позабыв про ночной кошмар, побежала в душ.

Глава 3

В офисе царила обычная обстановка. Кто-то старательно делал вид, что занят делом, кто-то с головой погрузился в работу, третьи то и дело бегали в курилку или к кофейному аппарату, а четвёртые успевали за рабочим процессом параллельно обсуждать всё и вся. В их кабинетах обычно стоял монотонный гул, прерываемый оханьями и аханьями по поводу очередной новости или же взрывом смеха от чьей-то удачной шутки. У Киры был свой личный кабинет и потому ничто не отвлекало её от работы, которую она в общем-то любила, по крайней мере ей не приходилось ехать каждое утро в офис с чувством раба-невольника. Но сейчас она отчего-то остро ощущала усталость. До отпуска осталась всего неделя, скорее бы. Кира планировала в этом году поехать на море, как бы это ни было банально, однако вмешалась тётка, мамина сестра, живущая на Алтае, и, причитая о том, что вот уже столько лет не видела родную племянницу, решительно настояла на том, чтобы Кира приехала к ним погостить.

– А природа-то у нас какая! У-ух, закачаешься! Воздух один чего стоит! Никаких отказов, море будет всегда, а тётки может и не стать.

– Тётя Инна, тебе всего пятьдесят два года, какой «не стать»? – бубнила в трубку Кира, уже понимая, что от урагана под именем «тётушка Инна» не скрыться и не устоять. Та всегда была такой. И Кира согласилась. В принципе не так всё и плохо, Алтай – красивейшее место нашей страны, и наверняка отпуск в этих краях будет незабываемым.

Сегодня в кабинете Киры не работал кондиционер. Она вызвала завхоза, тот пришёл посмотрел, пробурчал что-то про заявку и «не раньше, чем в четверг», на что Кира возмутилась.

– На улице сорок градусов жары. Солнечная сторона. Вы хотите, чтобы я тут сварилась?

Пообещав ускорить процесс, завхоз ушёл, а Кира, вздохнув и с тоской посмотрев на поднимающееся в зенит солнце за окном, принялась за работу. К обеду стало совсем невмоготу, несмотря на опущенные жалюзи и приоткрытые дверь и окно. Сквозняк был совсем слабый, практически не ощущался, и Кира вся взмокла. Блузка прилипла к спине, ноги отекли от жары и туфли-лодочки стали натирать стопы. Голова сделалась тяжёлой и гудела. Хотелось одного – бухнуться с разбегу в прохладный бассейн. Отчего-то на ум пришла речка с картины, висевшей теперь у неё дома в изножье кровати. Та речка точно прохладная и очень чистая. Кира это знала наверняка… Но откуда? Она прикрыла глаза. Представила уже выученный до подробностей пейзаж. И вдруг явственно ощутила дуновение жаркого полуденного ветерка. Над головой с громким жужжанием проносились жуки, бесшумно и легко порхали яркие бабочки и острые веретёнца стрекоз со слюдяными крылышками. Всё кругом буйно цвело и радовалось жизни. Сладкий сиреневый клевер зазывал к себе пчёлок-тружениц в полосатых передничках. Ярко-жёлтые купальницы покачивались на ветру, мелькая будто огоньки, что внезапно ожили и принялись играть на поляне в догонялки. Голубые стрелки цикория тянулись пиками в такое же голубое небо, думая, наверное, что их отчизна там, среди белых барашков облаков, а не тут, на земле. Сладко пахло земляникой, пунцовые ягодки тут и там выглядывали из травы, и тут же вновь прятались, дразнясь и хихикая: «Не найдёшь». Щебетали наперебой птахи. Солнышки ромашек, свечки люпинов, зверобой и душица, мята и мышиный горошек – целая живая энциклопедия раскинулась перед очами маленькой девочки. Кира лежала в траве и наблюдала, как пухлый полосатый шмель безуспешно пытается протиснуть свою мохнатую попку в колокольчик. Но у него получалось пролезть только «по пояс», и он смешно барахтался, перебирая лапками, растопырив их, и, упершись в лепестки цветка, всё старался оттолкнуться и достигнуть-таки своей цели. Кира в голос расхохоталась над милым неуклюжим толстяком и тут же услышала:

– Руся, а ну иди сюда, не дозваться тебя!

Девочка подскочила и радостно отозвалась:

– Я тут, бабуся! Вот же она я!

И понеслась к дому. Бабушка стояла на крылечке, держа в руках кружку с квасом.

– Держи вот, попей. Жара-то нынче какая. А потом дед тебя на лодочке покатает, хочешь?

– А то! – Кира чуть не поперхнулась от радости квасом, тот был острым, пряным, обжигающе-холодным.

Мама точно не позволила бы пить такое ледяное питьё в жару, но у бабули всё было иначе. Здесь Кире дозволялось многое. Да что там! Её здесь даже звали иначе – не Кира, а Руся. Кирочка, Кируся – Руся. У бабы с дедом было приволье. Лес, речка, поляны, пёс Антипка, кошка Нюрка, коза Глаша, а ещё курочки и голосистый петушок. Кира жила здесь с ранней весны и до поздней осени. Только на зиму родители забирали её в город, и тогда Кира долго плакала, сидя у окна и глядя в покрытое морозными узорами окно, на бездушный мёртвый город с каменными домами.

– Нет в нём души, – говорила бабушка.

И Руся была с ней согласна. Вот тут, в избе бабы с дедом – вот она настоящая жизнь! Здесь каждая травинка живая, здесь всё с тобою говорит, даже не имея языка. Бабушка учит Русю, что всё кругом умеет разговаривать, надо только уметь слышать. А по ночам, перед сном, бабушка рассказывает ей сказки, не такие, как мама – по книжкам, а свои, особенные, каких ни в одной книге нет. Про озорных Лесавок, внучек дедушки Лешего, которые любят качаться на ветвях; про печальных бледных Мавок, что в лунные ночи после Троицы водят хороводы на берегу; про расторопного, деловитого Овинника; про Домового, что хлопочет о порядке в избе; про несчастных Игошек, скитающихся по топям да чащобам огоньками-блудничками и баловных, шкодливых Шуликунов, что появляются на Святки. Бабушка, седовласая, сухощавая, как тростинка, с узловатыми пальцами, морщинками на лице, но при этом абсолютно молодыми, ярко-голубыми девчачьими глазами, стоит на крыльце, поправляя платок, усмехается, глядя на внучку.

– Что, напилась? Ну, беги к деду, он в сарае. Скажи, мол, бабуся велела тебя на тот бережок свозить.

– Ура! – и Руся неслась по протоптанной от крыльца тропке в сарай, откуда слышалось «бзык-бзык», это дедушка работает рубанком, стругает доски, нужно переделать полы в бане. Свежо и ароматно пахнет стружкой. Кира хватает её с пола пригоршней и подбрасывает вверх: «Салю-ю-ют!».

– Ишь, анчутка! – ворчит беззлобно дед и отставляет в сторону рубанок.

– Деда…

– Да уж слышал, слышал ваш с бабкой уговор. Ну что, поплыли?

– Поплыли!

И вот уже они скользят по прозрачной водной глади и Руся, склонившись, черпает ладошкой тёплую влагу, а вода такая чистая, что видно даже камушки на дне. Но вот они отплывают от берега, и вода становится темнее, уже не различить дна. Руся недоумённо смотрит, пытаясь разглядеть водоросли и ракушки, но видит только колышущиеся волны.

– Глубоко тут, – констатирует дед, – Речка у нас такая, интересная. Вроде и не шибко широка, и у берега обманчива – воды по пояс. А потом сразу – хоп – и резкий обрыв. А уж какая тут глубина, пёс его знает. Я как-то пытался нырять, не смог дна найти. Батогом пытался достать – да где там! Словно бездонная она вовсе.

Они пристают к другому бережку. Отсюда хорошо видно их избу на противоположном берегу и Кира машет рукой бабушке, хотя той не видать, занята, наверное, как всегда. Они с дедом собирают ягоды, купаются, гуляют по лесу, а после, устав, возвращаются назад. Солнце уже умерило свой пыл и уселось на пики елей, вот-вот скатится за лес и исчезнет до завтра. Вон уже и луна, бледная и квёлая пока, появилась над печной трубой. Кира устало зевает, сонно улыбаясь и прижимая к груди букетик полевых цветов, которые она собрала для бабушки.

– Э, да ты совсем её сморил дед, глянь-ко, она вовсе сомлела, – всплёскивает руками бабушка, встречающая их у дома, – А мне её ещё в баню вести.

– Да она искупалась ужо.

– «Ужо»! Забыл, что мне её отваром надо ополоснуть, да веничком лечебным попарить? То-то же. Ступай, воды готовь два ушата, а мы мигом…

– Дамочка! Нехорошо на работе спать! Вовсе сомлела, ты глянь на неё! – послышалось над самым ухом и Кира подскочила, тут же больно ударившись коленом о стол.

– Ай, – она схватилась за ногу, теперь точно синяк будет.

Двое мужчин в спецодежде стояли перед ней посмеиваясь.

– Вы кто? – непонимающе спросила Кира.

– Мы из фирмы «Альпина», заявку оставляли на ремонт кондиционера? – ответил тот, что постарше, с пышными усами, как у кота Базилио.

– Ну, оставляли.

– Вот и принимайте работу раз так, – второй мужчина протянул ей пульт от кондиционера.

Кира смущённо поправила ворот рубашки, взяла пульт. Надо же, уснула на рабочем месте, какой позор. Да ещё именно в тот момент, когда пришли эти сотрудники. И как она могла не услышать их прихода? Сколько они уже тут? Минут пятнадцать, полчаса, час? Кира с ужасом покосилась на настенные часы – без десяти два. Неужто она проспала почти сорок минут? Чуть не застонав вслух от стыда, Кира нажала на кнопку пульта. Зажужжал кондиционер. Кира настроила нужную температуру и поток прохладного воздуха распространился по кабинету.

– Девушка, ну что? Работу принимаем или как? У нас вообще-то ещё куча заявок, – оборвал её мысли голос рабочего.

– Ой, простите, да-да, конечно, принимаю, – торопливо ответила Кира.

– Тогда вот тут и вот тут распишитесь в тетрадочке.

Кира черкнула подпись напротив номера своего кабинета и марки кондиционера, указанного в соседней графе, и рабочие, попрощавшись ушли. Кира выдохнула с облегчением и тут же понеслась к зеркалу. Наверное, выглядит, как марфуша, ещё поди и слюни пускала, пока спала. Ой, как же стыдно, мамочки. А что, если они её сфотографировали спящую и теперь покажут начальству? Вот будет местный мем, позора не оберёшься! А ведь она никогда не позволяла себе никаких проколов на работе. Уснула. Ну надо же! Как ни странно, после сна Кира ощущала себя прекрасно, хотя кондиционер заработал буквально пять минут назад и ещё не успел охладить комнату.

– Будто и правда искупалась, надо же какой живой сон приснился, – усмехнулась Кира, оглядывая себя в зеркале, – Вроде всё в порядке, хоть это радует. Пуговицы застёгнуты, помада не размазана, причёска тоже в норме. Уф…

Кира развернулась и направилась к столу. Уже садясь в кресло, она ощутила, как что-то щекочет шею. Девушка провела ладонью под волосами и вытащила длинную ниточку водоросли. В недоумении уставившись на красивую ярко-зелёную «ёлочку», Кира сглотнула. Та была ещё мокрой и пахла рекой. Откуда бы ей взяться тут, посреди города-миллионника, на шее офисного сотрудника в разгар рабочего дня? Кира подошла к графину и налила себе стакан воды, выпила залпом. Что происходит в её жизни? Эта странная картина, сны, видения. Они словно не новый образ, а воспоминания из прошлого. В сегодняшнем сне она так чётко видела бабушку с дедом, что… Кира замерла. Нет. Это не просто сон. У неё была эта самая бабушка и именно этот дед. Как же их звали? Кира наморщила лоб, силясь вспомнить, но никак не могла. И этот домик с картины. Она совершенно точно жила в нём. Это дом её бабушки с дедушкой. Но мамины родители живут с ними в одном городе, и это точно не они. Да и дома в деревне у них никогда не было… Выходит, что это бабушка и дедушка по отцовской линии. Но мама всегда говорила Кире, что те умерли ещё до её рождения. Да и похоронены где-то в глубинке. Далеко от этих мест. Откуда же она тогда может помнить то, чего не было? И не было ли? Но тогда выходит, что мама врёт ей? Но зачем? И как она вообще могла забыть такую важную часть своей жизни, ведь в раннем детстве она столько времени провела там? Если, конечно, она не ошибается… Ничего не понимая, Кира рухнула в кресло и уставилась на водоросль, протянувшуюся по столу, как волос русалки – зелёный и кудрявый. В этот вечер, перед тем, как уснуть, Кира долго рассматривала в полумраке картину, и чем дольше она смотрела, тем больше убеждалась в том, что ей знакомо и это место, и люди, живущие в этом домике. А та девчушка в голубом сарафанчике и есть она сама, Кира. Руся.

Глава 4

Три последующих дня пролетели птицей. С восьми до пяти Кира занималась рабочими делами, по ночам же теперь начиналась её вторая жизнь. Она словно раздвоилась. И какая из двух была настоящей сложно было различить. Кира и Руся существовали теперь бок о бок в одном теле, разрывая его между собой пополам, и каждая пыталась перетянуть в свою сторону. А всё это было связано со странной покупкой. Внешне загадочная картина не менялась, как это было в первое время. Но едва только Кира засыпала, как тут же подхватывали её сны самого небывалого и невероятного содержания: деревенская изба, наполненная бутафорными предметами быта, гротескные существа, роящиеся вокруг, лесные поляны с дивными растениями, она сама, склонившаяся над речной гладью с мостков, а оттуда, из толщи вод, смотрели на неё из глубины чьи-то громадные глаза, похожие на два сияющих зелёных камня, и волосы… Густые, расплывшиеся водоросли вокруг головы существа – то ли нимбом, то ли короной, колышущиеся, словно и сами они были отдельными живыми созданиями. То являлись во сне из тумана низенькие, на коротких ножках, старички с седыми бородами до самой земли, в надвинутых на глаза капюшонах и с посохами, смотрели молча на Киру, и так же беззвучно уходили обратно в туман. То в полной темноте блуждала Кира по незнакомому месту, спотыкаясь о тут и там разбросанные кочки, и торчащие из земли палки, пока не понимала, что она находится на кладбище, а кругом неё кресты и могилы. И голос… Постоянно зовущий её голос. Он рассказывал что-то, звал, шептал, смеялся, угрожал, умолял. В очередной раз проснувшись в холодном поту, Кира поняла, что с этим нужно что-то делать. В магию она не верила, но тут и ежу было понятно, что источником всего является картина, купленная ею у деда на барахолке. С неё всё началось. Затем сверху наслоилась усталость, вымотанность организма от жары – и вот пожалуйста. Получите и ночные кошмары, и бредовые мысли. С чего она взяла, что та девочка с картины это она, Кира? Ну ведь глупо же. Ничего, до отпуска всего каких-то два дня. В субботу, правда, придётся поработать, разгрести всё напоследок, оставить поручения тому, кто будет замещать её на время отпуска, передать все дела в лучшем виде и можно выезжать к тётке, на Алтай. А от картины она избавится. Не впрок ей этот пейзаж. Забавный, конечно, но отчего-то он весьма странно влияет на её психику. И тем же вечером Кира вынесла картину к подъезду и оставила на лавке. Выбросить на мусорку, рука не поднялась, а тут, глядишь, и заберёт кто, вещица-то неплохая, милая. С чистой совестью Кира вернулась обратно в квартиру, приняла душ, почитала немного и легла спать.

А, проснувшись утром, первое, что она увидела – была картина, висевшая на стене, на своём прежнем месте, как ни в чём не бывало. Сев на кровати, свесив ноги, Кира в отупении смотрела на пейзаж в деревянной раме и, туго соображая, долго думала – а точно ли она вчера оставляла картину на лавке или же это был очередной сон? Она уже плохо соображала теперь, где заканчивается грань между явью и сновидениями. Ещё несколько минут прошли в полном оцепенении. Кира смотрела, как солнечный луч крадётся по ламинату к её ступням и перебирала краешек одеяла, комкая его и теребя. Как произошло то, что она сделала позже, она и сама не смогла бы объяснить, никогда до того Кира не проявляла ни к кому на свете агрессии. Разве что здравой, спортивной, на секции тхэквондо. Но сейчас… Она вскочила с кровати, будто подброшенная ввысь пружиной, изогнув спину, как кошка и, казалось, что на её загривке даже вздыбилась невидимая шерсть. Подскочив к стене, Кира с яростью сдёрнула с неё картину, и, размахнувшись, саданула об пол, вложив в этот бросок все силы, какие только у неё были с утра, когда тело ещё полно сонной неги. Раздался сухой, короткий треск и рамка, разломившись в нескольких местах, рассыпалась почти в труху, хотя до того выглядела вполне себе крепкой и надёжной. Полотно картины скукожилось, свернулось в комочек, надорвавшись по всему периметру десятками желтовато-белёсых нитей и Кире даже почудилось, что в этот момент картина испустила тяжёлый предсмертный вздох, прокатившийся эхом по всей квартире, и тут же наступила какая-то особая зловещая тишина. Кира выдохнула:

– Так тебе и надо, дурацкая картина, сводящая с ума нормальных людей.

Усмехнувшись, она уставилась себе под ноги. Мелкие щепки разлетелись по всему паркету.

– Ещё, чего доброго, заноз насобираю на пятки, – со злостью пробурчала девушка и уже хотела было пойти за щёткой и совком, как внимание её привлёк небольшой квадратик, лежавший чуть в стороне от полотна. Похоже, это был лист бумаги, свёрнутый вчетверо. Приподняв бровь в недоумении, Кира наклонилась и подняла его. Бумага пожелтела от времени, уголки листа обтёрлись и приобрели чайный оттенок. Кира развернула лист. Обычная, старая бумага. Вероятно, лежала внутри картины, между холстом и фанеркой, что была сзади. А теперь вот вылетела. От неожиданности Кира замерла и, кажется, даже перестала дышать. Посередине листа, чётко выведенные то ли чернилами, то ли графическим карандашом (в детстве у Киры был такой, его нужно было помуслявить и тогда вместо обычного серого, он начинал писать красивым черничным цветом) виднелись строки.

– «Приезжай, Руся. Нужно довершить начатое. Ты должна исполнить обещанное. Время не ждёт», – вслух прочитала девушка. Затем перечитала ещё и ещё раз.

– Что? «Руся»? – Кира прислонилась к стене, на миг ей показалось, что пол уходит из-под ног.

Кто мог знать, что её так называли в детстве? Да и то только бабушка с дедом. И да, она вспомнила их имена, отчего-то ушедшие в глубины памяти. Их звали Акулина и Демьян, баба Куля и деда Дёма, так она называла их, когда была совсем ещё маленькой девочкой. Отчего из её сознания словно вычеркнули тот простой факт, что у её отца отчество Демьянович, и, стало быть, деда звали Демьяном, Кира не знала. Ей словно подчистили память, отрезав, обрубив всё ненужное, как это бывало в нелепых историях про инопланетян и похищения людей. Неужели эта записка от старичков? Но каким образом? Как? Как они могли знать, что спустя столько лет картина, нарисованная неизвестным художником, попадёт именно в её руки? Как предвидели, что рамка разобьётся и их внучка прочитает, предназначенную ей записку? Голова поплыла, внезапно возник из небытия образ деда Дёмы, сидящего на берегу с мольбертом, который он сам себе соорудил, кистями и красками. Как она могла забыть! Дедушка ведь отлично рисовал и увлекался художеством. Правда, был он самоучкой, и специального образования не имел, но картины у него получались очень душевные и настоящие. Какие-то он оставлял себе, а другие продавал. Хорошо, допустим, это дедушкина картина. Но… каким образом внутри неё оказалась эта записка? Кира присела на кровать и бессильно опустила лицо в ладони. Что происходит? Опомнившись, что ей нужно на работу, Кира наконец нашла в себе силы, быстро собрала с пола то, что осталось от рамки, выбросила в мусорное ведро. Холст бережно разгладила руками и положила на столик. А записку, немного поколебавшись, сунула в свою записную книжку, и, приведя себя в порядок, понеслась на работу.

Как пролетел этот день, Кира не помнила. После обеда она, отпросившись на час, метнулась до рынка, в попытках обнаружить там того старичка, как же его звали? Николай, да, точно! Но никого похожего не нашла. Поспрашивав соседей по прилавку, она уехала ни с чем. Никто не знал и не помнил никакого Николая. Вечером Кира уже сидела в квартире матери и, сбиваясь, рассказывала ей обо всём, что случилось с ней за последние пару недель, умолчав только о записке. Мать слушала её внимательно, застыв на диване монументом, не моргая и не перебивая. Взгляд её казался напуганным, бегал по комнате, как у человека, который судорожно пытается найти выход из сложившейся ситуации.

– Мама, – закончила Кира, – Скажи мне, что вообще творится?

Женщина ответила не сразу. Она смотрела на Киру, покусывая губы, и нервно поглаживала кота Марсика, примостившегося у неё на коленях. Тот, лениво развалившись, мурчал. Повисла пауза.

– Мам?

– А что я могу сказать тебе, доча? – лицо мамы неожиданно приняло нарочито безмятежный вид, – Ну, купила ты какую-то картонку у неизвестного деда на барахолке, после что-то тебе померещилось. Так я тебе давно говорю – меньше надо на своей работе виснуть, скоро совсем умом тронешься. Семью тебе нужно, замуж, деточек родить, а мне внуков.

– Мама! – Кира вскипела, опять матушка завела свою любимую шарманку про сватовство, – Да при чём тут это? Можно хоть сегодня обойтись без нравоучений про женихов? Разве ты не видишь, что вся эта история совершенно нелогичная, я надеялась, что ты прольёшь хоть какой-то свет на происходящее.

– Нет, мне нечего сказать тебе, – коротко ответила мать.

– Как это – нечего? Ты всегда говорила мне про то, что бабушка с дедушкой умерли до моего рождения и я никогда их не видела, кстати – почему у нас дома даже нет ни одной их фотографии? – но я-то вспомнила, мама! Я не только виделась с ними, я жила у них! Баба Куля и деда Дёма. И домик у них был точь в точь, как на той картине, и лодка. Дедушка меня на ней катал.

– Что ты несёшь, Кира? Никто тебя не катал. Это всё твои фантазии. У детей часто такое бывает – быль перемешивается с небылью, сказка с явью, вот и сложилось такое впечатление, а на самом деле их не стало до твоего рождения, так что забудь, ты никак не могла это помнить по одной простой причине – этого просто не было.

Раскачиваясь в кресле, Кира пыталась сдержаться и не сорваться, но нервы были уже на пределе.

– Мама, – тихо произнесла Кира, – Зачем ты врёшь мне? Я не знаю для чего ты это делаешь, но я не сомневаюсь в одном – это не ребячьи выдумки, это было на самом деле. И бабушка с дедом, и домик, и река, за эти дни я столько всего вспомнила. Странно, что я вообще это могла забыть. Был бы жив папа, он бы поверил мне, и, наверное, много чего мог бы рассказать о своих родителях.

– Но папы, к сожалению, нет, – ледяным голосом изрекла мать, – А мне нечего сказать тебе.

– Хорошо. Ты считаешь мои слова бредом. Но что ты скажешь на это? – и Кира, торжествуя, протянула ей записку.

– Что это? – мать неуверенно приняла из рук дочери сложенный лист бумаги.

– А ты прочитай. Там всё написано.

Мать медленно развернула и полушёпотом принялась читать. По мере того, как глаза её следовали по строке, лицо её всё больше бледнело. Это не могло укрыться от внимания Киры.

– Эта записка выпала из картины, когда я её разбила сегодня.

Мать молча подняла лицо. В глазах её стоял ужас. Видно было, что она едва держится, пытаясь не выказать своего состояния.

– Мало ли, откуда она у тебя. Может ты меня решила разыграть? Почём мне знать, что эта бумажка из картины?

– Мама! – Кира взорвалась, вскочив на ноги, – Для чего этот цирк? А! Понимаю! Наверное, всё банально – обычная война между свекровью и невесткой. Взаимная неприязнь, да? Или это только ты ненавидела бабушку? Так ненавидела, что все эти годы пыталась внушить мне, что они не принимали участия в моём воспитании.

– Такого не было. Они умерли вскоре после нашей с отцом свадьбы. Мы практически не общались.

– Ты лжёшь, мама! Но зачем? Чем бабушка так насолила тебе, что ты столько лет врала? Ведь вы же отвозили меня к ним. Я жила с ними! А-а… Может ты просто скинула меня на родителей мужа, чтобы я не мешала строить тебе карьеру? Ведь ты всегда была помешана на ней. Тебя и дома-то никогда не было, я всегда была предоставлена самой себе. Зато теперь ты бесконечно давишь на меня с этими попытками скорее выдать меня замуж. Мечтаешь, чтобы я стала образцовой женой. Я угадала, так ведь, мама?

В глазах матери дрожали слёзы, готовые скатиться по щекам, но Киру уже было не остановить.

– Ты всегда думала только о себе. Тебе и папа был не нужен. Поэтому он и ушёл так рано от инфаркта. Ты вообще любила хоть кого-то на этом свете?

– Доченька, зачем ты такое говоришь?

– Мне сейчас нужна помощь. Я вижу, что творится что-то неладное. А ты играешь комедию и продолжаешь свой цирк с ролью «ничего не помню, ничего не знаю». Эта записка из прошлого! Что за «начатое» я должна завершить? Что я могла пообещать бабушке или деду, будучи пятилетним ребёнком?

Мать молчала.

– Так ты скажешь или нет?

Тишина в ответ. Кира забрала из рук матери записку и, не говоря ни слова, обулась и вышла из квартиры.

Глава 5

В бешенстве Кира метала в дорожную сумку одежду из шкафа. Спортивный костюм, бельё, пара сарафанов и платьев, шорты, майки, панама… Порядок сборов не имел никакой структурированности и абсолютно не соответствовал Кириному стремлению к чёткости и логике, точнее порядка не было вообще. Девушка просто бездумно кидала в сумку что придётся. Казалось, она и вовсе не замечает, что достаёт с полок шкафа.

– Не скажет она, – бормотала Кира себе под нос, – Да и не говори, очень нужно! Я сама до всего допытаюсь. Своим умом. Разберусь. Не маленькая.

Сегодня был последний рабочий день перед отпуском и, вернувшись домой, Кира тут же начала сборы. Она завтра же отправится в дорогу. Ехать Кира собиралась своим ходом, за рулём она чувствовала себя уверенно и расстояний не боялась. Чуть более суток в пути и она на месте.

– Вот приеду к тётке и…

Кира не успела договорить, что она сделает, когда приедет, потому что её монолог был прерван мягким шорохом. Не веря своим глазам, она в изумлении смотрела на то, как холст, который, лишившись рамки, так и лежал на журнальном столике перед диваном, свёрнутый вчетверо, медленно разворачивался. Вот он уже полностью раскрылся и Кира, отчего-то не испытывавшая на этот раз никакого страха (видимо, так действовал и без того уже разгулявшийся в крови адреналин), подошла вплотную и прикоснулась к картине рукой.

– Вот что, ты не сердись на меня, – она смущённо поправила прядь волос и присела на корточки, – Ты постоянно пугала меня, вот тебе и досталось. Нечего было… Ладно. Я приеду с Алтая и отдам тебя на ремонт. Тут неподалёку есть мастерская, они как раз делают рамки, оформляют всякие там вышивки и всё такое. Я отдам тебя им и будешь как новенькая, даже лучше.

«Совсем схожу с ума» – подумала Кира, – «Уже с картинами начала разговаривать». И тут вдруг она заметила, что на холсте изменилось что-то. А поняв, что именно, обомлела. На крыльце сидела старушка. Та самая, которую она уже видела у костра. Только сейчас лицо её выражало такую скорбь, что Кира охнула. Кажется, старушка плакала. Когда их взгляды встретились, старушка как-то взбодрилась, и потянула к девушке руки. Кира моргнула и видение исчезло. Картина вновь стала совершенно обычной. Резко поднявшись, Кира метнулась к шкафу:

– Так. С меня хватит. Уеду прямо сегодня. Только не на Алтай. И помолчав добавила: – Я поеду к бабушке.

Сказала и сама испугалась – куда ж она поедет, если даже названия деревни не знает? Но тут же услужливый голос в голове зашептал: «Ты всё знаешь. Просто тебя заставили всё забыть. Научили не помнить. Не бойся ничего, поезжай». Кира испуганно покрутила головой – конечно же она находилась одна в комнате и голос был всего лишь её воображением. Однако, внутри действительно появилась твёрдая решимость и какая-то необъяснимая уверенность, что она знает дорогу. Дорогу в детство. Она поедет туда. И закончит то, что было начато. Тем более и ехать-то недалеко, каких-то полтысячи километров. Она уже к утру будет там. Откуда она знает и это, она тоже не задумалась. И, мгновенно успокоившись, Кира уверенно продолжила собирать вещи.

Дорога, освещённая фарами, была почти пустынна, редкие автомобили таких же, как она ночных путешественников, проносились мимо. Популярная певица напевала из магнитолы что-то о морском бризе и загорелых мачо. Кира сосредоточенно смотрела вперёд. Навигатор дремал. Он не нужен был ей. Кира отчётливо «видела» куда ей следует ехать, где нужно свернуть, какой населённый пункт проехать. Изредка она бросала взгляд на пассажирское сиденье, на котором лежал расправленный холст. И всякий раз, когда Кира смотрела на него, в её сознании яркой подсвеченной нитью возникал маршрут, который вёл её за собой. Мелькали в отдалении тусклые огоньки деревень. Отражалось в ночных облаках марево больших городов. Пролетали за окном поля и перелески. Кира провела в дороге всю ночь, однако усталости не ощущала. Она любила дорогу, к тому же сейчас ею двигали принцип и упрямость. Горячая обида на мать только подстёгивала ситуацию. После долгих размышлений Кира пришла к выводу, что мать не ладила со свёкрами, потому и отгородила их от дочери. Поначалу, видимо, отношения были ещё более или менее сносными, а затем мать принялась гнуть свою линию и ограничила их общение до минимума. Сколько Кира себя помнила, характер у матери был тяжёлым, в суждениях она была категорична до нелепого – как про таких говорят «есть два мнения, одно – их, а второе неправильное». С отцом они часто ссорились, тот уходил в гараж и подолгу возился там со старенькими жигулями. А мать переключалась на дочь. Кира ненавидела её постоянные нравоучения. Она и так старалась во всём – быть примерной дочерью, ученицей, хозяюшкой. Но матери вечно было мало. То пыль не так протёрла, то форму небрежно носишь, то в магазин за хлебом чересчур долго ходила. Постоянные, бесконечные одёргивания, замечания, претензии. И всё это под видом добродетели – «я ведь как лучше для тебя хочу».

– Бр-р-р, – Кира передёрнулась, вновь ощутив себя ничтожной, маленькой девочкой перед грозной, вечно недовольной матерью. Даже сейчас, когда Кира стала взрослой и довольно многого добилась к своим двадцати шести, у матери всегда находился повод к тому, чтобы поучать неразумную дочь. А может быть, именно благодаря матери Кира и добилась всего – лишь бы поскорее уйти из-под её постоянного контроля и надзора.

На востоке небо озарилось первыми рассветными лучами. По обочинам дороги теперь всё больше мелькали бесконечные луга и тянулся стеной лес. Последнюю деревню она проехала минут сорок назад и с той поры магнитола заглохла, хотя мобильник ещё вполне сносно ловил сеть, показывая уверенные 3G. Кира сосредоточенно смотрела вперёд, боясь пропустить поворот. А он должен был быть весьма скоро. Учитывая то, что в последний раз Кира была здесь двадцать лет назад, всё могло измениться. Сейчас она полностью положилась на тот внутренний голос, что вёл её по этому пути. Хотя это было абсолютно лишено рациональности и логики. Но Кира старалась не думать об этом. Наконец, мелькнул среди густой зелени крон просвет и Кира затормозила. Вот он. С трассы направо сворачивала едва заметная грунтовка, которой похоже пользовались крайне редко, стоящие почти вплотную осины, берёзы и ели образовали подобие арки, тесно сплетясь ветвями, отчего дорога выглядела мрачной и сырой, утопая в полутьме. Куда она вела? Это Кира и собиралась сейчас проверить.

– Лишь бы не сесть где-нибудь, – прикусила губу Кира, оглядывая заросшие травой две узкие колеи, по которым, казалось, в последний раз ездили ещё на телеге в конце прошлого века, – Что ж, попробуем. И она повернула руль.

Колёса мягко скользнули по травяному ковру, упругие сочные стебли зашуршали по дверцам. Кира ехала осторожно, стараясь не пропустить яму или ещё какое-нибудь неожиданное препятствие. Грохнувший бас неожиданно заработавшей магнитолы заставил Киру подпрыгнуть так, что она ударилась головой.

– И воды сомкнутся над телом твоим, ракушками станут глаза-а-а-а, – надрывалось сопрано, шла по всей видимости какая-то опера на неизвестном Кире радио.

– Но я вернусь к тебе, любимая моя, – вторил ей мужской бас. И два голоса сливались в едином порыве:

– Любо-о-овь, любо-о-овь – она одна лишь вечна!

Кира лишь на секунду отвлеклась от дороги, чтобы убавить звук, режущий слух, как что-то большое и тёмное промелькнуло перед самым лобовым стеклом и исчезло, метнувшись с одной обочины на другую. Кира взвизгнула и резко дала по тормозам. Отдышавшись, она огляделась – никого. Померещилось? Или может быть это какая-то лесная птица или ветви стукнули по машине? Вон тут какие дебри, просто дремучий лес. Тут, небось, и Баба Яга водится. Кира усмехнулась, успокоившись и вышла из машины. Влажный, мшистый воздух тут же приятно защекотал ноздри, пахло грибами, сыростью, терпкими кореньями и почему-то яблоками.

– Вот это да, – Кира остановилась, едва сделав шаг.

Впереди, буквально в метре от машины лежало, едва заметное в высокой траве, поваленное дерево. Не остановись Кира сейчас, въехала бы точнёхонько в корягу.

– И что теперь делать? – Кира попыталась обойти ствол, но справа всю обочину занимал вывороченный из земли корень, угрожающе растопыривший пальцы-отростки. Далее уже шёл плотный ряд рябин и осин. С противоположной стороны давно засохшая крона гиганта тесно переплелась с зарослями крушины, так, что объехать не было никакой возможности.

– Сорочьи ягоды, – само всплыло в голове, едва только Кира прикоснулась пальцами к чёрным горошинам, покрывающим ближайший куст. Откуда она могла знать название, она понятия не имела. Биологию она всегда понимала плохо, но умудрялась вытягивать предмет на пятёрку, просто-напросто зубря. Сейчас же она смотрела кругом, с удивлением осознавая, что она знает вон то и вот это растение. Это была уже не просто «трава», а целый мир с его обычаями, традициями и порядками.

– Лучистые и лютые травы, – беззвучно прошептала Кира. Так называла их бабушка. Откуда она это знает? Кира пожала плечом.

– Волчье лыко, – Кира коснулась ярко-красных огненных бусин, горящих среди узких разлапистых листьев.

– Сон-травы возьми. Да настой на воде в лунную ночь из колодца взятой. После оставляй бутыль под звёздным небом семь ночей, а днём прячь в тёмное место. На восьмой день готово будет снадобье, – забормотала Кира, присев перед пушистым бутоном, внутри которого, как в ладонях покоился тёмно-фиолетовый цветок. Голова закружилась. Киру повело и она едва успела ухватиться за ближайшую рябину, чтобы не упасть. Через пару минут всё прошло. Кира вернулась к машине и решительно забрав с сиденья холст, проверила связь и поставила машину на сигнализацию, хотя вряд ли в этих местах кто-то мог покуситься на её имущество. Обернувшись напоследок, она перелезла через поваленную корягу и уверенно зашагала вперёд. Жильё должно быть уже где-то совсем близко.

Глава 6

Солнце взошло окончательно, лучи его пробивались сквозь кроны деревьев и падали на дорогу весёлыми яркими лучами. Хотя дорогой ту тропку, по которой шла Кира, можно было назвать с большой натяжкой – так, стёжка, да и та поросшая густой травой. К тому же ещё и деревья переплелись между собой так плотно и тесно, что солнечный свет проникал сюда лишь рассеянными снопами – тут и там пронизывали воздух солнечные нити, словно сверху опрокинули над чащей гигантский дуршлаг, через отверстия в котором лился рассеянный свет. Кира шагала по тропке весело, совсем скоро она воочию увидит изображённый на картине пейзаж.

– А дальше? – вдруг спросил внутренний голос, – Ну, допустим, найдёшь ты избушку, а что потом?

– Не знаю, – отмахивалась Кира, – Там видно будет. Мне надо туда и точка.

Заметив чуть поодаль земляничник, девушка подошла ближе, рубиновые капли ягод так и сверкали, манили её из изумрудной травы. Присев на корточки, она набрала пригоршню ягод, положила первую на язык. М-м-м, до чего ароматная, свежая! В городе таких ягод не поешь. Ещё больше взбодрившись, она зашагала дальше. Постепенно чаща стала светлеть, редеть, а вскоре впереди засверкало что-то на солнце.

– Река! – догадалась Кира и припустила почти бегом. Лес закончился так резко, что девушка зажмурилась от яркого солнца, ударившего в лицо. Чаща оборвалась чёткой границей шиповника, обильно разросшегося по опушке.

– Прямо замок Спящей Красавицы, – усмехнулась Кира и огляделась, ахнув от изумления. Она, конечно, ожидала увидеть сходство с картиной, но чтобы вот так – точь в точь. Совпало всё до мельчайших деталей, и девушка замерла в восхищении, преисполнившись какой-то щенячьей радостью. Перед нею раскинулась поляна, практически луг – цветущий и благоухающий. Он пестрел алыми соцветиями полевой гвоздички, сиреневыми люпинами, белыми ромашками, подмаренником и тысячелистником, жёлтыми зверобоем, пижмой и купальницей, голубыми васильками, цикорием и колокольчиками, торчащими надо всем этим великолепием колючими головками чертополоха в коронах из шипов. Сердце зашлось от восторга. И Кира, распахнув руки, побежала навстречу тёмной избе, сложившей молитвенно ладошки крыши и глядевшей на неё мутными, старческими глазами. Деревянные резные ставни (Кира помнила, что вырезал их самолично дед Дёма) были распахнуты. Да. Это была та самая изба и та самая лодочка лежала перевёртышем у мостков, уходящих в воды реки. Река оказалась чуть уже, чем помнилось Кире, но всё же это была она, и всё здесь было узнаваемым, близким и таким своим, что Кира вдруг впервые за много лет ощутила себя спокойно и счастливо, словно вернулась домой из долгого странствия по чужим землям. На бегу она сорвала медовый кувшинчик льнянки, и выпила из него капельку дынного нектара, как она всегда это делала в детстве. Душистая сладкая влага растеклась по языку, наполнила рот тягучим шербетом. Кира закружилась на месте и упала в траву – хорошо-то как! Глупая улыбка не сходила с её лица. Теперь она вспомнила всё. Она точно жила здесь когда-то давно, двадцать лет назад. И ей знаком каждый закуток, каждый сантиметр этой поляны. Навалявшись вволю, налюбовавшись барашками облаков, Кира поднялась и направилась к избе. Мелькнула мысль:

– А что, если бабушка с дедом живы?! Раз уж мать наврала ей о том, что те умерли до её рождения, то, возможно, они и вовсе ещё не умерли?!

С отчаянно колотящимся от волнения сердцем, Кира поднялась по скрипнувшим приветливо, прогретым догоряча, ступеням крыльца. Они потемнели от времени, краска с них облупилась и осталась лишь одиночными струпьями, как оспины на лице больного. Задумчиво прикоснувшись к дверной ручке, Кира перевела взгляд на щеколду. Дверь была заперта на простую деревянную палочку, обыкновенная веточка, воткнутая в петлю, придерживала металлический язычок.

– Странно, что не заперли на замок, хотя… Зачем он тут, – сама же ответила на свой вопрос Кира, и тут же спохватилась, – Но ведь наверняка где-то тут, рядом, должны быть и другие дома. Не одни же в лесу жили бабушка с дедушкой, тут поблизости есть деревня, вот только как она называется?

Кира наморщила лоб, но так и не могла вспомнить.

– Позже пройдусь по окрестности, проверю. Познакомлюсь с местными, – решила она, – А пока нужно поздороваться с домом.

И она вытащила сухой сучок из петли и потянула за ручку. На неё пахнуло пылью, старым тряпьём, лежалым духом и отчего-то холодом. Таким стылым, будто из погреба. Кира удивилась – жара стоит уже которую неделю, а изба не прогрелась. Может потому, что крыша не железная? Дед в своё время покрыл крышу каким-то особым хитрым способом переплетения досок, так, что ни одна капля дождя не просачивалась внутрь. Но, войдя внутрь, девушка поразилась ещё больше – в избе было не просто прохладно, тут стояла настоящая стужа. По бревенчатым стенам расползлись витиеватые узоры инея, а в углах оконных рам застыли льдинки.

– Что это? – Кира сглотнула ком в горле, сделав шаг вперёд.

Половицы скрипнули под её ногами. Дорожки половиков покрывал слой серой, пушистой пыли. Белёная печь светилась в полутьме застывшим посреди избы молчаливым охранником. Кира остановилась в центре комнаты, и память, как карусель, закружила её на своих волнах. Вот крашенный в голубой цвет шкафчик для посуды. Здесь бабушка хранила чашки и тарелки. Вот обеденный стол и четыре стула возле него, на них лежат связанные бабушкой круглые рябые сидушки. Вешалка для одежды в углу. На ней пара фуфаек, дедова кепка, какой-то плащ, внизу притулились две пары валенок, стоптанные сандалии, чёрные треснувшие калоши и чуни. Лавка у противоположной стены, на ней ведро с ковшом, две керосиновых лампы, на стене висит коромысло. Кухонная утварь на полках. Прислонённые к печи противни и ухват с лопаткой. Едва сдерживая слёзы от нахлынувших чувств, Кира перешагнула порог и, пригнувшись под низкой притолокой, вошла в переднюю. С портрета на стене на неё глянули бабушка и дед. Кира подошла вплотную, прижалась ладонями к мгновенно воскресшими в памяти образам, и погладила подушечками пальцев лица стариков.

– Я помню вас. Помню, – прошептала она, – Как я могла всё забыть?!

Вот круглый стол у окна, покрытый вышитой скатертью. Кира любила рисовать, сидя за ним. Сухие цветы в глиняной вазе. Кира дотронулась до ставших коричневыми соцветий и те мгновенно рассыпались, покрыв рыжей трухой скатерть. Тахта в углу. Трюмо рядом. Бабушка не велела подолгу глядеться в зеркала, особенно вечером, в сумерках, а на ночь и вовсе закрывала створки.

– Всякое может оттуда на тебя посмотреть, а то и за собой поманить, неча, – явственно услышала Кира голос бабы Кули.

Телевизора у бабы с дедом не было. И Кира вспомнила почему. В доме не было электричества. Пищу бабушка готовила в печи, а в сумерках зажигали керосинки.

– Но почему? – только сейчас осознала этот момент Кира, – Неужели вся деревня жила без благ цивилизации?

«А была ли деревня?» – услужливо подкинул мысль мозг.

– Конечно, была. Не в одиночку же они жили в чаще, – ответила Кира вслух, продолжая изучать обстановку.

Сервант в простенке. В нём помимо посуды стояли статуэтки, сувениры, как у любой обычной бабушки. Но, приглядевшись, Кира поняла, что вещицы не совсем простые. Странные куколки из тряпок, веточек и шишек с ветками стояли за стеклом. Безглазые, безлицые, украшенные кто перьями, кто бусинами, человечки разделялись на мужчин и женщин. Всего их было около двадцати, пожалуй. Помимо них на полках лежали в вазочках какие-то камушки, корешки, засохшие ягоды, колотое зеленоватое, словно бутылочное, стекло, птичьи гнёзда, угольки. Хмыкнув, мало ли у кого какие пристрастия, Кира прошла за занавеску, там, за печью, уютно приютились две кровати. Точно! На той, что ближе к окошку, спала она, Кира. А вот на этой – бабушка. Дед спал в «зале» на тахте. Для тех времён обстановка была совсем не бедная и вполне даже «зажиточная», но отчего же электричество не провели в дом? Чудно. Только сейчас Кира поняла, что лёд с окон и иней со стен исчезли. То ли изба обрадовалась пришедшему человеку, то ли банально – Кира, открыв дверь, впустила внутрь жару, вот и весь секрет.

– Что ж. Пойду, обследую «наружу», – улыбнулась Кира.

Наружа – пара сарайчиков возле дома и банька на берегу реки выглядели вполне ещё крепкими, всё в них оставалось так, словно хозяева отлучились ненадолго. Лишь в бане прогнили полы да осела дверь. Сухие веники на стене осыпались на лавку, покрытую серой от пыли простынёй. Кира вышла к реке. Мостки угрожающе закряхтели под её весом, но выдержали. Она встала на колени, свесилась к воде, зачерпнула пригоршней, умыла лицо. Хорошо! Ветерок обдул влажную кожу. Вода пахла травами, но не ряской и тиной, а чем-то лёгким, нежным, будто кувшинками или жасмином, хотя поблизости росла только осока, рогоз и купальницы. Посидев немного на горячей, шершавой лодке, Кира перевернула её. Из-под лодки тут же метнулась во все стороны мелкая живность – пауки, жучки, и даже две толстых, тяжело дышащих лягушки. Кира ойкнула, отскочила в сторону, борт лодки больно ударил по пальцам стопы. Девушка схватилась за ногу, замычала, принялась яростно растирать ушибленное место. Кажется ничего страшного, кости целы, максимум будет синяк. Под лодкой обнаружились два весла.

– Пойду лучше в деревню схожу, она наверняка где-то за теми ёлками, – и Кира, слегка прихрамывая, направилась в сторону разлапистых мохнатых елей.

Она прошла уже достаточно далеко, но кругом был только лес и никакого просвета не наблюдалось. Ивы вдоль реки стояли, взявшись за руки, и склонив свои головы, мочили косы в её водах. Молодые осинки и рябины с почтением уступали место могучим старикам – тополям, дубам, вековым соснам и вязам. Дальше и вовсе шёл тёмный ельник. Ни намёка на дорогу, ни на какое-либо присутствие человека рядом.

– Совсем непонятно, – вслух сказала Кира, развернувшись и потопав в другую сторону. Но и там никаких признаков жилья она не нашла. Вернувшись на поляну, она присела на лавке под окнами, задумалась. Для чего она приехала сюда? Кто звал её? Ведь была же картина и записка в ней! Неужели это была чья-то глупая шутка? Даже, если и так, она не ни о чём не жалела. Эта поездка дала ей возможность вспомнить самый яркий, но отчего-то совершенно забытый ею, кусочек её жизни, детства, родных ей людей – бабу Кулю и деда Дёму, и парное козье молоко, и малиновые, как варенье, закаты над рекой, и блестящий пятак луны за избой по ночам, и песни свиристелей над лугом, и старые-старые сказки, которые рассказывала ей бабушка. Сказки эти сейчас одна за другой всплывали в памяти, хороводя и толпясь, путаясь и переговариваясь на все лады, и Кира даже зажала уши, чтобы унять гвалт в голове, от которого защемило в висках. Сказки про существ, приходящих из леса, про речных дев, плетущих косы на её мостках по ночам, про коряги, спящие днём и оживающие, едва лишь прольётся на них лунное сияние, про то, как ведьмы насылают на людей порчи и хвори, про то, как проклятые матерями дети становятся болотными огоньками, безымянными и обречёнными скитаться до Страшного Суда по топям и глухим чащобам. Кира ещё раз обвела взглядом поляну. Опомнившись, достала мобильник, сделала несколько снимков. Вернулась в избу, пощёлкала камерой и там. И, взглянув на опускающееся к горизонту небесное светило, решила, что пора уезжать. Конечно, она так и не раскрыла тайну картины и той записки, но это лишь подтвердило, что всё это было чьей-то шуткой, нелепым совпадением, чем угодно, но не зовом из прошлого. Нет тут никакой мистики. А единственной странностью является, пожалуй, только то, что баба с дедом отчего-то решили поселиться в одиночку, вдали от людей. Хотя… Кира и сама бы с удовольствием сейчас поселилась где-нибудь в подобном местечке, чтобы отдохнуть от человейника, высасывающего из тебя все силы и находящегося в постоянной гонке за чем-то.

– Ну что ж, мне пора, – Кира помахала на прощание избе, – Ещё свидимся. Я обязательно приеду ещё раз.

Оглянувшись напоследок, Кира зашагала по той же тропке, что привела её сюда. Примятая трава чётко указывала ей направление, в котором следует двигаться и девушка, напевая что-то под нос, уверенно двинулась в обратный путь. В лесу было намного темнее. Заходящее солнце почти не проникало сквозь листву. Но Кира хорошо видела протоптанную ей же стёжку. Спустя полчаса уверенности у неё поубавилось. Кира уже не пела, она сосредоточенно высматривала дорогу. Поваленная коряга, а за ней и машина, уже должны были показаться минут десять назад, но не было и намёка на что-то похожее. Кира посмотрела на часы. Уже сорок минут она идёт по лесу. Ну не заблудилась же она! Вот её собственные следы, примятая трава. Вот ягодник, где она лакомилась земляникой. Её авто должно быть буквально в паре десятков метров отсюда. Но, несмотря на это, его не было… Не было и всё тут! Кира пришла в отчаяние. Но не сдалась. Она упрямо шла вперёд. Всё усложняла надвигающаяся темнота. Она наступала тем быстрее, что начиналась гроза, невесть откуда налетевшая с юго-запада, кажется. Бабушка называла это место «гнилой угол». Коль уж тучи пришли оттуда, непременно быть дождю и не миновать грозы. Над головой зарокотало. Кира всхлипнула. Ей стало страшно. Где-то сбоку хрустнула ветка и Кира, взвизгнув, пустилась бежать. Она бежала, не разбирая дороги, пока впереди не замаячил просвет.

– Дорога! – обрадовалась она и, застыла столбом, выбежав из-под сени леса.

Перед ней была та же поляна с избой, рекой и мостками у реки. Кира застонала и схватилась за голову. Уже почти стемнело. Как ей теперь выйти к машине? В эту минуту гром ударил с такой силой, что земля под ногами девушки сотряслась крупной дрожью. И сразу же, без всяких первых робких капель, хлынул ливень, стеной отрезав её от мира. Кира бросилась к дому. Дробно стуча пятками по ступеням, взбежала на крыльцо, вытащила «затычку» из замка.

– Ну что ж, вот и встретились. Не думала, что это произойдёт так скоро, – поздоровалась она с избой, – Я ненадолго. Пережду непогоду и уйду.

И, притулившись на тахте, Кира уставилась в окно, всё залитое потоками дождя. Сверкнула молния, разрубив небо пополам, и осветив избу. За ней вторая, третья. Молнии били в воду. Река вспыхивала, и Кире тут же вспомнились сказки бабушки про Реку-Смородину и Калинов Мост, что ведёт на тот свет, разделяя мир живых и мёртвых. Стало жутко. Кира уткнулась в мобильник, батарея показывала двадцать процентов заряда. Что-то охнуло в глубине печи, заворочалось, заворчало глухо. Кира задрожала и вжалась в тахту, натянув по самые глаза пыльное покрывало. Ливень барабанил по крыше и стенам, бил в окна. Ветер завывал в трубе тоскливо и надрывно. Кира заплакала. Случись что, и никто не узнает, где она. Она даже не сказала никому про то, что едет в эти места. Одна. Посреди леса. Телефон скоро отключится. С собой ни лекарств, ни фонарика, ни тёплой одежды. Вспомнив, что в сумочке лежит травматический пистолет, Кира приободрилась, но, подумав, что от медведя, вышедшего из леса, пистолет её не спасёт, снова закусила губу.

– Всё будет хорошо, – успокоила она себя, – Ненастье пройдёт, а на заре я уеду отсюда.

И она, свернувшись калачиком, затихла, стараясь тише дышать и не двигаться, чтобы не выдать лишний раз своего присутствия.

Глава 7

Время близилось к полуночи, а гроза и не думала прекращаться, дождь всё лил и лил, так, словно разверзлись разом все небесные хляби. Кира уже порядком замёрзла и, принеся с кровати пару ватных одеял, укуталась в них, вернувшись на дедову тахту. Постепенно страх начал отступать, нельзя бояться бесконечно. Девушка смотрела, как косые струи хлещут по стеклу, и размышляла о том, как удивительное вторглось в её такую банальную жизнь обыкновенного городского жителя. Не пойди она в тот день на барахолку, не приобрети эту картину, вспомнила ли бы она вообще о том, что когда-то, в детстве, у неё были баба Куля и дед Дёма, и этот домик, и всё, что связано с этим местом? Одного она не понимала, у неё была отличная память, но всё, что происходило с ней до шести лет словно было стёрто ластиком до этого момента. Почему? Точнее даже не так – она считала, что жила в городе с родителями, и сейчас, когда открылась эта страница её жизни, она не успевала впитывать и переваривать нахлынувшие, как горный сель, воспоминания прошлого. События тех лет зажигались яркими всполохами, как молнии за окном, и озаряли череду давно минувших дней. Постепенно стихия стала затихать, под монотонный шум дождя Кира начала проваливаться в сон и задремала, пригревшись под духотой тяжёлых одеял…

– Руся, ступай-ка, погуляй во дворе, – говорит ей бабушка, а на пороге их избы жмётся, переминаясь с ноги на ногу, незнакомая женщина, очень старая, лет двадцати пяти не меньше (тогда люди этого возраста казались маленькой Кире древними стариками).

– Ну, ба-а-а, – тянет Кира, нехотя сползая с тахты, и прижимая к себе куклу Машку, которую она старательно причёсывала бабушкиным гребнем, пытаясь соорудить ей такую же красивую косу, как у бабы Кули.

У той коса была толщиной в руку, чёрная с проседью, уложенная всегда вокруг головы короной. Когда бабушка делала что-то по хозяйству, то повязывала сверху платок, скрывая красоту, от которой Кира была в восторге, она обожала перебирать бабушкины волосы, особенно после бани, когда те кудрявились мелкими завитками. А ещё бабушка всегда повязывала платок, когда к ней приходили люди. А приходили они часто. Почти каждый день.

– Ничего не «ба», ступай давай, нам потолковать нужно с Лидией. Иди к деду. Пусть он тебя за малиной сводит в тёмный угол.

Тёмным углом баба с дедом звали одну поляну, минутах в пятнадцати ходьбы от избы, там действительно всегда было темно, даже в солнечный летний полдень, а уж в пасмурный день и вовсе. Лучи не проходили сквозь плотно сплетённые промеж собою лапы елей. В этом «углу» просто невероятно буйно росла малина и ежевика. «Ноги не просунуть», как говорил дед. Кусты росли сплошным ковром. А ягоды можно было собирать по ведру, не сходя с места.

– Не хочу за малиной. Она колется. И там змеи живут, – проканючила Кира.

– Не тронут вас змеи, не бойся. На вот тебе, – и бабушка быстро повязывает какой-то обрывок верёвки на запястье девочки, предварительно завязав на нём три узла и пошептав на каждый.

Кира, вздохнув, откладывает куклу, берёт с лавки бидон с нарисованными на нём зайцами, и плетётся к выходу. Незнакомая старая Лида провожает её нетерпеливым взглядом. Так и подталкивает глазами в спину. Кира ощущает это всем телом.

– Не толкайся! – произносит она, надув губы, и оборачиваясь в её сторону.

Бабушка усмехается довольно.

– Ишь ты. Моя порода. Всё чует. А ты не гляди, успеется, нечего ребёнка погонять, садись вон к столу, сейчас баять будем, – кивает она Лидии.

Та вспыхивает, отводит взгляд, бормочет что-то под нос, и, спотыкаясь о половик, торопливо идёт к столу, садится на стул. На пороге Кира замирает, оглядываясь с надеждой.

– Может я поиграю дома с Машкой? Я не стану вам мешать.

– Малину с молоком вечером поедим, на сладкое, после ужина, – заключает бабушка, словно не слыша внучку, и подталкивает легонько в плечи.

Кира, надув губы, выходит.

– Ну что, рассказывай, какая беда тебя ко мне привела, – поворачивается бабушка к гостье.

Кира плетётся к деду, тот в своей мастерской, как он зовёт комнатушку в сарае. Там много всего интересного, всегда пахнет красками и свежими опилками. Дед Дёма то строгает, то рисует картины, то вытачивает что-то из дерева, то пилит, то клеит, то починяет что-то. Кира любит сидеть с ним в мастерской, пристроится на табурет рядышком и наблюдает, болтая ножками, за дедовой работой. Но сегодня ей особенно обидно оттого, что бабушка постоянно прогоняет её, едва кто-то приходит из посторонних. Почему Кира не может остаться? Она ведь умненькая и послушная девочка. Она бы посидела тихонько, никому не мешая, просто побыла бы с бабой Кулей и гостями. Но нет. Бабушка категорична и непрекословна. Она безжалостно выставляет внучку на улицу всякий раз, как в дом входит незнакомый человек. И чего им всем надо от бабушки? Хотя, Кира знает что. Бабушка у неё волшебница. Или фея. В общем, умеет она что-то такое, чего не умеют остальные. Кира это давно подметила, да только бабушка ей не хочет признаваться, всё время отнекивается, говорит маленькая ты ещё. А Кира не маленькая. Она через год уже в школу пойдёт! И читать, и писать умеет. Дедушка всегда её хвалит. Она ему, пока он работает, книжки читает. Про Буратино и Мальвину, про Лисёнка, про Карлсона и смешную Фрёкен Бок. Но больше всего любила Кира читать сборник русских сказок. Там были истории про русалок и Водяного, про мачеху и Василису, про Лешего и бесёнка, про Домового и нерадивого хозяина. А ещё там были страшные сказки, их Кира читала с замиранием сердца и каким-то необъяснимым восторгом – про находчивого солдата и злую ведьму, про мужика и мертвеца, про колдуна и крестьян. Эти истории были особенными, покрытыми тайной и притягивающим ужасом, когда мурашки бегут по телу, но хочется читать и читать, лишь бы узнать, что же произошло дальше.

– Деда, – Кира, насупившись уставилась на свои сандалии, перекладывая из руки в руку бидон, – Меня бабушка к тебе отправила.

– У-у-у, а чего это наш Федул губы-то надул? – рассмеялся дед, нажав внучке на нос, как на кнопку, – Гляди, все конопушки твои отвалятся, если будешь такая кислая.

– Почему бабушка не разрешает мне посидеть с ней, когда гости приходят?

– Ну, знать не твоего ума это дело, взрослые разговоры там ведутся и тебе их слушать негоже.

– Я не маленькая! – с обидой выпалила Кира.

– Не маленькая, конечно, однако всему своё время. Вот ты же дрова не рубишь, рано тебе ещё топор в руки брать, так и тут.

– Но бабушка-то не топором работает, а просто болтает.

– Эх, Руся, слово-то оно пострашнее топора будет. Им и убить и спасти можно.

Дед задумался. Спохватился.

– А ты чего с бидоном-то?

– Дак баба велела нам с тобой за малиной идти, – Кира поковыряла носком сандалика стружку, лежавшую горкой у порога.

– Чего ж мы тогда стоим? Побежали! – и, подхватив Киру, он закружил её над головой вертолётиком, а потом взвалил на плечо и зашагал к лесу.

– Ай, деда, щекотно, пусти! – хохочет Кира.

– Не пущу! Медведю отнесу и отдам.

– Это ещё зачем?

– А будешь ему, как Машенька кашу варить, избу прибирать да пироги печь. Вот и проверим, какая ты взрослая.

– Не хочу я к медведю!

– Ладно уж, не отдам, самим такая девица нужна, – смеётся дед в густые усы.

А кругом птичий перезвон да жужжание жуков над цветущим медовым лугом, пряный аромат трав плывёт в воздухе, пахнет дымком и баней, которую дед недавно истопил «на вечер», а близкий лес шумит ветвями, деревья качают головками и манят к себе: «Иди к нам, девочка, у нас тут хорошо, тенёк и прохлада, малина-услада, цветочки алые, тропинки малые, заячьи пятнашки, солнышки-ромашки, скачут белки в чехарду, ждут грибочки на виду». И весело Кире, и забылась уже обида на бабушку, и хочется скорее добраться до малиновых кустов да положить в рот тёплую, сладкую ягоду.

И вдруг поменялся сон. И видит Кира себя будто уже в избе, а не в лесу. За столом бабушка с Лидой. Девушка уронила голову на стол, плачет.

– И за что она так со мной?

– Змея – твоя мачеха. Жалко ей приданого, которое отец за тобой назначил, хочет, чтобы всё это добро в доме осталось, при ней.

– Да на что мне это приданое? Вася меня и без него замуж возьмёт, любим мы друг друга крепко. Пусть себе всё забирает. Зачем же было это как его… насылать? Как вы назвали?…

– Окаянное клеймо.

– Да.

– А оттого, что ненавидит тебя мачеха. Шибко уж ты на мать свою покойницу похожа. Ревнует она тебя к отцу по-бабски, не хочет любовь его с тобой делить. Потому и сделала тебе на смерть. Ишь ведь чего удумала, змеина. Глянь, кто за плечом твоим стоит!

– Кто?…

Лида испуганно оборачивается и, не увидев никого, жмётся к столу.

– Мертвяк за твоей спиной стоит, Лида, – припечатывает баба Куля, – И этот мертвяк из тебя все силы и сосёт. Оттого и не унимается твоя женская кровь.

– Откуда вы знаете, я ещё про это и сказать не успела? – краснеет Лидия.

– Вижу. Сколько дней уже кровью исходишь?

– Третью неделю.

– И чего же раньше не пришла?

– Я к фельдшерице ходила, она уколы назначила, чтобы остановить, а если не прекратится, сказала в город ехать, к врачу, там чистить станут. А как мне можно, если я ещё девушка? Что я в первую брачную ночь Васе скажу? Подумает он, что я гуляла с кем-то.

– Не реви. Если любит, как ты говоришь, так поверит твоему слову. Не в том дело. Не поможет тебе врач. Мертвяк твоей кровью питается. Жизнь из тебя потихоньку высасывает. Скоро вся истечёшь. На ногах вон уже едва держишься.

– Бабушка, вы же мне поможете?

– Помогу. Нынче ночью на погост приходи. Тот, что в вашей деревне. Я там буду. Стану ждать тебя у ворот. Без меня не входи на кладбище, нельзя. Людям вообще неча делать ночью в таком месте. А ты и так слаба. Охочих на тебя много налетит. С тебя и этого мертвяка хватит. Ишь, как вылупился-то.

Баба Куля кивает за спину Лиды и та бледнеет ещё пуще, того и гляди свалится без чувств.

– На-ка, выпей вот, – бабушка протягивает ей чашку с отваром.

– Это что, заговорённое зелье?

– Какое ещё зелье? Отвар крапивы это. Он малость кровь твою остановит. До ночи протянешь. А там легче станет. Но учти, ходить на погост семь ночей подряд надо. Сдюжишь?

– А у меня выбор есть?

– Выбор всегда есть. Можешь сдаться. Тогда готовь себе смёртное. Долго ты не протянешь. Недельку-другую и на тот погост тебя уже вперёд ногами понесут.

– Я приду.

– Вот и ладно.

Тут же перебрасывает сон Киру в глухую ночь. Видит она себя у кладбищенских ворот. За оградой кресты да памятники. Над ними луна полная висит, всё кругом заливает бледным светом. А у ворот бабушка её стоит. Вот на тропке из-за кустов Лидия показалась. Сама лицом белым-бела, как покойница, в гроб краше кладут.

– Никому не сказалась про это дело?

– Никому.

– Вот и ладно. Теперь так. Больше ни слова не говори, покуда я не разрешу. Сейчас пойдёшь ты по кладбищу. Три круга нам нужно пройти. Я за твоей спиной пойду, да заговор читать буду. Ты иди, не оборачивайся, что бы не мерещилось. Тяжко будет, может и тело крутить, и тошнить, и в жар, и в холод бросать, и кишки в узел скручивать – не сдавайся, иди вперёд, борись. На кону твоя жизнь. Поняла?

– Поняла, – молча кивает девица.

И вот баба Куля с Лидией уже вошли за ворота и пошли промеж могил. И слышит Кира, как читает бабушка слова заветные:

– Мертвецы в земле лежат,

Тако худо на себе не держат,

Тако грехов больше не творят,

Тако ныне пусть пособят,

Тако пусть Господа помолят,

Тако пусть чёрта замолят,

Тако коль то сотворят,

Тако клеймо одолят…

Дальше Кира не расслышала, далёко ушли от неё баба Куля с Лидухой. Вдруг филин заухал и проснулась Кира. Дождь совсем прошёл. А в окно, у которого стояла тахта, кто-то заглядывал, распластавшись у стекла…

Глава 8

От неожиданности Кира взвизгнула и уткнулась лицом в одеяло, когда же, спустя несколько секунд, она медленно открыла глаза, за стеклом никого не было. Лишь несколько берёзовых листочков, сорванных с дерева бурей, налипли на тёмное стекло, образовав на нём подобие девичьего лица – два листика «глаза», один «рот» и узкая веточка – «носик» между ними. Кира застонала и выругалась. Посмотрев на часы, она увидела, что время приближается к трём часам. За окнами уже обозначилась близкая заря, небо розовело на горизонте. Скоро окончательно рассветёт. А там она пойдёт искать машину, сегодня она непременно её отыщет, просто вчера она немного перенервничала из-за нахлынувших эмоций и воспоминаний, и, скорее всего, просто перепутала тропки. Кира прекрасно понимала, что это не так, но эта мысль её успокаивала. Что-то брякнуло на крыльце. Кира насторожилась. И тут же подпрыгнула, зажав рукой рот. Кто-то дёрнул ручку входной двери. Сначала робко, как бы проверяя – что будет, если потянуть за неё. Затем настойчивее. А потом и вовсе задёргали в полную силу так, что дверь заходила ходуном. Кире казалось, что она сейчас потеряет сознание. Она дрожала всем телом. Кто там? Медведь? Какой-то злой человек? Или может быть просто несчастный заплутавший грибник? Точно! Ведь это может быть кто-то, попавший в беду, а она тут сидит и дрожит, как мышь, придумывая себе невесть что. И Кира, спрыгнув с тахты, поспешила в сени, однако, открывать сразу не стала, а решила выглянуть в махонькое оконце, занавешенное льняной шторочкой. Осторожно отогнув уголок, Кира, не дыша, уставилась на крыльцо. На ступенях стояла девушка. Худенькие прозрачные плечики дрожали от холода, как крылья стрекозы, длинные волосы промокли от влажного воздуха, напоённого ночной грозою, и свисали унылыми прядями по спине и груди. Большие светлые глаза беспокойно бегали по сторонам, девушка словно опасалась чего-то. Одетая в лёгкий белый сарафанчик, явно неподходящий для ночных прогулок по лесу, она переминалась с ноги на ногу. Маленькие аккуратные стопы по самые щиколотки были испачканы в грязи.

– Она ещё и босая, – ужаснулась Кира, – Что с ней стряслось, быть может какие-то мерзавцы завезли её в лес и бросили тут?

Она вытащила из кармана мобильник, с тоской глянула на потухший экран, телефон окончательно разрядился, даже не позвонить, не вызвать помощь. Что ж…

– Кто вы? – позвала Кира через дверь.

С той стороны встрепенулись, послышалось движение.

– Откройте, прошу вас, – тоненький голосок прозвучал тихо, едва различимо, словно это и не человек вовсе ответил, а берёзы во дворе прошуршали длинными косами по земле.

Ещё малость посомневавшись, Кира отодвинула щеколду и распахнула дверь. Утренняя свежесть обдала её холодком, несколько капель упали через щели в крыше прямо на лицо. Кира быстро вытерла их рукавом.

– Кто вы? – повторила она свой вопрос, – Вам нужна помощь?

Девушка отрицательно помотала головой, отчего с её мокрых волос брызнула во все стороны вода. Резко запахло рыбой.

– С реки тянет, – подумала Кира, бросив взгляд на мостки, что были в каких-то паре десятков метров от избы.

– Помощь нужна не мне, а тебе, – тем временем ответила девица, глядя прямо в глаза Кире.

От неожиданности Кира пошатнулась и уставилась на гостью. Водянистые, светло-зелёные с примесью голубого, глаза незнакомки, похожие на блюдца, смотрели пристально и изучающе.

– Мне? Помощь? – не поняла Кира.

– Да, – девушка вновь посмотрела по сторонам, – Уходи отсюда.

– Простите-простите! – Кира подняла вверх ладони, – Во-первых, назовитесь для начала, кто вы такая? И как попали сюда?

– Меня зовут Таисия, я живу здесь, – она махнула неопределённо за спину.

– И с чего вы взяли, Таисия, что мне нужна помощь? Я, можно сказать, у себя дома. Что мне может угрожать?

Таисия не прекращала оборачиваться и крутить головой. Кира усмехнулась:

– Таисия, мне кажется, вы сами чего-то боитесь, так испуганно озираетесь.

– Она может услышать, – прошептала девушка, – Тогда всем будет худо. А меня она и вовсе со свету сживёт, если узнает, что я тебя предупредила.

Кира зависла.

– Эм-м-м, – только и промычала она, начиная понимать, что к чему. Кажется перед нею не совсем здоровый человек, девушка явно в неадеквате. Наверное, какая-то местная дурочка, сбежавшая ночью из дома, которую ещё не успели хватиться близкие.

– Кто – она? – вслух спросила Кира.

– Ехида, – округлив и без того огромные глазищи, прошептала Таисия.

– Тая, может вас проводить до дома? – участливо спросила Кира, ей уже стало жаль несчастную, стоит перед нею вся мокрая, босая, дрожит, что осиновый лист, – Давайте, я найду для вас что-нибудь сухое, во что вы могли бы переодеться и мы вместе пойдём к вашему дому. В какой дерев?..

Кира не успела договорить, потому что за избой послышался треск веток, и Таисия, заметавшись по крыльцу, схватила ледяной рукой Киру за плечо и выпалила:

– Ехида! Ехида рядом. Уходи отсюда!

Кира обернулась на шум, всего на короткое мгновение отвернулась от Таисии, а когда вновь обернулась – на ступенях уже никого не было. Лишь два грязных следа от влажных босых человеческих ступней виднелись на досках. Кира нахмурилась. Странная эта Таисия, сбежала куда-то. С реки поднимался густой туман – не в нём ли спряталась эта дурочка? Ещё утонет, не приведи Бог. Тут же, словно в ответ на её слова со стороны реки послышался всплеск. Кира вздрогнула, и, не отдавая отчёта в своих действиях, кинулась на берег. В одно мгновение оказавшись у воды, она позвала громко:

– Таисия! Тая! Ты здесь?

В зарослях рогоза вновь всплеснуло и Кире показалось, что она заметила мелькнувшее промеж толстых высоких стеблей белое платье.

– Тая?

Мимо неё в воде проплыло что-то крупное. Неужели рыба так близко у берега? Да, зверьё здесь, вдали от человека, непуганое. Кира бросилась к мосткам, в чьём направлении проплыла рыбина. Залетев на них, она встала на колени, пригнулась к самой воде, чтобы рассмотреть речное диво. И вдруг в толще воды, на глубине, разглядела лицо. Кира завизжала, ей почудилось, что это утопленница. Лицо приближалось, и вдруг Таисия, а это была она, показалась над серой речной гладью и, открыв свои прозрачные глаза, вновь зашептала:

– Беги. Беги отсюда. Ехида тебя ждёт! Берегись.

И тут же скрылась под водой.

Кира рванула к дому. Запершись на все замки, она придвинула к двери лавку, и сев на неё, заплакала, уронив голову на грудь. Что происходит? Это что, деревенские так развлекаются, увидев, что в заброшенную избу кто-то приехал? И где она вообще, эта деревня? Далеко ли отсюда? Или она угадала, и Таисия – местная блаженная, сбежавшая из дома? Плевать. Плевать на всё. На улице уже было совсем светло. Сейчас она подождёт пару часов, пока солнце немного осушит траву и тропки, и сразу пойдёт к машине. Хватит с неё приключений. Она походила по избе, чтобы успокоиться, вытерла слёзы, постояла напротив портрета бабушки с дедушкой, вздохнула, стянула мокрые штаны, прилегла на тахту, укрылась одеялом. Из-за этой дурной девки она совсем продрогла и промочила джинсы насквозь. Чистое сухое бельё есть только в машине, но до неё ещё нужно добраться. «Что за ехидна, про которую толковала эта безумная? Кажется, это такое животное, похожее на ежа с длинным носом… Но откуда ему тут взяться и почему она, Кира, должна его бояться?». За этими мыслями веки стали тяжёлыми, Кира пригрелась под одеялом, и незаметно для себя задремала.

Разбудил её снова стук. Стучали в дверь. С трудом Кира разлепила глаза. Ну и ночка выдалась… Солнце слепило глаза, вливаясь потоками во все окна и заливая избу ярким светом. Кира зажмурилась. Поднялась на ноги. Натянула всё ещё влажные брюки. Направилась в сени.

– Дежавю какое-то, – усмехнулась она, ожидая снова увидеть за дверью уже знакомую ей Таисию, но на крыльце стоял дед с ружьём за плечом. Кира открыла рот, замерев на месте. Благообразного вида старичок в синих штанах, заправленных в высокие резиновые сапоги, клетчатой рубашке и накинутом поверх неё брезентовом плаще времён СССР и такой же древней кепке, смотрел на неё, попыхивая папироской и выдувая колечки дыма в седую бородку.

– Доброго утречка, сударыня! – поприветствовал он её голосом, каким разговаривал Старичок-Боровичок из сказки «Морозко», которую Кира так любила смотреть в детстве на новогодних каникулах. Тогда по телевизору каждый день утром показывали сказки, и Кира, едва проснувшись, не покидая постели, включала экран и с удовольствием наблюдала за разворачивающейся перед её глазами волшебной историей.

– З-здравствуйте, – растерявшись, неуверенно поздоровалась Кира.

– А я вот иду по лесу и вижу – машина стоит прямо на тропе. Обошёл её, заглянул внутрь – никого. Кто же это, думаю, в наши края пожаловал, да ещё в такую непогоду? Эка гроза ночью-то была! Ну и решил проверить, по следам вот вышел сюда. Меня Пантелеем Егорычем зовут, – протянул он маленькую ладонь Кире.

Девушка пожала её, ладонь старика оказалась на удивление твёрдой и крепкой.

– А меня К-кира, – с запинкой произнесла она.

– Я тут раньше егерем работал, весь лес, как свои пять пальцев знаю. Он для меня дом родной, – улыбнулся Пантелей Егорович, – А сегодня с утра решил по старой привычке свои владения обойти, думал, может уток постреляю, друга вон с собою взял.

– Алтын, ты где? – крикнул он.

На его зов тут же примчался огромный, лохматый, чёрный пёс в рыжих подпалинах, похожий на какую-то дикую помесь овчарки с водолазом, высунув язык, он закружился вокруг хозяина, припадая на передние лапы и виляя хвостом. Старик засмеялся:

– Ишь, балбес какой, не гляди, что ростом велик, а чисто щенок, всё бы ему резвиться да баловать. Но помощник верный, мы с ним, почитай, уже лет двенадцать вместе, а до этого у меня его мамка была, такая же медведица.

Он потрепал Алтына промеж ушей и посмотрел на Киру:

– Не бойтесь. Он не тронет.

– А вы, значит, мою машину нашли? – спохватилась Кира, – А я вчера искала-искала, никак не могла на неё выйти.

– Да вот же она, почти у самого дома стоит, – показал старик налево, – Минут десять ходу.

– Ну да, – смущённо проговорила Кира, – А вы меня до неё проводите?

– Провожу, конечно.

– Тогда я сейчас, мигом, – Кира метнулась в дом, схватила сумочку, воткнула в дверную петлю веточку, как было, и сказала, – Я готова.

– А вы кто же будете, барышня? – спросил старик, пока они шагали по лугу к лесу.

– Я внучка Акулины и Демьяна, которые тут жили. Вот, решила приехать, дом проведать…

Старик как-то заметно напрягся, перестав улыбаться.

– Внучка? – повторил он, но тут же взял себя в руки, – А я-то было решил, что вы заплутали в лесу и набрели на избушку, да и решили в ней переждать ненастье.

– Ну, почти так. Я вчера ещё собиралась уехать, но вот машину свою не смогла найти. Глупо, конечно. Но так вышло, – Кира пожала плечами.

– Как знать, может оно и неслучайно так получилось, – пробормотал себе под нос старик, стряхивая носком сапога росу с травы.

Алтын скакал рядом, наворачивая круги и ловил, щёлкая зубами, бабочек, что порхали над умытыми дождём цветами.

– Как ночка-то прошла? Не испугались?

– Немного, – призналась Кира.

– Ну-ну…

– А вот и машина ваша, – он указал пальцем на её авто, всё засыпанное еловой хвоей и облепленное мокрыми листьями.

Да. Гроза знатно вчера потрясла деревья. Кира открыла машину, вытащила сумку с одеждой, обернулась на провожатого.

– Знаете что, Пантелей Егорович, – сейчас при свете дня все её ночные страхи улетучились, как дым, и казались нелепыми, – А вы можете показать мне, где похоронены бабушка и дедушка? Я была бы вам очень признательна. Вы ведь наверняка знаете? Раз уж я здесь, то навещу их могилки, а после и поеду. День ещё длинный, успеется.

– Хм, – старик почесал бороду, – Едва ли это хорошая затея. Но, раз уж вы так желаете…

– Да зовите меня на ты, неудобно как-то, я вам во внучки гожусь, – рассмеялась Кира.

– Лады, – улыбнулся бывший егерь, – Ну, пойдём, коли, в обратный путь. Там недалёко могилки-то.

Глава 9

Небо опрокинулось над путниками голубой перламутровой чашкой, солнце играло на небосводе разноцветными лучами, множась искристыми бликами на речной глади. Кира, весело щебеча, шагала рядом с Пантелеем Егорычем, попутно любуясь живописным пейзажем вокруг.

– А я ведь всё своё дошкольное детство здесь провела, – похвалилась она старику, – А потом, так получилось, уж не знаю почему, но я всё забыла. Ну вот это время у бабушки и дедушки. Я росла болезным ребёнком, хворала часто, вот родители меня сюда и отправляли. На свежий воздух. А я, как выросла, всё напрочь запамятовала, вот просто отрубило.

Она взмахнула рукой, перерубая воздух.

– А может и не просто, – отозвался бывший егерь.

Но Кира пропустила эти слова мимо ушей, не придав ворчанию (как ей показалось) Пантелея Егорыча большого значения. Настроение её было чудесным, погода радовала солнцем, теплом и звоном леса, и весь мир представлялся Кире дружелюбным и ласковым.

– А потом, знаете что, произошло? Бывают же такие совпадения! Я на барахолке купила картину, а на ней вот этот пейзаж изображён, всё как есть – и речка, и изба, и лес. И я начала вспоминать. Эту картину дедушка мой нарисовал. Так смешно, в иные моменты мне даже чудилось, что картина оживает. Ерунда, конечно.

Теперь ей и самой не верилось в те видения. Перегрузилась на работе, вот и всё. В остальном ведь у неё никогда не было странностей с психикой.

– Но зато, – продолжала она, – Моя память восстановила утерянные файлы.

Она споткнулась на полуслове, глянула на старика, вряд ли он поймёт такие объяснения, и исправилась:

– Забытые страницы, так скажем. И вот я здесь!

Пантелей Егорыч ответил не сразу. Казалось, он увлечён проворной ящеркой, зелёной, в бурую крапинку, что неотступно бежала за ними вдоль тропки, маскируясь в траве.

– Кира, а ты не думаешь, что всё то, что ты мне сейчас поведала, вовсе и не случайность? – вдруг спросил он.

– Поясните, пожалуйста, – не поняла Кира.

– Знаешь, прожив такую немаленькую, в общем-то жизнь, я уже давно осознал, что случайностей не бывает. Всё в мире подвержено законам бытия, физического и духовного. И если физические законы мы можем доказать и разложить по полочкам, чем и занимаются различные науки: точные, естественные, гуманитарные и прочие, то с духовными законами всё не так просто. Да, религия, к примеру, пытается установить моральные и этические нормы в обществе, некие правила поведения и взаимодействия людей друг с другом, разделить добро и зло. Существует этикет – правила поведения в социуме. Психологи опять же копаются в недрах человеческого разума, изыскивая логику тех или иных поступков и событий в жизни человека. Но, подумай, голубушка, далеко ли все они ушли, если мы до сих пор не знаем даже самого банального, самого простейшего, первой ступени, основы всего духовного – есть ли у человека душа? Да, я читал, как учёные взвешивали тело человека до и после смерти. И якобы даже уловили те самые три грамма, исчезающие в момент наступления биологической смерти. Но это всё лишь косвенные, размытые предположения. Философы ведут споры о предназначении человека. Эзотерики и маги ловят некие волны на могилах усопших, разговаривают с духами, по их словам. Но мы до сих пор не имеем достоверных сведений о том, куда же попадает душа человека после того, как его земной путь завершился. А теперь подумай сама, ты девочка неглупая, я это вижу, что мы знаем о Высшем разуме и мироздании? А ведь этот Высший разум определённо есть. В этом нельзя сомневаться. Некий Абсолют, Сущность, спроектировавшая Вселенные, миры и живых существ. Одна ли эволюция причина тому? Но ведь и эволюционировать нужно было из чего-то, из некой начальной точки. Где же она находится? Кто её создал? Пока что нам достоверно известен лишь один разум – «продукция», порождаемая нашим мозгом. Но ведь мы не одни в этом пространстве и лишь совершенно недалёкий человек скажет, что это не так, и он и есть вершина мироздания.

Старик замолчал. Кира в изумлении смотрела на своего спутника, слушая его рассуждения.

– А он не так прост, как кажется, – с восхищением подумалось ей, – Ишь ты, как завернул. Я-то думала, он кроме ёлок и медвежьих троп и не видел ничего.

– Прости, голубушка, заморочил я тебя своими стариковскими догадками и мыслями, – улыбнулся Пантелей Егорыч, – Не обращай внимания. Я лишь хотел сказать, что не верю в совпадения и случайности. И так скажу, коль тебе попала в руки дедова картина, то это не просто так. Акулина тебе её прислала, не иначе.

Кира так и застыла на тропке в изумлении.

– Как это «прислала»?

– Да вот так. Бабка-то твоя, Кира, ехидой была.

И опять это слово. Кира вспомнила, как Таисия уже упоминала его, боявшись какую-то ехиду.

– Да что вы все, сговорились что ли? То девушка какая-то странная сегодня ночью ко мне заявлялась, тоже про эту ехиду бормотала. То вы теперь, – Киру начинал раздражать этот разговор.

– Какая девушка? – отчего-то насторожился егерь.

– А я почём знаю, – пожала плечом Кира, – Постучалась ко мне на рассвете, едва гроза прошла, и давай меня стращать, мол, уходи отсюда скорее, не то ехида до тебя доберётся. Может поясните мне, кто это – ехида?

– В наших краях так называют тех, кто ворожит да колдует. Ведьма это одним словом.

Киру бросило в жар. И хотелось ей возразить Пантелею Егорычу, и даже обидеться на его слова, но память услужливо подкинула уже ясно вспомнившиеся ей моменты из далёкого прошлого – как приходили к бабушке незнакомые люди, как совершала она странные обряды и собирала всякие штуковины. Те самые, которые стояли в серванте – перья, осколки стекла, коренья, ржавые гвозди, иглы, обрывки верёвок и прочее. Как вязала из тряпья куколок без лиц. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но старик перебил.

– Тут до ближайшей деревни, откуда я родом, семь километров пути. По лесу. А семь километров по лесу и по благоустроенной дороге – это разные вещи, голубушка. Я-то, вишь, человек бывалый. Я, мало того, что родился и вырос в этих краях, так ещё и после армии и училища, всю жизнь егерем был. Леса окрестные, а они дремучие и бескрайние, знаю, как свои пять пальцев. Да и здоровьем, слава Богу, не обделён. Вот, как видишь, по сей день по старой привычке обходы лесного хозяйства совершаю, хотя уж десяток лет в отставке и стукнуло мне нынче семьдесят шесть лет. Я и на пенсию вышел не по сроку. Жаль было расставаться с любимым делом. Да и не гнали. Желающих бросить блага цивилизации, да поселиться вдали от города немного. А я всегда лес и зверьё любил. Зря не обижал, стрелял ровно столько, сколько на день грядущий нужно. И браконьерам спуску не давал. Так я к чему, милая, ни одна девица не прошла бы ночью да в такую грозу по лесу такое расстояние. А ты говоришь, она у тебя появилась на заре.

– Ну да, едва рассвело, трёх утра не было, – озадаченно промолвила Кира и тут же радостно спохватилась, – А дорога! Дорога-то рядом. Трасса. По которой я и сама приехала. Может она тоже на транспорте?

– А теперь рассуди здраво, – ответил бывший егерь, – Кому бы понадобилось ехать ради тебя в ненастье, пусть даже и по асфальтированной дороге, ночью? И откуда ей вообще могло быть известно про то, что ты здесь? Тут уже лет девять никто не живёт.

– Девять, – эхом обмолвилась Кира, – Значит, бабушка умерла, когда мне исполнилось семнадцать лет. Я так и знала, что мать врёт! Она всегда утверждала, что бабушка с дедушкой умерли до моего рождения и я никогда не видела их!

Кира притопнула ногой и сжала кулаки.

– Да. Девять лет назад померла Акулина. А Демьян, дед твой, за пять лет до неё ушёл. Вот после его смерти и начала Акулина особо лютовать.

– Да почему вы так говорите о моей бабушке? – не сдержавшись, возмутилась Кира, – Ну может и была она знахаркой, или ещё кем, но ведьмой… Это уж как-то слишком!

– Понимаешь, голубушка, я привык правду говорить. Да и лет мне уже много, чтобы юлить и приукрашать события и вещи. Так что, ты не обессудь, сказал, как есть. Хоть обижайся на меня, дурака старого, хоть нет. Дело твоё. А только не советовал бы я тебе тут надолго задерживаться. Уезжай до темноты. И не приезжай сюда больше, не надо.

Он помолчал, будто не решаясь задать какой-то вопрос, достал папироску, закурил, пуская густые колечки дыма. Табак у него был какой-то особый, душистый и приятный, как благовоние. Пахло гвоздикой, ночными цветами и чем-то горьковатым, вроде перца.

– Скажи, а вот эта девица что-то ещё тебе говорила? Может назвалась?

– Да вроде бы ничего, – наморщила лоб Кира, – А имя назвала, да. Таисия её зовут.

Дед поперхнулся, закашлялся до слёз. Кира ждала. Отдышавшись, старик вытер глаза и посмотрел пристально на неё.

– Утопленница это была. И я тебе больше скажу, сгубила её твоя бабка Акулина.

Кира вспыхнула:

– А может быть уже достаточно? Хватит морочить мне голову. Моя бабушка может и была травницей, но не ведьмой, и уж точно не убийцей! Спасибо вам за помощь, Пантелей Егорович, дальше я сама пойду.

– А идти уже никуда и не надо. Вот они, могилки-то.

Кира вздрогнула и посмотрела в ту сторону, куда показывал старик. Они отошли от избы примерно на полкилометра, лес здесь был не столь тёмный и густой. Всё больше попадались им на пути белоствольные берёзки и открытые лужайки с ягодниками.

– Место тут приметное, – произнёс егерь, – Видишь, две осины промеж собою тесно переплелись? Вот под ними аккурат и могилы.

– А почему их похоронили здесь? А не где-то в деревне, на кладбище? Тут звери дикие, могли и тело вырыть…

– Понимаешь, когда Демьяна не стало, Акулина сама твёрдо настояла на том, что он должен быть захоронен здесь. Я уж не знаю, как она смогла воздействовать на тех, кто дал на это разрешение. Но… у неё были свои способы. И деда твоего похоронили под этими осинами. А уж когда не стало Акулины, люди сами упокоили её рядом с мужем, потому как на кладбище-то… не место ей. Нельзя ей на святую землю.

Кира сжала губы. Но утерпела, сдержалась, и не высказала, что она думает по поводу дремучих предрассудков местных, которые до сих пор верят в каких-то ведьм, колдунов и оживших утопленников.

– Обратно-то дойдёшь сама? – прервал её мысли голос старика.

– Дойду. Спасибо вам! – уже мягче ответила Кира.

– Лады. Я пойду коли. Мне в ту сторону надо, – он указал промеж деревьев, – Я бы и не зашёл сюда, кабы машину твою не увидал да не встревожился. Местные на эту поляну не суются, стороной обходят этот участок, ежели идут на охоту или по грибы-ягоды. Неспокойно тут по сей день, Кира.

Он снял кепку, помял её в руках, снова надел.

– Ты на меня не обижайся, ежели что не так сказал. Может чересчур резко и прямо. Только это из-за беспокойства за тебя.

– Всё в порядке, – Кира примирительно протянула руку, – Рада была знакомству, Пантелей Егорович.

– Взаимно, голубушка, – старик вдруг встрепенулся, словно на ум ему пришла некая идея, – А давай-ка вот что сделаем. Я обратно этим же путём пройду, часа через три-четыре, и тебя провожу до машины.

– Чтобы душа моя спокойна была, – добавил он.

– Хорошо, – согласилась Кира, – Спасибо вам за беспокойство.

– Ну я пойду, коли, – он махнул рукой и, развернувшись, бодро, по-молодецки, зашагал, удаляясь от Киры всё дальше в лес. Она задумчиво проводила его взглядом и направилась к осинам, что подобно сиамским близнецам, сплели свои стволы воедино. Под их основанием виднелся одинокий крест.

Глава 10

Странное чувство колыхалось в груди, пока Кира стояла, в молчаливой задумчивости возле двух холмиков, расположившихся по обе стороны от стволов осин-близнецов. Дерево разделяло могилы друг от друга живой оградой и Кира внезапно представила, как там, в глубине, куда не проникает свет солнца, где сыро и холодно, крепкие корни обвили два гроба, обвиваясь и переплетаясь между собой, настойчиво проникая внутрь, под крышки, устремляясь сквозь истлевший саван к покойникам. Как мелкие коренья прорастают вглубь тела, пронзая его насквозь, а затем, изгибаясь, возвращаются на поверхность земли, наверх, устремляясь к голубому чистому небу. Девушка с некоторым страхом глянула на торчащие тут и там из земли молодые тонкие прутики новых осинок и поёжилась.

– На крови растут, человечиной питаются, – она попыталась избавиться от этих неведомо откуда взявшихся мыслей и для этого заговорила со стариками, покоившимися здесь, вслух, – Здравствуйте, баба с дедой, вот и я. Руся. Простите, что не приехала раньше. Так вышло. Я всё забыла. Я ведь совсем ребёнком тогда была. А мама… Решила, что мне лучше думать, будто вы умерли ещё до моего рождения. Простите её. Главное, что я здесь. И я многое вспомнила. Благодаря твоей картине, дедушка. Это ведь ты её рисовал, правда?

Лёгкий ветерок налетел невесть откуда, зашелестел высокой травой на одной из могил, той, что была с крестом. Кира подошла ближе. Склонилась. На кресте на двух гвоздях держалась небольшая табличка. Буквы и даты на ней затёрлись от времени и погоды, одно имя осталось читаемым. «Демьян». Так, значит это могилка деда. Но отчего же бабушкина без креста? Может быть повалило ветром или сгнил? Кира обошла холмики кругом. Нет. Ни намёка на то, что здесь когда-либо вообще был крест. «Бабка-то твоя ехидой была. Вот и похоронили её люди здесь, а не на погосте, не место ей на святой земле», – прозвучали в голове слова бывшего егеря.

– Вот ещё, – возмутилась Кира, – Навыдумывали всякой ереси и даже креста человеку не поставили. Ну да ничего, я это исправлю, ты не переживай, бабулечка.

Одно показалось Кире странным – дедова могила вся сплошь поросла цветами да травами в пояс, так, что и креста почти не было видно. А бабушкина оставалась абсолютно «голой», пустая земля, сухая и прибитая дождями, окаменевшая и безжизненная, лишь кое-где острыми пиками торчал из неё, как обломки жёлтых костей мертвеца, сухостой.

– Может это оттого, что бабушкина могила с северной стороны дерева? – Кира почесала в затылке.

Небо на востоке слегка потемнело, серые тучки набежали издалека, почти прозрачные и не предвещающие дождя. Кира оценила их и принялась за работу. Для начала она вычистила могилу деда от травы. На это ушёл целый час. Травы получилось много, целый маленький стожок. Кира отнесла охапки подальше. Подправила покосившийся крест. Смахнула с него паутину и сухие веточки, застрявшие в ней.

– Покрасить бы его, да табличку сменить на новую, – с сожалением подумала она, – Ну да ничего, в другой раз всё закажу и привезу сюда. Будут у вас красивые «домики». А вот тебе, бабуля, сделаем пока временный крест, негоже так-то.

Кира огляделась, и направилась по притоптанной Пантелеем Егорычем траве под сень леса. Вскоре она без особого труда разыскала два довольно крепких, толстых, более менее прямых сука, валявшихся под кронами лип и вязов, и довольно кивнула:

– То, что надо.

Затем спустилась к реке, делавшей тут поворот и уходящей на юго-запад. Пошарив в сумочке и найдя складной нож, Кира отрезала от одной из растущих тут во множестве ив несколько длинных ветвей-плетей. Сложив палки крест-накрест, она, прижав коленом, плотно связала их друг с другом. Получился импровизированный крест. Вот и ладненько. Не абы что, конечно, но лучше, чем ничего. Вернувшись к осине, Кира принялась вколачивать крест в бабушкину могилу. Но земля была, будто гранит, и конец палки никак не хотел втыкаться в неё. Был бы он заточен – другое дело, но под рукой нет ничего, чтобы его обтесать. В сараюшке наверняка есть дедов инструмент и можно отыскать необходимые ей вещи, но возвращаться к дому не хотелось. Того и гляди вернётся Пантелей Егорович и начнёт её торопить, а она не успеет сладить крест. Ничего, что-нибудь сейчас придумает. Она поискала глазами и радостно вскрикнула. На берегу, чуть поодаль от неё, виднелся одинокий камень, как раз такой, который удобно взять в руку. Кира сбегала за ним и, ловко орудуя, вбила-таки крест в землю. С последним ударом она неожиданно промахнулась и опустила камень на свои пальцы. Коротко вскрикнув от боли, Кира застонала и затрясла рукой. Два ногтя стремительно синели.

– Лишь бы не отошли, – слёзы непроизвольно брызнули из глаз девушки, от боли закружилась голова.

– Надо в холодную воду ладонь опустить, – сообразила она и помчалась к реке.

Присев у воды, Кира опустила пальцы в прозрачный поток и, всхлипывая от обиды за собственную неуклюжесть, постаралась успокоиться. Боль понемногу утихла и девушка зашагала к осине. Издалека она полюбовалась на свою работу и осталась довольна.

– Теперь нужно букетики собрать каждому и будет совсем красота, – увлекалась она процессом.

Цветов вокруг росло в изобилии, и на то, чтобы нарвать по букету времени понадобилось совсем немного. Положив цветы к подножию крестов, Кира присела в тени, привалившись к стволу осины. Дедушкина могила оказалась по правую руку от неё, а бабушкина по левую. Кира посмотрела на свои пальцы, они припухли, но кажется ничего серьёзного с ними не произошло – простой ушиб, хотя и довольно сильный. Послеполуденный зной сделался совсем невыносим. Спешившие было к реке с востока тучки сдуло в сторону и на небе не осталось ни облачка. Солнце палило немилосердно. Только сейчас Кира осознала, что ничего не ела со вчерашнего утра. Бутылочка с водой, что была в сумке, тоже уже была пуста. Желудок недовольно заурчал.

– Ладно тебе, – успокоила его Кира, – Скоро поедим где-нибудь в придорожном кафе. А пока вот тебе конфетка.

Она вытащила из кармана леденец и, положив его за щеку, вздохнула. Жара… Веки сами собой стали слипаться от духоты и усталости от проделанной работы, и спустя несколько минут Кира задремала…

– Что ты натворила?! Разве я тебя о том просила?! – со двора неслись отчаянные, душераздирающие крики.

Маленькая Руся уронила ведёрко, в котором она варила кашу-малашу из листьев, речного песка и воды возле бочки в огороде, и осторожно выглянула из-за угла избы. Возле самых ворот стояла незнакомая женщина в красном платке. Руся отчего-то сразу обратила внимание на этот платок, таким он ей показался красивым и ярким. А женщина тем временем кричала и кричала, потрясая кулаками и глаза её были совсем нехорошими – мутными и безумными. Какое-то дикое отчаяние и безысходность затаились на их дне, даже маленькая Руся сумела понять, как больно сейчас этой крикливой тётеньке.

– Убила! Убила! – выкрикивала незнакомка, – Сыночка моего сгубила, ведьма ты проклятая!

Навстречу ей из сарая вышла бабушка. Глянула хмуро и вдруг вскинула руку, затрясла ею мелко-мелко перед лицом женщины и, резко опустив вниз, стряхнула в землю. В тот же миг женщина смолкла, будто ей зажали рот, теперь она лишь монотонно, на одной ноте, мычала, раскачиваясь из стороны в сторону. Опустившись на колени, она мотала головой, как сумасшедшая, и слёзы ручьём текли по её щекам.

– Чего голосишь? – зло зашептала баба Куля, склонившись над гостьей, – Устроила тут представление. Что просила, то и сделала. Просила сына от страха перед собакой избавить, я и сняла испуг.

– Так сняла, что он сам к бешеному псу в лапы полез? – еле выдохнула женщина.

– А где ж ты, мать, была?! Почему за дитём не глядела? Я своё дело сделала. Заикание сняла. Страх остудила. А дальше уж твой недогляд. Себя и вини, бабонька.

– Он после твоего заговора вовсе их бояться перестал, – заламывая руки простонала та, – А тут у соседа собака взбеленилась. На наш двор забежала. А Митрушка к ней и пошёл сам. То ли поиграть захотел, то ли ещё что. В клочья… она его… в клочья разорвала, а-а-а-а…

Руся вжалась в угол избы, вцепившись ручонками в стык брёвен, страшная картина так и стояла перед её глазами – окровавленная рубашонка, которую, рыча, таскает по двору туда-сюда большой лохматый пёс.

– Сосед прибежал с ружьём. Да поздно уже, – тоскливо проговорила женщина в красном платке, – Своего пса он пристрелил… Митрушку, то, что осталось от него, на другой день схоронили. Нет у нас больше сыночка. Нет сыночка.

– Мне жаль, только то, что случилось – не моя вина, – бабушка глядела строго, – Сейчас я тебе, Маруся, настойки дам успокоительной, и ступай домой.

– На кой мне настойка твоя, может ты и меня отравить решила, – с тоской прошептала бабёнка, – А хотя что уж теперь, какая разница? Что жить, что помирать – всё одно.

Она с трудом поднялась на ноги и, шатаясь побрела к воротам. У ворот она обернулась, плюнула бабушке под ноги.

– Будь ты проклята, ведьма чёрная! А я теперь всем, всем, кого на пути своём повстречаю, стану про дела твои рассказывать. Как ты людей губишь.

Сказала и вышла прочь. Послышался цокот копыт. Видимо, женщина приезжала на лошадке. Бабушка взяла щепотку земли, посыпала плевок, словно солью посолила, сказала несколько непонятных Русе слов, после чего сама плюнула поверх Марусиного плевка, растёрла всё ногой, и ушла в избу.

Наступила ночь. Русе не спалось. Всё чудилось ей истерзанное тельце мальчика и окровавленная собачья пасть, ощерившаяся в оскале. Тикали ходики на стене. Чуть похрапывал дедушка на тахте в передней. Бабушка на соседней кровати спала тихо, как будто не дышала вовсе. Свет луны проникал через зашторенное окно и падал узким косым лучом через маленькую дыру, то ли прогрызенную молью, то ли протёршуюся от стирок. Внезапно из леса раздался протяжный, долгий вой.

– Волки? – подумала Руся и испуганно вжалась в подушку.

Вой приближался, звуча всё громче и отчётливее. Вот уже волк остановился под самыми окнами. Кире и любопытно, и жутко. Она решается привстать на кровати, на коленях подвигается к окошку, одним пальчиком отодвигает занавеску и видит прямо у дома огромную собаку. В ярком свете луны её хорошо видать. Только вот что-то в ней не так. Кира ахает – платочек на шее повязан, совсем такой, как у той тётеньки был, которая сегодня днём к ним приходила. Кира выпучивает глаза от удивления, а собака встаёт на задние лапы, упирается передними в стену и воет. Так тоскливо, что кровь стынет в жилах.

– Баба, – одними губами шепчет Кира, а бабушка уже и так стоит за её спиной, тоже глядит в окно.

– Ты ложись, Руся, спи, это тебе сон снится, – бабушка укладывает её в постель и обмахивает каким-то веничком, который лежал до того у Киры в изголовье, – Спи.

Сквозь пелену слышит Кира возню в передней, скрип тахты, голоса бабы с дедом, шаги и спустя мгновение звук выстрела. Сон погружает Киру в свои объятия окончательно. Наутро Кира ничего не помнит. Лишь, когда спустя несколько дней приезжают к бабушке две женщины на телеге, упоминают они за своими бедами и некую Марусю из Рагозино, у которой взбесившийся пёс разорвал трёхлетнего сына, а после похорон и сама Маруся пропала, по сей день её не нашли.

– Утопилась, наверное, с горя. А река возле Рагозино вон какая быстрая да с водоворотами. Где уж тут тело найти. Унесло, небось, давно за несколько километров. А может и сомы съели. Рыбаки-то наши говорят, что у нас там во-о-от эдакие сомы водятся!

Что-то знакомое вспыхивает при этих словах в памяти Киры, но бабушка замечает её присутствие в избе и выпроваживает гулять, и Кира тут же забывает и про неизвестную Марусю, и про её сына, и разноцветное, горячее дыхание лета кружит её в медовом своём сиропе, выветривая из головы всё ненужное…

Глава 11

Солнце играет на воде разноцветными шариками, как опытный жонглёр. Бабочки вьются почти над самым лицом спящей Киры, но она не замечает их. Ветви двух осин, сплетённые между собой, образуют подобие шатра, благодаря тени которого девушка всё ещё не обгорела на солнце и не получила удар, ибо сон её крепок и она не ощущает палящего зноя. Но крепок не здоровой глубиной, а подобием тяжёлого мутного наркоза, когда всяческие аллегорические, гротескные образы и твари населяют подсознание, не давая выпутаться из этой липкой, тягучей сети кошмара. Над верхней губой девушки проступили бисеринки пота, волосы на висках прилипли к влажной коже рыжими завитками, белки глаз беспокойно бегают под тонкими веками в голубоватых прожилках, а пальцы хаотично сжимаются, будто пытаясь поймать кого-то невидимого. Разбудить бы её сейчас, да некому. Она одна посреди густого, уходящего на многие километры леса. Лишь одиноко кружащий над макушками ясеней да берёз коршун высматривает, паря в поднебесье, свой обед.

– Ты что же это натворила, дрянная девчонка? Отвечай, я тебя спрашиваю! – Кира сжалась в углу испуганной мышкой, не зная, куда спрятаться от бабушкиного гнева.

Никогда ещё до этой минуты она не видела свою добрую, ласковую бабу Кулю такой злой и сердитой. Никогда ещё бабуля не называла её «дрянной девчонкой». Казалось, молнии, мечущиеся в глубине её глаз, сейчас вылетят наружу и пронзят Киру насквозь острыми своими стрелами. Девочка побледнела и плотно сжатые губки её вытянулись в тонкую линию. Она не знает, что ответить бабушке, не понимает в чём она провинилась и за что ей сейчас придётся нести ответ. Судорожно перебирает она в головке всё проделанное ею за сегодняшний такой длинный день. Полила цветочки на поляне речной водой из своей лейки; вынесла ёжику, что живёт в кустах смородины кусочек мясца, оставшийся после того, как баба Куля готовила обед; помогла деду подмести в его мастерской опилки с пола, собрала их в мешок; нарвала целый тазик огурцов на гряде… В чём же бабушка ждёт от неё признания? Ах, она же брала без спросу бабушкин нарядный платок, играла в актрису, крутилась в нём перед трюмо и пела в микрофон-ложку песни. «А по ночам мне снится конь! Сни-и-ится ко-о-онь! Коси-и-ит лиловым глазом!», «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы!» и другие.

– Бабуля, я нечаянно, я забыла, что ты велела без спросу ничего не брать. Я твой платочек бережно поносила, только вот так, на плечи накинула и всё. А после убрала на полочку…

– Какой ещё платочек? – бабушка нависла над Кирой чёрной грозовой тучей, такой чужой и страшной, что Кире казалось – это не её баба, она не знает эту злую старуху, невесть откуда появившуюся в их доме.

– Ну твой же пла…

– Да при чём тут платочек?! – бабушка закричала так, что Кира заревела навзрыд, коленки её задрожали и она присела на корточки, прикрыв головку руками, – В баню ты зачем ходила? Отвечай, тебя спрашиваю!

– В баню? – изумлённо прошептала девочка.

Она уж и забыла, что действительно заглядывала сегодня в баню. Ей нужна была кукла Маня, точнее пупс с ванночкой, а Кира вспомнила, что позавчера, когда они топили баню, она брала пупса с собой, помыть и попарить куклёху, да так и оставила там. А сегодня вот захотелось ей понянчить Маню, хватилась, а её и нет дома. Вот и пошла за ней в баню. Бабушка ей, конечно запрещала одной даже в предбанник соваться, но Кира думала, что это бабушка про тёмное время говорит, а днём ничего плохого не случится, да и она ведь быстренько.

– В баню, в баню! Али не слышишь? Нечего притворяться! Что ты там сделала?

«Где же деда, он меня спас бы», – подумалось безнадёжно Кире.

– На реке твой дед и тебя не услышит. Рыбу удить пошёл, – ответила ей баба Куля, прочитав её мысли.

Кира даже не удивилась этому. Бабушка часто угадывала, о чём Кира думает в тот или иной момент.

– Ну так что, скажешь мне сама или я сейчас из тебя хворостиной вытрясу признание?!

Бровки Киры жалобно собрались домиком, слёзы текли не переставая, она отчаянно пыталась понять, какого признания требует от неё эта незнакомая, чужая совершенно, старуха, а не её родная, добрая, бабушка. Что было в бане? Она взяла пупса с лавки. Потом понюхала сухой берёзовый веник, что лежал рядом на перевёрнутом ушате – уж очень тот душисто благоухал банным духом. Потом подняла с пола кусок мыла, видимо соскользнувший с мокрой лавки позавчера, когда дед мылся последним, да так там и оставшийся лежать незамеченный им. А потом… Ах, может бабушка про это? Кира сморщила носик. Когда она наклонилась за мылом, то заметила, что…

– Там банка была с водичкой, в углу стояла, под лавкой, такая грязная вода, нехорошая, я её вылила, – Кира вспомнила, как ненароком пролила треть банки на свои сандалии, но решила, что в такую жаркую погоду те мигом высохнут и бабушка даже не заметит. Водичку вылила, а банку повесила на штакетник, разделяющий двор от огорода. Чтоб просохла.

– Кто тебе разрешал её трогать? – взвизгнула бабушка так, что стёкла в избе зазвенели, и даже замахнулась на Киру, как для удара.

Никогда ещё никто не поднимал на Киру руку, и она перестала дышать, окаменев от дикого ужаса.

– Ба, я больше никогда не буду! – заголосила она, – Я думала это плохая водичка!

– Плохая! Именно, что плохая! И тебе нельзя было её трогать. Признавайся – на себя пролила?

– Нет…

– А ну не ври!

– Немножко, – Кире уже совсем дурно от страха и непонимания. И чего бабуля так сердится на неё из-за какой-то тухлой воды? Вон её в огороде целая бочка, и куда чище, чем та, только водные жуки и живут в ней, и всё, а так чистая водица.

– Куда попала?

– На ножки, – заикаясь и глотая буквы, выдохнула девочка.

– У-у, я тебя сейчас! – снова замахнулась бабушка, – Отхожу паразитину!

Кира закрыла глаза и услышала, как резкий громкий хлопок пришёлся на тахту, за которой она спряталась в уголке.

– Выходи давай, – бабушкин голос звучал, как гром.

Она схватила Киру за шкирку и выволокла из укрытия. Ноги Киру не слушались, и бабушка потащила её по полу волоком. Усадив внучку на тахту, точнее толкнув её туда, бабушка велела сидеть и не двигаться, а сама ушла за печь и загрохотала там чем-то. А Кира и без этого приказа не могла двигаться. Ноги её то ли от пережитого страха, то ли ещё от чего перестали вдруг ей принадлежать, повисли как плети огурцов по осени – безжизненными пожелтевшими отростками, словно что-то лишнее на её теле, Кира даже чувствовать их перестала. Сначала они просто дрожали, потом онемели, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе, поджав ноги под себя, а сейчас она их и вовсе не ощущала. Она горько рыдала, глотая крупные солёные слёзы и не понимая, за что ей так влетело, ведь ничего дурного она и не сделала. В избу вошёл дед с тремя крупными рыбинами в сетке.

– Смотри, Акулина, каков улов! Три жереха, да как на подбор. Будет вам сегодня на вечер уха.

– Да не до ухи тут! – отозвалась из-за печи бабка, – Ступай, баню скорее топи.

Дед непонимающе нахмурился, положил сетку с рыбой в ведро, почесал в бороде и скрылся за занавеской, отделяющей запечье.

– Чего стряслось-то? – послышался его голос.

Что отвечала бабушка, Кира толком не слыхала, она старалась, похоже, говорить на ухо деду, но из-за нервов иногда срывалась на громкий шёпот и тогда до Киры доносились обрывки фраз: мёртвая вода, покойничья обмывка, с таким трудом достала, Верка вчера привезла, добыла для неё нарочно, для дела нужна была, уже заговорила, а эта… Тут из-за занавески высунулся бабушкин кулак и потряс в сторону тахты… Эта дура на себя пролила. Теперь расхлёбывай.

Дед выскользнул из запечья юрким волчком, бледный и встревоженный. Бросил на Киру озабоченный взгляд, поцокал языком и пропал за порогом. Кире сделалось ещё страшнее. Как прошёл дальнейший вечер она плохо помнила, всё слилось в одну сплошную суету, когда Киру то парили до боли в горячей, раскрасневшейся коже на пологе; то, кутая в простыню, бежали к реке, окунали с головой, притапливая, так, что всё тело начинало покалывать сотнями острых иголочек; то тащили обратно в баню; то поили чем-то невкусным – приторным и склизким, и она мотала головой и кусала зубами край чашки, а бабушка сердито вскрикивала и приказывала пить, иначе «худо придёт». Потом, уже дома, когда в окна заглядывал молодой месяц, Киру всё ещё чем-то растирали, мазали, а бабушка сначала связала ей руки и ноги какими-то завязками, затем сожгла их в печи и всё читала над ней какие-то заговоры, в которых говорилось про «смертушку обмануть, глаза отвести, на другого свести». Под конец Кира уже перестала соображать, что происходит. Силы покинули её, и она уснула. Проснулась она посреди ночи. Ужасно болели ноги, а на кровати, в изножье сидел кто-то. Какой-то чужой дядя. Его хорошо было видать в свете керосиновой лампы, которую бабушка сегодня отчего-то не погасила. Дядька был полупрозрачным. Одетый в строгий костюм и не вязавшиеся с ним, смешные белые тапки.

– Ты кто? – прошептала Кира.

Дяденька ничего не ответил. Только как-то тоскливо поглядел на неё мутными глазами, окружёнными пятаками синяков и протянул ей две монетки. Кира уже было потянулась, чтобы взять их, но тут крик бабушки разорвал тишину ночи.

– Не смей!

Баба Куля подскочила к кровати, дядька тут же исчез, Кира снова заплакала. А бабушка принялась шептать над ней и махать чёрным платком. «За ней приходил. Хозяин», – объясняла она что-то прибежавшему на крик деду…. После того Кира проболела целую неделю. А после всё резко прошло. Бабушка за это время куда-то уезжала, вернулась довольная. Шепнула деду, что свела всё на Петьку Грачёва из Грушевки. Кира не спала, всё слышала. После того дня она встала на ноги.

Резкая темнота. Кира проваливается в неё и летит. Долго. Очень долго. Вспышка и вдруг снова бабушка. Но не такая, какой её знала Кира, а какая-то жуткая, как в фильмах ужасов. На ней грязные рваные лохмотья, когда-то бывшие белой сорочкой, а теперь перепачканные кровью, глиной, тиной и ещё не пойми чем. Полностью седые волосы всклокочены, и свисли почти до колен скользкими сосульками. Лицо искажено гримасой гнева, губы перекошены, пустые глаза вперились в неё голубоватыми мутными бельмами. Старуха раззявила рот чёрной бездонной могилой и визг, острый, тонкий, похожий на ультразвук, пронзил насквозь барабанные перепонки Киры.

– Ты что натворила, дрянь? – совсем, как тогда, завизжала на неё бабушка или то, что было ею.

Кира не может ничего ответить от шока, она пятится назад, и падает обратно во тьму в тот самый момент, когда костлявая, тощая рука старухи с длинными жёлтыми ногтями почти уже хватает её за грудки.

– Ты зачем крест поставила, сука? – бабкин голос становится всё тише и удаляется.

– Кира! Кирочка! Голубушка, проснись же, девонька!

Кира открывает глаза и кричит от ужаса.

– Тихо! Тихо! Это я, Пантелей Егорыч, твой друг, ну-ну, вот так, попей водицы и умоемся, вот так вот, – бывший егерь стоит рядом с нею на корточках и, поливая в свою ладонь из фляжки, обтирает её лицо.

– Нашла, где уснуть, что же ты, аккурат на могилах? Вот и привиделось не пойми что. Попей и пойдём отсюда. Солнце уже садится.

Кира с удивлением вскинула голову. И правда, солнце уже скатилось за вершины сосен, богато окрасив их сусальным золотом. Это ж сколько она проспала? Она с благодарностью приняла из рук старика фляжку, сделала несколько судорожных глотков, вернула Пантелею Егоровичу.

– Спасибо большое. Спасибо, что разбудили. Это было так вовремя, – она покачала головой, – Кошмар приснился. Чуть сердце не остановилось.

– Кто бы сомневался, – пробурчал тот, – Поднимайся, давай, идём отсюда скорее. Надо покуда сумерки не наступили до машины добраться.

– Я вас до деревни подброшу.

– Буду признателен, – согласился тот, – Что-то находился я нынче. Ну что, идём?

– Пойдёмте, – Кира поднялась на ноги, окинула взглядом могилы бабы и деда, отряхнула джинсы от сора и зашагала быстрым шагом прочь, вслед за старым егерем. Алтынка побежал за ними, тяжело дыша от жары и высунув язык.

Глава 12

До того места, где Кира оставила вчера свою машину, было около получаса спокойным шагом, и они с Пантелеем Егоровичем намеревались через эти тридцать минут уже загрузиться в автомобиль и отбыть из этих мест. Несмотря на то, что солнце ещё довольно интенсивно освещало лес, однако деревья уже отбрасывали длинные тени, приближались сумерки. Киру всю трясло и знобило, как при гриппе.

– Перегрелась всё-таки, – с огорчением подумала она.

– Ты что же, голубушка, еле ноги волочишь? – участливо посмотрел старичок, – Плохо тебе?

– Да знобит что-то, ничего серьёзного, просто, наверное, голодная, – вежливо ответила Кира.

– Так ты что же, ничего не ела за эти сутки? – всплеснул он руками.

Кира покачала головой. Старичок, охая и цокая языком, стянул с плеч свой рюкзак из крепкой парусины и, пошарив в его недрах, выудил на свет завёрнутый в голубоватую ткань бутерброд – ломоть ржаного хлеба, кружочек свежего огурца сверху да пару кусочков тонкого с розоватыми прожилками сала. Протянув его Кире, он промолвил:

– Вот, держи-ка, поешь. Да не на ходу, присядь. Успеем. Тут идти недалёко.

Кира с благодарностью приняла из рук деда лакомство и тут же впилась зубами в хрустящую ещё корочку хлеба, чуть присыпанную крупной солью. Примостившись под кустами ракитника, она с упоением принялась жевать.

– Фкуо-о-а!

– Чего говоришь?

– Я говорю- вкусно-то как! – с восторгом выпалила Кира.

– Так ведь сам пёк, каравай-то. И сало домашнее. И огурчики с грядки. Оттого и вкусное.

– Ну вы на все руки талант! Спасибо, Пантелей Егорович! Вы меня от голодной смерти спасли.

– Да чего там, – улыбнулся старичок, – Я без провианта и воды никогда в лес не хожу. Хотя и знаю многое – и как пропитание в чаще добыть, и как костёр без спичек развести, и проча. Только это всё ни к чему до крайностей доводить, ежели есть возможность всё необходимое иметь при себе в запасе. А меня порой так далёко заносит, что…

Он засмеялся, достав из нагрудного кармана папироску и задымив.

– Я человек, влюблённый в лес. Порою так увлекусь, задумаюсь, что ушагаю Бог весть куда. А после ведь ещё назад возвращаться надо!

– И как вы только не устаёте пешком вот так по лесам ходить? – подивилась Кира.

– Здоровьем Бог не обидел. Да и вырос я тут, привычный. Опять же – телевизор и проча скучно мне, я люблю живую жизнь, ту, что вокруг меня происходит, а не где-то там на экране. Тут ведь выйдешь на простор – запахи так и вскружат голову! А красота-то какая дивная кругом, а небо! Раздышаться не можешь. Тут тебе и пеночка протенькает, и малиновка-заряночка прозвенит колокольчиком, и коростель будто на варгане прогудит… Кажная-то малёха тебя поприветствует, как своего. Травы ароматные, ягоды, грибы, зверьё всяческое… А ночью звёзды над тобою опрокинутся, словно небесный хозяин шкатулку со своими монетами золотыми рассыпал по бархатной чёрной скатерти, и ты стоишь и любуешься, и слёзы текут от счастья. Уж вот сколь лет я на свете живу и кажну ночь эти звёзды вижу, а всё, как малец – не перестаю восхищаться да ахать, как можно было такое великолепие создать? Так вот, девонька ты моя. Не могу я без этого всего.

– Какой же вы, – Кира не могла подобрать слова…

– Удивительный! – выпалила она наконец, – Вы будто со страниц сказки сошли. Как старичок-лесовичок.

– Да я и есть лесовичок, – рассмеялся Пантелей Егорович, – Лес – мой дом родной. Я в деревне долго сидеть не могу, а уж в городе и вовсе бы сгинул и зачах. Асфальт, машины, каменные берлоги. А душа-то, душа где?

– Это точно, – вздохнула Кира, дожёвывая бутерброд, – Я бы и сама с радостью в деревне пожила. Но только не навсегда, а чтобы отдохнуть, сил набраться. Я, честно говоря, потому и еды с собой не взяла, что рассчитывала на то, что здесь, если уж и не бабушка с дедом живыми окажутся, то уж точно деревенька будет, и жители, и, стало быть, найду где-нибудь приют на ночку. А оно вон как вышло…

Старик докурил и, хорошенько размяв окурок между большим и указательным пальцами, покрошил его на траву и притоптал для пущей бдительности.

– Поначалу-то баушка твоя с дедом в деревне и жили. Зарубинка она называлась, отсюда километров двенадцать будет. Только, когда Акулине исполнилось сорок лет, переселились они на этот хуторок, избу перевезли из деревни, разобрав по брёвнышку. Скотину с собой увели. Все тогда дивились этому их шагу, у виска крутили. До того момента они ведь были обычной семьёй. А после и пошли слухи среди местных, что Акулина делом тайным занялась, с самим нечистым связалась. Про такие вещи, сама знаешь, сарафанное радио мигом по округе вести разносит. Ну и потянулись сюда люди хороводом. Кто из любопытства, кто под видом «повидаться по старой дружбе», а в это время разнюхать, разведать, что там да как, а кто и на самом деле помощи попросить. Только всех бывших друзей Акулина быстро отвадила. Оставила двоих-троих, кто к ней мог беспрепятственно наезжать в любое время, а другим от ворот поворот дала. Тем, кто из интереса приехал, тоже на дорогу указала, мол неча такими делами шутить и нос совать, куды не следует. Будут заботы – так приезжайте, а пока – вон ворота, вон дорога.

– Но откуда же в ней это пошло? – после увиденных кошмаров, Кира уже не спорила со стариком, защищая яростно свою бабку, а пытливо хотела добраться до разгадки этой семейной тайны.

– Пёс её знает, – пожал плечами бывший егерь, смотря себе под ноги, чтобы не запнуться о выступающие тут и там корневища сосен, – Иные говаривали, что случилось это, когда Акулина в лесу на двое суток пропала. Хотя лес тоже знала отлично, почитай, родилась здесь. А тут – ушла по грибы, и вернулась только спустя два дня, на третий. Говорит – Леший водил. Другие бают, что ездила она ещё до того случая к какой-то дальней своей родственнице, дескать, тётке по линии матери, та была одинокой и перед смертью позвала племянницу, чтобы та её упокоила. Мол, от неё-то Акулина дар и переняла. Третьи судачат, что сама Акулина чёрта кликала да встречи с ним искала, потому как желала ведьмою стать. А уж как оно на самом деле было, то лишь ей одной ведомо. Нам правды не узнать.

– Неужели же она творила только всякие пакости? – задумчиво спросила Кира, теребя между пальцами веточку цикория, – Быть может память мне изменяет, но мне помнится, что ко мне бабушка с дедом хорошо относились, любили.

– Ты знаешь, как я тебе скажу, – не сразу ответил старик, – Она вроде бы и помогала порой «по-доброму»: грыжу заговорить, потерянное отыскать, скотину заблудившуюся найти, вора наказать, хворь какую снять, порчу… Да только время показывало, что всё потом так или иначе человеку боком выходило. Словно она одно брала, а второе отнимала. Понимаешь?

– Понимаю.

– А уж про остальное и говорить нечего. Все знали, чем Акулина занимается. Не брезговала она и дитё с утробы вытравить, и мужа из семьи увести, и людей рассорить, и град напустить, и ту же самую хворь на человека наслать. А уж когда лютовала…

– И такое бывало? – шёпотом спросила Кира.

– Всякое бывало, милая. Мне и говорить-то не хочется, и вспоминать, чем Акулина промышляла. Одно скажу, было два случая, с разницей в четыре года, когда пропадали окрест новорождённые младенцы. Ни милиция, ни местные жители следов не нашли. Умыкнули детей прямо из колыбели, ночью, при полном доме народа. Но все спали при этом мёртвым сном и ничего не слыхали. Лишь наутро обезумевшие от горя матери находили пустые кроватки, вот так вот…

– Но ведь не было ничего, что указывало бы на мою бабушку, верно? – пытливо глядя на егеря произнесла Кира.

Тот вздохнул.

– В том-то и дело, что было. Только доказать никто ничего не сумел. Никаких следов, никаких зацепок.

– И после этих случаев люди всё равно продолжали к ней ходить? Но почему?!

– Как сказать… Одни верили в её причастность к этим пропажам. Другие нет. Третьим было всё равно, лишь бы сбылось то, что им нужно, для чего они и шли к ехиде.

– Ехида, – повторила Кира, – Слово-то какое. Никогда его раньше не слышала. Ведьма – это да, это всем знакомо.

– Много у ведьмы имён, – ответил старик, – Всех их даже сами ведьмы не знают. Ибо их бесы нарекают.

– Но ведь есть же и добрые ведьмы!

– Есть. Ведуньи, знахарки, провидицы. Но бабка твоя к ним не относилась. Она была истинной колдовкой. Злой. Беспринципной. Беспощадной. Оттого и изба её столько лет стоит нетронутая, ни одну вещицу из неё никто не забрал. Боятся люди самого этого места. Сама, поди, видала, дверь на простой сучок заткнута?

– Видела…

Кира поёжилась, всё ещё не отойдя до конца от привидевшегося у могил кошмара. Спорить с егерем теперь не хотелось. Хотелось одного – уехать отсюда скорее. Покуда не наступила тёмная ночь, под покровом которой может явиться всякое. За деревьями показалась поляна и изба на ней.

– Скоро и до машины дойдём, – радостно объявила Кира.

– Да, почти дошли, – согласился старик, как вдруг побледнел и схватился за грудь.

– Пантелей Егорович, что с вами?! – закричала Кира и едва успев подскочить к старику, подхватила его, пошатнувшегося, под локоть.

– Ой, что-то мне нехорошо вдруг сделалось, дочка, – посиневшими враз губами простонал старик, – Дай-ко присяду я.

Враз ноги его подкосились и он, шумно выдохнув, опустился на траву и привалился к оказавшейся рядом с ним кривой ольхе.

– Где у вас болит? Тут? Сердце? – испуганно чирикала возле него Кира, хватаясь то за воду, то за свой телефон, что был совершенно бесполезен, так как батарея разрядилась ещё ночью.

– Сам не пойму, слабость навалилась и тяжесть какая-то, и в голове нехорошо, – едва дыша, морщась от боли, выдавил из себя старик.

«Неужто инсульт?» – с тревогой подумала про себя Кира, пристально наблюдая за состоянием Пантелея Егоровича и пытаясь отыскать первые признаки сего грозного состояния.

– Пантелей Егорович, может быть у вас лекарство с собой имеется? Вы что-то принимаете? – затормошила она старика, – Вы только глаза, пожалуйста, не закрывайте, говорите со мной.

– Нет… никаких… таблеток… Сроду не принимал ничего, – прошелестели губы егеря едва различимо.

– Что же делать-то мне с вами? – Кира закрутила головой по сторонам, будто желала найти там ответ на свой вопрос, – Вы только не волнуйтесь, хорошо? Я сейчас машину сюда подгоню.

Но тут же она вспомнила по какой причине её автомобиль стоит там, где он сейчас. Поваленная коряга. Она не сможет проехать сюда. Тем временем старику стало совсем худо. Нос его заострился, лицо побелело, из груди вырывалось свистящее, чуть с хрипотцой дыхание.

– Дочка, ты иди, уходи отсюда, – с трудом проговорил он из последних сил, – Тебе нельзя тут… Это всё ведьма нарочно устроила. Чтобы ты уйти не смогла. Беги, беги, голубка. А я старый уже. Мне и помереть не грех. Да и смерть – не самое страшное.

Он уронил голову на грудь и замолчал. Кира вскрикнула от ужаса. Но не за свою жизнь, а за жизнь старика. Алтынка заскулил и принялся лизать лицо хозяина, припадая на передние лапы и воя. Но тот похоже ничего не чувствовал.

– Пантелей Егорович, миленький, – чуть не плача, затрясла Кира егеря за плечи, – Очнитесь. Пожалуйста.

Наскоро расстегнув рюкзак старика, она нашла в нём фляжку с водой и так же, как прыскал он ей в лицо буквально полчаса назад, принялась брызгать ему на щёки и лоб.

– Пантелей Егорович, – заскулила Кира, – Очнитесь же…

Старик не отвечал. Она схватила его руку за запястье, приложила три пальца – пульс есть, но весьма слабый и неровный, прерывистый.

– Что же делать? – она с тоской поглядела на последние лучи заходящего солнца. Ещё минут двадцать-полчаса и наступят сумерки. В лесу темнеет раньше. Пантелея Егоровича она ни за что тут не бросит одного. Оставался только один выход. Кира решительно схватила дедов рюкзак, одела его на плечи, потом так же перекинула наперевес ружьё, а затем, нырнув под старика, с трудом взвалила его на себя, и поднялась. Ноги егеря при этом волочились сзади по траве. Но хоть так…

– Ничего, ничего, – прохрипела Кира, – Прорвёмся. Держитесь, Пантелей Егорыч.

И, пошатываясь и спотыкаясь, девушка побрела в сторону сгущающегося за поляной леса, там, где возле поваленной коряги ждало их спасение – её автомобиль. Алтынка бежал рядом и тихо скулил, поджав хвост, словно чуяв что-то плохое рядом.

Глава 13

Плечи совсем занемели, а ноги спотыкались о каждую кочку, спина взмокла, пот стекал по лицу и щипал глаза, но Кира упорно шла к цели.

– Ничего, ничего, Пантелей Егорыч, ещё чуть-чуть… Сейчас в машину сядем, – кряхтела она неразборчиво сквозь зубы, подбадривая сама себя, – А потом сразу в больничку. Есть тут у вас в селе какая-нибудь амбулатория? Ничего… Домчим… Прорвёмся. Вы только держитесь.

Ощущение тревоги нарастало с каждой секундой. Оно разливалось в воздухе невидимыми электрическими разрядами, как тогда, когда ещё не слышишь, но уже чувствуешь приближение грозы. По запаху, по сгустившемуся воздуху, по особому состоянию природы. Миновали избу – молчаливую, сгорбившуюся, проводившую путников недобрым взглядом. Прошли поляну. Вот и лес. Ещё чуть-чуть и покажется автомобиль. Но десять минут пути налегке это не те же самые десять минут с ношей на плечах. Выручали тренировки, которые развили выносливость и крепость мышц. Однако всё равно было тяжело и Кира не сдавалась только лишь потому, что в руках её сейчас была жизнь человека, зависевшая от её скорости и находчивости. А потому она не имеет права останавливаться. Ещё чуть-чуть. Алтынка завыл так неожиданно, что Кира едва не выпустила безвольно болтающиеся на её плечах запястья старика. Перехватив их покрепче, она замедлила шаг, уставившись на собаку, но не прекратила идти.

– Алтынка, – прохрипела она, – Алтын! Ты чего? А ну, фьюить, иди сюда, к ноге!

Но пёс словно обезумел, он выл не прекращая, не делая паузы на вдох, испуская из себя воздух, будто большая резиновая игрушка, на которую нажимал ребёнок. Приседая на лапы, он жалобно скулил, то переходя на лай, то на испуганный вой. Внезапно пёс замер, прислушался к чему-то, уши его подрагивали, взгляд устремился в сторону густого ельника. Кире некогда было разглядывать, что такого мог заприметить пёс, что так обеспокоило и напугало его, бывалого лесного жителя и спутника егеря. Она упрямо шла вперёд. Вдруг скулёж прекратился. Пёс грозно зарычал, ощетинился и сорвался с места.

– Стой! Стой! К ноге! – закричала Кира, но всё без толку, собака скрылась за свесившимися до самой земли еловыми лапами и исчезла. Ни звука, ни лая, ничего. Кира мысленно махнула рукой и, выжав из себя последние силы, зашагала к виднеющейся за поваленной корягой машиной. Вот и она, родненькая.

Уф! Кира как можно аккуратнее спустила старичка на землю. Спина и плечи горели. Опершись на капот, она с трудом переводила дыхание. Но рассиживаться было некогда. Прощупав на сонной артерии егеря слабый пульс, она снова попыталась растормошить его. Но тот не реагировал. Лицо его побледнело ещё больше, вокруг губ и носа пролегла синева.

– Неужели инфаркт? – с тоской подумала Кира, – Сейчас, сейчас, Пантелей Егорович, держитесь!

Открыв машину и затащив старика на заднее сиденье, она уложила его удобнее, и стрелой метнулась на водительское место.

– Сейчас, сейчас, – она завела двигатель, воткнула штекер в разъём питания, на экране телефона загорелся зелёный круг, показывающий один процент. Отлично! Через несколько минут можно будет включить устройство и попытаться дозвониться в службу спасения. А пока нужно выехать на дорогу. Трасса не так уж и далеко. Кира оценивающе посмотрела на заросшую тропу, по которой она сюда заехала. Попробовать развернуться или лучше выезжать задним ходом? Пожалуй, можно рискнуть. Ям не видно. Кира аккуратно принялась выкручивать руль то в одну, то в другую сторону, постепенно выравнивая положение автомобиля. Наконец, у неё это получилось, машина встала к коряге задом. Кира взглянула на экран телефона, можно попробовать включить устройство. Нажав на кнопку сбоку, она в нетерпении забарабанила пальцами по рулю. Экран поприветствовал хозяйку, загорелась заставка. Прогрузились все приложения. Сети не было.

– Ну ничего, в службу спасения можно позвонить и без сети, – Кира уверенно ткнула пальцем в три заветные цифры. Ничего. Полная тишина в трубке. Она набрала ещё и ещё раз. То же молчание.

– Чёрт бы тебя побрал! – крикнула она в отчаянии, – Ну ничего, ничего, сейчас доберёмся до трассы.

Она нажала на педаль, авто тронулось. Странно, когда она ехала сюда, дорога ей казалась куда шире и просторнее, она точно помнила, что видела перед собой две колеи, да, поросшие травой, но всё же просматриваемые. Сейчас же не было даже этого. Неужели за одну ночь трава могла так подняться? Хотя был ливень, но не до такой же степени. Тут всё-таки средняя полоса России, а не экваториальные сельвы. Нет, глаза не обманывали её, колея явно стала уже. Лес будто бы приблизился, скрывая тропу от путника, таясь, закрывая ход и не желая отпускать жертву.

– Наверное сумерки так искажают картину, вчера-то я приехала сюда на заре.

Оглядываясь на Пантелея Егоровича, Кира мысленно молила его потерпеть, стараясь сдержать свой позыв дать по всем газам. Старик выглядел очень плохо, если бы не едва вздымающаяся грудная клетка, можно было бы подумать, что он мёртв. Черты лица заострились, покрывшись восковой бледностью. Одна рука свесилась вниз. Кира уложила его набок, помня про рвотные массы, которыми человек без сознания может захлебнуться и про запавший язык, и теперь со страхом и волнением наблюдала за ним в зеркало заднего вида. Казалось, что она везёт покойника. Эти мысли, а также всё нарастающее смутное беспокойство в воздухе, давящий купол леса, плотно сплетённые кустарники и травы были последней каплей и Кира не сдержалась, прибавила скорость. Радуясь скорому спасению, она нервно улыбнулась. Полынь, осока и репейники с сочным хрустом сминались под колёсами, не в силах им противостоять. Солдаты лесной армии падали сотнями. Но лес не сдавался. Сумерки уже наступили здесь, сгущаясь с каждой минутой. Однако света фар хватало, чтобы видеть колею. Неожиданно выскочивший прямо под колёса Алтынка, заставил Киру взвизгнуть и резко выкрутить руль вправо. Машину занесло, раздался глухой удар, ветви с силой захлестали по лобовому стеклу, закрывая обзор, что-то ухнуло, проскрежетало по днищу, затем автомобиль приподняло и с силой опустило вниз, Киру мотнуло, и она ударилась об руль. Когда всё стихло, она медленно подняла голову, первым делом оглянулась на старика, тот каким-то чудом не упал, только перевернулся на живот, и лежал теперь лицом вниз. Кира прикоснулась к своей щеке, по которой что-то стекало, кажется, рассекла скулу. Она глянула в зеркало – не страшно, небольшая ссадина, под глазом, правда, начинала расплываться гематома, но это ерунда, жизни не угрожает. Так. Надо посмотреть, что там с машиной. Кира вышла, под ногами хлюпнуло и кроссовки тут же наполнились холодной водой. Она охнула, поморщилась, схватилась за дверцу, едва не поскользнувшись на склизком дне, бегло осмотрела авто. Машина плотно села в какую-то ямину, залитую водой, видимо после вчерашней грозы, бушевавшей почти до рассвета. Кира застонала, что же делать теперь? Открыв заднюю дверь, она, с трудом справившись, развернула Пантелея Егоровича на бок. Снова проверила дыхание и пульс, удостоверившись, что он жив, кивнула и огляделась. Вот чёрт! На правой фаре виднелись следы крови и прилипшая шерсть. Похоже, она всё-таки зацепила собаку.

– Алтынка! Алтын, хороший мальчик, иди сюда! Алтын! – попыталась она позвать пса, но тот не откликался.

Слёзы отчаяния потекли по щекам, ссадину защипало. Неужели всё напрасно и она не успеет спасти человека? Да что же такое творится-то? В немой злобе она ударила кулаком по сиденью, захлопнула дверцу и полезла наверх. Яма была неглубокая, но, глядя на её рыхлые осыпающиеся края, Кира понимала, что выбраться из неё будет делом непростым. «Надо веток наломать, подложить под колёса и попробовать выехать задом». Не удержавшись и всё же поскользнувшись на откосе, она шлёпнулась прямо в грязь, вымазавшись в глине.

В лесу уже почти стемнело, силуэты деревьев великанами сгрудились вокруг крохотной девушки, явно не намереваясь выпускать её из своего дремучего царства. Тревожно прокричала где-то птица. Кира плохо разбиралась в пернатых, но вспомнила, как читала когда-то про птиц, голос которых напоминал женский крик, и постаралась успокоиться. Всё хорошо, она справится. Решительно шагнув к ближайшей ели, Кира принялась с хрустом ломать нижние лапы. Те не поддавались, не желая гибнуть, но Кира вспомнила про топорик в багажнике, который они с подругами покупали, когда ездили на отдых за город в одни из выходных, и пошла за ним. Дело пошло быстрее. Нарубив несколько широких, пахнущих свежей смолой и хвоей лап, Кира вернулась к яме, постелила ельник под задние колёса. Затем проделала то же самое спереди. Всё, теперь можно и попытаться выбраться отсюда. Она забралась в машину, выдохнув, нажала на педаль газа. Так. Главное не торопиться. Не делать резких движений. Аккуратно раскачаем авто. Вот так. Теперь можно попробовать… Колёса, поначалу кажется удачно вставшие на ельник, закрутились вхолостую, зарываясь в илистое дно глубже.

– Нет, нет, пожалуйста…

Кира в отчаянии повторяла и повторяла попытку, пока не поняла, что всё безнадёжно. Что делать? Попытаться дойти пешком до дороги? Но вчера, пока она ехала сюда, то едва ли встретила пару-тройку машин, а сейчас, вечером, вероятность того, что кто-то проедет мимо падала в десятки раз. Вряд ли местные куда-то ездят в такое время. В деревне вообще принято рано ложиться и так же рано вставать. Да и не факт, что связь появится. К тому же Кира не знала точно, какое расстояние осталось до трассы. Навигатор здесь, само собой, не работал. Девушка вышла из машины, прислонилась к капоту, опустила лицо в ладони, позволила дать волю слезам. Спустя несколько минут полегчало. Она прерывисто вздохнула, вытерла лицо, задумалась. Похоже им придётся ночевать тут. А как только рассветёт, она отправится за помощью, а пока будет пытаться дозвониться в службу спасения. Уже окончательно стемнело, сейчас она бессильна что либо предпринять.

– Алтын! Алтынка! – снова сделала она попытку докричаться до пса, но безрезультатно.

Негромкий треск заставил её поднять голову, что-то прошуршало в нескольких метрах от неё.

– Алтынка? – радостно позвала она.

Пара жёлтых огоньков блеснули, выглянув из-за стволов деревьев. Кира нервно улыбнулась, неловко переступила с ноги на ногу.

– Алтынка? – неуверенно позвала она вновь.

Во тьме показалась ещё пара светящихся точек, и ещё, и ещё…

Кира завизжала и кинулась в машину, руки не слушались, она, вся дрожа, как осиновый лист, захлопнула дверцу и заблокировала все замки. Свет фар выхватил из чащи несколько силуэтов. Они неспешно приблизились к машине. Волки! Кира никогда до этого не видела волков, разве что в зоопарке, да и то звери спали, пока она стояла возле их вольера. Но сейчас она сразу узнала хищников. Они встали полукругом на самой границе кустарников. Они, похоже не боялись ни света фар, ни шума работающего двигателя, лишь жмурились, не сводя глаз с машины. Кира сглотнула.

– Пантелей Егорович! – заикаясь, потрясла она легонько старика за плечо.

Тот молчал.

Кира разрыдалась:

– Пантелей Егорович, что же делать?

Как же ей нужен был сейчас мудрый совет бывшего егеря, но, к сожалению, он оставался без сознания. «Не знаю, долго ли он протянет, если у него и правда инфаркт?» – с тоской подумала она. Стиснув руль, девушка вновь попыталась выбраться из ямы, но лишь окончательно встала намертво в илистой почве. Всё бесполезно. Остаётся только ждать. И Кира опустила голову на руки, облокотившись на руль и прикрыв глаза. Сколько прошло времени, она не понимала, кажется ей даже удалось задремать. Натянутые нервы не выдержали напряжения и организм устроил паузу. Какой-то звук вывел её из этого состояния. Она сонно огляделась. Волков не было видно. Может быть уже ушли? Или затаились где-то поблизости в ожидании, когда еда сама выйдет из жестяной банки? Кира прислушалась. Звук напоминал осторожное царапание по металлу. Алтынка? И тут Кира с ужасом поняла, откуда доносится этот звук. Застыв, она смотрела в зеркало заднего вида на то, как Пантелей Егорович, приоткрыв рот, качает головой. Скрежет шёл из его горла. Спустя секунду он перешёл в хриплый смешок и Кира похолодела. Голова старика развернулась в её сторону, глаза по-прежнему оставались закрытыми, рот же растянулся в жуткой улыбке.

– Что же ты, внученька, решила от меня сбежать? – женским голосом проговорил старик и Кира закричала так, что заложило уши…

Глава 14

Лес наползал на автомобиль со всех сторон. Он неуловимо изменился. Угрожающе шелестели и стонали деревья, протягивая свои костлявые тощие пальцы к металлической коробке с людьми внутри. Встревоженная стая птиц кружила галдящим вихрем над шпилями елей. Ветер завывал заунывную поминальную песнь. В чаще метались рваные чёрные тени, врываясь в свет фар и вновь пропадая во тьме. На многие километры кругом не было рядом ни одной живой души, никого, кто мог бы сейчас защитить её, помочь ей. Кира расширившимися от ужаса глазами смотрела на то, как шея старика выворачивается под неестественным углом, как острый кадык, того и гляди грозящийся прорвать тонкую желтоватую кожу, пульсирует от этого движения, как скрючившиеся пальцы скребут по сиденью, разрывая чехол, как вздымается неровно и резко узкая грудь, пытаясь раздышаться.

– Внученька, сколько же долгих лет я тебя ждала, – вкрадчивый голос вырывался из горла старика вместе с хриплым дыханием, – Ой, как ждала. Ведь ты обещала мне вернуться. Мамка твоя дура, увезла тебя и ни в какую не давала нам свидеться. А ведь ты такие надежды подавала… Такая способная девочка была. Я и в город к вам приезжала, пыталась выследить тебя, поговорить наедине. Да только она как чуяла, всякий раз в мои приезды сопровождала тебя всюду, а то и вовсе не выпускала из дома. Курва…

Голос сбился. Что-то затрещало в горле старика, как помехи на старом радиоприёмнике. Словно пропадала связь, появляясь снова из глубин такой бездны, в какой не бывал ни один живой человек, куда можно попасть лишь будучи мёртвым. Да бывший егерь и был сейчас таким радиоприёмником, через который говорила с Кирой покойница, лежавшая в сухой, выжженной могиле под осиной.

– Я… я не хочу. Не надо, пожалуйста, – залепетала Кира, глотая слёзы.

Пантелей Егорович вздохнул, как вздыхает мать, слушая капризы ребёнка, не желающего есть полезный суп и зная, что он никуда не денется и всё равно съест обед, лишь зря противится и тянет время и своё, и матери.

– Ты обещала мне. Ты дала слово, – змеились губы старика, словно их дёргал за ниточки невидимый кукловод, растягивая в сардонической улыбке.

– Какое слово? – Кира пыталась взять себя в руки, чтобы не сойти с ума, не рехнуться окончательно и бесповоротно в этом глухом лесу.

– Принять дар, стать моей преемницей.

– Я не хочу. Я… Я была маленькой совсем, ребёнком. Какой ответ я могла тогда держать? Для меня это было игрой, не более того, – Кира подобрала ноги, сжалась немыслимым образом в комочек, пытаясь пропасть, исчезнуть, раствориться. Она закрыла глаза на мгновение, надеясь, что ей всё это снится, что это всё не взаправду, не может же она и в самом деле разговаривать сейчас со стариком, находящимся без сознания. А что, если он вообще уже умер? Эта мысль обожгла лёгкие, сбила дыхание, в груди засаднило. Со страхом Кира смотрела на грудь Пантелея Егоровича или того, кем он сейчас был. Нет, едва заметно, но поднимается, дышит, значит жив. Или это то, что в нём, заставляет двигаться грудную клетку несчастного мужчины? Нет-нет, не надо об этом думать. Только не сейчас.

– Маленькие детки куда честнее и мудрее взрослых, внученька, – снова заскрежетал голос и Кира стиснула зубы, чтобы не заорать.

Нельзя, нужно контролировать себя, иначе… Иначе кукуха уедет безвозвратно. Будет потом в местном ПНД слюни пускать до конца жизни. Что же делать? Что ей делать? С тоской Кира всмотрелась в освещённый светом фар участок леса. Волков не видно. Наверное, всё же ушли. Она осторожно потянулась к ручке дверцы, чтобы выйти. Лучше к волкам, чем здесь, с покойницей. Как можно тише потянула наверх кнопку, блокирующую замок. Но едва она начала опускать ноги, не спуская глаз со старика, как машину тряхнуло с невероятной силой. Кира закричала. Тряхнуло ещё и ещё раз. Кире показалось, что они проваливаются в разверзшуюся под ними яму. Бывают ли в наших краях зыбучие пески? Она не знала. Наверное, под землёй в этом месте какая-то полость, не зря ведь образовалась ямина, поваленных деревьев рядом нет, значит это яма не от корневищ. Сработала сигнализация, завывая на все голоса. Кира зажала уши, потом попыталась отключить её, но машина не слушалась хозяйку, сделавшись неуправляемой, как дикий мустанг. Она ожила и сейчас взбрыкивала, тряслась, голосила и выла, как разъярённый зверь.

– А-а-а-а! – барабанные перепонки грозились лопнуть, голову сжало в тисках.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Тишина оглушила. Кира решила, что она оглохла. Но спустя несколько секунд она стала различать звуки. В глотке старика снова что-то шуршало, копошилось. Кира прищурилась. Из приоткрытого рта показалась тоненькая чёрная «палочка». Лапка? Она ощупала губы, подбородок, кончик носа егеря. Вслед за ней показалась вторая лапка, третья. А за ними и сам хозяин. Паук. Огромный и мохнатый. Такие, о которых рассказывают в передачах про экзотических животных. Кира ненавидела пауков, боялась их до паники. Она тихо заскулила и снова затрясла дверцу, но та словно навечно застыла, чтобы автомобиль стал могилой для своей хозяйки. Паук выполз на грудь старика и замер. А затем принялся почёсывать своё круглое брюшко, оглаживать его лапками и Кира увидела, что откуда-то из центра его тельца потянулась тонкая блестящая нить. Паутина. Паук собрался плести паутину. Кира уже не кричала. Она тупо смотрела на происходящее, впав в какую-то апатию. У неё же есть травмат. Эта внезапная мысль придала смелости. Кира полезла в сумочку, судорожными движениями отыскала пистолет и прицелилась. Нет. Не получится. Гадёныш не сходит с груди старика. Она не может рисковать. Прихлопнуть гада рукой? Нет-нет, ни за что она не прикоснётся к нему. Сумочкой? Точно. Кира размахнулась и ударила, стараясь сделать это по касательной, чтобы удар не пришёлся на человека. У неё получилось. Паук шмякнулся где-то между сиденьями. Кира застыла в ожидании, наготове с сумкой для нового удара. Но паука не было. Притаился или сдох? Старик закашлялся. Проклятый паук перекрыл ему дыхательные пути своей грёбаной паутиной. Кира тихонечко подвывая, зажмурив один глаз, протянула руку и принялась быстрыми движениями очищать рот Пантелея Егоровича от серой липкой массы. Слёзы градом катились по её щекам. Всхлипывая, она убрала последние слои нитей, и старик шумно вдохнул.

– Пантелей Егорович? – заикаясь, позвала с надеждой Кира.

Быть может ехида уже ушла из его тела? Но старик ничего не ответил. Кира подёргала дверь, попыталась опустить стекло – никакого результата. Она словно находилась в гробу. В могиле… От этих мыслей поползли ледяные мурашки по спине. Никто не знает, где она, никто не найдёт их с Пантелеем Егоровичем в этом лесу. Местные не суются на эту просеку, егерь говорил ей об этом. Боятся ехиду. Даже мёртвой боятся её. И теперь она их понимала. Теперь она поверила во всё. Её бабушка не была милой и доброй ведуньей. Она была самой настоящей колдуньей, чёрной насквозь. Она творила зло, губила и портила, разрушала и уничтожала. Как в калейдоскопе замелькали вдруг перед глазами разные события. Всё то, что память так старательно убрала в самый дальний чулан под увесистый замок, сейчас вываливалось с полок и засыпало её этим ворохом с головы до ног. Кира вспоминала многочисленных людей, приходящих к её бабушке. Всё же, несмотря на испытываемый перед ехидой страх, желающих воспользоваться её помощью было немало. Просили о разном. Несли подарки. Почему она забыла это? Почему её мать не рассказала ей всё? Сама не знала об этом? Не может быть. Ведь перестала же она почему-то возить дочку к свекрови, и даже сочинила всю эту легенду про их смерть до её рождения.

– Забыла, забыла, забыла, – словно в такт её мыслям захихикал старушечий голос.

– Заткнись! – Киру взяло зло, которое перевесило страх, – Заткнись и убирайся туда, где тебе место. В свою могилу!

– Только вместе с тобой, внученька, – прошипел голос.

– Не дождёшься, тварь.

– Раньше ты не была такой плохой девочкой. Такой ласковый ребёнок был, – голос зацокал языком, струйка слюны потекла по бороде старика, тот застонал.

– Город испортил тебя, – продолжала тварь, – А ведь я говорила твоей матери-потаскухе, чтобы она оставила тебя мне. Навсегда оставила.

– Прекрати обзывать мою мать и мучить Пантелея Егоровича! – зарычала Кира.

– Ой ли, глядите на неё, какая защитница нашлась, – захихикала дробно старуха, – Ты же сама ненавидишь свою мать. Из-за неё мой сынок ушёл так рано. Она постоянно доводила его своими истериками и претензиями. И твою жизнь контролировала до каждого шага. Скажи, неужели ты счастлива?

– Выйди из Пантелея Егоровича, – игнорировала её вопрос Кира, – Убирайся, тварь.

– Дай мне руку и я уйду, – с готовностью согласилась та, – Я бы и сама пришла, да эти неблагодарные всё предусмотрели… Пока жива была, бегали ко мне, в ногах валялись, помощи просили. А после смерти моей устроили такое… Кто-то научил их. В гроб вниз лицом уложили. Глаза закрыли поганым венчиком, что веруны мертвецам на лоб кладут. Ничего не вижу теперь, ничего… Руки-ноги связали, воском от пасхальной свечи припечатали. Маком свячёным сверху присыпали. Ельником обложили. Ох, и колется он. Всё тело болит. Ни повернуться не могу, ни сбросить с себя эту тяжесть. А тут и ты ещё постаралась, «умница». Зачем крест проклятый воткнула?! Ну да ничего, всё будет по-моему. Давай руку, дело-то минутное. Нужно только, чтобы ты добровольно это сделала. Прими мой дар, и мы с тобой так заживём, так заживём!

Голос слащаво запричмокивал, словно обсасывая леденец.

– Нет, – отрезала Кира, – Не будет этого.

– Да куда ты денешься? Я подожду. Я долго ждала. А тебе отсюда не выбраться. Подохнешь с голоду. Или согласишься. А ведьмой быть не плохо. Тебе понравится. Всё в твоих руках будет. Я тебя всему научу, помощника дам.

– Да пошла ты, – процедила Кира.

Машину снова затрясло, раздался треск – по лобовому стеклу побежала широкая трещина. Кира ударилась головой, в глазах потемнело. Что-то забилось с шумом в окна. Стая воронов, чёрных, как смоль, огромных, с массивными клювами, долбила по стёклам, глядела на Киру бусинами глаз. Откуда их столько? Кира читала, что ворон – птица редкая, а таких гигантов и по одному-то встретить чудо, а тут их не меньше ста, наверное… Она смотрела, как птицы, галдя и крича, бьются в крышу, окна, сталкиваясь друг с другом, накатывая волнами. Чёрная кишащая масса из перьев, крыльев, когтей и клювов смешалась воедино. Старуха хохотала, сотрясая тело егеря.

– Выйди из него! – заорала Кира.

– Дай руку, выйду.

Кира замычала в бессильной злобе. Старик вдруг поднял руки и приложил пальцы к своим глазам, а затем принялся давить на закрытые веками глазные яблоки всё сильнее и сильнее.

– Нет, нет, Пантелей Егорович, не поддавайтесь ей! Прошу вас! – Кира не выдержала, схватилась за запястья старика, оторвала его пальцы от век, те тут же с готовностью, словно только и ждали этого, вцепились в рукава её толстовки, потянули на себя. Кира поздно поняла уловку.

– Дай руку! Дай руку! Дай руку! – твердила ехида, как безумная.

Кира вырывалась и отбивалась, стиснув зубы. Снаружи бились с криками вороны. Машина тряслась в неистовой дьявольской пляске, и казалось, вот-вот взорвётся на части, как вдруг… Всё резко смолкло. Руки старика безвольно упали. Стая птиц отхлынула прочь и Кира увидела, что небо занялось зарёй.

– «Мёртвая ведьма-то до первых петухов лютует. Дале нет её силы», – неожиданно всплыли в голове слова, сказанные когда-то её бабкой.

Тогда Кира всё это воспринимала, как сказку. Но сейчас поняла – бабка учила её своим премудростям, готовила себе смену. Кира бессильно рухнула на сиденье. Застонал Пантелей Егорович, приоткрыл глаза. Из расцарапанного в борьбе лица его сочилась кровь.

– Пантелей Егорович, вы живы? – радостно схватила его за плечо Кира.

– Жив, девонька, жив. А что тут случилось-то? На нас что, волки напали? Где мы?

Кира не ответила. Она нажала на ручку и дверца легко поддалась. Вывалившись на свежий воздух, Кира глубоко вдохнула напоённый ночной влагой лесной дух, закашлялась, выбралась из ямы, повалилась на траву и заплакала взахлёб.

Глава 15

Кира шагала рядом с Пантелеем Егоровичем по обочине трассы и смотрела на окружающий мир так, словно видела его впервые. Ей до сих пор не верилось, что они пережили эту ночь – необъяснимую, ужасную, сейчас, при свете дня, кажущуюся каким-то немыслимым бредом, родившимся в больном сознании сумасшедшего. В какой-то момент Кире, городской жительнице, далёкой от всякого рода фольклора и мистики глубинки, даже подумалось, что все эти события привиделись ей в дурном сне. А на самом деле были лишь волки. Да и те ушли, скрылись в чаще. Летом им неголодно. Но царапины на лице егеря и собственное сознание говорили, что это не кошмар, а реальность, которая, несмотря на всю свою абсурдность, имеет место быть на свете. Травы вдоль обочины блестели от влажной росы, мириады крошечных хрусталиков отражали и множили солнце, поднявшееся уже довольно высоко. В травах этих копошились насекомые и ящерицы, деловито снуя туда-сюда. Жужжали над головами путников пухлые шмели в полосатых фуфаечках и труженицы-пчёлы, отправившиеся в поисках пропитания на луга, где полно цветов и вкусной медовитой пыльцы. Высокие деревья приветливо качали макушками под ласковым, тёплым ветром, приятно охлаждающим лицо. Часы показывали восемь утра.

– Дошли почти, – выпуская очередное колечко дыма, объявил старик, – Скоро наша Зиновьевка покажется. А там найдём тебе помощь, у Виктора вот трактор есть, ежели он дома, то попросим, он не откажет. Не переживай за свою ласточку.

Три часа назад, на заре, когда Пантелей Егорович оклемался, придя в себя и выслушав сбивчивый рассказ Киры о том, что случилось с ними ночью, он не медля ни минуты, поднялся на ноги, хотя и ощущал ещё слабость и дрожь в теле, и, безрезультатно покликав верного своего Алтынку, потянул Киру за собой.

– Уходить надо отсюда, девонька. Ехида днём, конечно, сама не появится, да сила её велика, потому может наслать всякого на нас. Крепко, видать, ты ей нужна, коли такого страху нагнала она ночью. Ох, и досталось тебе, голубка ты моя. Натерпелась нонеча. Но ты молодец, сдюжила, не поддалась, не растерялась!

– Я так за вас боялась, Пантелей Егорович, – всхлипывала Кира, уже спеша за стариком по направлению к трассе, – Думала, что вы уже всё, того…

– Помер что ли? – усмехнулся тот, – Э, не-е-ет. Моё времечко ещё не пришло. Я это чувствую. Но то, что ты меня не оставила, да ещё на себе вытащила, это диво дивное. Вроде городская, да и тощая вон какая, в чём душа только держится, а надо ж, и меня, и ружьё, и рюкзак мало того вынесла! Есть ещё женщины в русских селеньях!

– Да я просто испугалась сильно, а во время стресса, сами знаете, все силы организма мобилизуются. Тяжело было, конечно, но больше того меня подстёгивал страх за ваше состояние. Да ещё Алтынка тут завыл, а потом убежал куда-то.

– Да, Алтынку жаль, хороший пёс, – вздохнул старик, – Это всё ехиды проделки. Ну да ничего, я верю, что он объявится. Дорогу к дому он хорошо знает.

– Так ведь я его, того самого…

Кира закусила губу.

– Да помню, я помню. Не реви. Ты же не умышленно. Сам виноват, вылетел под колёса. Да он сам, видать, разум потерял, взбеленился. Внушила ему что-то ехида. Но я верю, что он не исдох. Объявится. За машиной поедем, так я его поищу. А то, поди, он вперёд нас уже в деревню добрался. И такое может быть.

Какое-то время они шли молча. Кира размышляла о событиях последних двух дней. Казалось, прошло не меньше месяца, как она находится здесь. Город с его офисами, домами, торговыми центрами, благами цивилизации и совсем иным укладом жизни был сейчас таким далёким, таким призрачным. А вот здесь, здесь была настоящая жизнь. И Кира понимала, что вся цепочка событий, предшествовавшая тому, была неслучайной. «Это какой же силой надо обладать, чтобы внушить на огромном расстоянии чужому человеку о продаже картины именно мне, каким-то образом поместить внутрь неё записку, призывать волков и воронов, управлять погодой, являться во снах?» – Кира не могла найти ответов на свои вопросы. Одно знала точно – она не хочет перенимать «дар», становиться такой же, какой была её бабушка. И сюда она больше никогда не вернётся. Вот только бы машину из ямы вытащить, и ноги её больше не будет в этом проклятом месте.

– Пантелей Егорович, а это правда, что бабушку мою так похоронили? – спросила Кира, едва успев перепрыгнуть через выбежавшего на дорогу ежа, – Ого, какой деловой, даже не боится!

– На ту сторону дороги побежал, – улыбнулся старик, – Знать что-то вкусное почуял. У ежей нюх отличный, а вот зрение слабовато.

Он прокашлялся, огладил бороду.

– Сам я на похоронах не присутствовал. Но слышал о том, что там произошло. Да, Акулину действительно упокоили так, как полагается ведьм хоронить. Старики знающие отсоветовали, что да как следует сделать.

Он остановился, внимательно посмотрел на Киру.

– Только вышло так, что люди те собой пожертвовали, чтобы других хоть как-то от ехиды оградить. Все четверо умерли в скором времени. Один в бане угорел. Второй от рака сгинул за считанные недели. Третий с крыши упал, сломал бедро, да неудачно как-то, пошли осложнения и тоже скончался. А последний, Мишка Давыдов, дольше всех протянул. Мы уже думали пронесло. Ан нет. Зимой от кума из соседней деревни домой пошёл. Выпивши был. Там деревни-то наши всего одно поле разделяет. Ходу минут десять. Нашли его только утром. Замёрз уже у самой околицы. Жена думала, что у кума остался с ночевой. А тот – что Мишка до дома благополучно дошёл. Так что, мужики эти, можно сказать, местные герои.

– Может совпало так?

– Ты веришь в такие совпадения? Чтобы четверо разом, друг за другом ушли? Самому старому из них всего пятьдесят три года было.

Кира вздохнула. Всё она понимала, конечно. Но как же сложно было ей, жителю мегаполиса, специалисту известной компании, адекватному и взрослому человеку поверить в то, что происходило сейчас в её жизни. Минувшая ночь при свете дня теряла свои краски, ужасы виделись невсамделишным фильмом на экране кинотеатра. Но Кира убедилась теперь в том, что это не страшная сказка, а реальность. И её задачей сейчас было – как можно скорее вытащить свой автомобиль и благополучно вернуться домой, в город. Впервые за минувшие сутки она подумала о матери. Наверное, та потеряла её и беспокоится сейчас. Укол совести кольнул в сердце. Она ведь должна была поехать к тётке на Алтай, но, соответственно, ни к какой тётке она не доехала. Никто не знает, где она находится и что с ней происходит. Мать, конечно, может догадаться, куда отправилась её дочь, но поняла ли она это, наверняка этого знать невозможно. Так что рассчитывать нужно только на себя. Хорошо хоть Пантелей Егорович рядом. Он поможет. Но всё же перекладывать свои личные проблемы на чужую ни в чём не повинную голову было выше Кириной морали. Бедный дедушка и так натерпелся нынче. Хорошо хоть сердце выдержало вторжение ведьмы в его тело. Кира содрогнулась, вспомнив хрипы, исторгающиеся из горла старика и скрипучий старушечий голос.

– Как же я хочу домой, в свою уютную квартиру, – подумала девушка.

Впереди показались крыши домов, и они свернули с трассы на грунтовку.

– Вот и дошли, – радостно сказал Пантелей Егорович, поправляя ружьё на плече, и с гордостью добавил, – Наша Зиновьевка.

Кира, прикрыв ладонью глаза от солнца, окинула взором деревушку. Та оказалась вполне милой и выглядела приветливо. Десятка три домишек, огороженных палисадами и деревянными заборами, хозяйственные постройки рядом, а также несколько добротных новых домов из кирпича заняли возвышенность, от которой сбегал по склону светлый берёзовый лесок. Вдалеке блестела зеркальная гладь то ли большого озера, то ли речки. Над некоторыми печными трубами вился прозрачный дымок. Слышно было, как где-то мычит корова и гогочет стая гусей. Ветерок принёс аромат свежего хлеба и парного молока вперемешку с истинным запахом деревни – навоза и скошенной травы. Но эти запахи не были неприятными, напротив, откликались в душе чем-то забытым, истинным, тёплым, родным и незыблемым, вечным. Кира сделала глубокий вдох и улыбнулась. Уже одним лишь духом своим деревня лечила сердце, успокаивала тревожные думы и прогоняла прочь телесные хвори.

– Сейчас бы в баньку, – мечтательно протянула она.

– Это можно устроить, – с готовностью отозвался Пантелей Егорович, – Банька у меня ладная. В позапрошлом годе я её подправил, обновил нижние коленца да полы с полком. Венички у меня завсегда заготовлены. Только сначала ласточку твою вытянем из ямины.

– Спасибо, Пантелей Егорович, не стоит беспокоиться, вы и так со мной намаялись, – отказалась вежливо Кира.

– А ты в гости, коли, приезжай. Я тебе всегда буду рад.

– Спасибо, как-нибудь непременно приеду, – пообещала девушка.

Они поднялись в горку и пошли по улице. Кира с любопытством разглядывала нарядные палисады, полные рано занявшихся в этом году золотых шаров и астр, душистых флоксов, календул, бархатцев, и давно отцветших кустов черёмухи и сирени. Возле некоторых дворов играли ребятишки.

– У вас и детишки тут есть.

– Да, Зиновьевка наша на молодёжь богата, в селе, что за три километра всего к северу, большая ферма есть, там и работает почти весь народ. И школа для ребят там же, и сад.

– Замечательно.

Вскоре дошли до небольшого, выкрашенного зелёной краской домика с голубыми наличниками. Под окнами красовалась резная скамья.

– Ой, какая красота! – восхитилась Кира затейливой резьбой.

– Зимой вечера длинные, на досуге вот вырезал, – ответил егерь.

– Так это ещё и ваша работа? Ну вы точно на все руки мастер! – воскликнула Кира, – И в палисаде как чисто и нарядно, сколько цветов.

– Хозяйки-то моей нет уже на белом свете, а я порядок люблю и природу, вот и занимаюсь на досуге, что мне ещё пенсионеру делать? – улыбнулся старик.

– Стало быть, вы совсем один? – грустно спросила Кира.

– Ну как же, два сына у меня да дочь, тоже вот в городе живут. Внуки ко мне приезжают на лето. Это вот пока они кто в лагерь, кто на море укатили. А после-то снова ко мне до самой школы. А я вот и гуляю покамест.

– Понятно, – протянула Кира, – Значит, вы богатый дедушка.

– Очень богатый. Пятеро внуков у меня, – похвалился Пантелей Егорович, – Да три внучки.

– Вот это да! – Кира, болтая со стариком, вошла во двор и снова застыла в восхищении. Весь двор утопал в цветах. Они росли возле крыльца и вдоль забора, две клумбы красовались посередине, а ещё три у плетня, отделяющего огород и двор. Разноцветье и буйство красок, разом царящих в одном месте, вдохновило бы любого художника или поэта.

– Ух ты, – только и выдохнула она, – Диво дивное. Пантелей Егорович, когда вы всё успеваете? Руки у вас золотые.

– Не золотые, а зелёные, – рассмеялся тот в ответ, – Я палку воткну, и та зацветёт.

– Не у каждой женщины, знаете ли, получится вот такие цветы выращивать, – заметила Кира, – Тут столько всего надо знать и уметь. И температурный режим, и время посадки, обрезки, и какими удобрениями поливать.

Старик отпирал дверь, посмеиваясь в бороду:

– Всё ты, конечно, правильно говоришь, голубушка. Знать это всё несомненно полезно. Да только я не знаю этих тонкостей. И секрет мой прост. Надо любить то, что делаешь. Вот и всё. И тогда всё получится. А я всю жизнь с лесом и природой, со зверьём лесным, вот и делаю, что умею. Всего-то. Любовь – всему голова.

– «Всего-то», – эхом повторила Кира, качая головой, не в силах отвести взгляд от пышных цветников. Ну-ну. У неё-то самой дома рос один кактус. Да и тот она забывала поливать. Внутри избы было так же чисто и уютно, как и снаружи. Чувствовалась заботливая рука хозяина.

– Ты посиди пока, чаю вот попей, – Пантелей Егорович зажёг газ и поставил на плиту эмалированный белый чайник, – К чаю всё вот тут, в шкафу найдёшь. Не стесняйся. А я пока сбегаю до Виктора, узнаю, дома ли.

Старик вернулся минут через двадцать. Кира уже успела выпить два стакана чая с бубликами и мёдом. Вместе с ним пришёл мужчина лет сорока с небольшим.

– Вот, Кира, это Толик, познакомься. Виктора дома не оказалось, на шабашку какую-то поехал, жена сказала. Так я вот, времени даром не терял, Анатолия нам нашёл. Спасибо ему, не отказался помочь.

– Да как же тебе отказать, Егорыч? Ты нам, как отец родной. Говори, куда ехать, мигом слетаем, всё уладим.

Уже через полтора часа автомобиль Киры, изрядно заляпанный грязью и залепленный травой, но целый и невредимый, стоял на обочине трассы рядом с «нивой» Толика.

– Спасибо вам, Пантелей Егорович! Спасибо, Анатолий! Вот…

Она полезла в сумочку за кошельком.

– Да чего ещё выдумала? – отмахнулся тот, – Мы свои люди, меня Егорыч попросил, а я с него денег не возьму.

– Ну хоть ребятам вашим на сладости, а? – умоляюще сказала Кира, – Неудобно.

– Нет, и слышать не хочу, – отрезал Анатолий, поправляя кепку и надвигая её на глаза, – Я покуда перекурю, а вы тут прощайтесь.

Мужчина сел в машину, включил магнитолу, из динамиков зазвучал шансон. Кира внимательно осмотрела егеря с головы до ног, словно изучая, не повредился ли тот где, цел ли невредим, затем порывисто обняла его, расцеловала звонко в морщинистые сухие щёки, прижалась к твёрдому плечу.

– Пантелей Егорович, спасибо вам за всё! Вы мне жизнь спасли.

– Да ну брось, что ты. Будет. В гости ко мне приезжай, я буду рад, правда. В лес сходим за грибами, я тебе места наши покажу. Тут у нас очень красиво.

– Верю. Приеду обязательно, – пообещала Кира.

– А в бабкино «поместье» больше не суйся, дочка, – вдруг ласково назвав Киру, серьёзно и строго сказал старик.

Кира молча кивнула и протянула ладонь.

– Обещаю вам.

Тот пожал протянутую руку, снова обнял девушку.

– Как доберёшься, позвони. Телефон у меня, правда, то и дело дома «забывается», – засмеялся он, – Никак не привыкну его с собой носить. Дети ругаются на меня за это. Но всё ж таки номер мой возьми. Вот. Всё время в кармане бумажку ношу, на всякий случай. То один спрашивает, то другой. А я на память-то не помню.

– Непременно позвоню, – пообещала Кира, засовывая записку в карман джинсов.

– Ну, поезжай, коли. С Богом.

– И вам всего доброго, Пантелей Егорович, – Кира махнула рукой на прощание и направилась к своей машине. Завела двигатель. Глянула на телефон – появилась сеть. Посигналив на прощание, она развернулась и тронулась в сторону города. Пантелей Егорович стоял и смотрел вслед, покуда машина не скрылась за дальним холмом.

Глава 16

Алла Антоновна с тревогой стучалась в закрытую дверь квартиры в новостройке. В который раз безрезультатно. С тех пор, как её дочь ушла от неё на прошлой неделе, она больше ничего о ней не слышала. На звонки Кира не отвечала, телефон был вне зоны доступа. На работе сказали, что Кира в отпуске. К тётке на Алтай дочь так и не доехала, хотя должна была появиться там ещё вчера утром. Передумала? Уехала отдыхать в другое место? Но почему не сообщила матери? Хотя… учитывая то, как нехорошо они расстались при последней встрече, всё было логично. Между ними вышла ссора и Кира сильно обиделась на неё, считая, что Алла Антоновна умышленно обманывала её все эти годы. Что говорить, дочь в общем-то была абсолютно права. Алла Антоновна действительно внушала Кире, что её бабушка и дедушка по отцу умерли ещё до её рождения и девочка никогда не видела их вживую, лишь по фото. Но ведь иначе она не могла поступить! Сколько труда и сил, нервов и бессонных ночей вложено было в то, чтобы Кира забыла эти детские годы. Алла Антоновна сделала всё возможное и у неё получилось, как она считала. Память дочери затуманилась, отсекла всё ненужное. А ненужным было её житьё у бабки Акулины.

В то, что её свекровь ведьма Алла поверила не сразу. Поначалу родители мужа показались ей очень приветливыми и милыми людьми. Правда, жили они после того, как её муж уехал от них, на отшибе от людей. Перевезли избу из деревни в самый лес, обустроились там, причём весьма неплохо. Не было электричества, правда, но его отсутствие возмещалось большой русской печью, на которой готовилась еда, и лампами-керосинками да свечами. Телевизор свёкры и в деревне не смотрели, не до того там было, хозяйство большое, потому и сейчас не страдали, лишив себя добровольно благ цивилизации. У них даже было уютно, мило и с умом устроено всё на их «хуторе», как про себя называли Алла с мужем поляну, где жили Акулина и Демьян. Когда у молодых родилась Кира, крохотная и болезненная девочка с копной вьющихся рыжих волос, явившаяся на свет раньше срока, свекровь приехала к молодым пожить на месяц. Город она не любила и ощущала себя в каменных джунглях плохо, однако стойко терпела свой дискомфорт ради внучки. Внучку она полюбила сразу и безоговорочно. Отдавая девочку матери лишь на кормление, свекровь вовсю возилась с новорожденной сама, говоря, что новоиспечённой матери нужно восстанавливать силы и больше отдыхать. Алла не могла нарадоваться на свою свекровь, а подружки завидовали и ахали, как же ей повезло. Даже по ночам Акулина сама вставала к девочке, чтоб укачать, дескать успеете ещё бессонных ночей вкусить, отсыпайтесь, покуда я тут и есть возможность отдохнуть. Алла спокойно занималась уборкой и готовкой, принимала душ и ходила в магазины за всем необходимым для малышки, а свекровь возилась с Кирой. Причём делала это не с усилием и одолжением, а действительно наслаждалась процессом. Сколько раз Алла слышала от неё слова о том, что какое же это счастье, что у них родилась девочка! Дескать, она сама всегда мечтала ещё и о дочери, да не срослось, зато вот наградили её силы внучкой. Какие силы атеистка Алла не выясняла, она не верила ни в Бога, ни в Будду, ни в Аллаха, ни в шайтана. До поры до времени. На тот же момент ей было всё равно. Силы так силы. Вон какая свекровь ласковая да заботливая. Мало ли кто во что верит. У нас нет регламента, который предписывает или запрещает верить или не верить во что-либо. «Каждый волен в своём вероисповедании». Ничего плохого в их адрес Акулина не делала. Правда вот иногда говорила странные вещи. Например, эти её колыбельные при укачивании внучки. Непонятные, первобытные слова, будто голос дремучего леса и треск горящих сучьев в пламени костра. Они звучали то резко, то плавно, как журчание реки. Но зато Кира сразу успокаивалась от тех песен, прекращала плакать и засыпала. Или же эта ниточка, повязанная свекровью на запястье малышки, которую не велено было снимать, пока та сама не сотрётся и не порвётся. Или смешные ритуалы при купании Кирочки, когда свекровь водила кончиками пальцев по телу девочки, шепча что-то и очерчивая фигуры на головке, спинке, животике малышки. В руках свекрови Кира всегда быстро успокаивалась, а это ли не признак того, что с младенцем всё благополучно, и Алла радовалась и копила силы до отъезда свекрови. Когда та отбыла к себе, то велела каждый вечер мазать девочке ладошки и стопы мазью из кругленькой стеклянной баночки. Даже не мазать, а наносить точечно в серединку ладошек и стоп девочки. «Для здоровья. Не бойся. Сама делала из трав и барсучьего жира» – пояснила свекровь и Алла делала так, как та велела. Баночки хватило аккурат до года.

Потом Кирочка пошла в ясли, а Алла на работу. Супруг тоже трудился и малышку не с кем было оставлять. Но в саду девочка тут же начала болеть, постоянные ОРВИ и прочие заразы цеплялись к ней на раз-два. И однажды им позвонила свекровь, «До деревни вот доехали с дедом нарочно, чтобы вам от людей позвонить», и велела привозить внучку к ним, хотя Алла даже не успела обмолвиться о болезнях дочери. Свекровь словно сама всё знала. Как ни уважала Алла свою свекровь, но везти годовалую малышку на житьё в лес выглядело настолько абсурдно, дико и безрассудно, что она категорически отказалась. Почти тут же Кира заболела тяжёлой ангиной и Алле пришлось взять больничный и лечь с дочерью в больницу. После выписки свекровь сама приехала к ним. На дворе стоял май. Измученные постоянными бессонными ночами, Алла с мужем выглядели бледными призраками, еле носившими свои бренные тела на работу и обратно. Без лишних слов свекровь велела собирать вещи Киры. «Лето на носу. У нас там благодать. Природа, лес, свежий воздух сосновый, вода родниковая, молочко своё козье, ягоды пойдут. В общем, не бойтесь. Уж всяко лучше, чем в вашей пыльной каменной берлоге. Приезжайте на выходные. А я Киру забираю. Нечего ей в садике делать. Успеется ещё. Мала пока». Алла заколебалась было, но супруг уговорил: «И правда, давай попробуем. В случае чего лошадка у отца есть. До ближайшей деревни пятнадцать минут. Село недалеко. Не бойся. Живут же люди и там. Тем более лето на носу. Пусть Кира закаляется». На том и порешили. На удивление Кира поехала с бабушкой легко и с радостью. А когда родители приехали за ней в сентябре рыдала навзрыд, не желая покидать бабу с дедой.

Так и повелось. Зиму девочка жила в городе и ходила в сад, Алла Антоновна договорилась о том, чтобы за ними сохраняли место, и исправно вносила плату даже тогда, когда дочка не посещала учреждение. А с мая по октябрь жила у бабы Кули и деда Дёмы на лесной поляне. Так продолжалось пять лет, а на шестой год Аллу стали смущать некоторые вещи. По приезду в город Кира начала вести себя странно. Она собирала в парке какие-то корявые сучочки, веточки и сухие ягоды, птичьи перья и камушки, стекляшки и колючки растений. Это бы ладно. Многие дети увлечены каким-нибудь коллекционированием. А учитывая то, что Кира почти полгода проводила в лесу у бабушки с дедушкой, её любовь и интерес к природным материалам были вполне уместны. Но дело было в том, что, принося всё это богатство в квартиру, девочка укладывала его в бутылочки и флакончики из-под лекарств, которые выпрашивала у матери. Да не просто так, а в каком-то определённом порядке. При этом шептала что-то себе под нос, как старая бабка, или ведьма из сказок. Алла Антоновна насторожилась, но решила пока присмотреться к тому, что происходит. А происходило и вправду странное.

Однажды Кира гуляла с мамой на площадке и один из детей, курносый полненький мальчишка, свалился с горки, да так неудачно, что процарапал себе до крови нос о металлическую лесенку. Кира тут же подбежала к нему, пошептала в свою ладошку, затем сложила пальчики в замысловатую фигуру и накрыла ими нос бедолаги. Тот перестал реветь, в недоумении взирая на свою ровесницу. Когда спустя буквально пару минут Кира отвела ладошку, нос был целёхонек. Не осталось ни следа от ссадины, ни капли крови. Алла Антоновна испытала лёгкий шок. После этого Кира вдруг начала плести из тряпочек, пластилина и природных материалов страшных кукол без лица, с ножками-палочками, ветвистыми рожками и хвостами. То ли человек, то ли чёртик какой, не разобрать. Свои прежние игрушки девочка оставила напрочь и те сидели на полке, и лежали в коробке, забытые хозяйкой. Алла волновалась. Кира перестала играть с подружками в саду и почти не общалась с другими ребятами на детской площадке. При этом она не выглядела замкнутой или нелюдимой. Девочка была вполне себе весела и дружелюбна, но говорила, что ей скучно с ними и интереснее одной. Решив, что всё это от житья в лесу, Алла повела дочку к психологу, понимая, что проблема уже становится нешуточной. Психолог долго беседовала с Кирой, провела ряд тестов и вынесла заключение, что с девочкой всё в абсолютном порядке. Более того, Кира развита не по возрасту и обогнала ровесников в интеллектуальном плане, уйдя на несколько лет вперёд.

– Ей действительно скучно с ними, – сказала специалист Алле Антоновне, – Попробуйте познакомить её с ребятами постарше. Я думаю, она с удовольствием начнёт с ними дружить и легко найдёт себе подружку.

Выбор пал на соседскую девочку Тоню, которая уже училась в третьем классе. Кира и Тоня и правда подружились, и Алла Антоновна успокоилась. Однако уже вскоре Кира начала лунатить. Она просыпалась ровно в полночь и ровно до трёх утра вела себя жутко и странно. Вроде бы спит – глазки прикрыты – а сама бродит по квартире, бормочет, и всё порывается уйти за порог. Не верящая ни во что Алла стала подозревать, что слухи, которые она узнала однажды о свекрови и в которые не верила, не такое уж и враньё. А говорили люди о том, что Акулина – ехида. Так называли ведьм в тех деревушках, что рассыпались горошинами по бесконечному лесному массиву. Опять же втайне от супруга Алла нашла объявление в газете от некой Вероники, потомственной шаманки, чей дед и прадед жили на Алтае, и, по её словам, занимались практикой, и привела к ней дочь. Вероника, сощурившись, лишь глянула на Киру и тут же отвела Аллу в сторону. «Кто в родне ведьмачит? Женщина. В возрасте. Живёт отшельником». Под эти параметры подходила лишь свекровь. Да и Кира нигде больше не бывала, кроме, как у бабы с дедом, и в родительском доме. «Не хочешь потерять дочь, не давай им видеться» – обрубила, как топором Вероника, – «Как хочешь, а полностью прекрати эти встречи и общение. Дурная там энергетика идёт. Некротическая».

– Некро… какая? – заикаясь, вымолвила Алла.

– Мертвяцкая, по-простому, мёртвая, – ответила Вероника, и у Аллы затряслись от страха колени, она присела на стул, – Я помогу. Проведу несколько ритуалов на то, чтобы девочка забыла бабку. Иначе она не сможет противостоять. Та будет сильно тянуть её к себе. Привязка уже крепкая построена. А твоя забота, чтобы они больше не виделись.

– Но это родная бабушка. Я не знаю как мне…

– Это не моя забота, – снова отрубила Вероника, – Я тебе своё слово сказала. А решать тебе. Хочешь дочь-ведьму, пожалуйста. Но учти, работает твоя свекровь через тёмный эгрегор.

– Делайте ритуалы, что там полагается, – промолвила Алла, – Я заплачу сколько нужно. Только помогите.

Они ездили к Веронике семь раз. Та окуривала Киру дымом от трав, связанных в пучки, жгла смолистые кусочки ладана, била в бубен с колокольчиками над головой девочки, чертила на её запястьях символы. «Чтобы бабка к ней не подобралась» – объясняла она матери. Спустя семь сеансов шаманка объявила, что очистила ребёнка и они могут больше не приходить к ней. На прощание повесила на шею девочки талисман – деревянная бусина на кожаном шнуре. Бусину Кира носила несколько лет, пока та в итоге не потерялась, упав с порванного шнурка. С родителями мужа Алла больше не давала ей видеться, хотя видит Бог каким трудом ей это далось. Дело даже дошло до развода, но в итоге закончилось примирением сторон. Свекровь к ним домой больше не приезжала. Словно что-то не пускало её в квартиру. Прошли годы. Кира верила в то, что внушила ей по совету шаманки мать. Что бабушка и дедушка умерли до её появления на свет и никогда не было ни леса, ни поляны, ни избушки, ни странных событий из её детства.

И вот сейчас Алла Антоновна стояла перед запертой дверью квартиры своей уже взрослой дочери и чётко понимала, что Кира отправилась на поиски своих корней. Эта проклятая картина звала её. Ведьма нашла-таки способ подобраться к её девочке, даже спустя годы. Прошлое вернулось.

– Я должна ехать туда! – решительно вскинула подбородок Алла Антоновна, – Кира в беде. Я чувствую. Ей нужна помощь. Это я виновата. Побоялась рассказать правду, думала, Кира сочтёт меня за сумасшедшую. Я с таким трудом добилась того, чтобы она всё забыла! Но я просчиталась. Если бы я поговорила с дочерью по душам, откровенно, она бы всё поняла, она бы поверила мне. А сейчас… Из-за меня моя девочка в беде.

Набрав номер коллеги, Алла Антоновна произнесла:

– Миша! Привет. Ты не занят сегодня? Прости, что беспокою. Ты меня всегда выручаешь. Тут дело такое… Ты не мог бы отвезти меня в одно место? Очень нужно! Мне больше не к кому обратиться. Я заплачу тебе и машину заправлю. Спасибо!

Спустя час белая ауди уже летела по трассе в направлении, которое Алла Антоновна хотела бы забыть навсегда, но сейчас там находилась её единственная дочь, она знала это, чувствовала и ощущала, что Кира в беде.

– Только бы успеть, – шептала она одними губами.

Они уже проделали больше половины пути. Связь то появлялась, то терялась. Места пошли нелюдимые. Откуда вылетел на дорогу этот огромный чёрный, как смоль, ворон, ни водитель, ни сама Алла, не сводящая глаз с дороги, не успели понять. Широким размахом крыльев тот закрыл практически весь обзор, распластавшись на лобовом стекле. Михаил резко крутанул руль, дал по тормозам, машину закрутило, занесло и потащило в кювет. Несколько раз перевернувшись, ауди встала на колёса в густом бурьяне. Из-под смятого капота повалил густой чёрный дым. Ворон, как ни в чём не бывало, отлепился от лобового стекла и медленно полетел прочь.

Глава 17

Кира добралась до дома без происшествий, как это было ни странно. Всю дорогу она находилась в напряжении, ожидая чего-то нехорошего, что должно было по её мнению вот-вот с ней случиться. Однако весь путь прошёл в итоге благополучно и, увидев на горизонте высотки родного города и чёртово колесо, возвышающееся над зданиями, она выдохнула. Ком в животе начал потихоньку рассасываться, противный металлический вкус во рту прошёл, она расслабила натянутую, как струна спину и плечи. Дом. Надо бы позвонить маме, попросить прощения за то, что она была так резка с ней, и попытаться выяснить спокойно и без ругани всё, что та могла знать о бабушке с дедом, и по какой причине она прекратила их общение с внучкой. Хотя, причина как раз-таки была ясна, но Кире хотелось прояснить подробности. Родная квартира показалась такой уютной, безопасной и надёжной, что Кира едва не расплакалась от счастья. Она рухнула на диван и раскинула руки – хорошо-то как… Словно и не было ничего, ни этой грозовой ночи в заброшенной избе посреди леса, ни странной девушки, что являлась к ней в утреннем тумане, ни говорящего голосом покойницы Пантелея Егоровича. Кира приняла душ, раскидала вещи из дорожной сумки по местам, выпила чашку чая и решила, что теперь она полностью готова на разговор с родительницей. Она набрала номер на телефоне, нажала кнопку вызова, но услышала лишь «абонент временно недоступен». Она пожала плечами – не в маминых привычках было отключать телефон. Возможно, находится в таком месте, где плохая связь. Ну что ж. Значит чуть позже. Летний день уже клонился к закату, а Кира всё ещё не смогла дозвониться на Аллы Антоновны. Ощущая беспокойство и тревогу, она наскоро оделась и направилась к матери.

Когда после нескольких звонков, дверь так никто и не открыл, Кира с раздражением хлопнула себя по лбу, вот ведь дура, у неё же есть запасной комплект ключей, который мать давала ей давным-давно, ещё когда установила новую дверь и сменила замок. Что же делать? Возвращаться домой? Видимо, так и придётся поступить. Ругая себя, Кира торопливо стала спускаться по лестнице, не желая дожидаться лифта, который, словно сговорившись, тоже никак не мог доехать. Внезапный звонок мобильника заставил Киру подскочить. Она едва было не споткнулась и не свалилась со ступени. Быстро вытащив телефон из сумочки, она глянула на экран. Неизвестный номер. Секунду поколебавшись, она сняла трубку.

– Кира Андреевна? – незнакомый мужской голос звучал строго и уверенно.

– Д-да, всё верно, это я, – почему-то испугавшись, и понимая, что сейчас она услышит что-то страшное, робко произнесла Кира.

– Алла Антоновна Соловьёва приходится вам матерью?

– Да… Да! Что с ней? Где она? – затараторила девушка, отойдя от первого потрясения.

– С ней всё в порядке. Почти. По крайней мере серьёзных травм нет. Удивительно, как легко они с водителем отделались, учитывая характер аварии. Ваша мама находится у нас в отделении, больница номер четыре на Лермонтова, знаете такую?

– Да, конечно. Я… я могу прямо сейчас к ней приехать?

– Можете. Она в сознании. Всё необходимое мы уже сделали. Прошу прощения, я не представился, Константин Максимович, лечащий врач вашей мамы. Когда вы приедете, меня уже не будет. Мой рабочий день подошёл к концу. Если будут вопросы, вы можете задать их дежурному доктору, медсёстры его пригласят. В целом состояние стабильное, думаю Алла Антоновна надолго у нас не задержится.

Едва отключив звонок, Кира, перепрыгивая через ступеньку и норовя свернуть себе шею, понеслась к машине.

Мать лежала на кровати, одна нога её находилась в гипсе, голова перебинтована, на шее надет воротник Шанца.

– Мама! – Кира метнулась к постели, опомнилась, что не поздоровалась с соседкой по палате, сухонькой старушкой, что лежала на койке у окна, две другие кровати были свободны, и вежливо поздоровалась, – Здравствуйте!

Старушка ласково глянула и молча кивнула в ответ.

– Мама, что произошло? Каким образом? Что у тебя сломано? Куда ты поехала?

Алла Антоновна слабо улыбнулась под градом вопросов, лицо её побледнело, но в целом женщина была в относительном порядке.

– К тебе, куда же ещё, – ответила она тихо и протянула Кире руку.

Та присела на стул, взяла мамину ладошку в свою, и, не спуская глаз с её лица, продолжила:

– Но я же не сказала тебе, куда поехала.

– Думаешь, мне сложно было догадаться об этом после нашего разговора? – мать покачала головой, – Прости меня. Я виновата перед тобой.

– Мама! Ну о чём ты! Это я вела себя, как капризный ребёнок. Прости меня. Я же… я ничего не знала.

Алла Антоновна внимательно посмотрела на дочь.

– А теперь ты что-то узнала?

Кира кивнула. Ей не хотелось даже озвучивать те события, что с ней приключились, но этого было не избежать. И, оглянувшись на старушку, которая, кажется, задремала, спросила:

– Мам, расскажи сначала, что стряслось с тобой, думаю, твоя история будет короче.

– Да что… Звонила я тебе, звонила, ты недоступна. Решила поехать к тебе, у тебя заперто. Позвонила на работу, отвечают, что в отпуске. Тётя Инна мне ответила, что ты до них не доехала. Ну я и смекнула, зная твой характер, что ты поехала туда, – это слово мать произнесла с особенным нажимом, – Тогда я Мише позвонила. Это коллега мой, который меня порой выручает, когда куда-то съездить нужно, мы и с женой его Наташей давно знакомы и дружим. Так вот, Миша согласился. Ой, Господи, я теперь такой виноватой себя чувствую, ведь из-за меня мы в аварию попали.

– Мама…

– Мы ехали по трассе, всё хорошо было, треть пути уже преодолели, как откуда ни возьмись, вылетел прямо на нас ворон.

– Ворон?!

– Да. Ворон. Огромный такой, лесной. В городе таких не встретишь. Распластался на всё лобовое стекло. Ничего не видно. Миша руль и крутанул. Мы слетели в кювет, а дальше я не помню. Очнулась уже в машине скорой помощи. Спасибо добрым людям, кто мимо не проехал. Они рассказали, что едва успели нас вытащить, как машина вспыхнула. Ой, беда какая… Как я виновата…

– Мама, машина наверняка застрахована. И вообще, если нужно, я помогу, возьму кредит, отдам дяде Мише. Главное не это, а то, что вы оба остались живы.

– Да-да, живы, – закивала мать, но ей мешал воротник, и она, сморщившись, ойкнула, – Миша в этом же отделении, только в мужской палате. У него рука сломана и сотрясение головного мозга. А у меня вот нога и на голове немного ссадины, так, ерунда, мне уже сделали повязку.

– А что с шеей?

– А, шея, да ничего страшного, ушиб. Просто нужен покой и фиксация, сказал врач. Мне уже поставили обезболивающее. Даже спать вот захотела.

Алла Антоновна улыбнулась.

– А теперь ты рассказывай.

Кира вздохнула и снова покосилась на старушку, та начала чуток прихрапывать. Уснула. И Кира начала свой рассказ. Когда она закончила, глаза матери полны были слёз.

– Бедная моя девочка, мало ты от неё в детстве натерпелась, и вот опять, – всхлипнула она, и сжала пальцы дочери, – Как я старалась, чтобы ты всё забыла, чтобы старая карга никогда больше не смогла тебе навредить. Но она нашла лаз в твою жизнь. В тот день я настолько была поражена, когда ты принесла мне эту картину и начала говорить что-то про бабу Кулю и дедушку, про своё житьё у них, что я не в силах была и слова сказать. Я так испугалась, Кира, ты даже не представляешь.

– Теперь представляю, мам. Прости меня, что я не послушала тебя.

– Это я виновата, что не рассказала тебе всего. Но я думала обойдётся, ты успокоишься и оставишь эту затею. А вышло вот как.

– Мам, расскажи мне, что было тогда, в моём детстве? Что ты знаешь про бабушку? Пожалуйста.

Старушка у окна заливисто всхрапнула, а мать начала повествование.

– Вот так всё и было, – закончила она.

Кира молчала, обдумывая и переваривая услышанное. Бедная мама, сколько она натерпелась в страхе за своего ребёнка. А Кира вновь устроила ей приключение. Но сделанного не воротишь.

– Главное, что всё закончилось, правда, мам? Я дома. А ты скоро поправишься. Я сейчас в отпуске и могу приходить к тебе каждый день.

– Дочка, съезди ко мне, пожалуйста, там Марсик один остался. Стрессует, наверное. Покорми его и водички подлей.

– Конечно, мам, я буду к нему по вечерам приезжать. А хочешь, заберу его пока к себе.

– Нет, не нужно. В чужом месте он ещё больше разволнуется. Просто не забывай его кормить.

– Не забуду.

Кира вышла из больницы уже затемно. На небе зажглись тусклые звёзды. Здесь, в городе, они были лишь бледным подобием тех сияющих лучистых самоцветов, что она видела над лесной избушкой. Да и всё остальное там было иным. И воздух душистее и чище, и небо ярче, и солнце ласковее. Там жизнь была какая-то… настоящая что ли. Если бы не бабушка-ведьма. М-да. Кира тряхнула рыжими кудряшками, сгоняя с себя наваждение и плохие думы. Так, нужно ехать к Марсику, накормить кота, а потом можно и домой. Сегодняшний день выдался не из самых простых. Ей хотелось лишь одного, скорее упасть в постель, укутаться одеялом и уснуть.

Утром Кира проснулась от будильника, поставленного на девять часов. Разлёживаться было некогда. Нужно навестить маму, привезти ей всё необходимое, вчера она совершенно забыла про это, даже воды не захватила. Сейчас она соберёт вещи, заедет в магазин за продуктами и отправится в больницу. Заодно и Марсика ещё раз навестит. После обеда все намеченные дела были сделаны. Мама чувствовала себя намного лучше.

– Знаешь, Кира, ведь это она всё устроила. С аварией, – шепнула ей мать, когда старушка-соседка вышла из палаты.

– Бабушка?

– Да, – мать одарила её долгим тревожным взглядом, – Не хотела она, чтобы мы до тебя добрались.

– Но почему тогда я доехала до города без всяких происшествий? – нахмурила лоб Кира.

– А ты не догадываешься? Ты ей нужна живая и здоровая. Она хочет передать тебе свой дар. Дочка, будь, пожалуйста, аккуратнее, береги себя. Мне страшно.

– Хорошо, мама, не беспокойся, я буду начеку.

Кира прошлась по магазинам, заглянула в кафе, выпила кофе с круассаном, потом решила сходить в кино. Домой она вернулась ближе к вечеру.

Телефон зазвонил, когда Кира уже дремала под бурчание телевизора.

– Алло? – сонно зевая, спросила она, увидев надпись на экране. Это был её давний знакомый, Марат. Когда-то они вместе работали, а потом он перешёл в другую фирму, более перспективную лично для него. Там ему давали больше возможностей. Но связь они не прерывали, общались время от времени. Чисто дружески. Хотя Кира видела, что Марат был бы не против и чего-то большего. Но она не допускала лишнего. Марат был хорошим парнем, но не в её вкусе.

– Кира, здорово! Как жизнь?

– Да как… У меня мама в больнице, так что настроение не очень, если честно. Привет.

– Слушай, ну тогда тебе тем более нужно развеяться, чтобы не киснуть наедине со своими мыслями. Я как раз и звоню тебе по этой причине, хотел позвать прогуляться.

– Нет, Марат, что-то совсем нет желания. Давай в другой раз.

– У нас прямо за городом открылось кафе, ребята говорят – крутое, в духе средневековья. Мангал, шашлык, все дела. Озеро там устроили с лебедями, представляешь? А само кафе в виде замка выстроили. Поехали, а?

Кира задумалась. И правда, почему бы не поехать? Отпуск она всё равно уже потеряла. А сидеть в четырёх стенах такое себе.

– Хорошо, Марат.

– Вот и отлично! Я завтра за тобой заеду.

– Только мне нужно сначала навестить маму.

– Да не вопрос. Давай я заеду за тобой к двенадцати?

– Не рановато?

– В самый раз. В кафе каждый день, ровно в час устраивают какое-то костюмированное представление, что-то вроде взрослых аниматоров. Вот и посмотрим.

– Договорились.

Попрощавшись, Кира зевнула два раза кряду и, решив, что пора идти в кровать, выключила телевизор и поплелась в спальню.

Глава 18

Дорога бежала перед автомобилем ровной игривой лентой, сама стелилась под колёса, ремонт на этом участке провели недавно и гладкое дорожное полотно не могло не радовать. Через опущенные стёкла в салон залетал тёплый августовский ветерок, уже не по-летнему жаркий, но ещё и не по-осеннему стылый. Под незатейливую музыку, звучащую из динамиков, Кира с Маратом вели непринуждённую беседу. Общие темы находились легко, всё-таки они работали в одной сфере, хотя и немного в разной специфике. «Хорошо, что согласилась поехать, – подумала про себя Кира, – Мне сейчас это необходимо, после всего, что случилось за такой короткий промежуток времени». Она неторопливо попивала молочный коктейль, которым угостил её товарищ, улыбалась и подставляла ветру лицо. Её рыжие кудри распушились и она сейчас была удивительно хорошенькой. Марат поглядывал то на неё, то на дорогу, следя за движением. Впрочем, машин было не так уж и много.

– Долго ещё ехать до твоего замка? – с улыбкой спросила Кира.

– Да почти уже приехали, километра три осталось и будем на месте. Тут надо в лес свернуть, – с этими словами он съехал с основной дороги на грунтовку.

Колёса мягко зашуршали по редким вкраплениям гравия и растущей чахлыми пучками траве. Кира с удовольствием наблюдала за природой, крутя головой по сторонам. Воздух за городом был совершенно иным – насыщенным, свежим, каким-то сладким и душистым. Несмотря на ещё солнечные деньки, земля уже готовилась к осени. В листве тут и там проглядывали рыжинки, такие же, как кудряшки Киры. Травы отяжелели, потускнели и склонились вниз. Горько пахло полынью и тысячелистником. В какой момент у Киры закружилась голова, она и не поняла.

– Ой, – пробормотала она, силясь сконцентрировать взгляд на дороге, но это никак не получалось.

Всё кругом внезапно стало каким-то туманным, расплывчатым, нечётким. Очертания деревьев вдоль грунтовки слились в одно зелёное пятно. Кира попыталась разглядеть приборы на автомобильной панели, но и это у неё не вышло.

– Что с тобой, Кира? – встревоженно спросил Марат.

Она обернулась на товарища, потёрла внезапно похолодевшими и вспотевшими ладошками щёки. Лицо Марата белёсым блином маячило туда-сюда, словно ёлочный шар, раскачиваемый котом-озорником.

– Ой, Марат, что-то мне нехорошо… Останови, пожалуйста, меня сейчас, кажется, вырвет. Может укачало? – последние слова Кира уже не договорила – дожевала невнятно. А потом всё провалилось во тьму.

Сознание возвращалось к Кире постепенно. Сначала она ощутила прежнюю качку, словно она стояла на палубе корабля и волны уносили её то влево, то вправо. По-прежнему тошнило. Она попыталась приоткрыть глаза, но зрение пока не вернулось, лишь тьма сменилась серой зыбкой хмарью. Кира застонала и попыталась расправить затёкшие руки, но они отчего-то не слушались её.

– Прости, переборщил немного со снотворным, – послышался сквозь густую пелену голос Марата, – Я в этом не спец, сыпанул так, чтобы наверняка. Не рассчитал малёха.

Кира поморщилась, ноги и запястья ныли. Смысл услышанного доходил с трудом. Где она? Кто говорит с ней? Потихоньку мозг включался в работу. Так, она поехала с Маратом в загородное кафе. По дороге ей сделалось плохо. Дальше провал. Да, это голос Марата. Но где они? И… почему он говорит такие странные вещи? Кира замычала.

– Сейчас, сейчас, ещё немного и будем на месте, – надсадно прохрипел тот, – Ну и тяжёлая же ты, однако, Кирка, а вроде так и не скажешь по тебе.

– Где… мы? – наконец выдавила из себя Кира, язык ватным бесчувственным комком баландался во рту, не желая подчиняться.

– Скоро увидишь, – усмехнулся Марат, – Почти пришли.

Кира поняла, что он тащит её на себе, перекинув через плечо на спину и придерживая одной рукой, во второй руке парень что-то нёс. Она попыталась ударить его, но не смогла расцепить руки. «Он что же, связал меня?» – с ужасом подумала девушка. Зрение мало-помалу восстанавливалось и вот уже Кира смогла разглядеть стволы деревьев, позолоченные солнцем, высокий бурьян. Запах близкой воды… Где-то рядом озеро или река. Мелькнул угол избы. Кира вздрогнула. Показалось? Она с трудом повернула голову вправо и застонала. Поросший рогозом берег реки, лодка возле мостков… Этого просто не может быть! Она снова находилась на проклятой поляне.

– Отпусти меня! – закричала она, что есть мочи, – Отпусти, сволочь!

Марат хохотнул.

– Ишь ты, отпусти. Мы такой путь проделали и всё напрасно? Бабуля твоя очень по тебе соскучилась. Переживает, что внучка родная к ней в гости ехать не желает. Эх ты, я-то думал ты уважаешь семейные ценности.

– Да кто ты такой? – Кира задохнулась от возмущения и гнева. «Каким образом Марат узнал про бабушку? Как нашёл дорогу сюда? Что он задумал?» – десятки вопросов стучали в висках, отзываясь болью в темечке. «Сколько же она проспала? По всему выходит, что несколько часов. Сейчас, наверное, уже около пяти-шести вечера. Неужто он опоил её каким-то препаратом? Но зачем?».

– Марат, отпусти меня, пожалуйста, – умоляюще попросила она, – Мне страшно. Что ты делаешь?

– Да с удовольствием, – выдохнул тот тяжело и бросил её на землю.

Кира взвыла от боли, сильно ударившись копчиком. Руки, связанные за спиной, затекли. Лодыжки онемели. Кира осмотрелась и поняла, что они с Маратом находятся на могилах бабушки и дедушки. Знакомые осины-близнецы, сплетённые воедино, возвышались как раз над её головой. Брякнула глухим стуком лопата. Так вот что было у него во второй руке.

– Марат, зачем мы здесь? – едва не плача, проговорила Кира.

Тот обернулся к ней, лицо его изменилось, горящие лихорадочно глаза смотрели безумно и невменяемо. «Он что, наркоман?» – сжалась в комочек Кира.

– Как ты нашёл дорогу?

Марат усмехнулся. Нет, не усмехнулся, оскалился.

– Бабуля твоя подсказала. Всю дорогу, можно сказать, за меня вела, – он осмотрел свои руки, – Вот этими руками управляла. Ни разу не ошиблись с направлением. А после и сюда тропка принесла. Как в сказке, правда, Кира?

«В ужасной сказке», – подумала та, но отвечать не стала.

– Ладно, некогда мне с тобой размусоливать, бабушка твоя торопит.

– Бабушка? – с дрожью в голосе переспросила Кира.

– Ну да. Вот же она, рядом стоит.

Кира почувствовала, как ледяной пот покатился по позвоночнику. Она повернула голову в ту сторону, куда кивнул Марат, но никого не увидела.

Тем временем парень, схватившись за лопату, принялся раскапывать могилу Акулины. Земля была твёрдой, как камень, и работа шла тяжело. Тот отдувался, пот градом катился по его лицу, но он методично и размеренно, как заведённый, продолжал втыкать инструмент в почву. Когда верхний слой был снят, дело пошло быстрее. Кира не теряла времени и пыталась перетереть верёвку, сковывавшую её запястья. Но у неё плохо это выходило. Под ней была трава и ничего, за что она могла бы зацепиться. Но она не сдавалась, продолжая как можно незаметнее крутить запястьями, расслабляя «наручники». Марат уже скрылся в могиле по пояс. Удивительно, как быстро у него шло дело. Видимо, не без вмешательства ехиды. Лицо его раскраснелось, он расстегнул рубаху и скинул её. Кира видела, как из надувшихся и лопнувших на его ладонях мозолей течёт кровь, капая на черенок, но Марат не останавливался ни на секунду, беспрестанно бормоча что-то. «Он совсем рехнулся», – подумала Кира. Парень то хихикал, то грубо переругивался с невидимым собеседником, то принимался монотонно бубнить. Голова его уже скрылась из поля зрения Киры. По всему выходило, что он уже близок к цели. Вот-вот и покажется гроб с покойницей внутри. Кира напряжённо вслушивалась в звуки вокруг. Ей удалось приподняться, и она села, облокотившись о ствол осины. Солнце неумолимо скрывалось за вершинами сосен. Ещё немного и начнёт смеркаться. Здесь темнеет намного раньше. Лес наполнялся многочисленными шорохами и шёпотом. Ехида призывала на помощь духов, чтобы свершить задуманное. Над самым ухом Киры проносились незримые глазу крылья, топали по земле маленькие копытца. Но она никого не видела и от этого становилось ещё страшнее.

Внезапно вдалеке послышалось покашливание, затрещали ветки и Кира вскинулась. Неужто кто-то может оказаться в такой час в этой глуши? Кто? Припозднившиеся грибники? Охотники? Когда из-за дальних кустов орешника показался вдруг Пантелей Егорович в том же наряде и с ружьём за плечами, она едва не вскрикнула от радости, но быстро поняла, что следует молчать. Старик приближался к ним, а Марат всё так же копал могилу ехиды, не замечая того, что происходит наверху. Кира взмолилась об одном, чтобы бывший егерь успел подойти чуток ближе, и она предупредила бы его об опасности. Но тут же, как назло, то ли руководимый ехидой, то ли собственным чутьём, из могилы выбрался Марат. Отряхнув джинсы и хрипло дыша, он уставился на приближающегося к ним старика. Глаза его злобно сузились.

– Это ещё что за хрыч? – процедил он.

Кира удвоила свои старания по перетиранию верёвки, теперь она могла делать это о небольшой выступ на коре дерева.

– Кира? – Пантелей Егорович в недоумении поглядывал то на неё, то на парня, – Ты почему снова здесь? Что тут происходит?

– А тебе какое дело, старый пердун? – огрызнулся Марат, – Шёл куда-то, вот и иди своей дорогой.

Кира даже не заметила, как ружьё уже оказалось в руках старика. Он вскинул его на плечо и навёл на Марата.

– А ну, отойди в сторону, – приказал он ему.

– Да ладно, ладно, чего сразу за ружьё хвататься? – тот, изобразив испуг, поднял руки и сделал шаг в сторону.

– Лопату оставь!

Марат кивнул и тут же, молниеносным движением выбил ружьё из рук старика и ударил его по темени черенком. Кира закричала так, что стая птиц, пристроившаяся было на ночлег в кронах неподалёку, взвилась в воздух.

– Пантелей Егорович! Пантелей Егорович! – рыдала она в голос, безуспешно пытаясь броситься старику на помощь.

– Сиди, дура! – рявкнул на неё Марат и замахнулся лопатой, – Иначе рядом ляжешь!

Он вернулся к могиле и спрыгнул вниз, бормоча что-то о том, что осталось немного. Кира, захлёбываясь слезами, смотрела на егеря, из рассечённой кожи у того сочилась тёмная кровь. Неужели этот урод убил его? Кира зарыдала с новой силой. Прошло несколько минут. Вдруг старик шевельнул рукой, приоткрыл веки, приложив к губам палец, дал знак молчать. Кира возликовала. Жив! Стараясь не издавать лишнего шума, Пантелей Егорович пополз к осине, возле которой Марат бросил трофейное ружьё. Он совсем чуть-чуть не успел, когда снаружи показался Марат.

Кряхтя и хватаясь за корневище осины, тот выбрался из могилы и заметил «ожившего» егеря.

– Ах, ты старый чёрт, – прорычал он и кинулся к нему.

Кира завизжала, не в силах хоть чем-то помочь старику. Но тот уже вскочил на ноги и успел отпрыгнуть в сторону. Лезвие лопаты воткнулось в землю в нескольких сантиметрах от того места, где только что находилась голова старика. Марат рванулся за ним, но вдруг завизжал и повалился, выпустив из рук лопату. С громким рычанием на ноге парня повис пёс, вцепившись в его голень и драл её теперь, крутя лохматой башкой во все стороны.

– Алтынка! – закричала Кира, – Фас его, фас!

Пантелей Егорович не теряя времени схватил ружьё и опустил приклад на голову парня. Тот разом смолк, обмяк и затих.

– Вы его убили, Пантелей Егорович? – осипшим от слёз голосом произнесла Кира.

– Нет, – выдохнул тот, – Так, остудил слегка его дурь. Очухается скоро.

Он снял с себя кожаный ремень и стянул им руки Марата за спиной. Затем поднял ружьё, перекинул его через спину, потрепал за ухом пса.

– Ух ты, Алтынка, спаситель наш!

– Пантелей Егорович, как вы тут оказались? – спросила Кира, пока старик разрезал путы на её запястьях и лодыжках.

– Да вот его и пошёл искать, – кивнул он на собаку, – День прождал, всё думал, что вернётся. А его нет и нет. Ну и не выдержала душа, отправился на поиски. Всё тут обошёл, нет, как нет. А ты ж погляди, он сам явился в такой момент, когда помощь понадобилась хозяину. Хороший пёс! Спаситель наш!

Старик снова потрепал пса по спине, приобнял. Кира неуверенно поднялась на ноги.

– А вот ты как здесь оказалась? И кто это?

– Сама не знаю. Это мой товарищ. По крайней мере я так думала. Он опоил меня снотворным и привёз сюда. Похоже, это всё она…

Кира со страхом уставилась на раззявленную тёмную пасть могилы. Егерь понимающе кивнул.

– Ладно, время терять нельзя. Скоро он очухается. Вы сюда на машине приехали, ведь так?

– Да. На его.

– Ключи сможешь найти? Завести?

– Наверное, – Кира покосилась на лежащего без сознания Марата.

– Тогда сейчас я сооружу из еловых лап носилки и мы его дотащим до машины. Ты поведёшь.

– А куда мы поедем?

– В село. К отцу Евтихию.

Глава 19

Миновав Зиновьевку, Кира проехала ещё пару километров по шоссе под руководством Пантелея Егоровича, который сидел рядом и указывал путь, а затем свернула направо, по направлению указателя с названием «село Митрофаново». На заднем сиденье застонал Марат, пробормотал что-то неразборчивое, зарычал угрожающе.

– Тихо лежи, – Пантелей Егорович потряс перед ним ружьём, – Иначе пристрелю.

– Не посмеешь, кишка тонка, – рыкнул парень и Кира с силой сжала руль, узнав уже знакомый ей голос.

Именно таким голосом говорил с ней не далее, как три ночи назад и сам Пантелей Егорович. Это был голос ехиды. Её бабки Акулины.

– Ты всю жизнь трусливым был, – захихикал тем временем Марат, мелко затрясся и закашлялся, – Я же помню, я всё-о-о-о помню. Не ты ли шестнадцать лет назад простил своего обидчика Фомку Ярычева, который из зависти коровку твою отравил за то, что та молока больше, чем любая другая в деревне давала? А ты что? Слюнтя-а-а-й. Простил его, как баба какая. А ведь я тебе тогда присоветовала, что сделать. Всего-то и нужно было, что Фомкин след после дождя из земли вынуть да мне принести.

– Я в твоих услугах ни тогда, ни уж тем паче сейчас не нуждаюсь, проклятая, – отрезал старик, – Уймись, иначе ей-Богу второй раз съезжу тебе по рылу.

– А и бей, – беспечно отозвалась тут же ехида, – Мне чужой хари не жалко. Этот слабак таким же, как ты оказался, одного дела и то не сумел до конца довести. Ничтожество.

Не выдержав, дед быстро вынул что-то из кармана и сунул Марату в рот. Послышалось шипение, ругательства, Марат забился, зарычал, и неожиданно заскулив, затих.

– То-то же, мерзавка, – обтёр ладони егерь.

– Пантелей Егорович, – Кира едва смогла разлепить вмиг пересохшие губы, – Что вы ему дали?

– Кусочек просфоры с собою был. Надысь причастился, так половинку сразу съел, а вторую половинку в карман положил, да запамятовал. Вишь, пригодилась.

– А просфора – это что?

– Пресный хлебец, его в храме пекут, – пояснил дед, – Для вынимания частиц за службой, да верующим после причастия раздают. Благое дело, с утреца кусочек просфорки-то скушать да святой водой запить.

– Значит, не по вкусу она моей бабке пришлась…

– А то. На святой воде это тесто замешивают. Так-то…

Из-за деревьев показались дома. Кира ехала по центральной улице села, как она поняла, а от неё уходили в стороны улочки поменьше.

– Там-то на пригорке школа и сельсовет, а чуть дальше и храм. Только поздно уже, батюшка, наверное, уже у себя, – махнул рукой вперёд в направлении двухэтажного здания на пригорке Пантелей Егорович.

– А где он живёт?

– Да там же и живёт, рядышком, при храме. Дети у него взрослые давно, внуки есть, все в город подались. А матушки Любови в прошлом году не стало.

– Один, значит он остался, – с сожалением кивнула Кира.

– Да как же ж это один? – искренне удивился старик, – Нас у него цельное село да окрест несколько деревень, да ещё приезжие! Докучаем целыми днями. Ему одному и побыть-то, поди, некогда.

– Хороший, стало быть, батюшка?

– У, не то слово. Каждого приветит, обогреет. Мы все, почитай, через его руки прошли. Каждого нового человека, что в мир явился – он крестил. Каждого, кто помер – он отпевал. Да и на исповедь к нему идём. И просто за советом житейским. Другого-то у нас нет, – старик помолчал и добавил, – Непростой он, есть у него сила отчитывать бесноватых, таких по всей России немного. Люди к нему едут отовсюду, когда уже никто помочь не может.

– Что же он, все ваши секреты знает, выходит? – усмехнулась Кира.

Пантелей Егорович как-то странно на неё глянул.

– Ты будто ничего не знаешь о тайне исповеди.

– Не знаю, – честно ответила Кира, – Что за тайна?

– Да, почитай, как государственная. Только изменника судят за предательство Родине, раньше – царю. А священник он перед Небесным Царём обет даёт за тайну неразглашения того, что услышит на исповеди.

– Это как у врачей, – поняла Кира.

– Вроде того, тормози тут, – Пантелей Егорович с ходу открыл дверцу и вышел.

Алтынка, свернувшийся клубком у ног хозяина и всю дорогу смирно лежавший, не издавая ни единого звука, тут же сорвался за стариком, словно боясь оставить его одного хоть на секунду. Кира последовала за ними, бросив назад боязливый взгляд. Марат лежал притихший, сомлевший. Глаза полуоткрыты. Из уголка рта стекает струйка слюны. Запястья и лодыжки Киры всё ещё ныли, налитые тяжестью. Багровые полосы напоминали о стягивающих их недавно тугих верёвках. Она огляделась. Здание школы осталось позади. Перед ними, чуть в низине, возвышалась маленькая, но ладная церквушка с белыми стенами в голубых мазках и тремя тёмно-синими в золотую крапинку маковками. Пушистые звёзды, уже появившиеся на небесном своде, отражались в них, поблёскивая. Над школой повисла похудевшая убывающая луна. Пахло свежестью трав, коровьим духом, яблочным пирогом. Пантелей Егорович направился к маленькому домику из потемневшего от времени дерева, Кира даже и не заметила сразу избушку, разглядывая храм. Чуть в стороне она приметила ограды и кресты. Кладбище. Отчего-то стало неуютно. Кире нечасто приходилось бывать в таких местах. В церковь она не ходила, а на похоронах была лишь дважды – когда не стало отца и позже подруги, та погибла трагически, попав под колёса автомобиля. Так что ассоциации у Киры были очень неприятные. Хотя у кого они могут быть приятными в этом случае? Кира вспомнила, как однажды коллега рассказывала им за чашкой кофе, что любит гулять на кладбище. Дескать, там настолько тихо и спокойно, что душа отдыхает. А ещё витает особая энергетика. Кира тогда мысленно передёрнулась и после этого даже стала смотреть на ту женщину иначе. Странная. Что может быть притягательного в царстве мёртвых? После пережитого сегодняшним днём Кира всё ещё не могла прийти в себя. Что произошло с Маратом? Неужели радиус влияния её бабки настолько велик, что она сумела подобраться на таком расстоянии к совершенно чужому человеку, подчинив его своей воле и заставив действовать по её приказу? Что же будет теперь? Неужели Марат останется таким? Хотя ведь Пантелей Егорович оклемался после натиска ведьмы… А что будет с ней самой? При мысли о том, что бабка от неё никогда не отстанет и этот кошмар будет повторяться вновь и вновь, покуда она не даст согласия принять её дар, внутри поднялась новая волна паники и Кира тихонечко заскулила.

– Кира, пойди сюда! – из размышлений её вывел оклик Пантелея Егоровича, который махал ей рукой, стоя у крыльца.

Кира заметила рядом с ним такую же сухонькую, как и сам егерь, фигурку и зашагала в их сторону, стараясь в быстро сгущающихся сумерках разглядеть священника получше. Тот был ничем не примечателен. Невысокий, худой, с редкой седоватой бородкой, аккуратными чертами лица. Одет в видавшую виды чёрную рясу, подпоясанную обычной верёвкой, голову покрывала скуфья, на груди поблёскивал серебристый в свете луны крест. «И не скажешь, что такой может бесов гонять, может дурит простой деревенский народ, который верит во всякое», – подумалось Кире.

– Он-то может и дурит, да зато бабка твоя самую настоящую охоту ведёт, – батюшка улыбнулся ей и Кира онемела, Пантелей Егорович, не понимая, смотрел то на неё, то на отца Евтихия.

– П-простите, – растерявшись, Кира не нашлась, что ответить. «Он что же, мысли умеет читать?»

– Блажен, кто не видел, но уверовал, – промолвил священник, и протянул руку, – Отец Евтихий.

Кира смутилась, она не знала, что следует делать, то ли по-светски пожать протянутую ей руку, то ли поцеловать, как она видела по телевизору. Ей никогда не приходилось раньше вот так близко общаться со священником и потому она ответила быстрым пожатием.

– Кира.

– Очень приятно. Так что же у вас стряслось, Кира?

– Там, – она неопределённо мотнула головой, – Мой товарищ, он… Моя бабушка… В общем.

– Ваша бабушка Акулина Соловьёва, верно?

– Да. И она, – Кира замялась, – Она хочет передать мне свой дар. Но я не хочу! И я не верю во всё это.

– Не верила, – поправилась она.

– Расскажите мне всё с самого начала, – попросил отец Евтихий, – Давайте присядем.

Опустившись на лавочку возле крыльца, Кира не зная, с чего начать, неожиданно для самой себя вдруг принялась говорить без умолку, изливая всё, что навалилось на неё в виде бабкиного «наследства», начиная с детства и заканчивая Маратом, так и лежавшим в своём авто, что осталось стоять поодаль. Отец Евтихий не перебивал, слушая вдумчиво и внимательно, и лишь пальцы его неустанно перебирали нитку чёток, да изредка шевелились в беззвучной молитве губы. В конце Кира расплакалась.

– Я не знаю, что мне делать! Бабушка уже едва не погубила мою маму, чуть не погубила Пантелея Егоровича, теперь вот Марат.

– Да. Акулина не остановится ни перед чем. Тяжко ей. Точнее её душе. Не может упокоиться. От Бога она отреклась, сделала свой выбор. Господь дал нам свободную волю и повлиять на другого человека мы не в силах. Помните, как там у Левитанского? «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу»… Ну что же, мои милые, пойдёмте в храм, надо спасать вашего друга.

Кире очень хотелось спросить, каким образом он собирается это делать, но решила смолчать, памятуя, что батюшке могут быть снова ведомы её мысли.

– Друг ваш крещёный? – обернулся уже на ходу отец Евтихий.

– Да! – уверенно ответила Кира, – Он рассказывал о том, что у него папа татарин, а мама русская, и родители предоставили детям самим выбрать религию. Ну, и сестра его старшая приняла ислам, а Марат решил, что ему ближе православие и крестился перед армией.

– Вот и славно, – тихо ответил батюшка, – А ты?

– Нет…

Батюшка ничего не сказал. Они подошли к машине, втроём, не без труда, извлекли из неё Марата, который, то ли спал, то ли находился без сознания. Голова его вяло моталась из стороны в сторону.

– А может ему уже не нужна помощь? Уснул, кажется, – засомневалась Кира.

– Бесы те ещё лжецы. Сейчас увидишь, что будет, – шепнул батюшка и Кира почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

Ей не хотелось ни видеть, ни знать этого, но, похоже, избежать предстоящего события было нельзя. Взяв Марата под мышки, Пантелей Егорович и отец Евтихий поволокли бедолагу к церкви. Ноги парня безвольно свисали, волочась по траве, и Кире внезапно сделалось так жаль друга, что на глазах выступили слёзы. За что ему это всё? Она хотя бы страдает из-за своей бабки, в ней течёт её кровь, но почему вместе с ней должны мучиться другие, ни в чём не повинные люди? Знала бы Кира, что ей предстоит пережить в ближайшие несколько часов…

На небе занималась заря, когда Кира почти выпала из дверей храма и бессильно опустилась на ступени. Сильно мутило и, она, едва успев перегнуться через невысокие перила, склонилась и её вырвало на траву. Болезненные спазмы сотрясали тело, и она долго не могла остановить их, в ушах всё ещё звучали нечеловеческие, дикие крики Марата под непрерывающиеся ни на мгновение молитвы отца Евтихия. Батюшка ходил кругами возле то извивающегося змеёй на полу, то корчащегося в неимоверных судорогах, изгибающегося в дугу Марата, и то кропил его святой водой, то прикладывал к его лбу большой золотистый крест, то окуривал дымом кадильницы, которую держал Пантелей Егорович. Сама же Кира могла лишь забиться в угол на лавке и с ужасом взирать на творящийся в стенах церкви кошмар. Перед глазами её до сих пор стояло то уродливое, когтистое, рогатое существо, что непонятным образом, ибо было оно размером с годовалого ребёнка, выбралось изо рта измученного вконец Марата и заметалось по стенам и куполу храма. Кира сжала кулаки и прикусила до крови губы, чтобы не заорать. Сущь извергала жуткие ругательства, плевалась чёрной вязкой слюной в священника, пыталась напасть на него, кидалась и изворачивалась от летящих с кропила брызг, шипело и рычало, гавкало, лаяло, кукарекало и каркало по-вороньи. Сколько продолжалось всё это Кира не понимала, она уже давно потеряла счёт времени. Блики свечей плясали по стенам, множились сотнями в слезах, текущих градом из её глаз. Лики святых то выплывали из сумрака, строгие, бледные, то вновь уходили вдаль. Пространство храма, заполнившееся смрадом, то расширялось до размеров дворцовой залы, то сжималось до узкой клетки и тогда она начинала задыхаться. Отец Евтихий запретил покидать храм, покуда всё не закончится. И когда в какой-то момент Марат затих, а злобная тварь исчезла, будто её и не бывало, Кира тут же кинулась прочь. Она рыдала навзрыд и тряслась всем телом, её тошнило, а ноги подкашивались.

На крыльце показался Пантелей Егорович, бледный и уставший, он прошёл мимо Киры, ничего не говоря, опустился на траву под рябинами и, достав дрожащими руками папироску, задымил.

– Ступай к товарищу, – послышался за спиной голос отца Евтихия.

Кира обернулась. Батюшка кивнул ей. Меньше всего Кире сейчас хотелось возвращаться под своды храма, но ноги уже сами несли её туда. Марат сидел на полу возле аналоя, опустив голову на руки. Увидев Киру, он заплакал.

– Прости меня! Прости ради Бога! Я сам не понимал, что творю. У меня всё помутилось. Как во сне.

– Ты ни в чём не виноват, – тихо ответила Кира, опустившись рядом с ним и обняв парня, – Это ты меня прости. Это всё случилось из-за меня. Я проклята.

– Нет, – Марат замотал головой, – Нет! И мы победим это зло! Я тебе обещаю. Я… я не оставлю тебя.

Кира заплакала, а Марат прижал её к себе слабой рукой и поцеловал в макушку.

Они покидали Митрофаново уже на заре. Совсем рассвело и звонко пели птицы, несмотря на уже, казалось бы, не певчий сезон. Стоял конец августа. Отец Евтихий обвязал вокруг талии Киры тонкую ленту.

– Это пояс Богородицы, – пояснил он, – Он убережёт тебя. Но я не знаю, сможешь ли ты дальше противостоять ехиде без помощи Божией.

– Батюшка, я хочу креститься, – уверенно сказала Кира и тот улыбнулся уголками губ, он выглядел очень слабым и измождённым.

– Вот и слава Богу, милая, вот и ладно, – ответил он, – А что же касается ехиды… Она имеет доступ к тебе через какую-то вещь, как правило это что-то, подаренное лично ведьмой. Есть у тебя такая штука, вспоминай.

Кира задумалась.

– Картина! Она до сих пор лежит у меня в багажнике!

– Я дам тебе святой воды. Как вернётесь домой, уйдите на пустырь, окропите картину водой, а потом сожгите. Дотла. Чтобы и следа не осталось.

Кира кивнула.

– Спасибо вам, – Марат опустился перед батюшкой на колени.

– Не надо этого, встань, – батюшка подал ему руку и крепко обнял, – Это не я своими силами сделал, но только лишь силой Божией. Приезжайте, я всегда буду вам рад.

Все обнялись на прощание и Кира с Маратом сели в машину.

– Я покуда у батюшки останусь, – махнул рукой Пантелей Егорович, провожая ребят, – Даст Бог ещё свидимся. Только уговор – не при таких обстоятельствах.

– Договорились!

Отец Евтихий благословил Киру и Марата в дорогу, а Пантелей Егорович прослезился отчего-то, крепко обняв ребят.

Эпилог.

Кира и Марат сделали всё так, как велел отец Евтихий. Уехали за город и на пустыре окропили картину из бутыли, а затем подожгли. Пламя вспыхнуло мгновенно, охватив полотно. Кире вдруг стало тяжело дышать, но она стойко держалась, помня слова священника. Когда от картины остался лишь пепел, вдруг хлынул дождь. Ребята побежали к машине. Заурчал мотор и авто двинулось в сторону города. На пепелище, заливаемое потоками ливня, опустился невесть откуда прилетевший крупный ворон и, покопавшись клювом в земле, вдруг извлёк уцелевший крохотный кусочек полотна. На нём виднелся угол избы и лежавшая на берегу реки лодка. Схватив клочок, птица, тяжело взмахнув крыльями, улетела прочь. Кира приняла крещение через несколько дней. Мама её поправилась и вернулась домой. Весной следующего года Марат и Кира сыграли свадьбу. Вскоре у них родился сын Артемий.

Content

Чёрный Лес
Елена Воздвиженская

Родная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Яйцо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Блазной Лог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Чёрный Лес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Гадюкин Яр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Дары солнца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Ехида

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19