Янь Лянькэ

Дни, месяцы, годы

Yan Lianke

NIAN YUE RI

© Yan Lianke 1997

Yan Lianke

BALOU TIANGE © Yan Lianke 2001

This edition is published by arrangement with The Susijn Agency Ltd.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2024

Дни, месяцы, годы

То был год великой засухи.

Дни и месяцы спекались в золу, сожмешь в горсти – а они обжигают ладонь, будто угольки из костра. Гроздья солнц висели над головой докуда хватало глаз. И с утра до вечера старик Сянь-е дышал золотистой гарью своих паленых волос. Иной раз только вытянет руку к небу, а в ноздри уже бьет черная вонь обугленных ногтей. Етить, что за день! Ругнувшись, старик выходил из опустевшей деревни, вставал среди бескрайней тишины, щурился на солнце и командовал: Слепыш, идем! И слепой пес бежал на мутный шорох его шагов и следовал за стариком будто тень.

Старик взбирался на гребень горы, со скрежетом распинывая солнечный свет под ногами. Косые лучи летели из-за восточного хребта, бамбуковыми пиками вонзаясь в кожу на его лице, руках и ногах. Щеки горели, как от затрещины, а в глубоких морщинах, разбегавшихся к виску от подставленного солнцу глаза, залегла красная боль, словно там пряталась целая россыпь раскаленных бусин.

Старик шел помочиться.

Слепой пес следовал за ним.

Третью неделю старик и пес поутру первым делом отправлялись справить нужду на южный склон горы Балибань. Там было поле старика, на котором взошла кукуруза. Один-единственный росток, он неприкаянно зеленел на выжженном засухой склоне, и казалось, краска вот-вот треснет и осыплется со стебелька. Но его зелени хватило, чтобы напитать спекшиеся в золу дни Сянь-е вязкой влагой. Моча – это удобрение. Моча – это жидкость, и старик со слепым псом всю ночь копили мочу, чтобы наутро полить и удобрить кукурузу. Сянь-е представил, что за минувшую ночь кукуруза подросла еще на два пальца и, со свистом рассекая воздух, выпустила пятый лист. При мысли об этом сердце Сянь-е скрутилось мохнатой гусеницей, в груди разлилось мягкое тепло, а на губах распустилась румяная улыбка. Кукуруза за раз выпускает по одному листу, думал старик. Отчего же софоры, вязы и туны выпускают сразу два листа?

Скажи, Слепыш, обернулся старик к слепому псу. Почему деревья дают сразу по два листа, а кукуруза с пшеницей – по одному? Сянь-е глянул на пса и зашагал дальше, погруженный в свои мысли, словно и не ждал ответа. Он поставил ладонь козырьком, посмотрел на запад, куда метили солнечные лучи, и увидел, что голая земля на дальнем склоне засияла, будто червонное золото, а по ней расстелилась густая алая пелена. Сянь-е знал, что это пар, который настырное солнце тащит из отдохнувшей за ночь земли. Вблизи было видно, что весь склон вдоль и поперек изрезан трещинами, и уцелевшие лоскуты земли походили на осколки огромного раскаленного котла, упавшего с неба на хребет Балоу.

Деревенские давно хотели уйти, пшеница засохла на корню, поля на хребте превратились в пустошь, травы и деревья пожухли, и надежды крестьян умирали, словно листья по осени. Дни без дождей складывались в месяцы, но когда настала пора осеннего сева, небо вдруг затянуло тучами, и деревенские улицы наполнились звоном гонгов и криками: осенний сев! Осенний сев! Небо дарует осенний сев! Кричали мужчины и женщины, старики и дети, и голоса их были слаще пения артистов со сцены, они катились рекой по деревенским улицам, с востока на запад, с запада на восток, от околицы и до самого гребня.

– Осенний сев!

– Осенний сев!

– Небо посылает дождь, чтобы мы засеяли землю!

Хребет дрогнул от густой разноголосицы, воробьи испуганно вспорхнули с веток, заметались в небе, и перья кружили над деревней, будто снежные хлопья. Куры и свиньи застыли у ворот, скованные белой оторопью. Коровы рвались с привязи, и ясли в хлеву наполнились иссиня-черной кровью из порванных ноздрей. Собаки с кошками забрались на крыши и перепуганно глядели оттуда на своих хозяев.

Тучи три дня гуляли по небу.

За эти три дня в деревнях Люцзяцзяньцунь, Уцзяхэцунь, Цяньляньцунь, Хоуляньцунь, Шуанмачжуанцунь – словом, во всех деревнях на хребте Балоу люди достали из закромов семена кукурузы, припасенные к осеннему севу, и зарыли их в землю, чтобы успеть перед дождем.

А спустя три дня тучи рассеялись. И хребет вновь опалило жгучим, раскаленным солнцем.

Спустя еще две недели кто-то из деревенских запер двери, повесил замок на ворота, собрал пожитки и ушел из деревни, спасаясь от засухи и голода. А через два дня люди валом повалили из деревни, словно муравьи, которые ищут себе новый дом. Уходили целыми толпами, и горная тропа ни днем, ни ночью не знала покоя от беженцев, их нестройный, суматошный топот долетал до деревни и гулко бился в запертые двери и закрытые ставни.

Сянь-е уходил в числе последних. Был девятнадцатый день шестого лунного месяца, Сянь-е покидал деревню с двумя десятками односельчан, и его спросили: куда же нам идти? Сянь-е отвечал: на восток. Люди спросили: а что там, на востоке? Он сказал: через тридцать, самое большее – пятьдесят дней ходу будет Сюйчжоу, там народ не бедствует. И люди пошли на восток. Жгучие красные лучи опаляли горную тропу, пыль взлетала из-под подошв и со стуком опускалась на землю. Но когда путники поравнялись с горой Балибань, старик решил напоследок справить нужду на своем поле, а вернувшись, сказал: дальше идите без меня, идите все время на восток.

– А как же ты?

– На моем поле взошел росток кукурузы.

– Сянь-е, да разве он спасет тебя от голода?

– Мне семьдесят два года, я и трех дней не отшагаю, умру по дороге. Все равно умирать, лучше доживу последние дни в деревне.

И Сянь-е остался. Черная вереница путников уходила все дальше и дальше, под знойным солнцем напоминая дым, медленно тающий в воздухе. Старик стоял на краю поля и смотрел им вслед, и когда дорога наконец опустела, сердце его придавило глухой тишиной. Сянь-е вздрогнул: теперь во всей деревне, на всем хребте Балоу остался он один. Грудь распирало от бескрайней пустоты, тело поросло мертвым безмолвием, и перемена эта наступила так же резко, как на смену сухому теплу приходит поздняя осень.

Когда солнце выросло над восточной грядой и из золотисто-желтого сделалось ярко-красным, старик и пес по обыкновению поднялись на склон горы Балибань. Старик издалека увидел кукурузный росток: высотой со столовую палочку, он одиноко зеленел посреди поля в один му и три фэня[1] и под бурыми солнечными лучами напоминал бьющий из-под земли родник. Чуешь, Слепыш? Старик обернулся к слепому псу и спросил: чуешь, как пахнет? Влагой и нежностью, этот запах за восемь, а то и за десять ли[2] слыхать. Пес вскинул морду, потерся о ногу старика и молча затрусил к стебельку.

Впереди был глубокий овраг, до краев полный сухим жаром, и сегодня этот жар снова выплеснулся наружу, опаляя лицо старика. Старик снял белую рубаху, смял ее и вытер лицо полотняным комком. В ноздри ударил запах пота толщиной в три, а то и пять чи[3]. Вот это будет удобрение, подумал старик. Дам кукурузе еще подрасти, а недели через две постираю рубаху и полью стебелек грязной водой, будет ему пир, как на Новый год. Старик бережно сложил рубашку и сунул под мышку. Теперь кукуруза была совсем близко – кустик высотой в один чжа[4] с четырьмя листами – пятый лист, о котором мечтал старик, так и не вырос. Сянь-е оглядел росток, смахнул приставшие к его макушке пылинки и почувствовал, как из сердца поднимается холодная волна огорчения.

Пес потерся мордой о ногу старика, обежал кукурузу по кругу, потом еще раз. Слепыш, забирай подальше, скомандовал старик. Тогда пес встал на месте и вскинул морду на хозяина, давая понять, что ему уже невмоготу, а из пасти его вырвался стон, протяжный, как сизая плеть.

Старик знал, что псу не терпится помочиться. Он подошел к сухой софоре у края поля, снял с гвоздя мотыгу (после работы Сянь-е все инструменты вешал на софору), вернулся к ростку, цокнул мотыгой с западной стороны от стебля (вчерашняя ямка была с восточной стороны) и тогда лишь скомандовал: ну, вперед.

Пес вовсю поливал росток, а старые глаза Сянь-е вдруг застыли, уставившись в одну точку. Веки дернулись от боли, в груди затрещало: на двух нижних листках старик заметил мелкие круглые крапины, будто к кукурузе прилипла пшеничная шелуха. Неужели от сухости? По утрам я прихожу сюда справить нужду, на ночь исправно поливаю землю, с чего бы ей сохнуть? Пока Сянь-е разгибал спину, в лоб ему ударил серебряно-золотой звон струи Слепыша, и он понял: жухлые крапины на кукурузе вовсе не от сухости, а от перекормки. Собачья моча питательней и горячее человечьей. Слепыш, ети твою прабабку! Хорош ссать! Старик наподдал псу ногой, так что тот отлетел на добрых пять чи и рухнул на окаменевшую землю, будто мешок с зерном. Я тебе покажу, как ссать, кричал старик. Извести мою кукурузу задумал?

Пес растерянно замер на месте, сухие колодцы его глаз вмиг наполнились влагой.

И поделом тебе, сказал старик. Смерив пса недобрым взглядом, он опустился на корточки, расправил на ладони нежный листок, осмотрел жухлые крапины на его прозрачной нефритовой глади и бросился вычерпывать из ямки белую пену собачьей мочи, а с ней и влажную землю, затем подхватил мотыгу, засыпал ямку, разровнял ее сверху тупым концом мотыги и сказал: идем в деревню за водой. Нужно смыть удобрения, да побыстрее, иначе кукуруза сгорит по твоей милости, и двух дней не протянет.

И пес той же дорогой затрусил обратно к гребню, старик шагал за ним следом, и горячее эхо их шагов сухими листьями кружило в воздухе, опадая на выжженную солнцем землю.

Беда отступала от кукурузного ростка, но каждый раз возвращалась, как возвращалось эхо шагов старика и пса. В тот день, когда на стебле появился шестой листок, старик пришел за водой к деревенскому колодцу, и налетевший ветер сорвал с его головы соломенную шляпу. Шляпа кубарем покатилась по улице, старик бросился вдогонку.

Ветер то стихал, то налетал с новой силой, будто просеянный сквозь решето, Сянь-е бежал за шляпой до самой околицы, но она все время скакала в чжане[5] впереди. Несколько раз старику почти удалось ее схватить, но ветер припускал со всех ног, прихватив с собой шляпу, и старик снова оставался ни с чем. Сянь-е сравнялось семьдесят два года. Ноги были уже не те. Больно ты мне нужна, ругался он про себя. Неужели я новой шляпы не найду? Во всей деревне не осталось ни души, заходи в любой дом и бери. Сянь-е замедлил шаг и огляделся. На гребне горы стояла тростниковая хижина, одинокая, словно кумирня. Налетев на стену хижины, ветерок растянулся на земле и дальше уж не бежал.

Старик не спеша подошел к стене, трижды пнул обессилевший ветер, подобрал шляпу, поднатужился и разорвал ее на клочки, а клочки бросил на землю и пустился топтать, во все горло бранясь:

– Я тебе покажу, как бегать!

– Покажу, как бегать за ветром!

– Побегай теперь, раз тебе так неймется!

От шляпы осталась одна труха. В воздухе расплывался белоснежный запах соломы, давно исчезнувший с выжженного засухой хребта. Напоследок старик скомкал уцелевший околыш, бросил его под ноги и втоптал в землю, приговаривая: чего же ты не бежишь? Теперь-то ты никуда не побежишь! Засуха мне житья не дает, и ты туда же, ети тебя в душу! Распекая шляпу, старик постепенно успокоился и отыскал глазами южный склон горы Балибань, и пока он смотрел на склон, его ноги сами собой остановились, а голос оборвался, точно пеньковая веревка.

Весь склон горы Балибань заволокло огненно-красной пылью, будто там выросла полупрозрачная зыбкая стена. Сянь-е замер на месте – он с одного взгляда понял, что на том склоне хозяйничает уже не ветерок, а настоящий вихрь. Он стоял навытяжку под палящим солнцем, в ушах грохотало, словно хижина рухнула и погребла его под собой.

Сбиваясь на бег, Сянь-е поспешил к горе Балибань.

Зыбящаяся вдалеке полупрозрачная стена пыли теперь еще больше сгустилась и качалась над землей, вздымаясь и опадая, словно воды потопа, что извергаются из пучины волна за волной, дабы скрыть хребет Балоу под толщей древнего безбрежного океана.

Конец, теперь точно конец, бормотал про себя Сянь-е.

А ведь ветерок хотел предупредить меня об урагане, потому и унес шляпу, потому и привел меня на гору. Прости, ветерок, причитал старик. Я не должен был тебя пинать. И шляпа, думал старик, она желала мне добра, потому и побежала за ветром, зачем же я ее разорвал? Состарился Сянь-е, вконец состарился. Выжил из ума, разучился отличать добро от зла. Старик все причитал, и слова раскаяния падали из его рта кольцами бесконечной лианы. Наконец мутно-желтый ураган вдалеке улегся, сердце старика успокоилось, и снарядная пальба, которая все это время гремела в висках, тоже смолкла. От наступившей тишины у Сянь-е заныли уши. Солнце светило с новой силой, его грубые и настырные лучи тащили из земли раскаленный добела скрежет, с каким лопаются бобовые стручки в жаркий день. Сянь-е замедлил шаг, его дыхание сделалось ровным и неторопливым, как стежки мастерицы, сшивающей подошву. Наконец он добрался до своего склона, подошел к краю поля и в ужасе замер на месте, и дыхание его оборвалось, будто по нему полоснули ножом.

Кукурузный стебель сломало ветром. Торчавший из земли пенек дрожал, словно обрубленный палец, и под беспощадным солнцем из раны сочилась тонкая и вязкая, будто нить шелкопряда, струйка зеленой боли.

Старик и пес переселились на склон горы Балибань.

Как в пору созревания тыквы деревенские старики перебираются на бахчу, чтобы охранять урожай, так и Сянь-е без раздумий переселился на поле. Неподалеку от кукурузного ростка он построил навес: вкопал в землю четыре столба, соорудил лежанку из дверных досок, а вместо крыши бросил четыре соломенные циновки. Столбы старик утыкал гвоздями, чтобы вешать на них разную кухонную утварь: котелок, черпаки и щетки. Посуду покидал в старый мешок из-под муки и повесил его под котелком, а чуть ниже по склону сложил небольшой очаг. Оставалось только ждать, когда кукуруза даст новый побег.

Первую ночь на новом месте Сянь-е не мог заснуть, как ни старался. По небу струился серебристо-белый жар, старик снял исподнее, сел нагишом на лежанке и закурил. В тусклом свете раскуренной трубки взгляд Сянь-е невольно упал на срам, который бумажным фонарем свесился у него между ног, старик устыдился и снова натянул исподнее. Совсем я состарился, вздохнул Сянь-е, мне от него больше ни пользы, ни радости. Будь моя воля, променял бы его на новый побег кукурузы. Кукуруза выпустит листочек, а мне столько радости, как в молодости, когда встретишь милую у околицы, заведешь с ней разговор у колодца. Память пропитала тело старика влажным покоем. Он вытряхнул трубку, угольки стукнулись о накрывшую поле ночь и разбудили пса.

Проснулся, спросил Сянь-е.

Спишь ты крепко, даром что слепой. А я зрячий, но заснуть не могу.

Пес подполз поближе и лизнул ему руку. Сянь-е погладил Слепыша по голове, расчесал шерсть у него на морде. И увидел, как из пустых песьих глазниц выкатились две прозрачных слезы. Старик утер Слепышу слезы и выругался: проклятое солнце, черная твоя душа, ты своими лучами собаке оба глаза выжгло! При мысли о том дне сердце у старика заныло, он сгреб пса в охапку и прижал к груди, утирая ему слезы. Ладони Сянь-е мигом намокли, будто у Слепыша из каждой глазницы бил родник с ключевой водой. Кто же знал, что так выйдет, думал старик. В былые годы, если случалась засуха, на краю деревни ставили алтарь, сверху – три блюда с приношениями и два глиняных чана. Чаны до краев наполняли водой, рисовали на них Царя драконов. А потом ловили собаку и привязывали ее на алтаре, досыта кормили и поили, чтобы она во всю глотку лаяла на солнце. В прежние годы солнце недолго терпело собачий лай, через три дня, самое большее – через неделю налетал ветер, а с ним – тучи и дождь. Но в нынешнем году к алтарю привязали приблудного пса из чужой деревни, и он лаял на солнце целых две недели, но солнце палило с прежней силой, а заходило и вставало как по часам. На шестнадцатый день Сянь-е увидел, что чаны на алтаре опустели – половину воды выпил пес, остальное выжгло солнцем, в одном чане виднелось обугленное дно. Старик глянул на пса: он больше не мог лаять, а шерсть его свалялась в подпаленные колтуны.

Сянь-е отвязал пса: ступай, дождя больше не будет.

Пес спустился с алтаря, сделал несколько шагов и наткнулся на стену, повернул в другую сторону и врезался в дерево. Сянь-е подошел ближе, взглянул на пса, и сердце его оборвалось: солнце выжгло псу оба глаза, на их месте зияли сухие колодцы глазниц.

Старик взял пса себе.

Хорошо, что я приютил Слепыша, думал Сянь-е. Иначе и словом было бы не с кем перемолвиться. Небо свежело, дневной жар постепенно отступал. Звезды с луной собирали разлитый по земле свет и тянули его обратно на небо, как рыбак тянет из воды тяжелую сеть, в темноте раздавался влажный бело-голубой звон, словно от падающих капель. Сянь-е знал, что это не плеск воды, не шелест деревьев и трав, не стрекот насекомых. С этим звоном необъятная пустотелая ночь сцеживала переполнявшее ее безмолвие. Сянь-е гладил слепого пса, расчесывал ему шерсть от загривка до самого хвоста. Пес больше не плакал. Сянь-е гладил пса, Слепыш лизал ладонь хозяина, они были одни в целом мире, и тепло от того, что они есть друг у друга, плескалось вокруг и затапливало их с головой, сливая воедино.

Старик сказал: Слепыш, будем с тобой жить как одна семья, что скажешь? Вместе-то веселее.

Пес с силой лизнул старика в середину ладони.

Мне помирать скоро, сказал старик. Если ты скрасишь мои последние дни, я и умру счастливым.

Пес провел языком от пальцев старика до самого запястья, словно одолел десять, а то и двадцать ли.

Слепыш, говорил старик, как думаешь, кукуруза наша даст новый росток? Пес оторвался от ладони старика и кивнул. Как думаешь, не унимался старик, когда он появится: сегодня, завтра или послезавтра? Глаза слипаются, ты больше не кивай, я не увижу, а так скажи, если еще не охрип. Скажи, завтра утром будет новый росток? Старик привалился спиной к столбу, глаза его закрылись, и блеклая тень навеса упала ему на лицо, будто смоченная в воде кисея. Рука старика замерла на голове Слепыша, и они мирно уснули.

Когда Сянь-е проснулся, солнце было уже на высоте трех жердей. Веки у старика горели, будто под раскаленными иглами, он потер глаза, снова увидел в небе золотисто-желтый диск и тихо выругался: солнце, ети твою прабабку, ты у меня дождешься, вот приду на твое кладбище и все могилы разграблю. А следом взгляд старика упал на слепого пса, тот лежал на поле, охраняя кукурузный пенек. Неужто росток проклюнулся, недоверчиво спросил Сянь-е. Пес едва заметно кивнул, старик выбрался из-под навеса и в самом деле увидел, что сбоку из обрубка, напоминавшего молоденькую редьку, проклюнулся красно-зеленый росточек с полпальца в длину, точь-в-точь как свежая почка мыльного дерева, такой нежный, что его и касаться боязно, лоснится под солнцем, словно нефрит.

Старик спустился к оврагу, хотел набрать там палой листвы, чтобы укрыть кукурузу от солнца, покружил у края оврага, но вернулся на поле ни с чем. Постоял у очага, потом подхватил мотыгу, отломал от софоры длинную ветку, сделал из нее рогатину и поставил над кукурузой, а сверху пристроил свою рубаху, чтобы над ростком была тень.

Говорит: новой беды я не перенесу.

Слепыш, пошли завтракать, ты что будешь?

Говорит: что бы нам сообразить с утра пораньше? Давай позавтракаем похлебкой из кукурузного толокна, а на обед уж приготовим что-нибудь повкуснее.

Когда новый росток пустил второй лист, Сянь-е отправился в деревню за припасами. В его закромах не осталось ни зернышка. Он рассудил, что, если в каждом доме набрать по горсточке зерна, наскрести по щепоти муки, им со Слепышом хватит, чтобы дотянуть до конца засухи, ведь деревня у них немаленькая. Но когда Сянь-е спустился с горы Балибань, оказалось, что все ворота заперты на замки, а деревенские улицы затканы густой паутиной. Первым делом старик заглянул к себе домой. Он ясно помнил, что дочиста вымел все чаны и горшки в закромах, но все равно осмотрел пустой чан из-под зерна, провел рукой по дну кувшина, где когда-то хранилась мука, обсосал пальцы – на языке в тот же миг распустился белоснежный мучной аромат и толчками разлился по телу. Сянь-е сделал глубокий вдох, сглотнул мучную слюну, вышел за ворота и остановился посреди улицы. Косые лучи заливали деревню ровным слоем жидкого золота, и посреди мертвой тишины было слышно, как капает с крыш солнечный свет. На целом хребте не осталось ни души, думал старик, воры да разбойники или от засухи померли, или от голода. Ети вашу бабку, неужто вы заперли ворота от старика Сянь-е? Вы от меня заперлись, а я нарочно к вам залезу, замки поломаю, через стены переберусь! Ни за что не поверю, что у вас не осталось дома припасов, говорил старик. Иначе что есть будете, когда засуха кончится? И если не осталось припасов, какого рожна было замки вешать? Сянь-е подошел к воротам напротив. Но в том доме жил дальний племянник, носивший одну с ним фамилию. Сянь-е двинулся дальше и оказался у дома старой вдовы. В былые годы вдова каждую зиму шила Сянь-е сапоги со стеганой подошвой из овечьей шерсти. Теперь она умерла, и в доме поселился ее сын. Тепло этого дома навсегда осталось в опустевшем сердце Сянь-е, как и все прожитые им месяцы и годы. Сянь-е долго глядел на ворота вдовы и наконец молча двинулся дальше. Его шаги звучали одиноко и гулко, как топор дровосека в лесной чаще, эхо шагов гуляло по деревне, а запертые ворота проплывали мимо чередой брошенных лодок. Старик обошел всю деревню. Солнце добралось уже до середины неба. Настала пора варить обед. Был бы здесь Слепыш, бормотал старик, он бы мне подсказал, в какой дом залезть.

Старик обернулся к горе Балибань и прокричал: Слепыш! Слепыш! Скажи, у кого дома осталось зерно?

Ответом старику была безбрежная тишина.

Поникший Сянь-е уселся посреди улицы, выкурил трубку и с пустыми руками пошел восвояси. Слепыш издалека почуял приближение хозяина, виляя хвостом, побежал на звук его шагов, потерся мордой о штанину. Сянь-е на него даже не взглянул. Он снял с софоры мотыгу, сходил к навесу за чашкой и отправился на край поля. Копнул раз, другой, а на третий достал из земли пару кукурузных зернышек, они сияли золотистым светом, совсем как новенькие, и так нагрелись под солнцем, что обжигали ладонь. Сянь-е прошел по всему полю, вскрывая лунки: махнет мотыгой, а из-под земли выскакивает одно, а то и два зернышка. Старик наполнил чашку зернами быстрее, чем поднимался до гребня горы.

На обед была жареная кукуруза.

Обедали в тени под навесом, молча жевали кукурузу, запивали водой, и вдруг Сянь-е ни с того ни с сего захохотал. Говорит: припасы-то под землей прячутся! Выйду на соседское поле с мотыгой и за день накопаю столько кукурузы, что нам с тобой на три дня хватит.

Но на чужих полях дело пошло не так гладко. Старик не знал, как далеко друг от друга прячутся зерна, приходилось копать наугад. Да к тому же многие семьи, чтобы управиться с севом перед дождем, даже малых ребятишек вывели на поле, дали им мотыги и велели копать лунки под семена. На таких полях лунки были вырыты как попало, то густо, то пусто, то глубоко, то мелко. Сянь-е засевал свое поле совсем не так, у него все лунки были одинаковые, а ряды ровные, как по линеечке. В былые годы детей никогда не пускали на поле в посевную. Эта засуха все с ног на голову перевернула.

Старику ни разу не удалось за день добыть столько кукурузы, чтобы им со Слепышом хватило на три дня. Обливаясь потом, он с утра до вечера перекапывал землю на чужих полях, и в хорошие дни урожая им со Слепышом хватало на два дня, а в плохие всего на день. Кукуруза понемногу подрастала, слабый и нежный звук, с которым стебелек прорезал ночной воздух, напоминал дыхание мирно спящего младенца. Старик усаживался подле стебелька, чтобы дать отдых натруженной за день спине, и слушал, как дышит в ночи кукуруза, а по суставам во всем его теле разливалось мягкое тепло. Луна выходила на небо, круглая, словно женское лицо, забиралась на самую вершину небосвода, а вокруг нее сияли звезды, словно пуговицы на новом нарядном платье из синего шелка. В одну из таких минут старик спросил пса: Слепыш, у тебя в молодости сколько сук было?

Пес растерянно вскинул морду на хозяина.

Да говори как есть, Слепыш, мы тут одни. Ночь тайны не выдаст.

Пес растерянно молчал.

Ну и ладно, не хочешь – не говори. Сянь-е вздохнул, угрюмо закурил и сказал, глядя в небо: хорошо молодым, у них и сил полно, и женщина ждет в постели. Если женщина смышленая, встретит тебя с поля, воды поднесет, в жару веер подаст, а в холода согреет постель. Если ночью не давала тебе уснуть, поутру скажет: ты совсем умаялся, поспи подольше, не ходи в поле. Вот это жизнь так жизнь. Старик крепко затянулся, выдохнул облако дыма длиною в десяток ли, потрепал пса по хребту и прибавил: такой жизни и в раю бы позавидовали.

Слепыш, спросил старик. А ты успел так пожить?

Пес молчал.

Слепыш, как по-твоему, спросил старик, для чего мужчине жить на свете, как не для этого? Он больше не ждал, что пес заговорит, а отвечал сам себе: да, для того и живем. Но в старости, продолжал Сянь-е, в старости все не так, старики живут на свете ради деревца, ради травинки, ради внуков с внучками. Жить все равно лучше, чем помирать. Сянь-е затянулся трубкой и во вспыхнувшем огоньке увидел шелест, с которым подрастала кукуруза, он тянулся к его ушам нежно-голубой нитью. Старик перевел взгляд на кукурузный стебель, который к тому времени вырос уже по колено, и увидел, что верхушка его вдруг раскрылась, а из розовато-желтой сердцевины наружу рвется свернутый листок, похожий на ивовую дудочку. Остальные девять листов изгибались вокруг стебля крутыми луками. Сянь-е поднялся на ноги, взял мотыгу, копнул пару раз рядом со стеблем, и они со Слепышом помочились в ямку, потом старик разбавил удобрение тремя чашками воды, засыпал ямку и нагреб вокруг немного земли. Сянь-е больше всего боялся, что по склону снова разгуляется ветер, и тогда на месте кукурузного стебля останется один пенек. Чтобы защитить кукурузу, он той же ночью сбегал в деревню, принес оттуда четыре тростниковые циновки, вбил вокруг кукурузы четыре колышка на расстоянии четырех чи от стебля и привязал к ним циновки, огородив побег тростниковой стеной. Прилаживая циновки к колышкам, Сянь-е велел псу: Слепыш, сбегай в деревню, принеси бечевку или шнурок, любая веревка сгодится. Пес на ощупь побрел по горной тропе к деревне, и когда луна почти закатилась, а звезды поредели, принес в пасти клочки соломенной шляпы, которую Сянь-е разорвал во время урагана. Старик приспособил вместо веревки ленту от шляпы. А где не хватило ленты, пустил в дело свой черный пояс со штанов. К рассвету ограда была готова.

В сумерках самодельная ограда напоминала палисадник перед богатым домом. Одинокий стебелек торчал посреди палисада, точно флагшток, и жизнь вел самую приятную: его вдоволь кормили и поили, в полдень укрывали соломенной циновкой, чтобы уберечь от солнца, и стебелек весело шелестел, а рос как на дрожжах – за без малого неделю вымахал выше своей ограды.

Беда была в том, что солнце палило с неба целыми гроздьями, и вода в колодце кончалась. Сянь-е каждый день наведывался к деревенскому колодцу, но чтобы набрать полведра мутной воды с песком, ему приходилось по десять раз спускать ведро в сруб. Вместо воды оттуда поднимался страх, пробирая старика холодом до самых костей. И наконец настал день, когда Сянь-е спустил в колодец ведро, до отказа выкрутив ворот, но оно вернулось пустым, вода едва прикрывала донышко. Старик долго прождал у колодца, чтобы нацедить в ведро хоть чашку воды.

Колодец стал сухим, словно дерево без листьев.

Но Сянь-е придумал, как добывать воду: вечером он спускал в колодец тюфяк, а наутро поднимал его на веревке и отжимал с тюфяка полведра воды. Потом снова спускал тюфяк в колодец и возвращался с водой на поле. Кукурузу старик поливал той же водой, которой споласкивал котелок, умывался и изредка стирал одежду, и пока что ему хватало. Когда Сянь-е вытаскивал тюфяк из колодца и отжимал воду в ведро, по иссушенному солнцем воздуху растекался прохладный пар. Сянь-е бился с солнцем за каждый глоток смоченного водой воздуха, жадно вдыхал его и бранился: я за семьдесят два года столько всего перевидал! Думаешь испугать меня пересохшим колодцем? Пока под землей есть вода, я уж придумаю, как ее достать. Давай, теперь высуши подземные воды мне назло!

Старик из любой битвы выходил победителем.

Однажды Сянь-е с утра до вечера мотыжил землю на поле своего племянника, но накопал всего полчашки кукурузных зерен. На следующий день он пошел на другое поле, но там зерен даже на полчашки не набралось. Теперь старик и пес ели всего два раза в день, и вместо наваристой каши из кукурузного толокна в их чашках плескалась жиденькая похлебка. Сянь-е знал, что так они долго не протянут, но не мог понять, в чем же дело. Все семьи в деревне добросовестно засеяли свои поля, ни одно зернышко не проросло, стало быть, вся кукуруза должна лежать в земле. Заметив, как ходят под шкурой ребра Слепыша, старик невольно вздрогнул. Помял свое лицо – кожу на нем можно было оттянуть на полчи, словно вместо кожи череп завернули в тряпичный узел. Руки и ноги у старика ослабли. Вытаскивая из колодца набухший тюфяк, он поминутно останавливался, чтобы передохнуть. Плохо дело, думал Сянь-е, так недолго и с голода помереть.

Говорит: Слепыш, придется нам залезть в чужой дом, поискать припасы.

Говорит: мы возьмем в долг, вот кончится засуха, и со следующего урожая я все верну.

Старик закинул на плечо холщовый мешок и, пошатываясь, побрел к деревне. Пес беззвучно шагал следом. Сянь-е ступал, поджимая большие пальцы, стараясь касаться земли только кончиками пальцев и пяткой, чтобы не обжечь подошвы. Пес через каждые пару шагов останавливался облизать то одну, то другую лапу, и путь от горы до деревни растянулся едва ли не на целый год, хотя поле старика лежало всего в восьми с половиной ли от околицы. Добредя до хлева на краю деревни, Сянь-е спрятался в тени у стены, сбросил башмаки и принялся растирать босые ноги.

Пес полежал немного в тени, свесив язык, потом подошел к чьей-то стене, задрал на нее лапу и выцедил из себя несколько капель.

Стало быть, здесь и одолжимся, решил Сянь-е. Он достал из мешка топор и сбил замок на воротах. Прошел прямиком к дому, разделался с замком на входной двери, шагнул в главную комнату и первым делом увидел стол под толстым слоем пыли и затканные паутиной углы. И в этой самой пыли, под пологом из паутины стоял алтарь с табличками предков, а на нем – портрет полнотелого старика. Старик был одет в халат и куртку магуа[6], глаза сверкали, как наточенные ножи, и со свистом пронзали незваного гостя даже сквозь толстый слой пыли.

Сянь-е так и замер на месте.

Они забрались в дом покойного деревенского старосты. Умер староста всего три года назад, и глаза его смотрели с портрета как живые, прожигая Сянь-е до самых костей. Слепыш, ты и впрямь слепой, подумал старик, как же ты мог задрать лапу на ворота покойного старосты? Сянь-е прислонил топор к двери, упал на колени и отбил старосте три земных поклона, потом трижды поклонился в пояс и сказал: почтенный староста, хребет Балоу и все окрестные земли поразила страшная засуха, какие случаются раз в тысячу лет. Народ ушел из деревни, на всем хребте, в целом мире остались только мы со Слепышом. Мы остались стеречь деревню. Мы уже третий день толком не ели, вот и заглянули в твой дом, чтобы одолжиться зерном. А в следующем году я все верну до последнего ляна[7]. Говорит: почтенный староста, ты обо мне не заботься, я и сам знаю, где в суровые годы прячут зерно. Сказав так, Сянь-е поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен, подхватил мешок и шагнул в восточную комнату – само собой, чаны, горшки и кувшины стояли пустые, в них можно было и не заглядывать. Но Сянь-е с самого начала знал, что никто не оставит зерно в горшках и чанах, ведь там его проще всего найти. Надо искать под кроватью. В лившемся из окна свете он внимательно осмотрел земляной пол под кроватью. Уходя из деревни, никто не будет оставлять зерно в горшках – воры мигом найдут. Я бы тоже зарыл зерно под кроватью. Но под кроватью у старосты отыскался только селадоновый ночной горшок, поросший белым налетом, а пол был гладкий и ровный, его явно давно не трогали. Сянь-е снова взялся ворочать чаны с горшками, поискал и под столом, и в шкафу, и за шкафом, прошелся по всем трем комнатам, стуча ящиками и гремя сундуками, потратил уйму времени, с ног до головы измазался в пыли и паутине, но не нашел ни крупинки.

Сянь-е вернулся в главную комнату, отряхнул пыль с ладоней и сказал: староста, а староста. Ты пока был живой, я тебя ни разу не обидел, ни делом, ни словом. И всю жизнь величал тебя старшим братцем, хотя сам родился на две недели раньше. Если дома у тебя не осталось зерна, так бы и сказал! По твоей милости я впустую провозился тут целый день, думаешь, у меня силы лишние? Думаешь, во всей деревне я зерна не найду?

Староста, конечно же, промолчал.

Не услышав ответа, Сянь-е сердито покосился на старосту и сказал: фу-ты ну-ты, а я ему три земных поклона отбил. Потом шлепнул по морде задремавшего у двери пса и скомандовал: идем! Ни за что не поверю, что в целой деревне для нас зерна не найдется.

Сянь-е затворил ворота старостиного дома, продел дужку замка в петлю и снова отправился на поиски, обошел семь дворов, сбил дюжину замков, обыскал все чаны, горшки и кувшины, смотрел и в шкафах, и за шкафами, и под кроватями, и под столами, в каждый угол заглянул, но не нашел ни зернышка. Из седьмого по счету дома старик вынес фуражные весы и кнут (в том доме жил деревенский возница, и Сянь-е случалось подменять его на облучке), растерянно встал посреди деревенской улицы и бросил кнут с весами на землю: на кой черт мне весы? Кабы нашлось зерно, я б его взвесил, чтобы на будущий год вернуть сколько взял, но где оно, это зерно? Говорит: и на кой мне кнут? Кнут защищает не хуже ружья (как-то раз Сянь-е с одного удара пришиб кнутом волка), но на всем хребте не осталось ни одного зверя, даже зайцы убежали. На кой мне кнут? Ворота по всей деревне рассохлись от жары, между досками появились широкие щели. Сянь-е прищурившись глянул на небо – солнце стояло над самой макушкой, снова пришла пора обедать, но зерном в деревне даже не пахло, и сердце старика затапливало беспросветной тревогой. Сянь-е оставил пса на улице: ты сиди здесь, все равно ничего не видишь, откуда тебе знать, где спрятано зерно. А сам свернул в следующий переулок. Теперь он не ломал все замки подряд, а выбирал только богатые дома, но вот уже третий дом остался позади, а мешок в его руках был по-прежнему пуст. Когда Сянь-е вышел из переулка, его лицо в солнечных лучах отливало мертвенной белизной, старческие пятна сияли ярким пурпуром, а по изрезавшим лицо морщинам растекалась густая и горячая безысходность. Из последнего дома старик вынес горшок с полпригоршней соли. Взял из горшка одну крупинку, рассосал ее во рту, подошел к слепому псу и положил вторую крупинку ему на язык.

Слепыш уставил на старика пустые глазницы: неужели даже горсточки зерна не нашлось?

Ничего не ответив, Сянь-е вдруг схватил кнут, вышел на середину улицы и принялся со свистом хлестать повисшее в небе солнце. Тонкая тугая плеть из воловьей кожи змеей извивалась в воздухе, с ее хвоста срывались бледные раскаты грома, и посеченные кнутом солнечные лучи облетали, словно грушевый цвет, и вся земля была усыпана осколками, а по деревенским улицам гуляло эхо, как от новогодних хлопушек. Наконец Сянь-е взмок от натуги, капли пота со звоном полетели на землю, и он опустил кнут.

Пес растерянно стоял перед хозяином, его пустые глазницы блестели от слез.

Не дрейфь, Слепыш, сказал ему Сянь-е, из моей чашки с похлебкой половина всегда будет твоей, я лучше сам помру от голода, чем тебя помирать брошу.

Из глазниц Слепыша выкатились слезы. И на том месте, куда они упали, в земле остались две круглые ямки, каждая размером с горошину.

Пошли, сказал Сянь-е, подхватив горшок с солью, кнут и весы. Вернемся на склон, накопаем еще кукурузы.

Но старик и трех шагов не успел сделать, как его ноги пристыли к земле. Он увидел у края деревни стаю крыс, гладких и откормленных, словно в урожайный год. Черная глянцевая стая собралась в тени на краю деревни и беспокойно глядела на дорогу, глядела на старика и слепого пса. В голове у Сянь-е с лязгом распахнулась дверь – он все понял.

Сянь-е рассмеялся.

Сянь-е смеялся впервые с тех пор, как люди ушли из деревни, его старый смех сипел и крошился, как поджаренные на слабом огне бобы. Говорит: умори ты голодом хоть небо, хоть землю, а Сянь-е просто так не возьмешь!

Старик повел слепого пса мимо застывшей от страха стаи и сказал: Слепыш, знаешь, где спрятано все зерно? А я знаю, Сянь-е знает!

Той же ночью Сянь-е раскопал на склоне три крысиных норы и достал оттуда целый шэн[8] кукурузных зерен. До полуночи он дремал под навесом, а когда луна разлила по земле густой свет, оставил Слепыша у самодельного забора сторожить кукурузный росток, а сам отправился на поле, где накануне не смог выкопать ни одного зерна. Уселся посередине, затаил дыхание и стал ждать. Целый час было тихо, а потом старик услышал возню и писк – крысы не то играли, не то дрались за еду. Сянь-е прижал ухо к земле и воткнул колышек на том месте, откуда доносился писк. Потом вернулся на поле с мотыгой, перекопал всю землю на три чи вокруг колышка и в самом деле нашел крысиную нору, она пряталась на глубине в один чи. А в ней лежала кукуруза – полчашки, а то и больше. Старик выгреб все до последнего зернышка, вместе с пометом, а потом отправился на другое поле и проделал там то же самое.

Долгое время дни Сянь-е проходили в трудах и заботах. Рано утром он просыпался и шел к деревенскому колодцу отжимать тюфяк, затем возвращался на поле завтракать, а после завтрака садился выбирать крысиный помет из зерен. Сянь-е складывал помет в отдельную чашку, и когда она наполнялась до половины, закапывал ее содержимое под кукурузой. После обеда обязательно было поспать, и хотя солнечные лучи прорывались сквозь навес, деревянная лежанка спасала от жара, которым дышала земля. В иные дни лежанку обдувало прохладным ветерком, и старик крепко засыпал, а когда просыпался, алое солнце уже уходило за горы. Сянь-е снова шел к деревенскому колодцу, отжимал с тюфяка полведра воды, и наступала темнота. Поужинав, старик и пес подсаживались к кукурузе, слушали тишину и дышали прохладой. Сянь-е задавал псу и кукурузе вопросы, которые занимали его больше других, например, почему пшеница и кукуруза всегда выпускают только по одному листу? Пес и кукуруза беспомощно молчали, не зная ответа, а старик закуривал трубку, крепко затягивался и говорил: ну, давайте я вам растолкую. Кукуруза с пшеницей растут в поле, потому и листья выпускают по одному. Они же злаки. А коли ты не злак, а дерево, то и листья, будь добр, выпускай по две штуки за раз. В иные ночи, когда в поле шелестел ветерок, вопросы старика становились еще мудреней. Говорит однажды: вот послушайте, в деревне нашей как-то гостил один ученый – староста покойник тогда еще жив был. Ученый этот рассказывал, будто земля наша вертится, сделает круг – и день проходит. Вот и скажите, разве не глупости? Если она вертится, отчего же мы по ночам с кроватей не валимся? И отчего вода из чанов да из колодцев не выплескивается? И отчего люди ходят головами к небу и не падают? Говорит: ученый тот объяснял, будто бы земля нас притягивает, потому мы и не валимся с кроватей, но сами посудите, если бы земля нас притягивала, мы бы и шагу ступить не могли – ноги-то к дороге притянуты! За этими мудреными рассуждениями старик сделался торжественным и серьезным, даже о трубке позабыл. А в конце, растолковав псу и кукурузе все загадки, огорченно повалился навзничь, подставил лицо лунному свету и проговорил: я не стал выводить его на чистую воду. Тот ученый прожил в деревне три дня, а я ни разу не подошел к нему с вопросом. Боялся, что он не сможет ответить, опозорит себя перед всей деревней. Ученостью он зарабатывал себе на жизнь, не мог же я пустить его по миру.

Кукуруза подрастала, не зная забот, листья поднимались от самой земли, качались над забором, каждый лист шириной с ладонь. И макушка кукурузного стебля на две головы переросла циновку, а кукурузное дыхание по ночам стало грубым и скрипучим. Сянь-е снял с ограды одну циновку, чтобы не мешала подходить к кукурузе и мериться ростом: семь дней назад стебель был ему по плечо, спустя еще два дня дотянулся до виска. А сегодня старик увидел, что верхушка стебля уже выше его головы. Еще две недели, думал Сянь-е, и кукуруза выбросит метелки, через месяц даст початок. А через три месяца початок созреет. Старик представлял, как собирает свой урожай на обезлюдевшем хребте: из одного початка наберется целая чашка зерна, крупного, будто жемчуг. Засуха кончится, пройдут дожди, и люди вернутся на хребет, посадят его зерна в землю. Осень сменится зимой, зима весной, а по горам снова разольется безбрежное море кукурузной зелени. Сянь-е помрет, а над его могилой поставят надгробие, напишут: его заслуги были велики, а добродетели неизмеримы.

Мои заслуги и впрямь велики, а добродетели неизмеримы, говорил сам себе старик. Говорил так и с удовольствием засыпал. Но случалось, что Сянь-е продолжал бормотать и во сне, а потом вставал с лежанки, шел к кукурузному стеблю и аккуратно рыхлил и без того рыхлую землю. В ночной тишине мотыга звенела так заунывно и чисто, будто старик наигрывал народную песню, и ее вольная печальная мелодия растекалась дальше и дальше по хребту. Закончив рыхлить, старик закидывал мотыгу на плечо и уходил на соседние поля искать крысиные норы. Проснувшись наутро, Сянь-е подолгу таращился на чашку, до краев полную зернами вперемешку с крысиным пометом: он ясно помнил, что вечером чашка была пуста.

Полотняный мешок, который Сянь-е вешал на столбе у лежанки, был уже наполовину полон зерном, и чем сильнее он набивался, тем дальше уходила тревога старика. А три дня назад Сянь-е прилег вздремнуть после обеда, но скоро проснулся от ворчливого лая – Слепыш тянул его зубами за рубаху. Старик поднялся с лежанки и пошел за ним, и пес привел его на чужое поле в паре десятков шагов от их участка, а на краю того поля нашлась крысиная нора с целой пригоршней кукурузных зерен. Вернувшись к навесу, старик взвесил зерна – получилось четыре ляна и пять цяней[9]. Оказалось, Слепыш умеет искать крысиные норы: он бестолково кружил по полю, шарил носом по земле, а учуяв нору, закидывал морду к небу и радостно лаял.

Мешок быстро наполнялся, старику больше не приходилось среди ночи красться по чужим полям и, затаив дыхание, слушать крысиный писк. Теперь он вел Слепыша на поле, тот отыскивал норы, и Сянь-е преспокойно раскапывал их мотыгой (правда, в половине нор лежал один помет). Так что зерна у старика было в избытке, за считаные дни мешок наполнился до самых краев. Однако, позабыв о тревогах и тяготах, Сянь-е забыл и о том, что надо поскорее раскопать все остальные норы на хребте. Он не знал, что крысы больше не прячут найденные на полях зерна за щеки, не тащат их в норы, а съедают на месте. И, едва заслышав лай пса и звон мотыги, пожирают все запасы в норах, чтобы не оставлять зерно старику. Однажды днем Сянь-е заметил, что солнце подошло к хребту еще ближе обычного, земля на склоне дымилась, словно раскаленное железо, Сянь-е не мог заснуть и решил взвесить зерно в мешке. Он достал весы, встал в теньке, проверил, сколько весит чаша, оказалось – ровно один лян. Но когда старик вынес чашу на солнце, она весила уже лян и два цяня. Не веря своим глазам, Сянь-е отнес весы на соседний склон, где солнце палило еще пуще, там чаша весила лян, два цяня и пять фэней.

Сянь-е как громом поразило. Оказывается, в дни самого отчаянного зноя солнечные лучи становятся такими тяжелыми, что их можно взвесить на весах. Старик добежал до гребня горы, там весы показали лян, три цяня и один фэнь. Если отнять вес самой чаши, выходит, что лучи весят три цяня и один фэнь. Сянь-е обежал четыре горы на хребте, и на самом высоком гребне лучи тянули уже на пять цяней и три фэня.

С того дня Сянь-е постоянно взвешивал солнечный свет. Восходящее солнце на склоне горы Балибань весило два цяня, к полудню оно тянуло уже на четыре цяня, а вечером весы снова показывали два цяня.

Сянь-е взвешивал все, что попадалось под руку: и чашки, и ведра с коромыслом. Однажды решил взвесить ухо Слепыша, но тот дернул головой, отлетевшая гирька ударила старика по лбу, в ответ он со всей силы стукнул Слепыша промеж глаз.

На пятый день измерений Сянь-е вспомнил, что неплохо бы взвесить и запасы в мешке. Они со Слепышом подъели уже порядочно зерна, Сянь-е зачерпывал кукурузу из мешка и ссыпал в чашу, а когда посчитал общий вес своих припасов, так и застыл на месте. Оказалось, кукурузы в мешке им со Слепышом хватит самое большее на две недели. И старик вспомнил, что они много дней не выходили грабить крысиные норы.

Но кто же знал, что норы грабить уже поздно. За эти дни крысы, будто по команде, сожрали все свои припасы. До самого вечера Сянь-е водил слепого пса по горам, они обошли семь склонов, раскопали тридцать одну нору, у старика от усталости ломило кости, но ему удалось накопать всего восемь лянов кукурузы. На закате вдоль западной гряды тлело кроваво-алое зарево, а стебель кукурузы с протяжным вздохом расправил свернувшиеся за день листья, Сянь-е оглядел неполную чашку зерен вперемешку с пометом и понял, что крысы на хребте объявили им со Слепышом войну.

Куда же они перепрятали свои запасы, гадал Сянь-е.

Будь вы хоть семи пядей во лбу, думал старик, все равно Сянь-е вам не обхитрить.

Той ночью старик со Слепышом отправились на дальние поля, надеясь услышать там крысиную возню. За ночь они обошли три склона, но все это время в ушах звенела одна пустота: ни писка, ни шороха. С рассветом Сянь-е и Слепыш повернули назад. Слепыш, спрашивал старик, может, крысы ушли с хребта? И куда они ушли? Там, куда они ушли, должно быть зерно, так что нам нужно их разыскать. Настырное солнце лезло псу прямо в пустые глазницы, и Слепыш отвернул морду, укрываясь от его лучей. Он не слышал слов старика.

Сянь-е не унимался: может, крысы спрятались и замышляют недоброе?

Пес остановился и повел мордой, ловя шаги хозяина.

Они вернулись к навесу, осмотрели кукурузный стебель, который был толщиной уже с детскую ручку, и Сянь-е собрался в деревню отжимать тюфяк. Вскинул на плечо коромысло и свистнул Слепыша, но пес улегся возле лежанки и не двинулся с места. Эй, пошли, сказал старик, сходим в деревню, посмотрим, у кого поселились деревенские крысы. Где они поселились, там и надо искать зерно. Тогда только Слепыш встал и пошел за хозяином. Но кроме двух дохлых крысят, которых старик выловил из колодца, во всей деревне им не встретилось даже крысиной тени, крыс не было ни на улицах, ни в переулках, ни во дворах за взломанными воротами. Отжав с тюфяка едва ли полведра воды, Сянь-е возвращался на поле, когда небо и земля содрогнулись. До навеса оставалось чуть больше одного ли, как вдруг Слепыш забеспокоился, заскулил, его вой расплывался по воздуху неровными зеленовато-лиловыми пятнами с запахом застоявшейся крови. Сянь-е ускорил шаг. Вот они одолели подъем, впереди раскинулся склон горы Балибань, и вдруг пес замолчал. Словно полоумный, Слепыш стрелой бросился к полю, несколько раз его лапы опускались так близко к краю тропы, что он едва не сорвался в пропасть. Солнечный свет трескался под тяжелыми ударами его лап и бледно звенел, как звенит лопнувшая от жара стеклянная бутылка. И бешеный лай пса летел, едва поспевая за сбивчивыми шагами, и расплескивался по полям алыми брызгами.

Сянь-е стоял на месте как вкопанный.

В просветах между собачьим лаем до него донесся крысиный писк, старик отыскал глазами навес и увидел, что мешок с зерном больше не висит на столбе, а катается по спекшейся в корку земле. Под навесом копошилась огромная стая темно-серых крыс, их было триста, пятьсот, а то и вся тысяча, крысы грызлись между собой за рассыпанные кукурузные зерна, огромная кишащая масса перекатывалась то влево, то вправо, топчась по зернам, хватая их зубами, и неумолчный хруст крысиных челюстей барабанил по земле затяжным дождем, сливаясь с торжествующим визгом и затапливая склон, будто на хребет Балоу пришла гроза. Сянь-е стоял как вкопанный. Ведро вдруг соскользнуло с коромысла и с лязгом покатилось на дно оврага. Солнце серо-голубыми бликами ложилось на спины столпившихся под навесом крыс, превращая стаю в дымящуюся груду хвороста, на дне которой занимался жадный огонь. Старик стоял на краю поля и растерянно глядел, как Слепыш несется в самую гущу крысиной стаи, – добежав до навеса, он стукнулся головой о столб, брызнула кровь – стая испуганно застыла, погрузившись в тошнотворное безмолвие. Придя в себя, Слепыш с истошным лаем закрутился на месте, он не видел крыс и кидался во все стороны сразу, то и дело натыкаясь на столбы навеса. Крысы не знали, что им попался незрячий противник, а его бешеный лай привел их в такой трепет, что вся земля на склоне покрылась черно-зеленым визгом. Целых два месяца хребет Балоу был погружен в тишину, а теперь клокотал воплями ярости и страха. Сянь-е бежал к кукурузе прямо по крысам, его подошва опустилась на чью-то жирную спину, под ногой раздался пронзительный визг, и в тот же миг другую ступню оросило горячей кровью, обжигавшей не хуже кипящего масла. Сянь-е бросился к стеблю, торопливо протиснулся в щель между циновками – так и есть, две крысы уже грызли сочную зеленую мякоть. Услышав грохот шагов старика, они на мгновение замерли и тут же юркнули в щель под оградой. Стебель стоял по-прежнему прямо, будто пущенная в небо стрела, и от сердца старика с гулом отлегло. Вернувшись к навесу, он увидел, как в мешке из-под кукурузы копошатся озверевшие от голода черные крысы, подхватил мотыгу, стукнул по мешку, и оттуда во все стороны брызнули алые бусины крови. Старик снова и снова бил по мешку, мотыга глухо опускалась на полотно, в небе летали клочья крысиной шерсти, по земле разливалась кровь, несколько десятков уцелевших крыс с истошными воплями бросились врассыпную и спустя мгновение скрылись из виду.

Слепыш больше не лаял.

Сянь-е оперся на мотыгу, стараясь отдышаться.

Повсюду разливалась вязкая алая вонь.

Хребет Балоу снова затих, безмолвие так сгустилось, что стало еще тяжелее прежнего. Сянь-е понимал, что где-то неподалеку прячется огромное полчище крыс, и стоит ему отлучиться, как они снова бросятся в атаку. Старик окинул взглядом залитые золотом горы, уселся на рукоять мотыги, подобрал с земли горсть кукурузных зерен и сказал: Слепыш, как же нам быть? Останешься в поле за сторожа? Слепой пес лежал на обугленной земле, свесив длинный язык, и глядел на старика пустыми глазницами. У нас больше нет воды, сказал Сянь-е, нам с тобой и кукурузой нечего пить.

В тот день старик не варил похлебку. Они со Слепышом ничего не ели и целую ночь не смыкали глаз, ведь крысам не нужно собираться стаей, чтобы погубить кукурузный стебель, достаточно несколько раз впиться в него зубами. Сянь-е и Слепыш просидели у стебля до самого рассвета, но крысы не объявились. К полудню, когда кукуруза свернула листья от сухости, Сянь-е взял коромысло и собрался в деревню.

Говорит: Слепыш, стереги кукурузу.

Говорит: ложись в теньке, а ухо прижми к земле. Услышишь шорох – сразу начинай лаять.

Говорит: я пойду за водой, а ты смотри, не зевай.

Сянь-е отжал с тюфяка полведра воды и вернулся на поле без приключений. Разве что снял с тюфяка четырех дохлых крыс, опившихся воды: шерсть на тушках стояла торчком, а блохи остались целые и невредимые. Вернувшись на поле, старик наелся похлебки, уселся готовить толокно из оставшихся зерен, и его одолела тоска. После крысиного нашествия мешок наполовину опустел. Старик взвесил припасы, вышло шесть цзиней[10] и два ляна – если они со Слепышом будут сидеть впроголодь, в день им все равно нужен хотя бы цзинь кукурузы. А что делать через шесть дней?

Солнце снова клонилось к закату, и горы на западе будто окрасило кровью. Сянь-е глядел, как переливаются багряные отсветы, и думал, что совсем скоро у них закончится зерно, а там еще пара дней, и вода в колодце иссякнет. Он обернулся к кукурузному стеблю, из верхушки которого уже показалась красно-белая метелка, и решил сосчитать, когда кукуруза выбросит рыльца и даст початок, но вдруг понял, что уже много, много дней не следил за календарем и давно не помнит, какое сейчас число и какой по счету лунный месяц. Он замечал только, как день сменяется ночью, утро – вечером, солнце – луной, но давно потерял счет числам, неделям и месяцам. В голове звенела пустота. Слепыш, сказал старик, сезон лицю уже прошел? Не дожидаясь ответа, пробормотал себе под нос: наверное, сейчас чушу[11]. Кукуруза выбрасывает метелки аккурат на чушу.

Сянь-е, прищурившись, толок камнями кукурузные зерна. Слепыш водил носом по земле, потом схватил тушку издохшей третьего дня крысы и понес ее к оврагу, остановился в нескольких чи от обрыва, махнул головой и швырнул крысу в овраг.

На Сянь-е повеяло блеклой горячей вонью.

Пес вернулся за второй тушкой и понес ее к обрыву.

Нужно раздобыть календарь, думал старик, разглядывая Слепыша, без календаря у человека нет ни дней, ни месяцев, а без дней и месяцев как узнать, когда кукуруза созреет? Может, через месяц, а может, через сорок дней, но что же они будут есть все это время, долгое, как тысяча, как десять тысяч ли? Крысы сожрали подчистую все зерна на полях. Сянь-е медленно поднял голову и услышал далеко на западе надрывный вопль – западная гряда заглотила солнце, оставив на его месте сверкающее кровавое пятно, оно разливалось с гребня хребта до самого подножия и дальше, до склона, на котором сидел старик. В тот же миг весь мир обратился в безмолвие. Наступило самое тихое время дня – несколько минут между закатом и сумерками, когда куры рассаживаются по насестам, а воробьи возвращаются в гнезда, и их щебет летит на землю проливным дождем. Но сейчас на хребте не осталось ни скотины, ни воробьев, даже вороны улетели, спасаясь от засухи. Осталась только мертвая тишина. Старик смотрел, как кровавое зарево мало-помалу истончается, слушал шорох, с которым красные лучи отступают все дальше и дальше, словно полотно алого шелка, которое расстелили по хребту, а теперь медленно тянут за дальний конец. Старик собрал кукурузное толокно и подумал: вот еще один день прошел, и новое утро топчется на пороге, но как же мы встретим завтрашний день?

Прошло целых три дня, и как ни берег старик кукурузное толокно, его стало наполовину меньше. Куда же ушли все крысы, гадал Сянь-е. И чем они питаются?

На четвертую ночь он подозвал Слепыша к кукурузному стеблю и сказал: карауль кукурузу, если что услышишь, вставай мордой к северу и начинай лаять. Сказав так, Сянь-е закинул на плечо мотыгу, забрался на гребень горы и двинулся на север. Пришел на самое дальнее от деревни поле, уселся на рукоять мотыги и сидел так, пока небо на востоке не посветлело, но за все это время не услышал ни писка, ни шороха. Днем старик вернулся туда вместе со Слепышом, они отыскали на поле семь крысиных нор, но все норы были пустые: ни крыс, ни кукурузы. Только рисовые зернышки помета да обжигающая руки каменная земля. По следам от мотыги, оставшимся на поле еще с осеннего сева, Сянь-е раскопал несколько десятков лунок, но кукурузы нигде не нашел.

Стало ясно: на всем хребте нет больше ни одного зернышка.

Ну что, Слепыш, спросил Сянь-е, придется нам от голода помирать?

Вместо ответа слепой пес уставил в небо пустые колодцы своих глазниц.

Значит, и кукуруза наша не вырастет, говорил Сянь-е, не даст початка.

Вечером пятого дня закатное зарево догорело, и горы с треском накрыла глухая темнота. Над хребтом повис черный полог, не было видно ни звезд, ни луны. Избавившись от беспощадных лучей и едва заслышав слабое дуновение сырости, опаленные солнцем деревья торопливо вздохнули вздохом тонким и непрочным, словно черная шерстяная нить. Старик сидел возле кукурузы, подставив ноздри щекочущим листьям, и жадно глотал зеленый стебельный запах. Кукурузное дыхание с грохотом катилось по его кишкам, словно телега по улице, и когда оно докатывалось почти до самого конца, старик резко втягивал живот и запирал кишки, чтобы отрезать запаху дорогу наружу. Так он сидел и глотал напоенный кукурузой воздух, а услышав, как на землю ложится тусклый свет луны, сказал: Слепыш, иди сюда, сделай глоточек, будет не так голодно. Позвал раз, другой, но пес не тронулся с места, тогда старик обернулся и увидел, что Слепыш лужей растекся по циновке, не в силах пошевелиться. Сянь-е хотел подтащить его к себе, дотронулся до Слепыша и невольно отдернул руку. Желудок пса так сильно выпирал из-под шкуры, что его край врезался старику в ладонь, словно лезвие ножа. Сянь-е стал ощупывать собственный живот, но вместо кожи нащупал засохшие струпья грязи, содрал их и бросил на землю. Наконец добрался до дряблой, водянистой кожи, а сразу за ней нащупал хребет.

Слепыш, сказал Сянь-е, гляди, луна взошла. Давай спать. Пока спишь, и есть не хочется, а если приснится сон, можно съесть его вместо кукурузы.

Пес поднялся на ноги и, спотыкаясь, поплелся к навесу.

Не лезь на лежанку, сказал ему Сянь-е, ложись на земле, побереги силы.

Пес вернулся и лег на прежнее место.

Тонкий, едва народившийся месяц неторопливо вышел из-за облаков, и гребень хребта заблестел, будто его облили водой. В голове у старика мутилось, он открыл глаза, вгляделся в синюю ночную даль и взмолился: Небо, неужели я умираю? Дай мне хоть горсточку зерна, пусть я поживу еще немного, дай мне хотя бы пережить пса, я закопаю его как следует, чтобы крысы или еще какие твари не разодрали его на куски, чтобы он не жалел, что пришел в этот мир. А как пес помрет, дай мне пережить кукурузу, я и остался здесь только ради нее, позволь мне собрать урожай. А как кукуруза созреет, не спеши отправлять меня на тот свет, позволь мне дождаться дождя, позволь увидеть, как люди возвращаются на хребет, позволь отдать им созревший початок, ведь в горах не осталось других семян. Творя молитву, Сянь-е одной рукой поглаживал кукурузный лист, а другой сдирал струпья грязи со своей груди и бросал их на землю. Засыпая, Сянь-е тихонько сложил ноги на собачью спину и сказал: спи, Слепыш, во сне забываешь про голод. Не успел договорить, как веки его со звоном сомкнулись, и старик чеканным шагом отошел в мир снов.

Сянь-е крепко спал, когда Слепыш вдруг заворочался под его ногами. Следом в уши полетели голубые камни собачьего лая. Сянь-е рывком сел и услышал наверху тихий крысиный писк, а еще быстрый топот, словно по гребню мчится целый табун крыс. Пес стоял у ограды и лаял. Старик вышел наружу, похлопал Слепыша по голове и велел ему сидеть за оградой, сторожить кукурузу. Еще не рассвело, в бледном, тусклом свете луны слышался едва заметный запах влаги. Сянь-е забрался под навес, сел на корточки лицом к вершине и сразу учуял бордовую крысиную вонь, а с ней в ноздри ударил запах поднятой пыли. Проморгавшись, Сянь-е взглянул на вершину, но увидел на тропе лишь огромную черную тучу, которая во весь опор мчалась на юг. Старик соскочил с лежанки. Испугался, что крысы свернут с тропы и бросятся сюда, к кукурузному стеблю. Спустился вниз, заглянул за ограду – стебелек по-прежнему зеленел, целый и невредимый, Слепыш стоял рядом, и его уши торчали вверх блестящими черными остриями. Чтобы ни звука, сказал Сянь-е, тронув Слепыша за ухо. Иначе крысы вспомнят, что мы здесь. Они знают: где люди – там еда.

Мало-помалу доносившийся с гребня предгрозовой гул стал стихать. Сянь-е погладил пса и осторожно двинулся наверх. Забравшись на гребень, он увидел, как по тропе на юг, сбившись в небольшие стайки, убегают отставшие крысы. Сянь-е смотрел под ноги и не верил своим глазам: спекшаяся в железную корку земля на тропе теперь была покрыта слоем пыли в палец толщиной, так густо усеянным крысиными следами, что на тропе не нашлось бы места даже для кончика иголки.

Сянь-е стоял как громом пораженный.

Стоял, гадая: куда же они бегут?

Наверное, засуха так никогда и не кончится, сказал старик. Иначе разве бы крысы тронулись с места? Не зря же говорят, что крысам бескормица не страшна: пока есть доски да циновки, они выживут, а вот без воды им верная смерть. И если даже крысы бегут с хребта, значит, засуха продлится еще очень долго. Рассуждая сам с собой, Сянь-е направился было к навесу, но тут с севера смутно послышался шум, похожий на стук дождя по земле. Но Сянь-е знал, что это не дождь, а новое крысиное войско. Собравшись с силами, он вскарабкался на скалу над тропой, окинул глазами освещенный луной хребет, и кровь в его жилах застыла. Старик увидел, что по горной тропе к нему несутся уже не крысы, а огромная черная река. Синюшный крысиный писк летел впереди, указывая путь, острый и дикий, словно волчий вой, а следом катился крысиный паводок – вздымаясь и опадая, крысы бежали по тропе, волна за волной, они приближались, и моросливый шорох превращался в застилающий небо шум обложного ливня. Крысы целыми стаями выпрыгивали из строя, словно косяки рыб из воды, и с плеском ныряли обратно. На небе брезжил рассвет, сизый воздух сгущался от крысиной вони, она била в ноздри, мешая дышать. Ладони Сянь-е вспотели. Он знал: если стая повернет в их сторону – пиши пропало, ни ему, ни Слепышу, ни кукурузе тогда несдобровать. Крысы сбесились от голода. А сбесившиеся крысы способны вцепиться человеку и в ухо, и в нос. Сянь-е хотел сбегать к навесу и предупредить Слепыша, чтобы сидел смирно, но было уже поздно. Черная крысиная туча с гулом катилась навстречу, старик поспешно отскочил в сторону и спрятался за софорой (ствол той софоры был едва ли толще его руки). В голове стаи бежали самые крупные крысы с серой блестящей шерстью, размером они были с небольшую кошку или хорька. Сянь-е в жизни не видал таких огромных крыс. Подумал: наверное, это и есть крысиные цари, о которых рассказывали в старину. Он видел, как горят и переливаются их зеленые глаза, крысиные цари неслись вперед, будто рысаки, с каждым прыжком преодолевая по меньшей мере чи и пять цуней[12], и взметенная ими пыль ковром укрывала спины черного войска. Сянь-е схватил себя за горло, давя кашель. Небо посветлело, прохладное утро наступало в положенный ему час, и белоснежные облака рассыпались по синему небу, словно рыбья чешуя. Сегодня солнце будет жалить еще больнее прежнего, это как пить дать. Иначе стали бы крысы бежать с хребта? Сянь-е выглянул из-за дерева, но крысы на него даже не посмотрели, они боялись уже не людей, а неба, солнца и беспощадной засухи. Сянь-е неподвижно стоял у тропы, глядя, как крысы с визгом уносятся прочь, слушал беспрерывный глухой стук их лап по дороге – так падают на землю переспелые плоды хурмы: па-ла, па-ла, па-ла. Сянь-е не мог взять в толк: откуда на хребте Балоу взялась такая огромная стая? Если собрать всех этих крыс вместе, из них получилась бы настоящая гора. И все они, как по команде, бежали на юг. Что там, на юге? Зерно и вода? И нет палящего солнца? На восточном краю неба забрезжило золотисто-алое зарево, глаза у крыс в одночасье загорелись красным и стали похожи на рассыпанные по дороге бусины. Сотни и сотни крыс, которым не хватало места на тропе, хлынули на поля по обе стороны от гребня и спустя мгновение скрылись из виду.

Взошло солнце, серебристо-серая, серебристо-черная крысиная шерсть кружилась в его лучах, словно пух по весне. Сянь-е облегченно выдохнул и стал спускаться к навесу, в утренней тишине его шаги звучали особенно слабо и немощно. Старик подошел к ограде и увидел, что Слепыш стоит, уставив пустые глазницы на гребень, а с кончиков его ушей свисают капли холодного пота.

Испугался, спросил старик.

Пес ничего не ответил и повалился на землю у его ног.

Значит, грядет большая беда?

Пес молча мотнул головой в сторону сине-зеленого стебля кукурузы.

Сянь-е похолодел. На листьях кукурузы появилась целая россыпь белых пятен величиной с кунжутное зернышко. Такие крапины выступают на листьях от сухотки, если кукурузу долго не поливать. Но старик хоть и мучился от засухи, а кукурузе всегда давал напиться. Стебель он окружил насыпью из рыхлой земли и почти каждый день заливал туда воду. Сянь-е сел на корточки и принялся раскапывать землю: верхний слой в палец толщиной был сухим, но дальше земля сочилась влагой, хоть отжимай. Старик зачерпнул ее в горсть и поднялся на ноги – он понял, что белые пятна на кукурузе появились вовсе не от засухи, а от накрывшего горы крысиного зловония.

Из всех удобрений крысиный помет самый жгучий и действенный, рассуждал про себя Сянь-е. Стало быть, и воняют крысы особенно жгуче. Подыши-ка всю ночь крысиной вонью, у тебя на листьях и не такие пятна появятся! Старик наклонился к кукурузе и услышал скрип, с которым белые крапины резво расползались по листьям. Отвернувшись к гребню, Сянь-е потянул носом и снова учуял разлившийся по горам океан горячечно-черной вони, он стекался в огромную реку и катился по склону прямо на кукурузу.

Значит, кукурузе скоро придет конец.

Значит, спасти ее может только дождь, который прибьет ядовитую вонь к земле, смоет яд с кукурузных листьев.

Пес учуял тревогу хозяина, Сянь-е бросил ему на ходу: Слепыш, сиди здесь и сторожи кукурузу, а мне надо за водой. Не дожидаясь ответа, закинул коромысло на плечо и поспешил в деревню.

В деревне было по-прежнему тихо, ни шороха. Улицы покрывал плотный слой крысиных катышков, от неизбывного солнца щели в воротах сделались еще шире. Не обращая внимания на эти перемены, Сянь-е поспешил прямиком к колодцу, схватился за ворот и стал поднимать из сруба пропитанный водой тюфяк. Но веревка шла слишком легко, не слышно было и капель, что всегда стекали с тюфяка, пока Сянь-е тащил его наружу. Старик заглянул в сруб и побледнел как полотно, а ладони его будто пристыли к вороту.

Нескоро опомнившись, он вытащил веревку из сруба. Тюфяка на ней не было. От тюфяка осталась одна дырявая тряпка, с которой свисала целая гроздь разбухших крысиных тушек. Пока Сянь-е тянул веревку из сруба, полтора десятка тушек сорвалось с тряпки и со стуком упало обратно в колодец.

Обезумев от жажды, крысы прыгнули в колодец и сожрали тюфяк Сянь-е.

Старик пошел по деревне искать новый тюфяк.

Первым делом он заглянул в те дома, где когда-то искал зерно, но в каждом доме только растерянно замирал у порога и уходил с пустыми руками. Крысы разграбили деревню подчистую. На сундуках, столах, шкафах, кроватных ножках, на всей утвари, где когда-то хранилась еда и одежда, зияли дыры и трещины, как на изгрызенном подсолнухе. Комнаты и дворы затоплял желто-белый запах древесной стружки, смешанный с ядреной крысиной вонью.

Сянь-е обежал с десяток дворов, но нигде не нашел ни тюфяка, ни одеяла.

Из последнего переулка он вынес три бамбуковых шеста, а в отхожем месте на заднем дворе следующего дома раздобыл деревянную чашку, которой вычерпывали навоз (от кухонь в деревне не осталось живого места: мехи, разделочные доски, деревянные плошки и глиняные чашки под крысиными зубами обратились в труху). Сянь-е связал шесты вместе, приладил к ним чашку и трижды опустил ее в колодец, чтобы зачерпнуть воды, но все три раза вытаскивал наружу только дохлых крыс. Когда солнце поднялось над головой, Сянь-е заглянул в сруб и увидел, что в колодце больше нет воды, а на дне лежит целая гора крысиных тушек, словно куча гнилой картошки в погребе. Были в колодце и живые крысы, они бегали по дохлым сородичам, подскакивали на несколько чи, цеплялись за стенки колодца, но снова падали на дно, а из сруба летели их тонкие печальные крики.

Сянь-е с пустым ведром на коромысле вернулся на склон горы Балибань.

Необъятная горная цепь раскинулась вокруг, насколько хватало глаз, а у самого окоема, где небо встречалось с горами, пылало ослепительное зарево. Сянь-е вернулся на свой склон, Слепыш бросился ему навстречу. Колодец пересох, сказал Сянь-е, воды больше не осталось, скважина забита дохлыми крысами. Сюда крысы не приходили? Пес помотал головой. Нам с тобой от этих крыс верная смерть, сказал старик. И кукурузе тоже, нам теперь и двух дней не протянуть.

Пес растерянно стоял в тени под навесом и глядел на небо.

Сянь-е опустил ведра и заглянул за ограду – сухие отметины на кукурузных листьях были уже величиной с ноготь. Старик разглядывал кукурузу и целую вечность молчал, за это время две крапины на одиннадцатом листе слились в большое продолговатое пятно, похожее на сушеный бобовый стручок. Сянь-е сморгнул дряхлыми веками, и на шее у него вздулись жилы, выступили из-под кожи, словно древесные корни из-под земли. Старик вышел из-за ограды, снял со столба плеть, размахнулся и всыпал солнцу десяток ударов, целясь в самую его сердцевину. Плеть с треском разрывала воздух, высекая из солнечных лучей гроздья пляшущих темных пятен. Наконец жилы на стариковой шее опали, он повесил плеть на место, закинул коромысло на плечо и стал молча взбираться на гребень.

Пес глядел ему вслед, в черных скорбных глазницах стояла соленая печаль. Когда шаги старика окончательно стихли, Слепыш медленно побрел к ограде и лег под солнцем сторожить кукурузу.

Сянь-е отправился искать воду.

Сянь-е твердо знал, что там, откуда пришли крысы, должна быть вода. Как бы они до сих пор прожили без воды? Крысы побежали с хребта, рассуждал старик, потому что у них кончились припасы. Зачем бы иначе они сожрали всю деревенскую утварь, которая пахла зерном и одеждой? Так что воды им хватало. Старик одиноко шагал по горной тропе, алое солнце вонзало в горы блестящие лучи, такие толстые и плотные, что их можно было пересчитать. Ведра качались на коромысле, одно впереди, другое сзади, их скорбный надтреснутый скрип сливался с жалобами иссушенной земли. Сянь-е слушал бледный скрип, слушал тихую землистую дробь своих шагов, и сердце распирало от пустоты, пустота внутри была больше засухи, больше целого мира. Он обошел три деревни, колодцы везде оказались забиты связками сухого сена и соломы, ни плесени, ни гнили старик не учуял. Он решил больше не искать воду в деревнях: все колодцы давно высохли, иначе зачем людям было уходить с хребта. Теперь Сянь-е бродил по глубоким ущельям, разыскивая на земле малейшие следы влаги. Одолев несколько перевалов, он оказался на дне тесного глубокого ущелья, и в тени у камней в самом деле увидел травинку белого ковыля. Етить, пробормотал старик, не зря говорят, Небо не оставит человека в беде! Сянь-е уселся на камень передохнуть, выдернул травинку, высосал сладкий сок из корешка, проглотил зеленый стебель и сказал: провалиться мне на этом месте, если не найду в ущелье воды.

Сянь-е стал медленно пробираться вглубь ущелья, с каждым шагом роняя на землю тяжелый выдох, как сосна роняет шишки на снег. Он не знал, сколько уже прошел, когда он сидел на камне и жевал травинку, бело-красное солнце висело над западной грядой, теперь же растрескавшаяся земля под ногами сменилась мелким белым песком, а солнце успело скрыться за горой и разлить по небу кровавое зарево.

Когда Сянь-е наконец отыскал родник, к ущелью подступали сумерки. Сначала он заметил бледно-красную тень на белом песке, и скоро под опаленными долгой дорогой ступнями разлилась целебная прохлада. Сянь-е шагал по влажному песку вглубь ущелья, и когда оно сузилось до того, что скалы стали давить на плечи, в тишине послышался перезвон капель. Сянь-е поднял голову, и в глаза ударила буйная зелень. Пять месяцев старик не видел густой травы, он уже и забыл, как выглядит поросшая травой земля. Он стоял и разглядывал водяную осоку, зеленый тростник и мелкую россыпь белых, красных и красно-белых цветов. По дну ущелья с шелестом расстилался густой сладкий запах свежей травы, но старик так долго дышал удушливым зноем, что в горле у него запершило. Захотелось пить, откуда-то налетела неудержимая жажда и прилипла к дряхлым, растрескавшимся от зноя губам. Под скалой, с которой капала вода, Сянь-е увидел озерцо величиной с половину расстеленной на земле циновки, до него оставалось всего несколько шагов, озерцо пряталось в зарослях размером с циновку, и зелень наползала на него, словно рама на зеркало.

Сянь-е хотел было бросить ведра и вдоволь напиться, как вдруг остановился. Сглотнул затопившую рот слюну и застыл без движения. На той стороне озерца в зарослях травы стоял бурый волк размером со Слепыша. Глаза волка пылали зелеными огнями. Увидев старика, он удивился, потом понял, что значат ведра на коромысле, с ненавистью посмотрел на Сянь-е и слегка припал на передние лапы, явно готовясь к прыжку.

Сянь-е стоял, будто его пригвоздили к земле, и не мигая глядел на волка. Он понимал, что волк до сих пор не ушел с хребта, потому что рядом был источник. Сянь-е осторожно прищурился и увидел в траве серые, белые и бурые клочья. Клочья шерсти и перьев. Значит, волк караулил у водопоя свою добычу, холодея, догадался Сянь-е. Вон как исхудал, наверное, дня три провел без еды, а то и больше. На гальке в паре шагов от того места, где стоял волк, Сянь-е заметил подсохшие пятна крови и целую россыпь обглоданных серых костей и крысиных голов, напоминавших гнилые финики или орехи. Только тут Сянь-е сквозь прозрачный запах свежей травы учуял мутно-белый душок протухшего мяса. Сжимавшие коромысло ладони вспотели, колени дрогнули, и в этот самый миг волк подался вперед. И когда волк подался вперед, а его лапы с сизо-белым шорохом переступили в густой траве, Сянь-е одним махом сбросил ведра на землю и выставил перед собой коромысло, целясь волку промеж глаз.

Волк отступил на полшага в заросли, зеленая ненависть пылала в его зрачках, отбрасывая желтый отблеск на землю.

Старик не мигая смотрел на волка.

И волк не мигая смотрел на старика.

Их взгляды с треском столкнулись, и по безмолвному ущелью покатилось раскаленное, желтое, ослепительное эхо. Стук капель оглушал взрывной синевой. Солнце почти скрылось. Время табуном лошадей неслось по застывшим в воздухе взглядам старика и волка. Багряные отсветы на скалах бледнели, с гор в ущелье заструилась прохлада. На лбу Сянь-е выступила испарина, усталость поднималась от ступней к голеням и дальше, к бедрам. Он знал, что долго так не простоит. Он весь день шагал по горам, пока волк отдыхал, лежа в траве. С самого утра Сянь-е ничего не пил, а волк мог утолить жажду водой из озерца. Сянь-е украдкой облизал потрескавшиеся губы, словно провел языком по терновому кусту. Волк, а волк, подумал старик, тебе эту воду все равно одному не выпить. Подумал так и сказал: слушай, уступи мне пару ведер воды, а я взамен принесу тебе миску похлебки из кукурузного толокна. Еще не договорив, Сянь-е крепче сжал в руках ивовое коромысло, так что даже крюки на его концах неподвижно застыли.

Но яростный свет в зеленых глазах смягчился. Волк наконец моргнул, правда, тотчас снова уставился на старика, но Сянь-е ясно видел, что его сизо-каменный взгляд подернулся бархатистой влагой.

Из-за гор палым листом прилетел шелест закатившегося солнца. Сянь-е медленно отвел конец коромысла от волчьего лба и опустил его на траву.

Завтра я приду, сказал он волку, и принесу с собой чашку похлебки.

Волк переступил передними лапами, затем вдруг развернулся и неторопливо побрел вдоль озерца к выходу из ущелья. Немного отойдя, он коротко оглянулся на старика и двинулся дальше, а мягкое молчаливое эхо его шагов летело по длинному ущелью, медленно затухая. Сянь-е глядел ему вслед, пока волк не скрылся за поворотом, и тогда наконец выпустил коромысло, в изнеможении опустился на корточки, вытер испарину со лба, передернул плечами и тут заметил, что его белое исподнее насквозь промокло от пота.

Сянь-е тяжело вздохнул, у него не осталось сил даже подняться на ноги. Сидя на корточках, он подобрался к кромке воды, лег ничком и стал хлебать родниковую воду, словно истомленный жаждой вол. Прохладная влага мигом разлилась по телу и добралась до самых пяток. Вдоволь напившись, Сянь-е умылся и взглянул на небо: красное зарево над скалой сделалось тонким, словно бумага. Он наполнил ведра, поставил их на землю и стал снимать исподнее.

Сянь-е решил искупаться.

Волк, а волк, забравшись в воду, говорил Сянь-е. Ты уступил мне два ведра воды, но где же я раздобуду кукурузную похлебку? Принесу-ка я завтра пару крысиных тушек, я знаю, ты любишь мясо. Совсем я состарился, подумал Сянь-е, силы уже не те, придется уступить. А вот попадись ты мне лет десять назад, да чего там, даже пару лет назад, ты бы судьбу благодарил, что живым остался. Сянь-е молол языком, оттирал с себя грязь, мутил прозрачную воду. Искупавшись, вылез на берег и справил нужду, тем временем тонкое алое зарево над скалой побледнело, оставив по себе только светло-красную тень.

Сянь-е накрыл ведра двумя пучками травы, повесил их на коромысло и стал медленно пробираться к выходу из ущелья. Под тяжестью ведер коромысло гнулось дугой, ведра покачивались в такт шагам, но трава не давала воде расплескаться. Хриплый скрип коромысла бился о скалы, убегая к выходу из ущелья. Я и правда состарился, думал Сянь-е, надо идти потише. Доберусь до тропы, пока совсем не стемнело, а там можно не бояться, луна выведет меня к склону. Приду, побрызгаю на кукурузу водой, и белые пятна перестанут шипеть да расползаться во все стороны.

Сянь-е неторопливо пробирался к выходу, не подозревая, что ему навстречу идет целая стая волков.

Тот бурый волк размером со Слепыша шел впереди, указывая дорогу. Увидев Сянь-е, стая резко остановилась. Но в следующий же миг бурый волк оглянулся на сородичей и смело повел их прямо на старика.

Сянь-е словно громом поразило – он понял, что угодил в ловушку. Зачем же я полез купаться, думал старик. Зачем я так долго сидел у воды. Лучше бы поскорее выбрался из ущелья, шел бы сейчас по тропе, а волки остались бы ни с чем. Крутя в голове эти мысли, Сянь-е принял невозмутимый вид, медленно опустил ведра на землю, снял их с крюков, развернулся и пошел с коромыслом прямо на стаю, будто в грош не ставит таких соперников. Шел он неторопливо, крюки на коромысле покачивались в такт шагам. Стая и Сянь-е двигались друг на друга. Два десятка шагов между ними быстро сократились до десяти, но Сянь-е, по-прежнему спокойный, размашисто шел вперед, словно собирался нырнуть в самую гущу волчьей стаи.

Его выдержка напугала волков, они сбавили шаг и остановились у входа в ущелье.

Сянь-е шел им навстречу.

Два волка во главе стаи отступили на шаг назад. От этого шага сердце у старика немного успокоилось, он уже не чувствовал прежнего смятения и двигался еще быстрее и резче, шаги его так грохотали по ущелью, что со скал посыпались мелкие камешки. Волки бесстрастно следили за приближением старика, наконец Сянь-е дошел до того места, где ущелье сужалось, словно бутылочное горлышко, окинул глазами отвесные скалы и замер на месте. Между скалами здесь было не больше двух шагов, и Сянь-е занял это место, чтобы волки не могли зайти ему за спину и взять в кольцо.

Теперь кто кого перестоит.

Сянь-е до отвала напился воды и не чувствовал ни голода, ни жажды. Главное не отступать, думал старик, если устою на ногах, как знать, может, выберусь отсюда живым. Солнце забрало с неба последние красные тени. Потемневшее небо сделалось одного цвета с волчьими шкурами. В ущелье с тихим шорохом спускалось безмолвие горных сумерек. Пока волки не догадались, что у него на уме, Сянь-е пересчитал их – в стае было девять волков, три больших, четыре размером со Слепыша и два совсем волчонка.

Сянь-е стоял на месте, словно дерево, вросшее в землю.

Бирюзовые глаза волков походили на горящие бусины, развешанные в темноте. Над ущельем нависла черная гора тишины. Сянь-е не шевелился. И не издавал больше ни звука. Наверное, волки поняли, зачем он так бойко шагал им навстречу – чтобы первым занять теснину между скалами. Матерый волк взревел прерывистым сизо-красным воем. И стая снова двинулась на старика.

Сянь-е взмахнул коромыслом и со всей силы ударил им по земле.

Волки остановились.

До них было не больше восьми шагов, в последнем свете сумерек Сянь-е разглядел, что у одного из трех матерых порвано левое ухо, а еще он немного хромал. Сянь-е пристально разглядывал этого волка. Какое-то время они смотрели друг на друга в упор, а потом матерый снова взревел хриплым воем, и стая двинулась на старика. Когда между ними осталось не больше шести шагов, старик перехватил коромысло и замахнулся, целясь в середину стаи, целясь в голову вожака.

Волки снова остановились.

Сянь-е глядел на вожака, краем глаза следя за остальными. Ярче всего глаза горели не у матерых волков, а у двух волчат, которые то выбегали вперед, то возвращались в середину стаи. Их глаза сверкали, словно вода на солнце, а из-под воды проступали смятение и страх. Волчата то и дело оглядывались на вожака. А он в ответ выл сизо-красным воем, понятным одной лишь стае. Последние отсветы на небе померкли, ущелье накрыло кромешной тьмой, а глаза волков сияли, словно изумрудные озерца. От выхода из ущелья потянуло сизым духом волчьих шкур. Он был бледнее, но отчетливей густой и липкой крысиной вони. Сянь-е вспомнил о кукурузе, подумал, что за это время сухотка успела сожрать всю зелень на листьях и перекинуться на стебель. Главное, чтобы она не добралась до сердцевины, думал Сянь-е, если на макушке останется хоть немного зелени, кукурузу еще можно спасти. Старика вырвала из раздумий сизая плеть волчьего воя, он вздрогнул, проморгался и сказал себе: сейчас надо думать только о стае, зазеваешься хоть на секунду – угодишь волкам в зубы. По счастью, волки не заметили, что старик отвлекся. Повинуясь вою вожака, стая двинулась было вперед, но Сянь-е взмахнул коромыслом, крюк ударился о скалу, и по ущелью полетело ледяное эхо, а волки снова отступили.

Противостояние подвесным мостом соединяло глаза вожака и Сянь-е, и каждое движение их век раскачивало мост, заполняя ущелье тревожным эхом. В темноте Сянь-е видел только глаза волков, зеленые бусины зрачков неподвижно висели в воздухе, и стоило им хоть немного сдвинуться с места, как старик взмахивал коромыслом, и бусины снова отступали. Время медленно катилось по воле старика, словно повозка, запряженная старым бессловесным быком. Вышла луна, круглая, словно волчий глаз, стало быть, сегодня середина месяца, пятнадцатое или шестнадцатое число. Налетел ветерок, и по спине у Сянь-е будто проползли земляные черви. Он знал, что это стекает пот. Ноги немели от усталости, по телу разливалась ломота. Неподвижное противостояние с волками выматывало старика куда быстрее привычной работы в поле. Больше всего на свете ему хотелось увидеть, как волки ложатся на землю, устав стоять неподвижно. Пусть хотя бы переступят на месте, чтобы размять лапы. Но волки не шелохнулись. Они стояли полукругом в шести шагах от старика и не сводили с него глаз, неподвижные, словно отесанные непогодой камни. Сянь-е слышал мерный стук, с которым перекатывались их зрачки, видел отсветы на холках, когда ветер со скрипом раздувал жидкую шерсть. Разве мне их перестоять, спрашивал себя старик. И отвечал сам себе: хоть в лепешку расшибись, а стой! Но у волков по четыре лапы, возражал себе Сянь-е, а ты человек на двух ногах, да к тому же старик, восьмой десяток разменял. Силы небесные, отвечал на это Сянь-е, не успела ночь наступить, а ты уже дрогнул, неужто собрался даром сгинуть в волчьей пасти? Один из волчат не выдержал и улегся на землю, даже не посмотрев на вожака. Следом улегся и второй волчонок. Вожак глянул на них и взревел пурпурным воем, в ответ волчата разом обернулись и заскулили, их голоса протянулись в темноте, словно нежные зеленые побеги, и стая снова притихла. Волчата сдались первыми. Но стоило им улечься, как зараза усталости перекинулась на Сянь-е, и его ноги разом обмякли. Хотелось пошевелиться, размять суставы, но вместо этого старик только резко напряг и расслабил мышцы на ногах, дернув коленными чашками, и остался стоять в прежней стойке. Нельзя, чтобы матерые заметили, что ты шатаешься, будто какой-то волчонок, думал Сянь-е. Дашь слабину, и они тут же бросятся в бой. Будешь стоять смирно – выживешь, говорил себе Сянь-е, а начнешь шататься – навсегда сгинешь в этом ущелье. Луна с востока переместилась на юго-запад, спекшийся запах облаков, проплывавших по небу, подсказал Сянь-е, что завтра снова придет жара и солнечные лучи на гребне будут весить самое малое пять цяней. Сянь-е взглянул на небо и в паре десятков шагов от луны приметил густое облако. Подумал, что, когда оно наползет на луну, ущелье ненадолго окажется в тени. Старик стоял на месте, словно вросший в землю пень, и ждал. Наконец луна скрылась за облаком, по коже черным шелком заскользила густая тень, Сянь-е бесшумно согнул сначала одно колено, за ним другое и тут же почувствовал, как забитые каналы в теле прочистились и ноги снова наполнились силой. Сянь-е выпрямил спину, и крючки на коромысле зашелестели, словно рвущаяся влажная бумага. В этот миг тень добралась до стаи, и старик увидел, как зеленые огни, словно огромные светляки, подались вперед. Он взревел и со всей силы застучал коромыслом о скалы. Шум осыпающегося с кручи песка ручейком бежал мимо ног старика, а когда все звуки стихли и тень от облака доползла до выхода из ущелья, Сянь-е увидел, что пять волков из девяти подступили ближе, до них оставалось не больше пяти шагов. По счастью, Сянь-е успел размять ноги, а грохот его коромысла не дал волкам подойти слишком близко, теперь он мог стоять в своей боевой стойке хоть до самого утра.

Мне семьдесят два года, думал Сянь-е, я мостов больше обошел, чем вы дорог.

Пока я стою на ногах, думал Сянь-е, даже не мечтайте ко мне подойти.

Чего они испугались, думал Сянь-е, неужели волки боятся грозного взгляда застывшего недвижно человека?

Наверное, уже полночь, думал Сянь-е, почему иначе веки так отяжелели?

Не вздумай задремать, велел себе Сянь-е, клюнешь носом, и тебе конец. А дома ждут Слепыш с кукурузой.

Волчата внизу закрыли глаза. Сянь-е видел, как четыре самые яркие бусины мигнули и погасли, будто бумажные фонарики. Он бесшумно скользнул правой рукой вдоль коромысла, добрался до левой руки и со всей силы впился ногтями в запястье. Жгучая боль растеклась по телу, спугнув дремоту: она вздрогнула, словно прижженная угольком, спорхнула с век и упала в озерцо лунного света на дне ущелья. Сянь-е вернул правую руку на место. Один волк размером со Слепыша лег на землю, и зеленые огни его глаз тут же спрятались за тяжелыми веками. Услышав, как фыркнул вожак, ослабевший волк какое-то время пытался бороться со сном, но все-таки сомкнул веки.

Ночью время потекло с шелестом, как сквозь густую траву. Звезд на небе убавилось, луна светила холодно и скорбно. Глаза у Сянь-е слипались. Он украдкой оторвал от земли одну ногу и со всей силы наступил на другую, тогда закаменевшие веки немного помягчели. По звездам Сянь-е определил, что полночь уже позади. Словно звуки гонга, что отбивает вдали очередную стражу, в ущелье спускалась вторая половина ночи. Теперь главное не шевелиться, главное – не сходить с места, тогда дремота одолеет и остальных волков.

Так и случилось: влажное покрывало томившей Сянь-е дремоты укрыло и стаю. Еще три бурых волка упали на землю. И даже тихий, но яростный рык вожака не смог их удержать. Наконец стоять остался один вожак. Из целой россыпи зеленых бусин горели только две, Сянь-е смотрел на стаю и тихо торжествовал. Еще бы этот улегся, думал он про вожака. Ляжет на землю, и я смогу потихоньку размять мышцы. Но вожак вовсе не собирался ложиться, а сделал шаг вперед. Стало быть, решил сразиться один на один – при мысли об этом старика снова прошиб холодный пот. Он со всей силы замахнулся коромыслом, но вожак замедлил шаг, вгляделся ему в глаза и, описав дугу по залитому луной ущелью, вернулся в середину стаи, гулко рухнул на землю и опустил веки.

Все огни в ущелье погасли.

У Сянь-е вырвался долгий вздох облегчения, ноги разом обмякли, старик пошатнулся, сердце ухнуло вниз, но все-таки он устоял. И заметил, как глаза вожака сверкнули из-под прикрытых век. Сянь-е понимал, что спать нельзя – вожак только того и дожидается. Он нащупал рядом длинную лозу, вырвал ее с корнем, снял со штанов красный пояс, отцепил крюки с коромысла и связал все это вместе, стараясь посильнее шуметь. Четыре волка из стаи глянули на него и снова закрыли глаза.

Значит, и правда спят.

Под бледным светом луны силуэты спящих волков походили на кучи перепаханной земли. По неровному дну ущелья растекался чистый холодный запах хищника. Сянь-е разулся, ступил босыми ногами на запах, затаив дыхание, перешагнул вперед, натянул самодельную веревку между скалами у самой земли и отступил обратно, привязав свободный конец к своему запястью. Затем облокотился на коромысло, прислонился к скале и захлопнул глаза.

Сянь-е заснул.

Сон унес старика за тысячу ли от ущелья, и время вихрем летело мимо. Вдруг веревка на запястье дернулась, да так резко, будто небо свалилось на землю, и сон старика оборвался. Сянь-е разлепил шелестящие веки, подхватил коромысло и с грохотом наставил его на волков.

Небо успело посветлеть. И луна со звездами попрятались, будто их и не было. Выход из ущелья стал цвета темной воды. Сянь-е проморгался и увидел, что волки оборвали натянутую веревку. Пояс раскинулся между ними и стариком, словно алая река. Волки поняли, что сами разбудили своего врага, и понуро стояли, поглядывая то на грозного и свирепого старика, то на красную змейку пояса. Сянь-е целился в середину волчьей стали, сжимая коромысло так крепко, что ладони постанывали от боли. Он пересчитал волков, в ущелье их было всего пять, еще четыре куда-то ушли. И вожак ушел. Лицо Сянь-е обдало синюшным холодом, он не шелохнулся и не отвел взгляда от стаи, но сердце заполошно металось в груди и грохотало, словно обвалившаяся стена. Сянь-е знал, что, если хотя бы один из тех четырех волков нападет сзади, его ночное бдение закончится, и он навеки сгинет в этом ущелье.

Сянь-е вслушивался в тишину за спиной.

Полотняные башмаки насквозь промокли от холодного пота, Сянь-е будто очутился в луже со студеной водой. Судорожно соображая, куда вожак мог увести остальных волков, он скосил глаза на выход из ущелья и увидел тонкую полоску золотисто-серебряного света. Значит, уже восход, а волки не терпят палящего солнца, если день снова будет знойным, стая отступит, покуда солнце не набрало силу. Раздумья Сянь-е прервал резкий запах мочи, старик хотел посмотреть, кто из волков не удержался и пустил струю, но вдруг услышал над собой шорох осыпающейся земли.

Сянь-е вскинул голову и увидел, как вожак с одним из волчат спускается по скалам к выходу из ущелья. Перевел взгляд на скалу напротив – по ней спускались еще два волка. Все ясно: пока он спал, волки разделились и отправились обследовать скалы за его спиной, чтобы найти спуск в ущелье и взять его в кольцо. К их досаде, ущелье оказалось слишком тесным, а скалы крутыми, словно отвесные стены, и волкам пришлось вернуться ни с чем. Сянь-е торжествовал, а его тело наливалось свежими силами, как небо наливается солнечным светом. И в этот самый миг в ущелье с визгом вонзились рассветные лучи, а со скалы раздался слабый и мутный вой вожака. Услышав его, пятеро волков взглянули на Сянь-е, на ивовое коромысло в его руках, развернулись и тихо поплелись прочь.

Волки отступили.

Утомленные ночным противостоянием, волки уходили из ущелья, то и дело оглядываясь на Сянь-е. А он словно врос в землю, стоял с коромыслом наперевес, не сводя с них пылающего взгляда. У выхода из ущелья стая воссоединилась, волки дружно обернулись, пристально вгляделись в глаза Сянь-е и наконец пошли прочь. Их шаги звучали все тише и тише, пока совсем не смолкли, как последние листья по осени. Старик разжал пальцы, и коромысло упало на землю. Он ощутил, как что-то ползет по ноге, опустил голову и понял, что бледным запахом мочи тянуло вовсе не от волков, а от его собственных штанов.

Сянь-е напустил в штаны от страха.

Он в сердцах шлепнул себя между ног, выругался: старый ты дурень! Потом уселся на землю, чтобы как следует отдышаться, а когда солнечные лучи сделались еще острее, Сянь-е встал и с коромыслом наперевес прокрался к выходу из ущелья, забрался на скалу и огляделся вокруг. Волки и правда отступили – убедившись в этом, старик нацепил на коромысло крюки, подхватил ведра и вышел из ущелья.

Сянь-е взобрался на хребет Балоу по западному склону, подъем был долгий, но он позволил себе только три остановки – боялся, что волки вернутся. Тропа бурым полотном растянулась по неровному гребню, и Сянь-е казалось, что он шагает по спинам застывшего на солнце коровьего стада. Лицо старика светилось от радости и гордости за себя: шутка ли, в одиночку прогнал из ущелья девять волков. Отыскав место поровнее, он опустил ведра на землю, сел перевести дух и увидел вдалеке знакомую стаю – волки поднялись по склону на гребень и скрылись в глубине хребта Балоу.

Вашу мать, ругнулся Сянь-е, сожрать меня хотели? Меня, Сянь-е? Сосунки! Да что мне девять волков! Будь вы хоть стаей тигров, все равно вам со мной не сладить!

Сянь-е прокричал вслед уходящим волкам: возвращайтесь, если духу хватит! Еще постоим хоть день, хоть два!.. И добавил, уже тише: волки ушли, значит, источник теперь мой, источник теперь наш с кукурузой и Слепышом. Сянь-е вдруг вспомнил о кукурузе, об одолевшей ее сухотке, и сердце обдало холодом, он припал к ведру и пил, пока живот не раздуло от воды, наконец жажда с голодом отступили, старик закинул коромысло на плечо и зашагал по тропе к склону горы Балибань.

Он вернулся на свое поле только к полудню, долгие поиски воды и ночное бдение состарили Сянь-е на сотню лет, за несколько часов его жухлая и редкая борода отросла едва не до пояса. У горы Балибань старик почувствовал, что вот-вот рухнет, словно подрубленное дерево, поставил ведра на тропу и сел передохнуть, и тут перед ним вырос Слепыш. Его свесившийся набок горячий язык был изрезан сухими трещинами, а в мертвых глазницах стояли бочаги темно-серой воды. Пес плакал. Он не шел к старику, нет. Он услышал тихую поступь хозяина, учуял прохладный запах воды и нетвердо побрел навстречу, а когда до старика оставалось самое большее пять шагов, пес рухнул на землю, не в силах больше пошевелиться.

Ползи ко мне, говорил ему Сянь-е. Слепыш, ползи сюда, мне и шагу больше не сделать.

Пес прополз на два шага навстречу и застыл, будто мертвый, только влага плескалась в глазницах.

Я знаю, ты сидел тут без еды и воды, говорил Сянь-е. Хорошо хоть, дождался меня живым.

Пес молча уставил слепые глазницы на солнце.

В груди у старика похолодело. Что, кукуруза погибла? – с тревогой спросил он Слепыша. Пес понурил голову, слезы хлынули из глазниц и со звоном закапали на тропу.

Опираясь на коромысло, Сянь-е нетвердо побрел к кукурузе, взрывая ногами раскаленную красную пыль. Когда он поравнялся с навесом, сердце с грохотом ударилось о ребра. Беспощадные солнечные лучи вытравили всю зелень с кукурузных листьев, даже иссиня-белые прожилки спеклись до жухлой желтизны. Конец, подумал старик, погибла моя кукуруза, и никакая вода уже не спасет. Не ты обыграл волков, бранил себя Сянь-е, а волки тебя обыграли. Поняли, что кукуруза погибла, вот и отступили. Они и не собирались тебя жрать, волки заперли тебя в ущелье, чтобы погубить кукурузу! Дряхлое горе залило старика проливным дождем. И в тот самый миг, когда Сянь-е окончательно сдался, когда он стекал по коромыслу, словно куча грязи, чтобы без сил распластаться по земле, его взгляд задержался на макушке кукурузного стебля, и среди сухой бахромы увядших листьев в глаза ему с грохотом бросилась капелька зелени.

Старик уронил коромысло и подошел к стеблю.

Кукуруза была жива, солнце не успело вытравить последнюю бледную зелень из сердцевины ее стебля. Старик развернул на ладони сухой лист и увидел на его изнанке целую россыпь зеленых шелковых крапин, они сияли в просветах между сухими пятнами, словно звезды на ночном небе. А изогнутая луком жилка медленно несла по листу последние остатки влаги.

Сянь-е со всех ног бросился к тропе.

С полпути вернулся к навесу за чашкой, поднялся на гребень, зачерпнул воды из ведра и поставил чашку перед Слепышом: кукуруза пока жива, как напьешься, принеси чашку к навесу. Подхватил ведра и вернулся на поле. Там он припал к ведру, набрал полный рот воды, притянул к себе стебель и обрызгал макушку мелкими каплями. В тот же миг по желтому, спекшемуся от солнца воздуху расстелилась зеленая влага. Капли бились о раскаленное железо солнечных лучей, бледно шипели и исчезали в огненных пастях, не успев долететь до земли. Старик семь раз обрызгивал макушку стебля водой, пока на ней не осталось ни пылинки, словно обложной дождь пролился на гору Балибань и шел семь дней и семь ночей кряду. И когда зеленое пятнышко на макушке снова налилось соком, Сянь-е поставил ведро рядом со стеблем и стал поливать кукурузные листья. Он зачерпывал воду из ведра, лил ее на лист и подставлял чашку, чтобы собрать лишние капли. Потом снова наклонялся и зачерпывал воду. Капли падали в чашку, бренча по толстым струнам солнечных лучей. Добравшись до четвертого по счету листа, Сянь-е увидел, как на поле с чашкой в зубах спускается Слепыш. Пес оставил чашку под навесом и встал рядом с хозяином. Поди не напился, спросил его старик. В источнике воды еще много, пей сколько влезет. Пес покачал головой и тронул лапой лист кукурузы.

Листья все целые, сказал ему старик. Пей, не бойся.

Пес облегченно выдохнул и улегся на землю подле Сянь-е, тихий и умиротворенный.

Наклонившись зачерпнуть воды, Сянь-е заметил на земле позади Слепыша черный холмик, похожий на гнилой баклажан. Пригляделся и увидел на холмике красные пятна, точь-в-точь как ягоды жужубы. Старик подошел ближе, поддел холмик ногой, оказалось, это дохлая крыса. Осмотревшись, Сянь-е увидел возле кукурузы еще несколько тушек. Вышел за ограду и нашел еще семь или восемь дохлых крыс, разбросанных по участку, на всех тушках виднелись следы зубов и корки спекшейся крови, похожие на сушеные жужубы. Всех этих крыс прикончил Слепыш, тут и гадать не надо. Старик свистнул пса, спросил: твоя работа? Слепыш потянул хозяина за руку, подвел к кукурузе, и Сянь-е увидел в основании стебля следы крысиных зубов. А под ними – загустевшую на солнце желто-синюю смолистую каплю стебельного сока. Сянь-е сел подле кукурузы, оглядел ранку, дотронулся пальцем до смолистой капли и погладил пса по голове: Слепыш, что бы я без тебя делал! В следующей жизни пусть я буду собакой, а ты – моим хозяином. Или становись моим сыном, будешь как сыр в масле кататься. Глазницы Слепыша увлажнились, старик вытер ему слезы и поднес новую чашку воды. Пей, Слепыш, пей вдоволь. Мне скоро снова идти за водой, а ты останешься сторожить кукурузу.

Наконец кукуруза снова ожила. Сянь-е три дня поливал ей листья, вычерпал всю воду из ведра. А наутро четвертого дня увидел, как по макушке кукурузного стебля щедро разливается зелень. И листья у кукурузы ожили, зеленые крапины с нижней стороны просочились на верхнюю и расползались во все стороны, словно капли воды по бумаге, и под натиском зелени сухотка понемногу отступала. Спустя еще несколько дней даже с дальних гор можно было разглядеть, как одинокий зеленый стебель на поле старика гордо качается под солнечными лучами.

Но пришла новая напасть: у старика со Слепышом закончилась еда. Они и так сидели впроголодь, за день съедали всего полчашки пустой похлебки, а теперь и этого не осталось. В первый голодный день Сянь-е кое-как отшагал восемьдесят ли до источника и обратно, принес на коромысле два ведра, наполненные до половины. На второй день взял коромысло и едва поднялся на гребень, как в глазах потемнело, а голова до того закружилась, что и шагу было не сделать. Сянь-е понял, что не дойдет до источника, спустился на поле и вместо еды набил живот водой из котла. Третье утро старик встретил, привалившись к столбу навеса, он смотрел, как поднимается солнце, как его отточенные лучи с треском вонзаются в землю, как уходит за горы месяц. Сянь-е притянул к себе слепого пса, сказал ему: давай спать, Слепыш, сон утоляет голод. Но сам не мог заснуть, и когда лучи добрались до его лица, а от кожи запахло гарью, старик не выдержал и пошел облегчиться, ведь с утра он выпил уже полчашки воды, чтобы заглушить голод. Но стоило ему облегчиться, и голод усилился. Сянь-е пил, ходил по нужде, снова пил, и скоро воды в котле осталось на донышке.

Больше пить нельзя, сказал Сянь-е. Это для кукурузы.

Солнце поднималось все выше, лучи весили уже полных пять цяней.

Солнце, ети ж твое кладбище, выругался Сянь-е.

Скоро лучи весили пять с половиной цяней, их пухлые пальцы тыкались старику прямо в макушку.

Слепыш, спросил Сянь-е, долго мы так протянем?

Когда лучи набрали почти шесть цяней веса, Сянь-е потрогал живот Слепыша, он оказался мягким, как ил.

У меня и то мяса больше, сказал Сянь-е. Виноват я перед тобой, Слепыш.

Потом потрогал кожу у себя на животе, словно провел рукой по листу бумаги.

Надо поспать, Слепыш, сказал старик. Как проснемся, будет нам еда.

Не говоря ни слова, пес улегся у ног хозяина. Его длинная тонкая шерсть щепилась, и каждый волосок напоминал ветвистый, увенчанный метелкой кустарник. Сянь-е старался уснуть, но стоило ему закрыть глаза, как из живота раздавался оглушительный грохот. Так прошел еще один день, наконец солнце покатилось к западной гряде, и Сянь-е в самом деле заснул, а когда снова открыл глаза, лицо его просияло улыбкой. Он встал, цепляясь за столб навеса, поглядел на заходящее солнце, прикинул, что сейчас его лучи весят самое большее четыре цяня, и крикнул: что, извести меня хочешь? Да ты хоть знаешь, с кем связалось? Сосунок, хочешь извести старика Сянь-е!

Сянь-е скудной струей помочился на заходящее солнце и сказал распластавшемуся на земле Слепышу: вставай! Я же говорил, как проснемся, будет нам еда. Я не соврал!

Пес с трудом поднялся с земли, примятая шерсть на боку свалялась в колтуны и пахла желтой гарью.

Угадай, что мы будем есть, спросил старик.

Пес растерянно смотрел на хозяина.

А я скажу, ликовал Сянь-е, мы будем есть мясо!

Пес вскинул морду, уставив на хозяина пустые глазницы.

Самое настоящее мясо, повторил Сянь-е.

Услышав эти слова, солнце злорадно усмехнулось и скрылось за горой. Жара отступила, на хребте повеяло прохладой, она вилась по горам, будто синяя шелковая нить. Сянь-е взял лопату, пошел на край поля и выкопал яму глубиной в один чи и пять цуней, круглую, словно лунка под саженец. Сбил лишнюю землю со стенок, и они стали неприступными, как отвесные скалы, затем развел огонь, вскипятил немного воды, наскреб со дна мешка щепоть кукурузного толокна, размешал толокно в кипятке, вылил кашицу в чашку и поставил ее на дно ямы. Смеркалось, в горах повисла такая тишина, что можно было расслышать торопливые шаги наступающей ночи. Влажная прохлада поднялась со дна оврага и туманом укутала Сянь-е и слепого пса. Они сидели у навеса поодаль от ямы и прислушивались к каждому шороху, а сменившая сумерки ночь укрывала их, будто слой чернозема.

Как думаешь, спросил Сянь-е, угодят крысы в нашу ловушку?

Пес лежал и слушал, прижав ухо к земле.

Лунный свет разлился по горам, и земля на хребте стала одного цвета с водой. В наступившей тишине Слепыш в самом деле услышал плеск крысиных лапок по лунному свету. Сянь-е бесшумно подполз к яме и увидел в ней трех крыс, отчаянно сражавшихся за приманку. Старик накрыл яму одеялом, и крысы притихли.

Той ночью Сянь-е и Слепыш поймали тринадцать крыс, в свете луны освежевали тушки, сварили их в котелке, и по окрестным горам поплыл запах мяса, приправленный вонью крысиных шкур. Перед самым рассветом Сянь-е уснул, а проснулся, когда солнце было на высоте трех жердей, выбросил шкурки в овраг, взял коромысло и пошел к источнику за сорок ли от своего склона.

Долгое время старик и пес проводили дни в тишине и праздности, не зная тревог и забот. Несколько десятков крысиных нор на хребте они превратили в ловушки, придав им форму кувшинов с узким горлышком и отвесными стенками: если крыса попадала в такую ловушку, наружу ей было не выбраться. Каждый вечер старик варил похлебку из собранных по полям кукурузных зерен, ждал, когда по склону разольется золотистый аромат, затем ставил чашку с похлебкой на дно ловушки и со спокойной душой ложился под навесом, дышал прохладой, дремал. На следующее утро из ямы доносился бледный горестный писк нескольких крыс. А бывало и такое, что Сянь-е приходилось свежевать сразу полтора десятка тушек. Еды хватало на день, а то и на два. Через день Сянь-е ходил с коромыслом к источнику, набирал полные ведра, и дни его текли спокойно, словно вода в широкой реке. И кукуруза целая и невредимая выглядывала из-за ограды, а спустя две недели после того, как на макушке появились метелки, кукурузный стебель вдруг надулся и на глазах у старика из него проклюнулся початок размером с большой палец. В свободные минуты Сянь-е подходил к початку и беседовал со Слепышом. Говорил ему: Слепыш, как думаешь, успеет он к завтрашнему утру вырасти размером со скалку? Пес видел, как радуется старик, и в ответ лизал ему ноги. Сянь-е трепал Слепыша по спине, говорил: от завязи початка до сбора урожая проходит месяц и десять дней, где же ему за ночь так вырасти. А иногда говорил: Слепыш, погляди, что за беда с нашим початком! Как был с палец толщиной, так дальше и не растет! Пес шел проверить, а старик смеялся: ты же слепой, где тебе увидеть! Початок давно уже толще моего пальца!

Однажды старик вернулся на поле с полными ведрами, полил кукурузу, взрыхлил землю вокруг стебля и вдруг увидел, что на початке появились рыльца – белые, словно сухое молоко, они густо торчали из макушки, точь-в-точь как пушок у новорожденного. Старик долго стоял, любуясь початком, потом наконец рассмеялся и сказал: Слепыш, скоро будем собирать урожай! Видал, Слепыш? Скоро будем собирать урожай!

Не услышав ответа, Сянь-е оглянулся, ища глазами пса, и увидел, что он стоит у края оврага и доедает шкурки от вчерашних крыс, давясь жаркой вонью и мелкими клочками шерсти. И как тебе не противно, спросил Сянь-е. Ничего не отвечая, пес подошел к ловушке. Старик заглянул внутрь и обмер: на дне ямы сидела всего одна крыса. Впервые за две недели ловушка принесла так мало добычи. Позавчера крыс в яме было пять, вчера четыре, а сегодня всего одна. Тем же вечером Сянь-е отправился на соседний гребень и выкопал там несколько новых ловушек, на дне каждой ямы оставил немного зерен, но когда на следующее утро пришел за добычей, в половине ловушек было пусто, в остальных сидело всего по одной крысе.

Сытые времена, когда каждая ловушка приносила Сянь-е полдесятка, а то и полтора десятка крыс, остались позади. И однажды все ловушки оказались пустыми, тогда Сянь-е в одиночестве поднялся на гребень, взвесил солнечные лучи, которые с каждым днем только тяжелели, и пока он стоял под злобным колючим солнцем, его сердце зарастало тревогой. Стоило семенам тревоги попасть в сердце, как они разрослись в целый лес, безбрежный и необъятный. Наконец старик нашел в одной из ловушек крысу, принес ее к навесу, освежевал и сварил, завернул тушку в тряпицу, потрепал Слепыша по голове и велел ему сторожить поле, а сам отправился в путь. Сянь-е потерянно брел по тропе, не разбирая, куда идет, миновал пять деревень, пока не дошел до гребня самой высокой горы. Там он остановился, посмотрел в глаза солнцу, взвесил в руке его лучи, тяжело вздохнул и присел в тени под скалой. Скала была отвесной, будто стена, с нее то и дело сыпался дождь из земли, не стерпевшей жгучего солнца. Поля на ближнем склоне лежали под сетью сухих трещин, а извилистые горные кряжи напоминали языки пламени, пляшущие на объятой огнем земле, такие яркие и горячие, что у старика припекало кожу в уголках глаз. Сянь-е посидел немного в раскаленной дожелта тени утеса, вытащил из кармана тряпицу, развернул ее и увидел, что нежное крысиное мясо, розовое и блестящее, словно разрезанная редиска, за несколько часов пути сделалось темно-серым, будто его вываляли в грязи. Сянь-е понюхал тушку и вместо мясного аромата учуял пыльное зловоние, приправленное белесым запахом плесени. Старик оголодал с долгой дороги и решил не брезговать. Оторвал лапку, поднес ее ко рту и тут заметил, что в мясе копошатся личинки, точно глянцево-белые рисовые зернышки. Сянь-е звонко передернуло, он чуть было не выбросил тушку, но в последний момент передумал.

Старик зажмурился и запихал в рот крысиное тельце вместе с головой, перемолол мясо челюстями и резко сглотнул, а следом отправил в рот лапки.

Открыв глаза, Сянь-е увидел на обожженной земле два глянцевых опарыша, но спустя мгновение они уже высохли в пыль.

На поле старик вернулся с сумерками на плечах. Всю ночь провел без сна, лежа подле кукурузного стебля, и как Слепыш к нему ни ластился, Сянь-е не сказал ни слова. Молча глядел на небо, глядел на початок, на его покрасневшие рыльца, а на рассвете вдруг встал и зашагал в деревню, ступая по чистому утреннему свету.

Хребет затих, огромный и необъятный. Пес проводил старика до гребня и вернулся сторожить кукурузу.

Ждать, когда Сянь-е вернется на поле.

Сянь-е объявился на поле к полудню. Прикатил из деревни огромный бурый чан. Поставил его неподалеку от кукурузного стебля, вытащил из ловушки на гребне крупную крысу, взял ее за загривок, отнес к навесу, заколол ножом и выпустил кровь в чашку. Шкурку скормил Слепышу, тушку отварил вместе с кровью, бульон выпил, а мясо завернул в тряпицу, взял коромысло и отправился в путь.

Сянь-е решил натаскать воды, чтобы наполнить чан до краев.

Он посчитал: на окрестных склонах они вырыли почти четыре десятка ловушек, в ловушках осталось всего девять крыс. Чтобы не умереть с голоду, в день им со Слепышом нужно съедать хотя бы одну крысу. Значит, через девять дней есть будет нечего. На полях больше не осталось ни одного зерна из посеянных крестьянами. В деревнях не осталось ни щепотки муки, ни зеленого стебелька. Солнечные лучи наливались тяжестью, прибавляя по цяню в день, а початок требовал воды и подкормки. За девять дней Сянь-е должен был наполнить чан водой, тогда початок созреет, даже если они со Слепышом сядут посреди поля и умрут от голода. Сянь-е в одиночестве шагал по горной тропе, устеленной толстым слоем пыли, кожу терзали острые жала солнечных лучей, ноздри щекотала гарь от подпаленной бороды. Он положил тряпицу с тушкой в ведро, прикрыл ее сверху соломенной шляпой, стер ладонью пот со лба и облизал пальцы. Когда пот защекотал колени, старик сел на корточки и слизал соленые капли, чтобы вернуть их обратно в живот. Сянь-е не хотел даром скармливать солнцу воду, вытопленную из своего тела. Благо каждый день он выходил в путь еще до рассвета и начинал слизывать с кожи пот, когда до источника оставалось всего пять или шесть ли. К полудню он был уже в ущелье. До отвала пил свежую воду, заедал ее крысиным мясом, набирал два ведра воды и отправлялся в обратный путь. Если хотелось пить, припадал к ведру и делал несколько жадных глотков. На обратном пути солнце весило если не целый лян, то уж точно восемь, а то и девять цяней. Сянь-е слышал, как стекают по телу струйки пота. В такие минуты он больше не роптал на солнце, не сетовал на засуху, только спрашивал себя: почему так дрожат ноги, неужели я совсем состарился? Иные старики в деревне на восьмом десятке зачинали детей, а я не могу поднять два ведра на коромысле! Но когда с дрожью в ногах было уже не сладить, Сянь-е ставил коромысло на землю и давал себе отдых, припадал к ведру и пил, пока живот не раздует. Чтобы одолеть сорок ли пути с полными ведрами, ему приходилось делать двадцать, а иной раз и тридцать остановок. Во время каждой остановки старик пил воду. Чем больше он пил, тем больше потел, тем больше приходилось пить. И сколько бы остановок он ни делал, сколько бы воды ни выпивал, к концу пути от двух полных ведер оставалось всего одно.

За пять дней чан на треть наполнился водой, но и крыс в ямах стало на пять меньше. Кукуруза так ярко зеленела под солнцем, будто ее выкрасили чернилами. Но покрасневшие рыльца не спешили темнеть, хотя початок был уже размером с небольшую морковь. И метелка на макушке стебля не сохла и не желтела. Покуда метелка зеленая, а рыльца красные, початку еще зреть да зреть. Вечером Сянь-е лежал на земле, варясь в горячей крови горного заката. Он протянул руку к пухлому зеленому початку и ощутил под пальцами такую мягкость, что сердце невольно обдало холодом. Когда же он созреет, спрашивал себя Сянь-е. Эдак нам ждать урожая еще дней двадцать, а то и целый месяц. Он посчитал: люди ушли из деревни четыре месяца назад. Обычно кукуруза зреет четыре с половиной месяца, но этот початок почему-то не хотел давать зерна в отведенный ему срок, омрачая дни старика моросью новой печали. Старик со Слепышом обошли все ловушки на хребте, новых крыс нигде не было. Наконец Сянь-е лег навзничь на сквозняке у тропы, бурый жар раскаленной земли залезал ему в спину и отправлялся с топотом гулять по телу. Пес лежал подле старика, такой тощий, что казалось, ему уже не хватит сил подняться. Из ловушки доносился слабый писк оголодавшей крысы, и чем дольше старик и пес слушали ее жалобы, тем сокрушительнее становился голод.

Пес обернулся к яме, в которой сидела крыса, но с места не сдвинулся.

Сянь-е глядел в небо и молчал, молчал целую вечность.

Наконец он перевалился на бок, и по горам поплыло тревожное эхо. Слепыш решил, что хозяин сейчас заговорит, подался к нему, но Сянь-е молча встал и побрел на поле. Ощупал кукурузный початок, пробормотал что-то себе под нос, взял коромысло и, не дожидаясь утра, зашагал на север.

Той же ночью Сянь-е вернулся с двумя ведрами на коромысле. На этот раз оба ведра были полные, дорогой он ни разу не останавливался, чтобы напиться. Полтора ведра Сянь-е перелил в чан, из остатков полил кукурузу и наполнил миску Слепыша, потом сварил крысу, взял коромысло и снова отправился на север.

По ночам Сянь-е приносил на коромысле два полных ведра, днем приносил еще одно, и за три дня чан наполнился до краев.

Пока последние силы не покинули тело, а девятая крыса не перекочевала из ловушки к ним в животы, Сянь-е решил сходить к источнику и принести еще два ведра воды. Этой воды им со Слепышом надолго хватит, чтобы утолять голод и жажду. Он не рассчитывал на дождь, но надеялся продержаться до сбора урожая и сорвать початок. Один кукурузный росток к сбору урожая превращается в целую пригоршню золота. В созревшем початке зерна стоят в двадцать три ряда по тридцать пять штук в каждом, значит, початок принесет старику несколько сотен, почти тысячу зерен. Прошло уже четыре с половиной месяца, как ни крути, а приближалась пора урожая, в полдень Сянь-е уловил вязко-желтый горячий дух зреющих зерен. А к ночи этот запах сделался чистым, словно кунжутное масло, он волнами разливался по воздуху, ложился на землю сырыми шелковыми нитями.

Когда луна добралась до середины неба, Сянь-е в последний раз пошел за водой. На гору вернулся после полудня, в дороге сделал сорок одну остановку, осушил целое ведро. С остатками воды он добрел до гребня горы Балибань, там сел на тропе и просидел так до самой темноты. У Сянь-е не осталось сил, чтобы донести ведро до навеса, он решил оставить его на тропе, а пока пойти и сварить последнюю крысу. Это была самая крупная крыса из девяти, длиной в целый чжа, с налитыми кровью глазами. Но когда старик добрел до дальней ловушки, оказалось, что крыса исчезла – на дне ямы осталась лишь пыль, которую она соскребла со стенок. Сянь-е оцепенело опустился на корточки и тут заметил в ловушке собачьи следы, а между ними виднелись клочки крысиной шерсти и пятна крови, словно рассыпанные ягоды жужубы.

Сянь-е сидел у ямы, пока не стемнело.

Взошла луна, и Сянь-е усмехнулся, его молчание треснуло, словно тонкий лед. Старик встал, взглянул на подернутую дымкой луну и проговорил: съел – и хорошо. Значит, я могу сказать все как есть, Слепыш. Нам остается одно из двух: или ты меня съешь и будешь сторожить кукурузу, или я тебя съем и останусь ждать урожая. Я наконец могу сказать тебе это, Слепыш. Больше не нужно искать предлог. Сянь-е побрел к своему полю, ноги его ослабли, но пока еще слушались, а добравшись до гребня, он смог даже поднять ведро и перетащить его к навесу.

Слепыш лежал под навесом. Услышав поступь хозяина, он встал, но не шагнул навстречу, а молча попятился назад и лег под оградой из циновок. В густом свете луны клубился раскаленный белый жар. Сянь-е поставил ведра на землю, откинул циновку и заглянул в чан – он был полон до краев. Старик разулся, вытряхнул камешки из башмаков, глянул на плеть, прокашлялся и тихо сказал: Слепыш, поди сюда.

Первый раз за несколько дней старик окликнул пса. В свете луны было видно, как Слепыш весь подобрался, с трудом встал и несмело шагнул к хозяину, редкая шерсть на его хребте еле слышно дрожала. Сянь-е отвел взгляд и сказал: не бойся, Слепыш, съел и съел. Все равно еды больше не осталось, пускай ты съел мою долю, я тебя не виню. Я должен тебе кое-что сказать, Слепыш, отвернувшись, проговорил Сянь-е. На всем хребте, на сто ли вокруг больше нет ни зерна, ни крыс, и через три дня мы с тобой так оголодаем, что сил не останется слова вымолвить. Тогда, если хочешь жить, съешь меня вместо мяса, только береги кукурузу. Люди вернутся, приведи их сюда, покажи им этот початок. Если же ты благодарен за то, что я кормил тебя эти месяцы, если хочешь, чтобы я остался жив, то позволь мне съесть тебя и дождаться урожая. Слепыш, говорил старик, теперь дело за тобой, хочешь жить – иди и схоронись где-нибудь, а через три дня, через пять дней возвращайся, я к тому времени буду уже доходить. Сказав так, Сянь-е провел рукой по лицу, и ладонь его намокла от слез.

Слепыш стоял и безмолвно слушал хозяина, а дослушав, тихо подошел к ногам Сянь-е, медленно подогнул передние лапы, задрал исхудавшую морду и молча уставил на старика сухие колодцы глазниц.

Сянь-е понял, что пес упал перед ним на колени.

Поднявшись с колен, Слепыш медленно побрел к очагу, зубами снял крышку с котла и достал что-то из воды.

Он положил у ног Сянь-е крысиную тушку с содранной шкурой. В свете луны мокрая тушка отливала сизым, и старик с одного взгляда понял, что Слепыш не выпустил кровь. Сам он всегда вспарывал крысам брюхо, вынимал потроха и ждал, когда вся кровь стечет. Сянь-е взял в руки лиловую тушку, присмотрелся – мясо было так густо покрыто следами собачьих зубов, что напоминало пчелиные соты. Сянь-е вздохнул: ты все-таки ее не съел? Надо было съесть, зачем оставил. Старик вдруг пожалел, что так рано завел разговор о смерти. Посмотрел при свете луны на крысиную тушку и сказал: у нее все брюхо сизое, лучше бы я ее ножом заколол.

Пес лежал, опустив морду на ноги Сянь-е.

На следующий день старик сварил крысу, половину тушки отдал Слепышу: ешь, сколько проживем, столько и проживем. Пес к мясу не притронулся, тогда старик разжал ему челюсти и просунул в пасть крысиную голову и кости с трех лапок. Остальное мясо медленно съел, разглядывая кукурузный початок. Он знал, что это лиловое мясо – его последняя еда, дальше останется только лечь на землю и ждать, когда голод заберет последние силы. Ничего, и так довольно пожил, семьдесят два года в горах – долгий век. Хребет поразила страшная засуха, а он протянул целых полгода без воды и припасов, да еще вон какую кукурузу вырастил, на три головы выше себя, листья длиннющие, широченные, а початок уже величиной с редьку. Разглядывая рыльца початка, Сянь-е дожевал мясо и принялся звонко обсасывать пальцы. И тут ему почудилось, будто на щеку опустилась снежинка. Сянь-е задрал голову да так и застыл с пальцами во рту. Он увидел, что желто-белая макушка стебля вдруг за одну ночь сделалась красно-черной, а с метелок посыпался мелкий, будто мякина, пух. Значит, началось опыление, початок дает завязь, и скоро можно будет собирать урожай. Сянь-е поглядел на небо – колючие белые лучи рассекали воздух, со стуком наскакивая друг на друга. Подул бы ветерок, подумал Сянь-е. Раньше в эту пору всегда дул ветер. Тогда все рыльца быстро опылятся, а зерна созреют крепкие, как на подбор. Сянь-е вынул пальцы изо рта, вытер их об исподнее и стал осторожно ощупывать кукурузный початок. Его ладони коснулись толстых листьев и нащупали мягкое туловище размером со спелую редьку, покрытое неровными бугорками, от которых саднило пальцы. Сердце старика стукнуло и остановилось, словно в нем захлопнулась какая-то дверь. Руки замерли на початке, лицо окаменело, губы плотно сжались. Спустя мгновение Сянь-е уже не сомневался, что мягкие неровные бугорки – это завязавшиеся в початке зерна, и дверь в сердце снова распахнулась, и оно с грохотом заскакало, застучало в груди молотком. Лицо старика светилось от радости, словно под смуглой морщинистой кожей побежала бурная речка. Ладони, обхватившие початок, зудели, как от лишая. Он убрал руки с початка, подул на ладони, сходил к сухой софоре за мотыгой и принялся перекапывать землю вокруг стебля. Мотыга мерно взлетала и опускалась, земля из-под нее летела меленькая, словно пшено или просо, сдобренная жарким золотым духом осеннего урожая. Сянь-е пятился с мотыгой от стебля к ограде, не пропуская ни клочка земли, от натуги его дыхание сделалось коротким и рваным, словно старая пеньковая веревка. Дойдя до ограды, он отвязал циновку от колышков и бросил ее под софорой. Пес растерянно бродил вокруг хозяина, а тот молча перекапывал землю, пятясь от колышков к чану с водой. И только когда чан звонко и влажно застонал от нечаянного удара мотыгой, Сянь-е резко остановился, постоял секунду в оцепенении, и лицо его осветилось улыбкой. Слепыш, сказал Сянь-е, наступает пора урожая, у кукурузы завязались зерна!

Слепыш облизался.

Сянь-е повалился на землю и проговорил, глядя в небо: вот я и дождался, скоро собирать урожай.

Пес лег рядом и стал лизать ему пальцы.

И Сянь-е заснул, убаюканный шершавой щекоткой собачьего языка.

Проснувшись, старик внимательно осмотрел кукурузный стебель, и радость на его лице погасла. Темно-зеленые листья заметно побледнели, и в зелени сквозила желтизна. Желтизна виднелась и на нижних листьях, и у самой макушки. Сянь-е всю жизнь провел в поле, он понимал, что значит эта желтизна: кукурузе не хватает подкормки. В пору завязи кукурузе нужно больше удобрений, тогда початок наполнится зернами. Лучше всего подкормить стебель людским навозом. Раньше в эту пору Сянь-е каждый кукурузный стебель угощал целым ковшиком из нужника. И его поле всегда было самым урожайным в деревне, что бы он ни сажал, хоть пшеницу, хоть бобы, хоть гаолян. На всем хребте Балоу никто не мог сравниться со стариком Сянь-е. А теперь Сянь-е стоял перед стеблем, от сухости губы его потрескались, все равно как земля на хребте, но он терпел и не пил, Слепышу тоже не давал воды, даже полчашки. Он не знал, где достать удобрений для кукурузы, все отхожие места в деревне дымились от сухости, а если где и остался навоз, пользы от него теперь было не больше, чем от охапки хвороста. Старик со Слепышом уже много дней не ходили по большой нужде, крысиное мясо и кости без остатка рассасывались в желудке и кишках. Сянь-е вспомнил про крысиные шкурки, спустился в овраг, но ничего не нашел. Наверное, Слепыш доел их, пока он ходил за водой. Сянь-е, отдуваясь, выбрался из оврага, хотел спросить Слепыша про шкурки, но вместо этого молча поглядел на него и побрел к очагу, зачерпнул из котелка чашку мясной похлебки со звездочками жира, выпил и сказал Слепышу: если пить захочешь или оголодаешь, пей прямо из котелка. Взял мешок и отправился в деревню искать удобрения.

Сянь-е вернулся из деревни с пустым мешком, он шел, опираясь на бамбуковую палку, и через каждые три шага останавливался передохнуть. Силы его совсем покинули, добравшись до поля, старик уронил мешок на землю, забрел под навес и увидел, что пес так и не сдвинулся с места, и похлебка в котелке стояла нетронутой. Сянь-е пересчитал звездочки на воде: их по-прежнему было одиннадцать. Ты что, не пил? – спросил он Слепыша. Пес слабо шевельнулся, тогда Сянь-е зачерпнул из котелка полчашки похлебки и проглотил сразу пять звездочек из одиннадцати. Повернулся к Слепышу: остальное тебе. И побрел к кукурузе. За то время, пока его не было, желтизна на листьях сгустилась, укрыв под собой всю зелень. Почему же ты загодя не припас удобрений, бранил себя Сянь-е. Ты ведь деревенский старик! Ети твое кладбище, почему же ты не подумал, что в пору завязи кукурузе нужна подкормка!

Той ночью Сянь-е лег спать под стеблем, а на следующее утро увидел, что с нескольких листов зелень совсем сошла, их будто обернули желтой бумагой.

На следующую ночь Сянь-е снова лег спать под стеблем, а когда проснулся, увидел еще два вялых пожелтевших листа, и красные рыльца на початке тоже начали сохнуть раньше срока. Сянь-е пощупал початок, он был мягким, точно глина, даже мягче костей в его теле, и неровные бугорки, от которых саднило пальцы, теперь как будто разгладились.

На третью ночь Сянь-е не стал ложиться под кукурузным стеблем, а взял лопату и выкопал яму в пять чи длиной, полтора чи шириной и три чи глубиной. Человеку в такой яме будет тесновато, а собаке свободно.

Сянь-е выкопал могилу.

Он выкопал ее у самого стебля, в одной из стенок виднелись обнаженные корни. Докопав, Сянь-е лег на землю передохнуть, потом встал и заглянул в котелок: на дне по-прежнему плавало полчашки похлебки, шесть нетронутых звездочек жира причалили к краям котелка. Старик решил допить похлебку, полез в котелок ложкой, но в последний момент передумал. Он говорил Слепышу, что это его доля. Три дня прошло, сказал Сянь-е, чего же ты не пьешь? А, Слепыш?

Пес лежал под навесом. Третьи сутки он лежал под навесом без единого движения, спину его поливала ночная прохлада. Пес поднял голову, уставил слепые глазницы на старика, но ничего не ответил и снова уронил морду на лапы. Небо начинало бледнеть, ночь отступала с хребта, ей на смену приходил новый день. Припав к чану, Сянь-е сделал несколько глотков, достал ножницы и пробуравил стенку чана у самого дна.

Из чана засочилась вода, и Сянь-е залепил дырочку горстью земли. Ну вот, все дела были сделаны, Сянь-е положил лопату у края ямы, накрыл чан циновкой, свернул одеяло на лежанке, а посуду убрал к столбу, потом снова подошел к кукурузе, поглядел, как ползет по листьям вялая желтизна, ощупал мягкий, будто бурдюк, початок, отвернулся, и тут из-за восточной гряды вынырнуло солнце, а по горам безбрежным кровавым океаном разлился алый рассвет. Сянь-е стоял между кукурузой и навесом и вместо горных кряжей видел внизу тучное стадо пасущихся коров с красными спинами. Он понимал, что ослабел, что взгляд мутится от слабости. Потер глаза, посмотрел в небо и увидел чешуйки облаков с золотыми каймами, они резвились, встречая солнце, словно стайка рыбок в алом пруду. Старик подумал, что днем лучи будут весить по меньшей мере лян и четыре цяня. Он взглянул на столб с весами, подошел к Слепышу, взял его в охапку и переложил в могилу, чтобы пес потерся шкурой о стенки, затем вытащил наружу и сказал: Слепыш, одному из нас пора умирать. Кто останется жив, пусть похоронит мертвого в этой могиле. Сказав так, старик погладил пса по спине, утер ему слезы и достал из кармана медяк. Он положил медяк на ладонь иероглифом вверх, взял правую лапу пса и провел ей по монете. Пусть судьба решает, кому жить, а кому умирать, сказал Сянь-е. Я подброшу монету, и если она ляжет иероглифом вверх, я спущусь в эту яму и стану удобрением кукурузе, а ты меня закопаешь. Если же монета ляжет иероглифом вниз, ты спустишься в яму и станешь удобрением, а я тебя закопаю.

Сухие колодцы глаз Слепыша неотрывно глядели на монету, мутные черно-красные слезы лились из глазниц и капали на землю, вынутую из могильной ямы.

Не плачь, сказал Сянь-е, если я вернусь в этот мир животным, то приму твой облик. А если тебе после смерти суждено переродиться в человека, становись моим сыном, так мы и в следующей жизни будем вместе.

Пес вдруг перестал плакать, напряг последние силы и попытался встать, но передние лапы отказали, и Слепыш повалился на могильную землю.

Поди и допей похлебку, велел ему Сянь-е.

Пес покачал головой.

Тогда я бросаю монету, сказал Сянь-е. Пока у каждого из нас еще есть силы, чтобы засыпать могилу.

Пес уставил слепые глаза на перекопанную хозяином землю.

Старик в последний раз погладил его по спине и поднялся на ноги. Солнце широким шагом неслось к гребню горы. Если прислушаться, можно было услышать рев разгорающегося огня, похожий на плеск ткани на ветру. Ети твое кладбище, выругался Сянь-е, в последний раз взглянул на медяк, обернулся к Слепышу и сказал: ну, я бросаю – и подбросил монету в воздух. Солнечные лучи стояли в небе сплошным частоколом. Монета билась о них и вызвякивала алую трель, а вниз летела, вертясь и кроша солнечный свет в мелкую щепку. Сянь-е до рези в глазах следил за ее полетом, словно это огромная капля нежданного дождя. Пес поднялся с земли. Он услышал красно-желтый стук, с которым медяк опустился на землю, так спелый абрикос срывается с ветки и падает в траву.

Сянь-е подошел к монете.

Пес последовал за ним.

Сянь-е встал у перекопанной земли, нагнулся над монетой, с длинным вздохом распрямил спину и сказал как можно спокойней: Слепыш, ступай к очагу и допей похлебку, тебе нужны силы, чтобы засыпать могилу.

Пес не сдвинулся с места.

Ступай, сказал Сянь-е, делай как я говорю. Допьешь похлебку, и пора меня хоронить.

Пес не сделал ни шага, только подогнул передние лапы и снова опустился перед стариком на колени. Брось, Слепыш, сказал ему Сянь-е, это воля Неба, значит, мне суждено умереть и стать удобрением. Он подобрал медяк, ласково потрепал пса по голове и сказал: чтобы совесть тебя не донимала, давай я подброшу монету еще два раза, если из трех раз она дважды ляжет иероглифом вверх, значит, мне пришла пора умирать. А если два раза ляжет иероглифом вниз, тогда умрешь ты.

Пес поднялся с земли.

Сянь-е снова подбросил монету, и она упала перед самой мордой слепого пса. Взглянув на нее, Сянь-е пробормотал: вот и все, можно больше не бросать, и тихо опустился на землю. Пес по звуку нашел, куда упала монета, ощупал ее лапой, лизнул языком, наконец лег, и из глаз его полились слезы. И скоро морда Слепыша лежала в луже грязи.

Ступай и допей похлебку, говорил Сянь-е, а как допьешь, засыпь меня землей. Договорив, он подошел к навесу, вытащил из него тонкую бамбуковую жердь в два с лишним чи длиной, подул в нее – перепонки были пробиты и воздух проходил свободно. Сянь-е воткнул жердь в скважину, которую пробурил у дна чана, обложил резиной, чтобы вода не сочилась наружу, затем прижал другой конец жерди к земле, и из нее звонко закапала вода, капли сверкали, словно нефрит, и одна за другой падали на самые корни кукурузы. Послышался красно-синий скрип впитавшейся воды, и земля вокруг стебля мигом намокла.

Сянь-е окружил стебель насыпью из перекопанной земли, чтобы каждая капля воды увлажняла корни. Закончив работу, он отряхнул руки, обернулся и посмотрел на солнце, повисшее над самой макушкой, снял со столба весы и взвесил солнечные лучи – вышло лян и пять цяней. Старик взял плеть, отошел подальше от стебля и всыпал солнцу полтора десятка ударов – посеченные плетью лучи разбились на мелкие осколки, укрывшие землю, словно грушевый цвет. Сянь-е истратил последние силы, повесил плеть на столб и закричал во всю глотку: ты, солнце, рядом со мной сосунок! Жарь не жарь, а кукурузу я все равно вырастил! И что ты мне сделаешь?

Солнечные лучи отозвались хриплым песочным эхом, похожим на звон треснувшего медного гонга, оно летело от склона к склону, все дальше и дальше, пока совсем не растаяло. Сянь-е дождался, когда эхо стихнет, взял циновку, подтащил ее к яме и сказал лежавшему рядом псу: закопаешь меня и иди на север по тропе, как я тебя учил, пока не придешь в ущелье, там есть вода и кости, которые не доели волки. Дождешься в ущелье конца засухи, когда на хребет вернутся люди. А я все равно не жилец, не сегодня бы помер, так завтра. Солнце светило Сянь-е в самую макушку, крупицы земли в его волосах, позвякивая, наскакивали друг на друга. Договорив, старик стряхнул землю с волос, спустился в могилу и лег, прижимаясь к стенке, из которой торчали кукурузные корни. Укрылся циновкой и сказал: закапывай, Слепыш. А как закопаешь, иди на север.

Горы укрыло тишиной, в жгучих солнечных лучах таилось разрушительное пламя, готовое вспыхнуть в любую секунду. В бескрайнем небе клубился запах спекшейся земли. Горы, ущелья, деревни, тропы и иссушенные русла рек заливал неподвижный и вязкий солнечный свет, словно отвар, приготовленный из серебра и золота.

Говорят, если осенью не выпало дождей, зима будет снежной, но зима в том году запаздывала. А когда наконец пришла, сковала горы сухим морозом. Засуха на хребте продолжалась до начала следующего лета. В пятом месяце небо заволокло тучами, две недели они бродили по небу, то сгущаясь, то редея, а потом все-таки пролились дождем. Теперь вместо испепеляющей засухи хребет Балоу накрыло хмарью, которая держалась сорок пять дней. Горы залило дождем, вода неслась по хребту бушующим потоком. И небо просветлело только к сезону осеннего сева. Тогда на хребет стали возвращаться люди, они несли на плечах скатки с постелью и посудой, вели за руки повзрослевших на год детей. Ночью путники шли по лунному свету, и шаги их ложились на землю неровными иссиня-белыми мазками. Днем все тропы на хребте были заполнены людьми, по горам и ущельям рекой разливался стук тележек и скрип коромысел, тут и там звучали голоса путников, алые и белые возгласы при виде редких островков травы или зеленеющих деревьев.

А вслед за людьми на хребет пришла пора осеннего сева. И деревенских, что год назад бежали на равнину, спасаясь от засухи, пробрала холодная трескучая дрожь: они поняли, что ни в одном доме не осталось семян. Ни в одном доме на всем хребте Балоу и на сто ли вокруг не осталось семян.

И тогда люди вспомнили про Сянь-е. Вспомнили, что год назад Сянь-е остался в горах выращивать нежный зеленый побег кукурузы. Деревенские поднялись на склон горы Балибань и издалека увидели одинокий навес, что торчал посреди старикова поля. Подошли ближе и увидели, что на перекопанной земле трава растет так пышно, будто ее посеяли, от густой плотной зелени тянуло голубым ароматом стеблей и бледно-желтым душком сырой плоти. В молчании голых полей одинокий звон, с которым растекался по воздуху запах свежей травы, был подобен плеску реки тихой ночью. Среди густой зелени деревенским бросилась в глаза сухая кукуруза, оставшаяся в поле с прошлого года, макушка у нее обломилась, а стебель, толстый, будто молодое деревце, косо торчал из земли, огороженный заборчиком из двух циновок. Несколько окропленных плесенью листов упало в траву, другие еще висели на стебле, напоминая полоски высушенной бумаги. Рядом тихо качался початок размером с валёк для стирки. Спекшиеся до черноты рыльца осыпались на траву при первом же касании, как осыпаются с цветка увядшие лепестки. Деревенские сорвали початок со стебля, очистили от сухих листьев и увидели, что зерна в нем стоят в тридцать семь рядов, а сам початок толщиной будет с голень и длиной с руку от локтя до запястья. Но только семь зерен в этом огромном початке созрели величиною с ноготь и поблескивали, точно нефрит, а в остальных гнездышках сидели серо-желтые зародыши, которые не успели толком созреть, а уже сморщились, словно сушеный горох.

Семь зерен глядели из серого сморщенного нутра, словно семь одиноких голубых звезд, рассыпанных по ночному небу. С початком в руках деревенские молча отошли к навесу, огляделись по сторонам и увидели глиняный чан – циновку с него сорвало ветром и отнесло к очагу, что стоял у края оврага. В чане не было ни капли воды, только толстый слой пыли. Бамбуковая жердь, что торчала из стенки чана, растрескалась. Возле чана по-прежнему стояла посуда старика, на столбе висела плеть и весы. В пяти чи поодаль, рядом с забором из циновок, был насыпан холм, густо поросший травой, холм круто возвышался над землей, а рядом деревенские увидели заросшую канаву в полтора чи шириной, пять чи длиной и три чи глубиной. В густой траве, прижавшись к стенке канавы, лежала собака, от нее остались только кости да изъеденная червями шкура. Пустые глазницы зияли чернотой. Солнце до того иссушило тело собаки, что оно выкатилось наружу, словно охапка сухого сена, стоило только поддеть его ногой. И тогда люди увидели, что яма эта вырыта точь-в-точь как могила под гроб. Сердце у них упало, стало ясно, что там, под землей, лежит тело Сянь-е. Деревенские решили раскопать могилу, чтобы перенести останки на кладбище, но при первом же ударе лопаты раздался сине-белый хруст, словно лезвие споткнулось о дремучие корни. Люди осторожно сняли с могилы дерн, смели рыхлую землю, и их взгляды ударились о тело старика. Исподнее на Сянь-е сгнило и смешалось с землей. Плоть истлела, кости распались. Из могилы струился едкий белый дым. Одна рука Сянь-е лежала прямо под стеблем, а прижатое к стенке тело было сплошь изъедено червями, червоточины покрывали его так густо, как звезды покрывают небосвод, как шашки – игральную доску. Кукурузные корни розовыми лианами оплетали останки Сянь-е, вонзались в червоточины и обвивали его грудную клетку, ноги, руки и живот. Несколько красных корней, толстых, как столовые палочки, пробуравили плоть старика и вонзились в белоснежные кости его черепа, ребер, таза и рук. Тонкие красно-белые корни впились в глазницы и вышли через затылок, чтобы крепко вцепиться в твердую землю на дне могилы. Каждую кость в теле Сянь-е, каждую частицу его плоти оплетала паутина корней, тело старика было уже не отделить от кукурузы. И только тут деревенские увидели, что из сухого стебля с обломанной макушкой растут два новых побега, они пережили зиму и лето, сохранив едва заметную влажную зелень.

Деревенские подумали и решили оставить Сянь-е в могиле. Туда же положили иссохшее тело собаки и засыпали яму. От свежей земли на склоне горы Балибань веяло теплым белесым тленом. Закопав старика, деревенские собрались было идти, но тут кто-то увидел на лежанке под навесом вымоченный дождями календарь. А в траве поодаль нашли старый, покрытый зеленой патиной медяк. Патину поскребли, и под ней проступил иероглиф. Поскребли медяк с другой стороны – там был отчеканен точно такой же иероглиф. Ни один человек на хребте не видал еще, чтобы у монеты были две одинаковых стороны. Деревенские поглядели на медяк, покрутили его в руках да и бросили обратно на землю. Солнце в тот день светило ярко, и монета летела, разрубая толстые жерди лучей, вызвякивая алую лепестковую трель, пока не ударилась о землю и не скатилась в овраг.

Календарь деревенские забрали.

Дни шли за днями, скоро настала последняя пора осеннего сева, жители хребта Балоу доели подаяние, что собирали дорогой, но так и не нашли, чем засеять землю, и снова рекой потекли с хребта, ушли на равнину спасаться от голода. И уже через две недели в горах Балоу, что раскинулись на сотни ли, снова воцарились пустота и безмолвие, в тишине можно было услышать, как наскакивают друг на друга солнечные лучи, как звенит, опускаясь на землю, лунный свет.

В деревне осталось всего семь парней из семи семей. Они были молоды, здоровы, полны сил, и на семи горных склонах они поставили семь навесов, и на семи участках бурой земли, палимой беспощадно острыми солнечными лучами, вырастили семь зеленых и нежных, как масло, кукурузных ростков.

Небесная песнь хребта Балоу

Глава 1

Мир окрасился в осень.

Не успели оглянуться, как наступила пора собирать урожай. Горные склоны тонули в сладком запахе кукурузы, до того вязком, что не отделаться. На стрехах, на травах, на волосах людей в поле, всюду повисли тяжелые капли осенней желтизны – висят, того и гляди упадут, сверкают агатовым блеском, озаряя деревню.

Озаряя весь горный хребет.

Озаряя весь мир.

Богатый выдался урожай. Год начинался засушливо, потом были сильные дожди, зато в самое важное время, когда шло опыление кукурузы, дождливые и солнечные дни сменялись как по заказу. И если на равнинах и в низинах урожай выдался обычный, то в горах кукурузы созрело на редкость много. Початки выросли толщиной с голень, стебли под их весом гнулись, а иные ломались, падали на землю, но продолжали расти. Само собой, и в горной деревушке Юцзяцунь, прозванной деревней Четырех Дурачков, урожай выдался на славу. Кукурузу там начали собирать еще между белыми росами и осенним равноденствием[13]. Вся земля Четвертой тетушки Ю лежала на гребне горы. Самой дальней горы от деревни. В прошлом году, когда распределяли землю, на тот участок не нашлось охотников: слишком далеко. И староста сказал: Четвертая тетушка, твои дурачки пожрать горазды, вот и бери себе эту землю – сколько му засеешь, все твои. И Четвертая тетушка засеяла. Засеяла весь гребень, не то восемь му, не то десять – кто же знал, что урожай будет таким богатым?

Четвертая тетушка и ее слабоумные дети три дня собирали кукурузу, три дня носили ее с горы, но осилили только треть. Устали так, что и урожай был не в радость. Поле раскинулось докуда хватало глаз, зеленые стебли с сухими листьями смыкались над головой, заходишь в кукурузу, будто в море ныряешь. Четвертая тетушка набрала корзину початков и несла ее к краю поля. И в это время услышала позади пронзительный синевато-серый крик Третьей дочери:

– Мама, мама! Четвертый дурачок гоняется за мной, за грудь хватает, соски крутит.

На краю поля была навалена уже целая гора початков. Небо стояло высоко. И облака проплывали редко. Сиреневые кукурузные рыльца крошились в пыль, и она витала в разлитых по хребту солнечных лучах. Четвертая тетушка обернулась на крик и в самом деле увидела, как Четвертый дурачок несется за Третьей дочерью, кофта у той распахнулась, и налитые груди, будто два белоснежных кролика, радостно подскакивают, того и гляди спрыгнут на землю. Четвертая тетушка остолбенела. Вместо стыда и боли от того, что брат распускает руки, на лице Третьей было написано веселье, щеки ее сделались красными, будто два новогодних лубка. Четвертый дурачок встал позади сестры, хихикает, изо рта слюни текут, а из глаз слезы от страха перед матерью. Четвертая тетушка не видела, с чего все началось. Хотела расспросить детей, но как тут спросишь – оба ведь дурачки. Пока она так раздумывала, что-то пронеслось у нее перед глазами, и на краю поля вырос ее муж, Ю Шитоу[14]. И говорит:

– Я все видел, Четвертый дурачок полез к Третьей и порвал застежки у нее на кофте.

Четвертая тетушка перевела взгляд с мужа на Четвертого дурачка:

– Сынок, поди сюда, мама тебе кое-что скажет.

Тот нерешительно подошел. Четвертая тетушка замахнулась и отвесила сыну оплеуху.

Дурачок схватился за щеку и в крик.

– Ты разве не знаешь, что Третья – твоя родная сестра?! – проорала Четвертая тетушка.

Дурачок нырнул в кукурузное поле и, как побитая собака, спрятался в густых зарослях. Сел на кукурузные стебли, уставился в небо и заплакал, и весь склон наполнился его сизым безумным ревом.

Четвертая тетушка решила, что все позади, буря стихла, и снова взялась за урожай. Она вывалила початки из корзины и сказала мужу:

– Иди туда, откуда пришел, у меня работы – конца-краю не видно. И больше не ходи к нам на каждый чих.

Затем обернулась и увидела, что Третья дочь стоит на том же месте и смотрит так жалобно, будто у нее живот подвело от голода.

– Проучила я твоего брата, чего тебе еще? – сказала Четвертая тетушка.

– Мам, я хочу замуж, хочу, как старшие сестры, спать с мужем в обнимку.

Четвертая тетушка застыла как громом пораженная.

И муж ее застыл как громом пораженный.

Четвертая тетушка стояла рядом с кучей початков и разглядывала свою слабоумную дочь: та была на целую голову выше и вполовину шире матери, грудь ее вздымалась горой, и Четвертая тетушка вдруг поняла, что Третьей дочери сравнялось уже двадцать восемь лет. Двадцать восемь лет – при мысли об этом Четвертая тетушка едва не подскочила от испуга. Сама она к двадцати восьми годам успела родить четверых детей. И как раз когда Четвертой тетушке стукнуло двадцать восемь, а Четвертому дурачку едва сравнялось полтора года, ее муж ушел, оставив мир живых ради мира мертвых. В тот день они принесли Четвертого дурачка в поселковую больницу, и тамошний врач погасил последний свет их надежды.

В семнадцать лет Четвертая тетушка, напевая куплеты из оперы, вышла замуж в деревню Юцзяцунь, в восемнадцать родила первую дочь и с тех пор раз в полтора года производила на свет по дочери. После первых родов Четвертая тетушка месяц не вставала с постели[15], наслаждалась заботой мужа и мурлыкала песенки. Но она и представить не могла, что все три дочери у нее окажутся слабоумными. После полугода взгляд у них начинал мутиться, зрачки закатывались. Заговорили сестры только к четырем годам, в шесть лет еще подбирали с земли навоз, а подростками продолжали ходить под себя. Родив трех слабоумных подряд, Четвертая тетушка испугалась, что им с мужем нельзя иметь детей, и больше уж не пела. Но спустя несколько лет супруги решили еще раз испытать судьбу, взялись за дело, и на этот раз родился мальчик. В полгода он уже лопотал, к девяти месяцам выучился бегать. Четвертая тетушка радовалась, что наконец-то родила умного малыша, нянчила его и мурлыкала песенки. Но в полтора года ребенок промок под дождем, поднялась температура, сначала думали – обычная простуда, но он прометался в жару всю ночь, а на другой день родители смотрят: рот у сына кривится, глаза косят, говорить разучился, чашку с рисом не держит. Только хихикает как дурачок да смотрит куда-то пустыми глазами.

Вся деревня застыла от ужаса. Четвертая тетушка и Ю Шитоу с ног до головы поросли мертвенно-белым, кромешно-черным страхом, страх затянул и дом семьи Ю, и двор со всеми постройками.

Деревенские советовали: несите малыша в поселковую больницу, да поскорее.

И они понесли.

– Сколько детей в семье? – спросил врач.

– Четверо, – ответила Четвертая тетушка.

– Старшие здоровы?

– Сестрам его ума… немного недостает.

Врач целую вечность разглядывал Четвертую тетушку, а потом наконец спросил:

– У вас в роду случались такие болезни?

– Нет, мои отец и мать были здоровы, – ответила Четвертая тетушка.

– А дед с бабкой?

– Тоже.

– А прадед с прабабкой?

– Я их не застала, но отец говорил, что прадед в восемьдесят два года исполнял в деревне «танец льва», а прабабка в семьдесят девять распевала оперные арии.

Тогда врач перевел взгляд на Ю Шитоу:

– А у вас в роду?

Ю Шитоу молчал, как покойник.

Четвертая тетушка хлопнула его по плечу:

– Тебя спрашивают.

И Ю Шитоу промямлил:

– Мой отец болел падучей. Когда мне было три года, он ушел распахивать землю на гребне, свалился в овраг и умер.

Взгляд Четвертой тетушки застыл.

– Идите домой, – вздохнул врач, – эту болезнь не вылечил бы сам Хуа То[16], она передается через поколение, от дедов к внукам. Родите вы четверых детей, четверо будут слабоумными, родите восьмерых, восемь будут слабоумными, родите сотню, слабоумных будет два раза по пятьдесят. Идите и хорошенько подумайте, как будете жить до конца дней с четырьмя дурачками.

Они ничего не сказали и ушли. Пошли домой, в деревню Юцзяцунь, что спряталась в глубине гор Балоу. Четвертая тетушка шла впереди, Ю Шитоу шагал следом, нес на закорках сына. Как вышли на тропу, Четвертая тетушка еще перекинулась с мужем парой слов, но потом солнце покатилось к западу, и под его обжигающими лучами супруги примолкли. Устали. Даже ребенок спал, пуская слюну на отцово плечо. Когда дошли до реки Шисаньли в тринадцати ли от деревни, Ю Шитоу остановился, посмотрел на воду и перевел взгляд на дурачка. А дурачок спал, скалясь не то в улыбке, не то в плаче, потом вдруг задрожал всем телом и закатил глаза. Ю Шитоу перепугался, но странное выражение быстро сошло с лица ребенка, он похныкал, похихикал и снова уснул.

Ю Шитоу стоял на берегу реки и пристально вглядывался в лицо своего слабоумного сына.

Жена ушла далеко вперед, а теперь обернулась и крикнула:

– Ну же, идем! А то от жары и помереть недолго.

– Отнеси ребенка к дереву, – велел Ю Шитоу. – Отдохни в теньке, а я напьюсь и мигом вас догоню.

Четвертая тетушка взяла ребенка и ушла ждать мужа под мелией.

Ждала долго, уже стемнело, а его все не видно. Пошла искать, идет по берегу, кричит: «Отец, отец, куда ты подевался? Помер никак? Куда ты подевался, отец?» Прошла несколько сотен шагов и увидела в заводи Ю Шитоу, отца своих слабоумных детей. Он утопился, и его тело плавало в заводи, точно ствол трухлявого дерева. Четвертая тетушка бросилась к воде, вытащила мужа на берег, поднесла палец к его носу, чтобы проверить дыхание, на секунду застыла и галопом помчалась с кошмарной вестью в деревню.

Муж умер. Умер, испугавшись будущего.

Муж умер, и свет померк, будто свечу задули. В страду некому стало нести лопату и держать серп, в перерывах между работами не с кем стало поговорить и позабавиться. Зимой от мороза треснул глиняный чан, и Четвертой тетушке пришлось самой скреплять его проволокой.

Как-то летом она отвела четырех своих дурачков к дереву у края поля, привязала там, словно собак, наловила им воробьев и кузнечиков, разложила перед ними камушки и черепки, а сама пошла в поле жать пшеницу. Жала с рассвета и до полудня, а когда вернулась к дереву передохнуть, увидела, что дети уложили кузнечиков с воробьями на черепки и долбят по ним камнями – только хруст стоит, кругом все забрызгано кровью и птичьим мозгом, а головы кузнечиков размазаны по черепкам, будто чесночная паста. Дети набили рты добычей: кто лапку воробьиную жует, кто крылышко, кто брюшко, а кто голову – рты и щеки перемазаны алым, а кругом все пропахло свежей иссиня-красной воробьиной кровью.

Четвертая тетушка смотрела на детей, оцепенев от ужаса, и вдруг как завоет, как зарыдает. Она встала лицом к склону, где был похоронен ее муж, и крикнула сквозь слезы:

– Ю Шитоу, чтоб тебя разрубили на тысячу кусочков, прохлаждаешься на том свете, а меня с детьми бросил мучиться!

Бранится:

– Какой из тебя мужик, сучий ты сын, и меня погубил, и детей!

Бранится:

– Думаешь, помер и ни забот, ни хлопот? Помер и лежи себе, отдыхай? Вот что я скажу, сучий ты сын: пока дети не заживут каждый своим домом, ты у меня о покое даже не мечтай.

Говорит:

– Мерзавец Ю, а ну выходи. Куда спрятался?

Говорит:

– Выходи и вставай передо мной на колени, мерзавец Ю! Встань на колени и посмотри на своих детей. И посмотри, много ли пшеницы я могу сжать одна.

Четвертая тетушка бранилась и кричала, все тише и тише, пока совсем не охрипла, пока сизое от гнева лицо не сделалось мертвенно-бледным. Мало-помалу ее крики стихли, и Четвертая тетушка застыла на месте, не сводя глаз с пустоши у края пшеничного поля. Пустошь растянулась между полем и горной дорогой, будто соломенная циновка, сплошь в желтых камнях и сорной траве. Трава пробивалась между камнями, укрывая их в своих зарослях. И Ю Шитоу, муж Четвертой тетушки, стоял на коленях посреди этой пустоши, и трава под ним была примята. Его силуэт под палящим солнцем был не толще крылышка цикады, словно белесая тень, он качался над синей травой и желтыми камнями. Сельчане, собиравшие вдалеке урожай, успели сходить домой пообедать, наточить серпы и снова разбрестись по своим полям. Кто-то уже раскладывал срезанную пшеницу на земле для просушки. Муж Четвертой тетушки все стоял на коленях, сначала он еще поднял глаза, взглянул на жену, но потом склонил голову к самой земле.

Говорит:

– В этой жизни я перед тобой в самом большом долгу.

Говорит:

– Бросил тебя здесь, обрек на бесконечные страдания, на бесконечную муку.

Говорит:

– Как бы ни было трудно, ты должна поднять детей, вот заживут они каждый своим домом, тогда и у тебя настанут счастливые времена.

Когда он заговорил о детях, Четвертая тетушка обернулась к своим дурачкам, а они так и сидели под деревом, жевали воробьев с кузнечиками. Мало-помалу ее лицо, белое, как у раненой рыбы, вновь налилось сизой яростью, Четвертая тетушка подхватила с земли серп, бросилась на своего мужа и стала колотить его серповищем, словно безумная. По голове, по лицу, по рукам, да так звонко, что по всему склону гуляло светло-голубое эхо. Погуляло эхо по одному склону и перекинулось на соседний. Серп Четвертой тетушки рассекал солнечные лучи на мелкие клочки, а длинные ленты прохладного ветра выходили из-под лезвия горячими обрубками.

На другой год Четвертая тетушка сжала всю пшеницу, но под зиму ничего посадить не успела. У соседей уже ростки проклюнулись, а ее поле так и стояло незасеянным. Люди днем и ночью без отдыха пахали на волах, а Четвертая тетушка взяла лопату и пошла перекапывать жнивье при свете луны. Расстелила циновку на краю поля, уложила детей спать, сама сняла рубашку и стала перекапывать поле из конца в конец. Вскопанная земля пахла свежей сырой глиной. Темно-красной глиной. Густая стерня серебрилась в лунном свете, источая душный белый аромат. Два запаха, красный и белый, клубились в ночи, словно дым или туман, и уплывали по реке из лунного света, смешавшись со скрипом лопаты и дыханием спящих детей. Четвертая тетушка устала от работы, села отдохнуть на прохладную вскопанную землю, видит – с хребта спускается мужчина из соседней деревни. Подошел, воткнул лопату на краю поля и уставился на голую по пояс Четвертую тетушку:

– Что, еще копаешь?

Четвертая тетушка поспешила к краю поля за рубашкой.

Мужчина рассмеялся:

– Да брось, чего я там не видел?

Тогда она вернулась на прежнее место и села лицом к мужчине, выставив грудь.

– Хочешь, помогу вскопать? – предложил мужчина.

– Копай.

– Чем отблагодаришь?

– А что попросишь?

– Я вскопаю поле лучше плуга, разрыхлю землю мельче муки, но ты должна сидеть на краю поля без рубашки, чтобы я мог тобой любоваться.

– Копай, – ответила Четвертая тетушка.

– Как закончу копать, – говорит мужчина, – засею твое поле и ничего не попрошу взамен, но эту ночь на хребте мы проведем вместе.

– Копал бы, чем языком трепать, – ответила Четвертая тетушка.

И он стал копать. Конечно, мужчина копает куда лучше и быстрее женщины. Лезвие лопаты с силой вошло в землю, мужчина перехватил черенок, подался вперед, резко вынул лопату, и над полем поплыл аромат свежей земли, а мужчина вскинул голову посмотреть на раздетую Четвертую тетушку и говорит:

– Ты, поди, и сама не знаешь, какие у тебя груди красивые?

И копает дальше. Потом снова поднял голову и говорит:

– У меня глаз цепкий: твои груди лучшие во всей округе, стоят торчком, хотя четверых детей выкормили.

И копает дальше. Потом снова поднял голову и говорит:

– Холодает, накинь рубашку, но пуговицы не застегивай.

И Четвертая тетушка накинула на плечи рубашку, укрыла детей одеялом, села на прежнее место, чинно выставив груди наружу, чтобы мужчине было хорошо видно. А тот все копал, пятясь к дальнему краю, да поглядывал на торчащие груди Четвертой тетушки. Чтобы было удобнее смотреть, у края поля он не поворачивался спиной, а возвращался в начало и принимался за новый ряд. Поглядывая на Четвертую тетушку, каждый раз говорил ей что-нибудь приятное. А она ничего не отвечала, так и сидела, выставив груди наружу, а руки держала на коленях или по бокам, чтобы мужчина и вблизи, и издалека мог ею полюбоваться. Горная цепь затихла, словно уснувший бык. Муж Четвертой тетушки сидел у нее за спиной.

– Ты разве не знаешь, кто это? – сказал Ю Шитоу. – Кобель из соседней деревни.

Четвертая тетушка будто и не слышала.

– Мать, я и подумать не мог, что ты такая бесстыжая, – сказал Ю Шитоу. – Что тебе плевать на свое доброе имя. Вот дети сейчас проснутся, распахнут пасти и загрызут тебя живьем, не будь они мои дети.

Тут Четвертая тетушка обернулась и посмотрела на мужа при свете луны.

– Тьфу ты! – огрызнулась Четвертая тетушка. – Если так заботишься о моем добром имени, ступай и вскопай мне поле, бери лопату и копай вместе с кобелем.

Ю Шитоу не сказал больше ни слова, только промямлил что-то себе под нос, спрятался у нее за спиной и жалобно захныкал. Но Четвертая тетушка не оборачивалась, не заговаривала с мужем и смотреть на него не смотрела. Сидела неподвижно, будто изваяние, сидела, пока мужчина не перекопал все поле, осталась только узкая полоска, расстелившаяся вдоль кромки оврага, словно серый пояс. К тому времени мужчина тоже устал. И придумал, как отдохнуть.

Говорит:

– Давай вздремнем, а потом я закончу.

– Вот закончишь, тогда и вздремнем, – отвечает Четвертая тетушка.

– И треугольник на краю поля тоже вскопать?

– А как же? Туда тридцать, а то и пятьдесят колосков войдет.

Наконец белая стерня вдоль оврага исчезла, луна к тому времени уже клонилась к закату, звезды поредели, а земля сделалась темно-красной, рыхлой и мягкой, будто ее покрыли толстым ковром из алых цветов. На траве у межи повисла роса. Старшая дочь завозилась во сне, села на корточки в ногах у брата, напрудила целую лужу и легла досыпать. Ноги Четвертого дурачка залило дымящейся мочой, он поджал их, повернулся на другой бок и крикнул:

– Мама, мама, мои ноги варят в котле!

Четвертая тетушка подошла к детям, поправила одеяло:

– Спи, целы твои ноги.

И видит: мужчина с довольным видом идет к ней по вскопанной земле. В кости широкий, ступает пружинисто, и каждый его шаг впечатывается в землю. Четвертая тетушка отсела подальше от детей, сунула руки в рукава и наспех застегнула рубашку.

– Чего застегиваешься? – отбросив лопату, спросил мужчина.

– Ты жениться собираешься? – покосилась на него Четвертая тетушка. – Если нет, даже не лезь ко мне.

Мужчина замер.

– Мы же договаривались: я вскопаю поле, и мы с тобой тут переночуем.

– А еще ты говорил, что поле мне засеешь, и что?

Мужчина рассердился, схватил лопату:

– Я всю ночь горбатился, скоро рассветет, если не переспишь со мной, зарублю насмерть.

Ю Шитоу, побледнев, бухнулся перед ним на колени.

Четвертая тетушка посмотрела на Ю Шитоу, посмотрела на занесенную лопату, перевела взгляд на сине-красное лицо того мужчины, а потом неторопливо подошла и села на корточки прямо под лопатой:

– Вот и руби, на мне висят четверо слабоумных, я давно о смерти мечтаю. Руби, тебе и жизнью за это расплачиваться не придется, вырасти моих детей, вот и вся расплата.

Голос Четвертой тетушки звучал спокойно и легко, она без страха глядела на занесенную лопату. На лице ее лежал прохладный отблеск металла.

– Руби, – говорит Четвертая тетушка. – Руби, если не боишься растить моих детишек.

Мужчина перевел взгляд на циновку, увидел, что четверо дурачков проснулись, трут глаза, смотрят то на него, то на Четвертую тетушку и что-то лопочут. Он опустил лопату, пнул Четвертую тетушку в грудь и сказал:

– Чтоб тебя, сама напросилась, возьму тебя силой.

Она отряхнула грудь:

– Тогда я повешусь у тебя на воротах, и вместо расплаты ты будешь поднимать на ноги моих детей, пока каждый не заживет своим домом.

И мужчина, ругаясь, пошел восвояси.

Под звуки его шагов, под взгляды, которыми обменялись Четвертая тетушка и Ю Шитоу, с щебетом птиц занимался рассвет.

Так Четвертая тетушка вскопала свое поле, засеяла его, удобрила, выполола сорняки, собрала урожай, а потом все повторилось сначала. Времена года, сменяясь, как дни и ночи, подгоняли ее, и дети незаметно подросли, и волосы Четвертой тетушки поседели, и сама она понемногу состарилась.

Глава 2

И вот, в самый разгар сбора урожая Третья дочь захотела обзавестись семьей, захотела выйти замуж, поняла разницу между мужчиной и женщиной. Для Четвертой тетушки новость эта была как гром среди ясного неба. К пятидесяти годам она успела выдать замуж двух старших дочерей, теперь они жили отдельно, каждая своим домом, и пусть судьба обделила их счастьем, как обделила Четвертую тетушку, но это все-таки была жизнь. Старшие дочери хоть и дурочки, но в промежутках между припадками могли работать, умели пришить пуговицу и даже сосчитать до десяти. Знали, что, если идешь в лавку за солью, сдачу надо принести домой. Что надо опускать голову, когда на тебя смотрит мужчина. Только во время припадков они валились без чувств на землю, корчились в судорогах и пускали пену изо рта. А Третья дочь была не такой. Она без всяких припадков не умела досчитать до семи и, когда ходила в лавку за маслом и солью, возвращалась без сдачи, а во время месячных не могла обойтись без матери. Четвертая тетушка думала, что дочь никогда не узнает о разнице между мужчиной и женщиной, а тут Третья заговорила, что хочет замуж, хочет, как старшие сестры, иметь мужа. Четвертая тетушка стояла посреди кукурузного поля, глядя на радостный румянец на щеках Третьей дочери, и видела, как между кукурузными стеблями кружат золотые искры солнечного света. Небо стояло высоко, и облака проплывали редко. С той стороны оврага доносился скрежет сбора кукурузы, несмолкаемый шум пылинок, оседающих на сухие кукурузные листья. Тишина снова подняла Ю Шитоу из могилы, Четвертая тетушка обернулась к мужу и попросила:

– Третья дочь, повтори, что ты сейчас сказала?

Та отвечала, вздернув подбородок:

– Я хочу замуж, хочу спать с мужем в обнимку, как старшие сестры.

Четвертая тетушка спросила, подумав:

– А какого ты хочешь мужа?

– Здорового, не хромого и не косого, хорошего мужа, чтобы не заставлял меня выходить в поле и рвать кукурузу.

– Дочка, посмотри на себя, на кого ты похожа? – сказал Ю Шитоу.

– На кого похожа? – возразила Четвертая тетушка. – Какая ни на есть, она уродилась в твою семью.

– Где же ей искать здорового?

Четвертая тетушка сплюнула на землю и пробурчала:

– Хоть из-под земли достанем, а найдем. А не найдем, так будем искать здорового наполовину. Обойди все деревни на хребте и найди нам жениха. Такого, чтоб подошел младшей дочери.

Третья пытливо оглядела мать и говорит:

– Мам, ты тоже с ума сошла, у тебя тоже падучая, ты с кем разговариваешь, тут же никого нет?

– Третья, иди собирай кукурузу, – ответила Четвертая тетушка. – А если брат еще раз схватит тебя за кофту, дай ему затрещину. Когда соберем кукурузу и посадим пшеницу, мама найдет тебе хорошего мужа, лучше, чем у сестер, и ты заживешь своим домом.

Третья дочь вытаращила глаза, губы ее задрожали, а румянец на щеках расцвел, точно персик по весне.

Она вприпрыжку ускакала вглубь поля. И скоро гребень затопило желтым хрустом уборки урожая, он катился во все стороны, точно вышедшая из берегов река. Густой аромат жатвы мешался с темным зловонием от втоптанных в землю кукурузных стеблей и расстилался по хребту, словно дым, затапливал поля безбрежным океаном.

Урожай кое-как убрали, и хребет стал похож на блестящую лысину. Стебли кукурузы срезали и разложили сушиться на кромках полей, чтобы топить ими печь в холода. Голые поля на хребте не стояли долго без дела – охаживая кнутами волов, люди вышли распахивать землю и сеять пшеницу. Кому не досталось ни плуга, ни вола, копали землю лопатой. Четвертая тетушка взяла детей и тоже пошла копать свой надел, в первый же день спустилась по нужде в овраг, возвращается, а Третья дочь уже расстегнула кофту, Четвертый дурачок сосет ее грудь, а она хихикает.

Четвертая тетушка так и застыла на месте. Со свадьбой медлить было никак нельзя, она подхватила лопату, отвела детей домой и заперла сына в сарае. Жила Четвертая тетушка на краю деревни, дворик был небольшой, весь завешанный кукурузой, залитый светом и благоуханием собранного урожая. В главном доме было три комнаты, по бокам от него – две сараюшки. В восточной и западной комнатах спали Четвертая тетушка и Третья дочь. Одна сараюшка была вместо кухни, а в другой жил Четвертый дурачок. На окне там стояла деревянная решетка, и раньше, когда у одного из детей случался припадок, когда он начинал буянить, Четвертая тетушка запирала его в этой сараюшке, как в тюремной камере. Дверь была из ясеня и хурмы, толщиной в целых два цуня, а снаружи закрывалась на замок – как ни бейся, ни за что не разобьешь. И вот, Четвертая тетушка посадила дурачка в сараюшку. Словно несправедливо осужденный, он вцепился в решетку и закричал:

– Мама! Мама! У меня не припадок, я больше не буду трогать Третью сестру за соски, отпусти!

Четвертая тетушка словно и не слышала, переоделась в чистый темно-синий костюм, подошла к окну, провела по волосам гребешком из персикового дерева, положила на стол несколько холодных лепешек, налила полчашки лапши и поставила на край очага. Отвела Третью дочь на кухню и сказала:

– Мама пошла искать тебе мужа, в полдень подогрей лапшу, съешь две лепешки, а две лепешки отдай брату. Суп нальешь в маленькую чашку и просунешь Четвертому дурачку в окно. Справишься? – спросила Четвертая тетушка.

– Справлюсь, – ответила Третья дочь. – Мам, найди мне хороший дом и здорового мужа.

Четвертая тетушка ничего не ответила, набрала во дворе полчашки мелких камушков и просунула в окно Четвертому дурачку:

– Сынок, ты пока посчитай камушки. Сочтешь верно – мама отопрет замок и выпустит тебя, а нет – сиди тихонько и жди.

Четвертая тетушка вышла за ворота и встретила на улице женщину с ребенком у груди. Та спрашивает:

– Четвертая тетушка, куда ты собралась, сейчас ведь самая страда?

– Родственник заболел, иду проведать.

– И озимые сеять не будешь? Потом не успеешь.

– Болезнь опасная, тут не до озимых, придется идти.

Четвертая тетушка не сказала, что пошла искать мужа для дочери – молва о четырех дурачках гуляла по всему хребту Балоу, и в окрестных селах деревню Юцзяцунь называли не иначе как деревней Четырех Дурачков. Деревенские и на соседей сердились за эдакую непочтительность, и на Четвертую тетушку, что опозорила их на всю округу. Несколько лет назад, когда она искала в соседних деревнях мужей для Старшей и Второй, деревенские рассказали тамошним жителям про слабоумие сестер, и Четвертой тетушке долго не удавалось сбыть их с рук. Осерчав, она вышла на восточную сторону деревни и закричала во все горло:

– Эй, деревня Юцзяцунь, старые да малые, слушайте сюда! Пусть будут прокляты ваши предки до восьмого колена, а могилы их пусть будут разрыты! Не даете найти хорошие семьи для моих старших дочерей, болтаете, что я нарожала выводок слабоумных! Неужто мой выводок слабоумных к вам под одеяла лезет да распутничать мешает? Неужто не дает вашим старикам искать дорогу к Янь-вану?[17] Эй, деревня Юцзяцунь, слышишь? Отныне если кто скажет сватам хоть одно дурное слово про моих детей, пусть у того рот покроется язвами, десны загноятся, в глотке засядет смертельная болезнь, пусть после смерти могилу его разграбят, а как разграбят могилу, пусть прибегут собаки и растащат все кости из семейного склепа, растащат и унесут в безлюдные горы!

Те же самые слова Четвертая тетушка повторила, стоя на куче навоза в середине деревни, потом пошла в западный конец, забралась на пень и бранилась с пня. Пока она несла свои крики и ругань от восточного края деревни к западному, люди распахнули ворота и высунулись наружу, головы их были будто баклажаны, которым тесно на грядке. Но когда Четвертая тетушка шла обратно, из западного конца в восточный, все ворота были закрыты на засовы, а на улице не осталось ни души. Даже куры со свиньями от испуга попрятались под стрехами да по углам.

Через полгода старшие дочери вышли замуж в дальние деревни. Муж Старшей дочери хромал, ходил с костылем, и даже ночью его костыль стоял у изголовья кровати. Муж Второй дочери был кривой, один глаз у него затянуло грязной желтой пленкой. Перед свадьбой женихи спрашивали Четвертую тетушку: «Скажи, твои дочери вправду выздоровели?» И Четвертая тетушка отвечала: «Не верите – спросите в деревне». А деревенские на все расспросы отвечали: «Не слышали, чтобы ее дочери болели. В детстве болели, но давно поправились».

Хромой женился на Старшей дочери ближе к концу года. Свадьбу играли зимним снежным днем, может, поэтому жизни супругов не хватало красок и тепла. А одноглазый женился на Второй дочери в начале весны, в тот день ярко светило солнце, с хребта веял легкий, шелковый ветерок, но жизнь у них все равно не складывалась, ни ласкового ветерка, ни теплого дождичка. В первую брачную ночь у Второй дочери случился припадок, изо рта пошла пена, но одноглазый все равно разделил с ней ложе. И потом каждый месяц во время близости у нее случался припадок, и ей приходилось без конца пить снадобья. Летом того года, когда Вторая дочь вышла замуж, Четвертая тетушка отправилась ее навестить. До деревни было больше тридцати ли, но она уже через десять ли услышала плач Второй дочери, приправленный красно-коричневой вонью снадобий. А дома у них Четвертая тетушка увидела целую гору выжимок от целебных трав.

– Она заболела после того, как ты с ней переспал, – сказала Четвертая тетушка одноглазому. – Неужели тебе так неймется?

– Я до тридцати семи лет бобылем прожил, если я не буду с ней спать, зачем я тогда женился? Если я не буду с ней спать, как я продолжу свой род?

С тех пор Четвертая тетушка больше не ходила ко Второй дочери. И к Старшей почти не ходила. Не знала, болеют ее дочери или нет, не знала, понесла ли Вторая дочь. Она собиралась проведать дочерей после осенней страды, но тут замужество Третьей дочери, звеня, примчалось и встало у нее на пути.

Хребет раскинулся докуда хватало глаз. Запах свежей земли накатывал волнами, колеблясь на ветру. Иногда навстречу Четвертой тетушке попадались путники, спешившие в поселок на ярмарку: поравняются с ней и спускаются дальше, на равнину. А она забиралась все глубже в горы Балоу. Старшие дочери вышли замуж в деревни выше по хребту. Равнинные жители не любят брать жен из горных деревень: захочешь навестить тестя с тещей – все ноги стопчешь, а уж на дурочек из деревни Юцзяцунь и подавно не было охотников, пришлось искать женихов в глухомани. Четвертая тетушка спешила, ступала быстро, ее тень черной кисеей колыхалась в солнечных лучах. Деревня Лицзятунь, ущелье Люцзяцзянь, деревни Дасюцайчжуан и Сяосюцайчжуан, словно листы бумаги, летели ей за спину и опадали на освещенные солнцем склоны. А она все шагала вперед под щебет птиц и стрекот кузнечиков. В полдень, когда солнце повисло прямо над головой, Четвертая тетушка заметила, что шаги ее залубенели, как ладони у старика, и эхо каждого шага далеко неслось по округе. Хотела посмотреть, что приключилось с ее шагами, и тут увидела, что за ней увязался Ю Шитоу.

– Куда идешь? – спросила его Четвертая тетушка.

– Впереди будет развилка, ступай на запад, в лощину Уцзява, там живут пять братьев-холостяков, нашей младшей любой из них подойдет.

Четвертая тетушка остановилась и с сомнением посмотрела на мужа. На левую щеку Ю Шитоу сел комар, Четвертая тетушка прихлопнула его и зашагала дальше. Дошла до развилки и встала подумать.

– Иди на запад, – подсказал Ю Шитоу. Четвертая тетушка послушалась, и скоро впереди показалась лощина Уцзява. Деревушка там стояла невеликая, немногим больше ста человек. На поле у околицы вовсю шла работа, кто-то до сих пор выкапывал кукурузные стебли, а кто-то уже сажал пшеницу. Четвертая тетушка перед выходом принарядилась и шла быстрым шагом, поэтому люди побросали работу и глазели на нее. В той деревне жила старшая сестра Четвертой тетушки, она издалека заприметила младшую. Семья у Третьей тетушки была большая, детей и внуков полон дом, и всей семьей они вышли в поле тянуть сеялки, сажать пшеницу. Поставив ладони козырьком, взглянули на Четвертую тетушку, и тут Третья тетушка бросила свою веревку.

– Матушка, ты что? – спросила ее невестка.

– Женщина идет, на сестру мою похожа.

Ю Шитоу схватил Четвертую тетушку за руку и велел ей подождать у околицы.

С поля к ней подошла женщина, кричит:

– Эй, никак, младшая сестра?

Четвертая тетушка удивилась:

– Старшая, ты, что ли?

– Сейчас ведь самая страда, чего тебе дома не сидится?

– Ищу жениха для Третьей дочери, слыхала, у вас в деревне живут пятеро братьев, все холостяки.

Они встали у дороги, растерянно разглядывая друг друга, и на глаза у обеих навернулись слезы. В девичестве сестры вместе работали в поле, вместе носили воду и пасли коров, но, как вышли замуж, виделись редко. Были они погодки, и, хотя на долю Третьей тетушки выпало больше радостей, выглядела она лет на десять старше сестры: в шестьдесят лет уже ходила, переваливаясь, лицо рассекали глубокие морщины. Четвертая тетушка посмотрела на нее и говорит:

– Сестра, постарела ты, и голова совсем седая.

– И ты состарилась, шутка ли: к тридцати годам овдоветь, остаться одной с четырьмя дурачками. Все говорю, надо бы пойти проведать тебя и детишек, но время никак не выкрою.

– Внуки и внучки здоровы? – спросила Четвертая тетушка. – Слыхала, вы новый дом поставили, с черепичной крышей, но я из-за дурачков не смогла к вам выбраться, помочь на кухне, пока стройка шла.

– А кто же сегодня остался с Третьей дочерью и Четвертым дурачком? – уставилась на нее сестра.

– Дурачка я заперла в сарае.

Так они и стояли у околицы, говорили о том и о сем, пока мимо не прошел старик с дребезжащей сеялкой. Только тут сестры опомнились и направились к дому.

Зашли во двор, а там и правда новый дом с черепичной крышей – запах серы от кирпичных стен еще не успел рассеяться. На главной дорожке и под туной, что росла посреди двора, гуляли запахи кирпича и черепицы. Четвертая тетушка стояла под туной и нахваливала: какой большой дом, да светлые комнаты, да крепкие балки, и дерево отличное – ахала, любуясь счастливой жизнью сестры. И наконец перешла к делу и во всех подробностях рассказала о постыдных делах Третьей дочери и Четвертого дурачка. Сестра развела огонь, вымыла овощи, раскатала тесто, поставила воду и пошла на зады деревни к холостякам – не успела Четвертая тетушка оглянуться, а старший из пятерых братьев тут как тут. Было ему уже под сорок, тощий, сутулый, услыхал, что люди согласны выдать дочь в их семью, и явился, радостно улыбаясь. Принес Четвертой тетушке свежие финики, усадил ее под туной, и завели они обычный деревенский разговор: о посевах, об урожае, о погоде, о стройке, о разных мелочах.

Наконец Четвертая тетушка спросила:

– Вы все пятеро холостые?

Старший брат горько усмехнулся, опустил голову:

– Все холостые.

– Моей дочери двадцать восемь лет по старому счету[18].

– Второму брату у нас тридцать пять, Третьему тридцать три, Четвертому тридцать, Пятый мал, ему всего двадцать семь.

– Второй и Третий подходят, – подсказал Ю Шитоу.

– По возрасту Четвертый подходит лучше всех, – сказала Четвертая тетушка.

Старший брат ответил:

– Из нас пятерых Четвертый брат самый видный, и плотничать умеет, ему уже сосватали девушку из соседней деревни.

– А Третий брат? – спросила Четвертая тетушка.

– Третья тетушка говорила, что у вашей Третьей падучая, но на лицо она не уродина, умеет работать, стряпать, шьет немного. Второй брат у меня тугой на ухо, в детстве оглох от новогодних хлопушек, а в остальном здоров. Как я погляжу, лучше выдать ее за Второго брата.

– И правда, Второй подходит, – сказал Ю Шитоу.

– Нет уж, я хочу найти Третьей дочери здорового мужа. От здорового жениха я ни одного подарка не попрошу, а в приданое дам раздвижной сундук, большую кровать из ясеня, постель, одеяла и одежду жениху, по два комплекта на каждый сезон.

Ю Шитоу удивился:

– Откуда ты возьмешь столько приданого?

– Не твоя забота, – отрезала Четвертая тетушка.

– Вещей немало, – отвечал Старший, – но мы ведь не на вещах женимся.

– Ладно, уступлю, – говорит Четвертая тетушка, – сгодится любой из вас, кроме глухого.

Старший поднялся с табурета, собираясь уходить:

– Я и глухого-то сватаю только из уважения к Третьей тетушке.

Четвертая тетушка тоже поднялась и сердито сказала:

– Ну и иди, и живите до конца дней бобылями.

Ю Шитоу забеспокоился, потянул Четвертую тетушку в сторону, но она сбросила с себя его руку. Старший растерянно стоял на месте, глядя на Третью тетушку, которая прибежала из кухни ему на выручку. А Четвертая тетушка уже развернулась и пошла со двора, на улице встретила возвращавшихся с поля соседей, те уговаривали ее остаться и поесть на дорогу, но Четвертая тетушка только обернулась к застывшему в сестрином дворе Старшему и повторила:

– Сгодится любой, кроме глухого!

Старший в ответ покачал головой, и Четвертая тетушка пошла восвояси.

Так и ушла, не притронувшись к угощениям в новом доме с черепичной крышей.

Глава 3

Солнце поднялось на середину неба, над гребнем клубился едва заметный пар. Дымы, что поплыли в обед над деревнями и селами, мало-помалу растаяли. Четвертая тетушка съела лепешку, которую прихватила из дома, запила родниковой водой и обошла еще три деревни, на которые указал Ю Шитоу. Видела нескольких женихов, но либо мужчины воротили нос от слабоумной невесты, либо Четвертая тетушка находила в их теле какой-нибудь изъян. Она устала от долгой ходьбы, ноги ныли, но пара для Третьей дочери так и не нашлась. Четвертая тетушка прошла еще немного вглубь хребта Балоу и оказалась у деревни, где жила Старшая дочь. Издалека увидела, как Старший зять, хромая на обе ноги, носит воду и поливает свой яблоневый сад, один-одинешенек ковыляет по пустынному склону, будто трехногий вол по пашне. Из глаз Четвертой тетушки полились слезы.

– Ты что? – спросил ее Ю Шитоу.

– Умру, но найду для младшей дочери здорового мужа.

Пошла дальше по горной дороге и теперь разглядела два яодуна[19], в которых жили Старшая и ее муж, соломенный навес, под которым они готовили, и бесплодный яблоневый сад на косогоре. Сад, на который они возлагали весь цвет своих надежд. Несколько лет назад супруги посадили саженцы, хромой с костылем под мышкой носил воду, поливал саженцы, ухаживал за ними, как за детьми. Старшая чинила хромому одежду, готовила еду в большом котле, терпеливо ожидая, когда саженцы дадут плоды. Через три года в садах у соседей и в окрестных деревнях все ветки на яблонях налились бледно-розовым цветом, и лишь у них в саду деревья стояли зеленые, без единого бутона. На следующий год соседские яблони ломились от плодов, а в их саду созрело только несколько зеленых яблочек не больше куриного яйца. Когда Старшая увидела, что соседи купаются в деньгах от продажи яблок, она наконец не выдержала, выскочила в сад, набросилась на мужа и закричала:

– Ты говорил, что через три года вырастут яблоки и ты купишь мне рубашку из набивного ситца. Где моя рубашка?

Хромой сначала молча сидел на краю сада, затаив белое безбрежное отчаяние в глубоких морщинах. Скоро крики жены вывели его из себя, хромой схватил свою палку из финикового дерева и приложил Старшую, так что по голове у нее потекла кровь, изо рта пошла пена, а сама она без чувств упала на землю.

Четвертая тетушка тогда была в поле, собирала горох, Ю Шитоу прилетел к ней быстрее ветра, рассказал, что случилось, и Четвертая тетушка помчалась в деревню Старшей, за несколько десятков ли от Юцзяцуни. И увидела, как хромой рубит тесаком деревья, – яблонь на склоне почти не осталось. Четвертая тетушка бросилась к нему, схватила за руку:

– Ты что, с ума сошел?

– Даже яблони не цветут и не дают плодов, разве это жизнь!

– Саженцы у тебя такие же, как у других? – спросила Четвертая тетушка.

– Из одного питомника.

– Пестицидами опрыскивал?

– У меня в саду насекомых никогда не было.

– Какой сорт прививал?

– Что прививал?

– Я видала в других садах, сначала посадят саженцы, а на второй год зовут человека, чтобы их привить.

Хромой застыл, глядя на срубленные яблони, отшвырнул тесак и стал звонко хлестать себя по щекам, приговаривая:

– Ноги у меня короткие, почему же и ум короток? Я сам хромаю, почему же и ум хромает? – задрав голову к небу, проорал Старший зять. – Как же я не догадался, что их надо привить? Как же я не догадался? – сказав так, хромой зять упал замертво, как Старшая дочь, и долго не приходил в себя.

Так и жила Старшая дочь. Ее жизнь была подобна глухому переулку, темному и мрачному, – вроде и свет иногда мелькает, но все равно кажется, что из переулка этого нипочем не выбраться. Они с мужем снова посадили сад. Хромой снова стал ухаживать за саженцами, как за родными детьми. Деревца вновь зазеленели, и на следующий год их привили, но яблок на хребте уродилось больше, чем батата, и торговля не шла. Пусть они не продали ни одного яблока, муж день за днем ковылял за водой и поливал яблони, будто разбил этот сад вовсе не для того, чтобы на нем заработать. Проходя мимо сада, Четвертая тетушка увидела, как он тащится с водой по склону, будто рачок, что вылез на берег и ползет по суше. Четвертая тетушка остановилась и внимательно оглядела Старшего зятя из-под ладони. Лицо у него заросло изжелта-белой маской.

– Пойдем поговорим со Старшим зятем, – сказал Ю Шитоу.

– О чем с ним говорить? У него и жена есть, и сад, а у Старшей и муж есть, и рис в котелке. Им живется куда лучше, чем Третьей дочери и Четвертому дурачку.

Сказав так, Четвертая тетушка поспешила дальше к деревне Уцзяпу в десяти с лишним ли оттуда. Ю Шитоу говорил, что полгода назад там у одного человека померла жена, может, она для того и померла, чтобы он женился на Третьей дочери. Солнце клонилось к западу, отбрасывая на горы бледно-розовый свет, осеннее тепло водой растекалось под ногами. На смену запаху свежей земли пришел сухой дух бурьяна. Как по натянутому канату, они шли по тропинке на запад. Тропинка терялась в сорной траве, но встречались на пути и прогалины, где трава расступалась в стороны. За Четвертой тетушкой и Ю Шитоу увязалась целая стая воробьев. С одного гребня они перебрались на другой, спустились в ложбину и направились еще глубже в горы. Четвертая тетушка видела, как встречные путники заговаривают с ее мужем, чаще это были старики, гнавшие скот с пастбища. А одна женщина в черной шелковой рубашке с вышитым на спине иероглифом «долголетие» спросила у Ю Шитоу дорогу к начальной школе при кумирне Лимяо.

– Совсем молоденькая, – сказала Четвертая тетушка.

– Это и есть жена вдовца из Уцзяпу. Тридцать лет, под машину попала.

Четвертая тетушка замедлила шаг и хорошенько пригляделась к той женщине. Увидела, что покойница слегка косолапит и шатается на каждом шагу. Услышала, что поступь ее легка, как оседающая пыль, подумала – и правда жаль, что она ушла из мира такой молодой. И тут женщина обернула к Четвертой тетушке бледное лицо и проговорила:

– Вы ведь идете в деревню Уцзяпу? Мой муж – бездельник и обжора, с тех пор как я умерла, живется ему несладко. Пообещайте, что будете кормить его досыта, и он согласится на брак.

Четвертая тетушка уставилась на нее, остолбенев.

Женщина кивнула на прощание и проплыла мимо.

И они двинулись дальше, прямо на солнце, что слабо вздыхало, заходя за гору. Повернули, прошли немного вдоль реки, и на следующем косогоре показалась деревня. В полях у околицы торчали деревянные таблички с именами хозяев. На некоторых были приписки: «Земля в подряде на пятьдесят лет» или «У кого скотина забредет на мой участок, тому хорошей смерти не видать!». Поля уже засеяли пшеницей, по земле тянулись ровные шрамы от сеялки. Кое-где в солнечном свете посверкивали зерна. Четвертая тетушка с мужем шли по краю вспаханного поля, всматривались в дома на краю деревни, вдыхали аромат надвигающихся сумерек и тут заметили у околицы мужичка, который вовсю их разглядывал.

Четвертая тетушка спросила мужа:

– Ты знаешь, как зовут того человека? Где он живет?

– Знаю, зовут У Шу, живет под финиковым деревом в середине деревни, – ответил Ю Шитоу. – Если он согласится жениться на нашей Третьей дочери, ты уж не привередничай.

– Вдовец – это не беда, – раздраженно ответила Четвертая тетушка. – Главное, чтобы был здоровым.

– Что плохого в небольшом увечье? – ответил Ю Шитоу. – Мы сегодня побывали в пяти деревнях, видели семерых мужчин, по-моему, Третьей дочери любой бы подошел.

Четвертая тетушка резко остановилась и с вызовом глянула на мужа:

– Ты видел, как живут старшие дочери? И сами не родят, и свиньи не поросятся, и куры яиц не несут, а я целыми днями извожусь от тревоги. Будь у них здоровые мужья, разве случилось бы так, что яблони стоят без плодов? Пришлось бы Второй дочери давиться снадобьями, чтобы понести? И во время жатвы они бы вышли в поле убирать пшеницу, а не валялись в постели.

Четвертая тетушка так напустилась на мужа, что он замедлил шаг, отстал и шел за ней, понурив голову. Не сказал ни слова в ответ. А она все ворчала да брюзжала, и скоро они дошли до околицы и увидели там участок в таком страшном запустении, что не поймешь, два в нем му или три, круглый он или квадратный. Всю кукурузу на том участке задушили сорняки, посредине торчало несколько стеблей без початков, оплетенных сорной травой, будто деревья лианами, и от этого поле выглядело еще более заброшенным. Земля поросла бурьяном, тростником, чертополохом и пастушьей сумкой, да так густо, что и не поймешь, поле это или пустошь. И на краю этого заброшенного поля сидел мужичок, спиной он опирался о софору, под зад подложил черенок от лопаты. На щеку ему уселась муха, но мужичок даже пальцем не пошевелил, чтобы ее смахнуть. Лицо его было сковано серым дыханием пустоши, он выглядел умирающим, как это поле, заросшее сорной травой в пору, когда кругом собирают урожай. Услышав шаги, мужичок поднял веки, но тут же снова закрыл глаза, будто его одолела дремота.

– Эй, пора ужин готовить, – обратилась к нему Четвертая тетушка. – Это деревня Уцзяпу?

Мужчина поерзал на месте и хмыкнул, не удосужившись обернуться.

– Подскажи, как пройти к дому У Шу? – спросила Четвертая тетушка.

Он резко распахнул глаза, даже веки звякнули, и пристально посмотрел на Четвертую тетушку.

– Зачем тебе У Шу? – наконец спросил мужчина.

– Это и есть У Шу, – подсказал Ю Шитоу.

Четвертая тетушка оглядела У Шу с ног до головы. Волосы всклокочены, в прядях застряла земля и ползают вши. Одежда рваная, из прорехи на локте выглядывает грязная кожа. Штаны все в заплатках. Ткань черная, заплатки синие, а нитки белые. Башмаки разные, на одной ноге – старая матерчатая туфля ручной работы, на другой – драная парусиновая галоша.

– Так ты и есть У Шу? – спросила Четвертая тетушка.

У Шу фыркнул и говорит:

– Знаю, ты пришла на смотрины. Я сегодня духа видел, он сказал, что на закате явятся сваты на смотрины. И впрямь, не соврал.

– Подними руки, – велела ему Четвертая тетушка.

У Шу недоуменно уставился на нее, но поднял руки вверх.

– Засучи штанины.

У Шу засучил штанины и обнажил толстые, как пни, голени.

– Ничем не болеешь? – допытывалась Четвертая тетушка.

– Ты о чем?

– Глухота, немота, слабоумие.

– А сама не видишь? Я здоров, – ответил У Шу.

– Пройдись немного, я проверю, – приказала Четвертая тетушка.

У Шу встал из-под софоры и прошелся туда-сюда. Увидев, что ходит жених ровно, что руки-ноги у него крепкие, Четвертая тетушка так и расцвела от радости, а про себя подумала: «Счастливая судьба у Третьей дочери, нашли ей здорового жениха». У Шу замер перед ней, прямой, как дверная створка, и спросил:

– Что еще хочешь посмотреть?

– Дом большой?

– Соломенная хибара в три комнаты, крыша течет.

– Это не беда, – ответила Четвертая тетушка. – А деревья есть?

– Как умерла жена, я все деревья продал, а деньги и проел. – И добавил, указывая на софору толщиной с чашку: – Это дерево сосед вчера выменял на корзину зерна, на днях придет рубить.

– Куры, свиньи имеются?

– А чем я их буду кормить?

– Заплатки сам ставил?

– А кто же еще?

– И готовишь сам?

– Больше некому.

– Сосватать тебе девушку, чтобы платье чинила и еду готовила? – спросила Четвертая тетушка.

– Ты про свою Третью дочь?

Четвертая тетушка застыла от изумления:

– Уже знаешь?

– Я же говорю, ко мне дух приходил.

– Это жена тебе все рассказала? – догадался Ю Шитоу.

– Так что у нее с падучей? – спросил У Шу.

– Иногда по десять дней, по две недели без припадка, а бывало, что и полгода, – отвечала Четвертая тетушка.

У Шу задумчиво склонил голову набок, на лице его грязной коркой застыли сомнение и нерешительность.

– Вот поженитесь, она и выздоровеет, как мои старшие – раньше им от падучей никакого спасу не было, а как вышли замуж, сразу поправились, будто тучи рассеялись.

– А если не выздоровеет? – спросил У Шу.

– Выздоровеет, после свадьбы сам увидишь, – заверила Четвертая тетушка.

У Шу погрузился в долгое молчание, повертел головой, покосился на Четвертую тетушку и заявил:

– Ну хорошо, если хочешь, чтобы я женился на твоей Третьей, дай за ней побольше приданого.

– Чего попросишь?

– Раскладной сундук, три тюфяка и одеяла, но чтобы и верх новый, и подкладка, и набивка.

– Хорошо.

– Еще дашь пять пар туфель, а то у меня ни обуви, ни одежды, – продолжал У Шу.

– Дам восемь пар тряпичных туфель, две пары галош и две шерстяные кофты в придачу.

– И хибару надо соломой покрыть.

– На это много денег не потребуется, – ответила Четвертая тетушка.

– Еще купишь мне вола, – сказал У Шу и добавил, глядя на заросшее поле: – А то умаешься каждый год землю перекапывать.

Четвертая тетушка спросила, помолчав:

– Сколько стоит вол?

– Мне не к спеху, – ответил У Шу. – Можно и через полгода после свадьбы.

– Хорошо, будет тебе вол, – согласилась Четвертая тетушка.

Тут перед ней выскочил Ю Шитоу и закричал:

– С ума сошла? Хоть весь дом продай, на вола нипочем не хватит!

– Зато жених здоровый, – возразила Четвертая тетушка.

– Этот здоровый жених – грабитель, он же тебя обчистит до нитки! – не унимался Ю Шитоу.

– Зато здоровый, – отвечала Четвертая тетушка.

– Ты с кем разговариваешь? – спросил У Шу.

– Так что, посеем озимую и сыграем свадьбу? – спросила Четвертая тетушка.

– Я весь год ничего не сажал, у меня нет ни зернышка, дай мне сперва половину кукурузы нового урожая и половину урожая старой пшеницы, а потом приходи копать поле и сеять озимую.

– Добротой нашей пользуешься? – возмутился Ю Шитоу.

– И зерна посевного у меня тоже нет, – добавил У Шу.

– Приду копать, заодно принесу тебе зерно и удобрения, – ответила Четвертая тетушка.

– Лучше помереть, чем пойти за такого скареду, – сказал Ю Шитоу. – Хочешь, чтобы Третья всю жизнь мучилась?

– Свадьба его исправит, – возразила Четвертая тетушка. – Даже самые конченые люди после свадьбы становятся и трудолюбивыми, и бережливыми.

– Кто-то все время бубнит над ухом, – оглянувшись по сторонам, сказал У Шу. – И гляди-ка, бурьян на краю поля только что стоял ровно, а теперь целый кусок вытоптан.

Четвертая тетушка взглянула на вытоптанный участок и сказала:

– Ты мою Третью обижать не будешь?

У Шу вскинул голову:

– Я ведь на ней женюсь, чего ради ее обижать?

Так Четвертая тетушка устроила свадьбу своей Третьей дочери, будто заключила удачную сделку, когда довольны и продавец, и покупатель. Ослепительно-красное солнце опустилось за гору, и последние его лучи окрасили дома, деревья и улицы деревни Уцзяпу в темный пурпур, словно это не деревня, а причудливое облако на краю летнего неба.

Глава 4

Осень миновала.

Поля засеяли озимой пшеницей.

На эти дни Четвертая тетушка и наметила свадьбу – Третья дочь выходила замуж в деревню Уцзяпу, в сорока пяти ли от Юцзяцуни. Четвертая тетушка с помощниками отнесла в Уцзяпу солому, починила крышу в хибаре Третьего зятя, вскопала его поле, очистила землю от корней, сорняков, камней и черепков, сложила их на краю поля. Почти все приданое, которое требовал зять, было готово, ему осталось только забрать половину осеннего урожая пшеницы. Во-первых, это зерно было обещано за невестой, во-вторых, иначе молодоженам оказалось бы нечего есть.

У Шу пришел из деревни Уцзяпу в третий день лунного месяца. Чуть свет уже прикатил тачку и застучал в ворота семьи Ю. Ему открыла Третья дочь. Увидела У Шу, и глаза ее вспыхнули, засияли. Несколько дней назад, во время их первой встречи, Третья поняла, что жених – не увечный, спряталась в доме и отказывалась выходить. Сидела и хихикала сама с собой. Когда У Шу уходил, она шла за ним до самого гребня, а вернувшись, всю ночь просидела у кровати, глупо посмеиваясь, и никак не соглашалась лечь спать. Но теперь она уже ничего не стеснялась, и от стыдливого румянца на ее щеках не осталось и следа.

– Мама, пришел! – крикнула Третья, обернувшись к дому, потом вдруг метнулась на кухню, пожарила яйца и степенно поднесла угощение У Шу.

Как груша за ночь дает цвет, так и Третья дочь в одночасье поправилась, будто и не было никакой болезни. От здоровых Третью стало почти не отличить, разве что, улыбаясь, она еще смахивала немного на дурочку, и туфли жениху шила чересчур большими стежками. Зато Четвертый дурачок стал совсем плох. Узнав, что Третья сестра просватана и совсем скоро уедет к мужу, он все дни просиживал у ворот, не ел и не пил, на вопросы не отвечал, а завидев Третью, ни с того ни с сего пускался в плач и даже не старался вытереть свисавшие до шеи сопли, будто с замужеством Третьей сестры у него что-то отняли.

Но все же Третьей пришла пора уходить к мужу. Здоровый человек У Шу доел яйца, вытер рот и, возвращая чашку, ущипнул невесту за пышную грудь, а она улыбнулась и отскочила в сторону. Четвертый дурачок от этой сцены потемнел лицом, застыл посреди двора, таращась на У Шу, сжал кулаки, будто вот-вот бросится в драку.

У Шу трусливо отступил на полшага и сказал:

– Я твой зять, Третья сестра – моя жена.

Четвертый дурачок проревел:

– Ты свинья, собака, осел!

– Мама! – крикнула Третья. – Четвертый дурачок не дает мне замуж выйти!

Четвертая тетушка в это время сшивала ниткой связку новых туфель, приготовленных для У Шу, и складывала их в узел. Услыхав крик Третьей, она вышла из дома и встала под стрехой:

– Четвертый дурачок, поди сюда, мама скажет тебе кое-что на ушко. – И когда тот робко подошел, залепила ему звонкую оплеуху, втолкнула в сараюшку и с грохотом заперла дверь.

Тотчас же оттуда донесся его горький плач – Четвертый дурачок плакал и причитал:

– Хочу жениться, я тоже хочу жениться, хочу жениться на здоровой девушке! – К тому времени солнце уже пробилось во двор, и крики Четвертого дурачка, его слезы и сопли прохладно мерцали в солнечных лучах, будто мокрое от слез полотенце, которое повесили сушиться на веревке.

– Даже не знаю, к добру такое родство или к худу, – сказал У Шу.

– Ты же на Третьей дочери женишься, а не на Четвертом дурачке, так что грузи свое зерно в тачку, – отвечала Четвертая тетушка.

– Я побольше возьму, – заявил У Шу.

– Бери все, что сможешь увезти, – ответила Четвертая тетушка.

Он поставил тачку поперек ворот, привязал к ней веревку, чтобы было удобнее тащить, взял из кузова стопку холщовых мешков и начал пересыпать зерно из чана, что стоял в изголовье кровати. Четвертая тетушка придерживала горловину мешка, а зять шуровал в чане тазиком для умывания. Комната наполнилась скрипом трущейся о зерно посуды. Аромат прошлогодней пшеницы растекался по дому, будто мутные речные воды, прорвавшиеся сквозь плотину. У Шу наполнил один мешок, затем второй. В конце он поднимал мешок за горловину и встряхивал, чтобы зерно улеглось плотнее и в него могла поместиться еще пара тазиков. Когда наполняли третий мешок, Третья дочь вдруг притащила из кухни скалку. Теперь У Шу насыпал зерно, а она укатывала его скалкой, и если в другие мешки вошло не больше тринадцати тазиков, то в этот влезло целых пятнадцать.

Завязывая мешок, У Шу улыбнулся Четвертой тетушке и сказал:

– А Третья ваша никакая не дурочка.

– Сыпь, сыпь побольше, – ответила Четвертая тетушка. – Только не обижай мою Третью, не бей и не ругай.

– Как можно ее обижать, она ведь моя жена, пусть и помешанная, а все равно член семьи.

Тут снаружи раздался крик: Четвертая тетушка, радость-то какая, Второй зять пожаловал! Четвертая тетушка решила было, что ослышалась, навострила уши – и правда, про ее Второго зятя говорят. Она вдруг растревожилась, выскочила за ворота посмотреть. В самом деле, Второй зять, покачиваясь, шел через деревню – под солнечными лучами он смахивал на крепкое столетнее дерево, от каждого его шага поднималась пыль и дрожала земля. Несколько лет не появлялся, подумала Четвертая тетушка, наверняка что-то стряслось. Но вот гость подошел ближе, и Четвертая тетушка не увидела печали на его лице, наоборот, единственный глаз зятя радостно блестел.

– А чего один, без жены? – спросила его Четвертая тетушка.

Второй зять встал у ворот и улыбнулся хозяйке:

– Она дома отдыхает, понесла и теперь боится далеко уходить, на кислое и острое потянуло.

У Четвертой тетушки будто камень с души упал, лицо озарилось радостью.

– По делу пришел или так? – спросила она зятя.

– Так пришел.

– Если по делу, то говори.

Второй зять уселся на камень у ворот.

– Нет у меня никакого дела.

– Заходи в дом, отдохнешь. Приготовлю тебе, чего пожелаешь.

– Я дома позавтракал, – ответил зять, отирая вспотевшее лицо полой рубахи. – Вторая пожарила мне масленые лепешки.

– Она научилась жарить лепешки? – удивилась Четвертая тетушка. – Заходи, познакомишься с Третьим зятем.

Рука Второго зятя, отиравшая пот с лица, замерла – он увидел тачку у ворот.

– Пришел за вашим зерном?

– Я ему разрешила, – ответила Четвертая тетушка. – И ты себе бери!

– Зерна мне не надо, – сказал Второй зять. – Я за другим пришел.

По лицу Четвертой тетушки пробежала легкая тень, она откинула со лба черные с проседью волосы:

– Говори, говори, что нужно.

Второй зять встал, помолчал немного и выдавил из себя:

– Вторая ваша как понесла, припадки стали чаще, в прошлом месяце было семь раз, за вчера – два раза. Однажды нагнулась к чану набрать воды и плюхнулась внутрь. Другой раз упала прямо у колодца, едва не утонула. – Договорив, Второй зять взглянул на деревню и спросил: – И как нам быть? Как же нам быть? Понесла наконец, а тут такое.

Деревня Четырех Дурачков раскинулась на склоне, крыши домов – словно разбросанные по косогору старые соломенные циновки. Сельчане с лопатами на плечах, погоняя скот, стекались из переулков на главную улицу и уходили все дальше и дальше, пока их припыленные силуэты не растворялись в полях на склонах гор. Второй зять опустил глаза и мягко проговорил:

– Если она не сможет родить, мне и жить незачем.

– Ты скажи, чем помочь-то? – спросила Четвертая тетушка.

– Каждую ночь во сне я рыскаю повсюду в поисках снадобья и вижу старого лекаря, которому уже за восемьдесят перевалило. Из ночи в ночь он твердит, что Вторая выздоровеет, если сварить ей суп из костей.

– Так свари, – ответила Четвертая тетушка.

– Суп должен быть не из простых костей, корова или овца здесь не помогут.

– А из каких? – спросила Четвертая тетушка.

– Из человеческих, – помедлив, ответил Второй зять, – и чем ближе родство, тем лучше.

Четвертая тетушка, ничего не отвечая, взглянула сначала на Второго зятя, потом на деревню, развернулась и ушла во двор. Достала мотыгу, пару лопат и крикнула:

– Третья дочь! У Шу! Мне надо в поле сбегать, а вы берите столько зерна, сколько надо, грузите полную тачку, чтобы второй раз не ходить. – И, прихватив инструменты, вышла на улицу, где ждал ее Второй зять. Четвертая тетушка вручила ему лопату и повела за собой на гребень.

– Матушка, куда мы идем? – допытывался Второй зять.

– Тестя твоего могилу копать, – не оборачиваясь, отвечала Четвертая тетушка. – Тебе ведь нужны человеческие кости? Если это вылечит Вторую дочь, я на все готова.

Второй зять нагнал ее, краски, журча, утекали с его лица и капали на землю. Казалось, он и не надеялся, что теща так легко согласится на его затею.

– Виноват я перед батюшкой, – сказал Второй зять.

– Это он виноват перед нами.

– Даже после смерти не даем ему покоя.

– Это он не дает нам спокойно жить, – отрезала Четвертая тетушка.

Они почти бежали по тропе, и, хотя Четвертой тетушке было уже под шестьдесят, с мотыгой на плече она поспевала даже быстрее тридцатилетнего зятя.

Пышные ростки пшеницы покрыли поля толстым ковром. Кладбище лежало на солнечном склоне в нескольких ли от деревни. Могилы были разбросаны по косогору, в изголовье у каждой росло дерево – где кипарис, а где сосна. Их тени громоздились на земле, вытесняя солнечные лучи, оставляя свету случайные пятна, то вытянутые, то круглые, то квадратные, а то и непонятной формы. Рядом с могилой Ю Шитоу, почти у самого оврага, росла горная сосна. Он умер много лет назад, поэтому сосна толщиной была с добрую кадушку, крона уходила высоко в небо, а в ветвях ютились воробьиные гнезда. Придя на место, Второй зять снял рубаху, повесил ее на ветку и принялся раскапывать могилу, и с каждым взмахом его лопаты с дерева опадали сухие иглы, и шишки горохом сыпались на землю.

А он все копал.

От земли поднимался теплый молочно-белый пар. Его вязкий аромат расплывался по кладбищу, смешиваясь с густым запахом сосны, крепким духом истлевшего гроба и чистым благоуханием пшеницы. Второй зять мерно откидывал землю, а Четвертая тетушка отдыхала, прислонившись к сосне. Несколько воробьев опустились на ветви и загалдели, таращась на могилу, затем вспорхнули и унеслись, но скоро прилетели назад с целой стаей. Их сизо-белый щебет хлестал по земле, точно ливень в ясный день.

Второй зять встал на цыпочки и выглянул из могилы:

– Чего они кричат?

– Ты копай, это к добру, – ответила Четвертая тетушка. – Значит, жена твоя поправится.

Второй зять открыл дверь в склеп и увидел прогнивший гроб, черный лак на нем давно облез, доски из павловнии были до того изъедены червями, что напоминали соты. Под склеп был приспособлен яодун высотой в половину человеческого роста и размером с полциновки. Второй зять сел на корточки у порога и увидел, что серый гроб по-прежнему покоится на камнях, а на его крышке извиваются две белоснежные личинки. Он знал, что это обычные земляные черви, но они копошились с таким звоном, как если бы в ухо Второму зятю влетел комар. Иероглиф «подношение» на гробе до сих пор не стерся. Под ним, словно открытый глаз, зияла выеденная сыростью черная дыра размером с финик. Из нее медленно струился белый газ и поднимался к выходу из могилы, оглаживая Второго зятя по лицу. Тот так и застыл на корточках у двери в склеп, будто потерял ключи и теперь не может попасть в дом.

– Что, испугался? – крикнула ему сверху Четвертая тетушка.

– Чего мне бояться? – ответил Второй зять.

– Тогда открывай гроб.

– Я и собираюсь. – С этими словами Второй зять пригнул голову, шагнул вперед, потянулся к гробу и попробовал было сдвинуть крышку, как вдруг раздался грохот, и случилось то, что случилось.

Гроб рассыпался. Гнилые доски треснули и упали, пыльная белая затхлость взметнулась вверх, как пар из решетки для пампушек.

Когда пыль осела, Второй зять замер, боясь пошевелиться. Он увидел, что от тела его тестя ничего не осталось, одежда тоже рассыпалась в прах, в гробу лежали только покрытые пылью и изъеденные червями кости: ступни, берцовые и бедренные кости, таз, хребет, шея и череп. Череп смутно белел на дне гроба, как грязный лист бумаги, упавший ночью на землю, и только глазницы были яркими и блестящими, будто два пересохших колодца. Второй зять вздрогнул, отступил на полшага и крикнул:

– Матушка, спускайтесь сюда!

И Четвертая тетушка спустилась.

– Вы уж поговорите с батюшкой, объясните ему, – попросил Второй зять.

– Мы дочь его хотим вылечить, чего тут объяснять, – отрезала Четвертая тетушка. Сказав так, она протиснулась в склеп, села на корточки и выбросила из гроба те две личинки, упавшие Ю Шитоу на кости ног. Потом огляделась по сторонам – стены в склепе, хоть и обросли теплой сырой плесенью, были целыми, без провалов.

– Хорошая земля на этом кладбище, – заключила Четвертая тетушка и обернулась к зятю: – Мешок не забыл?

Второй зять достал из кармана белый платок и расстелил на свету у входа.

– Какие нужны кости? – спросила Четвертая тетушка.

– Во время припадков у Второй трясутся руки, надо сварить ей кости рук.

Четвертая тетушка взяла руки Ю Шитоу и положила на платок.

– Еще какие?

– Во время припадков она не может ходить, – отвечал Второй зять.

Четвертая тетушка взяла кости ног и положила на платок.

– Еще какие?

– Любые, еще бы взять пару штук.

– Такие болезни случаются оттого, что в голове чего-то не хватает, – сказала Четвертая тетушка. – Если с головой все будет в порядке, то и здоровье поправится, так что самое главное – сварить череп. – С этими словами она двумя руками, словно чашу, взяла череп и аккуратно положила на платок, связала уголки друг с другом и велела Второму зятю выбираться из могилы. Он вылез, взял у Четвертой тетушки узел с костями, протянул ей руку, и она, отталкиваясь ногами от влажных стенок склепа, выбралась наружу.

Солнце к тому времени докатилось до середины неба и светило до того ярко, что горы и деревья на несколько десятков ли вокруг казались иссиня-черными. Сосед Четвертой тетушки обрабатывал свое поле на противоположном склоне, увидел Четвертую тетушку с зятем и закричал: «Эй, соседка! Ты чего там делаешь на кладбище?» И Четвертая тетушка отвечала, что могилу ее мужа, который давно отошел в мир иной и наслаждается тишиной и покоем, размыло дождем, и она со Вторым зятем пришла укрепить стены. Тогда сосед снова принялся за работу, и мерное эхо ударов его мотыги летело через овраг и расплывалось дальше по хребту.

Закопав яму и насыпав могильный холм, Четвертая тетушка и Второй зять понесли инструменты домой. Узелок с костями висел на черенке лопаты, которую нес Второй зять, покачивался в такт его шагам, и кости терлись друг о друга с ослепительно-белым, лунным звуком. Под ногами беззвучно струился слабый запах плесени. Вместе с ними по дороге с хребта шли крестьяне, возвращались с полей в деревню, гнали с выпаса волов и баранов. У поворота Четвертая тетушка спросила:

– Что будешь на обед? Лапшу с чесночной подливкой?

– Я не пойду в дом, пусть Третий один обедает, – ответил Второй зять. – Не могу смотреть, как ему даром все достается только потому, что он здоровый.

– Тебе до дома еще несколько десятков ли, – сказала Четвертая тетушка.

– Боюсь, как бы у Второй припадок не случился, пока меня нет. Кто о ней тогда позаботится? – ответил зять.

Четвертая тетушка забрала у него лопату и сказала:

– Ну, тогда иди.

Второй зять взял узелок с костями:

– Ну, так я пошел.

И ушел, да так быстро, что Четвертая тетушка и оглянуться не успела, а зять и его узелок уже растаяли в сиянии дороги. Четвертая тетушка все стояла на развилке и всматривалась в даль, а когда силуэт зятя почти исчез, крикнула:

– Эй, ты уж подобрее обходись с моей Второй дочерью, поласковее!

И из желтой гущи солнечного света до нее долетел голос Второго зятя:

– Матушка! Не тревожьтесь, как родится малыш, придете, поживете у нас!

Четвертая тетушка вернулась домой и не поверила своим глазам. Всюду царило разорение, двор был покрыт слоем рассыпанного зерна. Ритуальные таблички с именами предков лежали на столе перевернутые. Портрет Ю Шитоу упал под стол. Занавески с дверей исчезли, во внутренней комнате все чаны стояли без крышек, а крышки валялись где попало: одна на кровати, другая на сундуке, третья на полу под ногами. Четвертая тетушка осмотрела комнату и поняла, что в чанах нет ни зернышка, и смолотую недавно муку тоже выгребли из стоявшего в изголовье кувшина – на кровати остался белый след. А два цзиня кунжутного масла из-под стола забрали вместе с бутылкой. Четвертая тетушка вышла из дома и только тут заметила, что со двора исчезла и лестница, что стояла у дерева, и кукурузные початки нового урожая, развешанные под крышей, на ветках и на стене. Все увез Третий зять, здоровый человек.

Дом словно обчистили разбойники, пропало разом все зерно, и новое, и старое. Запасы из-под стола исчезли вместе с чанами, а с ними исчезла вся кукуруза и мешок соевых бобов с кухни. Четвертая тетушка, окаменев, стояла посреди двора, разглядывая пустые ветви и стены. Едва держась на обмякших ногах, она сделала два шага, оперлась о дерево, на котором раньше висела кукуруза, окликнула Третью дочь, но не услышала ни звука в ответ. Безмолвие озером затопило двор и сомкнулось над головой Четвертой тетушки. Она вдруг вспомнила про Четвертого дурачка, вспомнила про своего ребенка, которого заперла в сарае. Метнулась туда, заглянула в окно, Четвертый дурачок лежал на кровати и храпел, изо рта у него текла сладкая слюна, в чашке у изголовья осталась половина масленой лепешки.

Четвертая тетушка вцепилась в прутья на окне и крикнула:

– Свинья! Просыпайся!

Четвертый дурачок проснулся и сел.

– Где твоя Третья сестра?

– Ушла со своим мужем, – сказал, потирая глаза, дурачок.

– Куда они дели все наше зерно?

– Увезли, я видел, как они грузят его на тачку.

– Как же на нее все поместилось? – спросила Четвертая тетушка.

– Третья сестра вышла замуж и разрешила этому кобелю трогать свою грудь, потом пошла в деревню и выпросила у соседей тачку, а потом кобель взял одну тачку, а она другую.

Ноги Четвертой тетушки ослабели и перестали держать, словно из них разом вытащили и мышцы, и кости. Она мягко соскользнула на землю и какое-то время сидела под палящими лучами полуденного солнца, слушая, как Четвертый дурачок с чавканьем доедает лепешку.

– Сынок, – наконец промолвила Четвертая тетушка, – они увезли все наше зерно, и старый урожай, и новый. Почему же ты ничего им не сказал?

– Они пожарили мне лепешек, – отвечал Четвертый дурачок. – Пожарили больших масленых лепешек с луком, я таких отродясь не пробовал.

И спросил:

– Мам, хочешь лепешку? – спросил и бросил из окна кусочек, тот шлепнулся на голову Четвертой тетушки и скатился на землю. Кусок этот был похож на осколок черепицы, по краям на нем виднелись следы зубов Четвертого дурачка, лучше всего отпечатались выступающие вперед клыки. Четвертая тетушка передохнула немного, разглядывая эти отметины, и встала, опираясь о стену. Нащупала ключ на двери, открыла замок и выпустила Четвертого дурачка из сарая.

Он вышел наружу, будто узник из тюрьмы, прищурился на солнце, обежал круг по двору и наконец встал перед Четвертой тетушкой.

– Сынок, скажи, Третий зять хорошо обращался с Третьей сестрой?

– Хорошо, очень хорошо, – ответил Четвертый дурачок. – Они даже в сортир ходили, взявшись за руки.

– Мы вдвоем с тобой остались, – промолвила Четвертая тетушка. – Ты голодный?

– Я съел пять жареных лепешек. Пить хочу.

– Сынок, – сказала ему Четвертая тетушка, – твоя Третья сестра ушла, мама больше не будет запирать тебя в сарае, мама пойдет приготовит тебе суп и угостит двумя головками моченого чеснока.

Глава 5

Стемнело.

С наступлением ночи небо нахмурилось, облака одеялом укрыли хребет. Гребни гор за деревней растворялись в ночи, словно переваренная капуста в котелке. В пустом доме вдруг стало тихо и просторно, будто в ночном поле. Зерна не осталось, оба чана были разбиты. Третья дочь и ее здоровый человек забрали даже связку острого перца, что висела на окне. И ствол молоденькой софоры, из которого Четвертая тетушка собиралась сделать черенок для лопаты, – раньше стоял за дверью, а теперь тоже исчез. Четвертая тетушка зажгла керосиновую лампу, отправила Четвертого дурачка спать, а сама обошла дом – хотела навести порядок, а потом лечь в постель, но вдруг такая усталость одолела, что она и шагу не смогла больше сделать.

Вот и легла спать пораньше.

Засыпая, Четвертая тетушка услышала в комнате прохладный тенистый звук, похожий на шепот ветра. А следом – тихие шаги, точно кто-то медленно прошел из этой комнаты в соседнюю, а потом обратно. Ветер к тому времени почти разогнал тучи, и в окно было видно, как облака бегут по небу, словно вода, затопившая речную отмель, а нежный шепот, с которым они уплывали, был тише воробьиного дыхания. Просочившиеся в окно сумерки, клубясь, заползли на стол, оттуда на кровать, а с кровати на стену. Четвертая тетушка, прикрыв глаза, лежала под одеялом. Лежала так и вдруг услышала заунывный плач, встала посмотреть, а это Ю Шитоу – уселся под окном, свернулся, как поджаренный на солнце дождевой червяк, и рыдает.

– Никудышный, – сказала ему Четвертая тетушка, – дочь сварила горстку твоих костей, а тебя вон как скрючило?

– Дома хоть шаром покати, как же вы с Четвертым дурачком будете жить? – спросил Ю Шитоу.

– Дом на месте, ночевать есть где. Кровати и одеяла целы, можно спать. На хребте осталось наше поле, так что с голоду не помрем, – ответила Четвертая тетушка. – Ступай себе. Без костей тебе и ходить трудно, так что больше меня не навещай. Что толку тебе ходить? Поле сможешь засеять? А воды натаскать? А урвать у соседей мешок с остатками зерна?

Он низко склонил голову, так что волосы почти коснулись ступней. Облака за окном рассеялись, и комната купалась в ярком свете луны. Ю Шитоу свернулся на полу, словно увядший цветок. Четвертая тетушка легла в постель и сказала:

– Не хочешь уходить – наведи порядок в доме, если хоть на что-то еще годишься, а мне завтра рано вставать, удобрять поле под зиму. Как поле удобрим, вместе пойдем проведать старших дочерей.

И Четвертая тетушка уснула.

На следующий день она проснулась с рассветом и увидела, что в комнате царит прежний беспорядок, а там, где всю ночь прочах ее муж Ю Шитоу, стоят два озерца слез.

– И что толку? – сказала этим озерцам Четвертая тетушка. – Все придется делать самой.

Убрала опрокинутые чаны, расставила по местам ритуальные таблички, подмела пол, прикрыла озера из слез и понесла навоз на поле.

Осенняя страда миновала. Когда настал сезон выпадения инея[20], Четвертая тетушка испекла Четвертому дурачку дюжину лепешек, положила в изголовье кровати, сварила котелок похлебки и оставила на очаге. Выкроила себе два выходных дня и отправилась повидать дочерей.

Деревня Второй дочери была ближе, и первым делом Четвертая тетушка пошла туда.

Вторая с мужем жили в трехкомнатном глинобитном доме с черепичной крышей, павловнии во дворе уже совсем облетели. Землю вокруг дома вымели дочиста, присыпали песком и сбрызнули водой – нигде не осталось ни пылинки, только песок посверкивал на солнце. Двор окружала новая глинобитная стена, безупречно ровная, отливавшая красным блеском. Со двора Второй дочери растекался чистый садовый аромат, по-весеннему освежая деревенские улицы. Четвертая тетушка думала, что все будет как в прошлые годы: за пять ли от деревни ее встретит горький запах снадобий, а прохожие будут отводить глаза и молчать в ответ на ее приветствия, потому что она родила четырех слабоумных и выдала свою дурочку замуж в их деревню. Но не тут-то было. Вся деревня ушла в поле, по дороге Четвертой тетушке встретилось только несколько человек, то ли знакомых, то ли нет. Эти люди знали, что она Четвертая тетушка Ю, мать Второй дочери, но все равно улыбались ей и кивали. По залитой солнцем деревенской улице она пришла ко двору Второй дочери и замерла на месте. Пощупала гладкую глинобитную стену, осмотрела аккуратные рядки круглой черепицы по верху стены, легонько толкнула ворота, вошла и молча встала посреди двора. Речной песок под подошвами приятно покалывал ступни. Поднимавшийся от него пар тонко благоухал. Четвертая тетушка заглянула в дом через окно: гора выжимок пропала, на ее месте стоял бурый стол из каменной плиты, а вокруг – несколько каменных лавок. Солнце косо опускалось на стол, а Вторая дочь грелась в его лучах и простегивала подошву. Она сидела спиной к Четвертой тетушке, после каждого стежка Вторая дочь отводила руку в сторону, подтягивала нитку, а перед новым стежком смазывала иголку в волосах. Четвертая тетушка замерла, любуясь дочерью. Она не могла и представить, что волосы Второй будут так гладко причесаны – ни один волосок не выбился из толстой косы. За все тридцать лет она не видела у Второй дочери такой аккуратной прически. Сердце Четвертой тетушки затрепетало, запрыгало в груди. Она заметила, что щеки на склоненном лице Второй дочери пламенеют, будто красные листья хурмы после дождя. Вторая дочь умеет простегивать подошву, умеет обращаться с ниткой и иголкой! До замужества она не могла ни нитку вдеть, ни пуговицу пришить. И вдруг научилась, и стежки ее частые и ровные, и простегана подошва затейливо, косичкой. Четвертая тетушка перевела взгляд на корзинку для рукоделия, она была сплетена из веток маньчжурского ясеня, благоухающих свежим красным лаком. Взглянула на чистую и опрятную одежду Второй дочери и увидела, что стежки на ней хоть и разного размера, зато все сделаны одной ниткой, где надо, нитка поворачивает, а где надо – идет прямо, и стежки расходятся по ткани, словно горные тропки. Тут уж Четвертая тетушка не выдержала и окликнула дочь.

Вторая обернулась, и рука с иголкой застыла в воздухе.

– Вторая, – позвала ее Четвертая тетушка.

Та отложила шитье и вскочила на ноги:

– Мама.

Мать и дочь застыли по разные стороны окна. Последние листы павловнии с шелестом пролетали сквозь повисшую между ними тишину.

– Ты научилась шить туфли? – сказала наконец Четвертая тетушка.

Вторая дочь залилась краской:

– Хотела подарить одну пару Четвертому дурачку.

– Наряд себе сама сшила? – спросила Четвертая тетушка.

Вторая, склонив голову, оглядела свою одежду и ответила:

– Да, мама.

– И корзинка для рукоделия тоже твоя?

– Муж купил недавно, я теперь с ней не расстаюсь.

В уголках глаз Четвертой тетушки показались слезы. Она долго молчала и наконец спросила:

– Ты… поправилась?

Вторая дочь беззвучно заплакала, ее слезы стекали по крыльям носа и капали на одежду. Но лицо Второй, даже омытое слезами, сияло красным румянцем, и восторг клубился на ее щеках, будто густой туман.

– Мама, – сказала Вторая дочь. – Я выпила несколько возов снадобий, выжимки громоздились, словно навозная куча, а толку не было. Но в прошлом месяце муж раздобыл где-то мешок черных костей и сварил их с красными финиками и сахаром, получилась терпкая сладковатая похлебка. После первой чашки голова у меня распухла от мыслей, и я всю ночь не могла уснуть. После второй почувствовала, что иду так легко, будто вот-вот взлечу. Эти кости мы разделили на семь чашек, вчера я выпила последнюю. После третьей чашки даже соседи заметили, что я иду на поправку, а после шестой муж сказал, что вся болезнь ушла без следа и от здоровой меня не отличить.

Пока Вторая дочь говорила, ее слезы постепенно высохли, и на лице остался только радостный румянец. Стоило ей открыть рот, и слова хлынули, точно вода в распахнутую дверь, – так ей хотелось выговориться. Солнце переместилось в восточную часть двора, и лицо Второй дочери купалось в солнечном свете, такое румяное, будто его покрасили алой краской. Она забыла о том, что Четвертая тетушка прошла несколько десятков ли, что ей надо отдохнуть, поесть и напиться. Вторая дочь стояла перед матерью и тараторила, как будто за всю жизнь у нее не было случая перемолвиться с матерью хоть словечком, и вот теперь они наконец могут спокойно поговорить. Она рассказывала, что после выздоровления каждый день допытывалась у мужа, чьи это кости, откуда они, просила его достать еще немного, чтобы приготовить снадобье для брата и сестер, но муж как воды в рот набрал. Сказала, что муж отправился в поселок на ярмарку, хотел продать срубленные деревья, сделать кое-какие покупки, а потом вместе с ней навестить Четвертую тетушку. Сказала, что должна успеть сшить туфли для Четвертого дурачка, будет ему подарок. Взяла туфли со стола и объяснила, что одна уже готова, а вторую она закончит к вечеру, ночью пришьет петельки, и Четвертый дурачок будет ходить в туфлях с простеганной подошвой, которые сестра сшила своими руками. На этих словах слезы Четвертой тетушки уже не капали, а лились рекой. Она вдруг согнулась, будто устала стоять, и села на корточки перед Второй дочерью. Теперь Четвертая тетушка рыдала в голос, закрыв лицо руками, слезы лились у нее сквозь пальцы. Старческий плач, чистый и звонкий, пронесся по двору Второй дочери, вырвался за ворота и заполнил всю деревню, весь хребет Балоу. В одно мгновенье в целом мире не осталось уголка, куда бы не добрался сверкающий плач Четвертой тетушки.

Вторая дочь испугалась. Уставилась на мать и на заполненный рыданием двор, подбежала к Четвертой тетушке и в смятении потянула ее за руку.

– Мама, мама, что с тобой? Что же с тобой такое? Ты не рада, что я поправилась? – Она схватила Четвертую тетушку за локоть и потрясла, так что та закачалась из стороны в сторону. На крик сбежались и соседи, и любопытные прохожие. Собралась настоящая толпа. Спрашивают:

– Что случилось?

– Мама увидела, что я выздоровела, и заплакала, разрыдалась в голос, – объяснила Вторая дочь.

– Это же великое счастье, что твоя дочь поправилась, – утешали деревенские Четвертую тетушку. – Зачем же так плакать?

– Не утешайте ее, пусть наплачется вволю, – сказал кто-то в толпе. – Это она от радости, что дочь выздоровела. Ее слезы – это слезы радости.

И деревенские отступили от Четвертой тетушки, думали, скоро она сама успокоится, но ее плач уже не знал преград, он длился и длился, как дорога к полю, у которой не видно конца. Наконец людям это надоело, и один мужчина сказал:

– Чем плакать, запасись снадобьем, которое принимала Вторая дочь, и дурачки твои скорее поправятся.

Сказал так и ушел.

Четвертая тетушка уставилась ему вслед и замолчала. На лице ее застыло спокойствие, из-под которого вдруг хлынула неуемная радость. Четвертая тетушка оглядела соседей Второй дочери и сказала:

– Ступайте, я больше не плачу, теперь моя семья спасена.

И деревенские постепенно разошлись. Радость мало-помалу отступила с лица Четвертой тетушки и сменилась бледной решимостью, сковавшей ее черты. Четвертая тетушка приказала:

– Вторая дочь, подойди к маме, – и тут же привлекла дочь к себе, помяла ей ладони, согнула руки в локтях, оттянула веки, помахала рукой перед ее лицом и увидела, что большие черные глаза дочери с металлическим звоном ходят вслед за рукой. – Ты по ночам по-прежнему боишься мужа? – спросила Четвертая тетушка.

– Я же выздоровела, – покраснев, ответила Вторая дочь.

– Ступай, приготовь матери две чашки лапши с яйцом, поем и пойду домой, – велела ей Четвертая тетушка.

– Мама, останься на ночь, завтра муж с ярмарки вернется, привезет тебе новый платок.

– Нет, надо идти сегодня, мама узнала, как вылечить ваше слабоумие, приготовь мне две чашки лапши, поем и пойду.

Вторая дочь стояла на месте, изумленно разглядывая мать.

– Ступай на кухню, – повторила Четвертая тетушка, – да не жалей яиц и кунжутного масла.

Глава 6

Четвертая тетушка пообедала и тронулась в путь. Небо стояло высоко, облака проплывали редко. Казалось, что ростки пшеницы за ночь заняли весь хребет. Отливая черно-зеленым блеском, они темнели на склонах и на гребне хребта, в лощинах и расселинах. По воздуху расплывался прозрачный запах сырой глины. Вторая дочь проводила мать до гребня, и Четвертая тетушка велела ей возвращаться домой:

– Иди, найдешь брату здоровую жену, считай, будешь ему хорошей сестрой. Не думай, будто сшила пару туфель и твоя совесть чиста.

И Вторая дочь осталась стоять на вершине, а Четвертая тетушка уходила все дальше и дальше. К Старшей дочери она не пошла, только глянула с хребта на склон, где раскинулась ее деревня, и крикнула во все горло:

– Старшая! Маме надо идти, мама нашла снадобье, чтобы вылечить вашу болезнь!

Четвертая тетушка посмотрела, как ее голос шелковой лентой плывет над хребтом, и поспешила домой. Она в одиночестве шагала по хребту и вдруг нестерпимо захотела с кем-нибудь поговорить. Вспомнила, что сегодня Ю Шитоу не пошел с ней ко Второй дочери, и сердце защемило от холода и одиночества. В первый раз за много лет муж не разделил с ней дорогу. Что же с ним случилось, думала Четвертая тетушка. Может, они и после смерти болеют? И крикнула на ходу:

– Эй, покойник, ты где? Захотела с тобой поговорить, а ты и впрямь помер. А когда не надо, ты тут как тут, живехонький! – Так она шла и кричала, запрокинув голову, и вдруг навстречу показался мужчина с плугом на плече, погонявший вола. Он растерянно остановился и уставился на Четвертую тетушку:

– Ты с кем это разговариваешь?

– Пахать вышел? – спросила его Четвертая тетушка. – Я с мужем говорю.

Мужчина огляделся по сторонам и говорит:

– Пустошь иду распахивать. Где же твой муж?

– Значит, целину поднимаешь? Он двадцать лет как помер.

Мужчина вытаращил глаза:

– Ты никак заболела, у тебя жар? Заговариваешься.

– Я ни разу в жизни не болела, и никогда у меня не было так ясно в голове, и никогда еще я так не радовалась.

Пахарь озадаченно зашагал своей дорогой и еще долго оглядывался на Четвертую тетушку.

В деревню Юцзяцунь она вернулась только к закату. Деревня купалась в багрянце, даже свиные корыта и лошадиные стойла за воротами окрасились в розовато-красный цвет. Люди высыпали на улицу поужинать, поговорить о прошлом, о настоящем, послушать, что нового появилось в поселке или в городе. И в это самое время в деревню торопливо вошла повивальная бабка, и все поняли, что в чьем-то доме скоро будет прибавление. Деревенские дружно собрались в начале деревни и даже про еду забыли – разглядывают дом, где должен родиться младенец, переговариваются: мальчик будет или девочка? До чего же им повезло с детьми: один сын стал кадровым работником в уезде, другой поступил в университет в провинциальном центре, а внучке даже десяти лет не сравнялось, а уже поехала от волости в райцентр на какой-то конкурс. Пока они так переговаривались, из переулка нетвердой походкой вышла восьмидесятилетняя старуха – ребенку, что должен был родиться, она приходилась прабабкой. За ней увязались овца и собака. Обменявшись приветствиями с соседями, старуха направилась к выходу из деревни.

Теплый безмятежный закат окрасил поля густым багрянцем. Старуха неподвижно стояла у околицы и смотрела на убегавшую по хребту дорогу. Собака и овца, словно внук и внучка, почтительно легли у старухиных ног. Наконец с гребня спустилась Четвертая тетушка, на лице ее читались сила и решимость, пыль толстым ватником покрывала ее с головы до ног. Шла Четвертая тетушка очень резво, будто хотела поспеть куда-то за деньгами для важного дела: опоздает – останется с пустыми руками, а если успеет – богатая и знатная жизнь у нее в кармане. Старуха остановила Четвертую тетушку у входа в деревню, достала из кармана два красных яйца[21] и с умоляющим видом сунула ей в руки. Бесчисленные морщины на старухином лице сложились в виноватую улыбку.

– Мать Четвертого дурачка, – сказала старуха. – А я как раз тебя поджидаю, жена у внука вот-вот родит.

Четвертая тетушка поглядела на красные яйца:

– Поздравляю тебя, бабушка, дожила до правнуков!

– Вовремя ты вернулась, может, у нее мальчик родится, так ты уж не ходи мимо наших ворот, а за это сын мой даст тебе двести цзиней пшеницы, чтобы вам с Четвертым дурачком перезимовать.

Четвертая тетушка замерла на месте, ее лицо затряслось белой влажной дрожью, а пыль с треском посыпалась на землю.

– Почему это мне нельзя проходить мимо ваших ворот? – бледно спросила Четвертая тетушка.

– Мать Четвертого дурачка, – отвечала старуха, – ты уж извини, мы боимся, вдруг ты заразишь ребеночка слабоумием или еще чем. А пойдешь в обход, кроме пшеницы, дадим корзину кукурузы.

Четвертая тетушка ничего не ответила, ее взгляд, прямой и жесткий, застыл на лице старухи, а кожа налилась синевой, казалось, одного этого взгляда, одной синевы довольно, чтобы сожрать старуху живьем, чтобы обратить ее в бегство. Но старуха на то и старуха.

– Мать Четвертого дурачка, – сказала она, – не ходи мимо нашего дома, и сын мой тебе еще заплатит сверху.

К этому времени взгляды деревенских, распихивая друг друга, пробрались к околице и облепили старуху и Четвертую тетушку. И сами деревенские тоже собрались вокруг посмотреть, чем дело кончится. Будто река по песчаной отмели, по хребту катился шорох заката, и тишину в деревне нарушал только треск разгорающихся дров. Овца и собака в ожидании замерли позади хозяйки, наблюдая за Четвертой тетушкой. Та медленно перевела взгляд на залитую алым деревню и, не говоря ни слова, с каменным лицом прошла мимо старухи, задев ее плечом, а потом размашистыми шагами, которых никак не ждешь от такой тщедушной женщины, решительно двинулась по улице к старухиному дому.

Старуха, помертвев лицом, крикнула ей вслед:

– Мать Четвертого дурачка, мы дадим и зерна, и денег, сколько попросишь!

Четвертая тетушка обернулась и швырнула красные яйца овце и собаке, словно это не яйца, а камни.

Старуха крикнула:

– Мать Четвертого дурачка, хочешь, я назову тебя старшей сестрой? Матерью назову? Бабушкой?

Четвертая тетушка гордо вскинула голову и ускорила шаг.

Навстречу ей вышли несколько мужчин и загородили дорогу.

– Кто не даст мне пройти, – сказала Четвертая тетушка, – у того я повешусь прямо на воротах, а то и в доме.

И мужчины медленно расступились.

Четвертая тетушка вздернула подбородок и прошла между ними, будто втиснулась в дверную щель. В деревне стало удивительно тихо. Куры, утки и коровы разошлись по хлевам, на улице остались только люди с чашками и палочками – встали кучками, кто на перекрестке, кто на обеденном пятачке, а кто у ворот. От широких и тяжелых шагов Четвертой тетушки звенела земля, и в этом звоне красным шелком дрожали закатные лучи. Старуха в оцепенении стояла и смотрела, как Четвертая тетушка уходит все дальше и дальше, неумолимо приближаясь к воротам ее крытого черепицей дома. В этот миг роженица пронзительно закричала, и крик ее буйным ветром понесся по деревне, заглядывая во все углы и закоулки. Старуха опомнилась и засеменила вслед за Четвертой тетушкой, приговаривая:

– Мать Четвертого дурачка, мать Четвертого дурачка!

У самых ворот она нагнала Четвертую тетушку, схватила ее за руку и взмолилась:

– Мне уже восемьдесят лет сравнялось, через полмесяца будет восемьдесят один. Хочешь, я на колени встану, чтобы ты не ходила мимо наших ворот? – Четвертая тетушка обернулась и увидела, что старуха, заливаясь слезами, уже опускается на колени.

Сердце Четвертой тетушки ухнуло и обмякло, она подхватила оседающую на колени старуху, поставила ее перед собой, будто шатающийся столб, окинула ледяным взглядом и неожиданно плюнула ей в лицо. А потом развернулась и зашагала прочь. Деревня безмолвствовала. Собака и овца изумленно разглядывали Четвертую тетушку и молчали. И люди оторопели от ее злого плевка. Плевок этот был до того яростным, что брызги разлетелись во все стороны, будто дробины из ружья, и попали на лица обступивших старуху зевак. Старуха отупело стояла посреди улицы, а по лицу ее стекала слюна Четвертой тетушки. И жители деревни застыли как истуканы, а когда вспомнили о том, что нужно утереться, когда сообразили, что нужно как следует обругать Четвертую тетушку, той уже след простыл, она завернула в переулок и окольным путем вернулась домой.

В один миг реки и моря обмелели, земля разверзлась, а небо треснуло. Шаги Четвертой тетушки звучали резко и жестко, точно она вытесана из камня. Попавшиеся ей по дороге куры заквохтали и отпрянули к обочине, уступая дорогу. Дойдя до дома, Четвертая тетушка остановилась у ворот и оглядела деревню, тут до нее снова докатились речные воды крика роженицы, Четвертая тетушка встретила их еще одним снежно-белым плевком, шагнула во двор и грозно хлопнула калиткой.

Уходя, она запирала ворота, но теперь они стояли открытыми настежь. Оказывается, дома ее ждал Ю Шитоу. Четвертая тетушка вошла в двор и увидела, что Ю Шитоу сидит на пороге и сторожит Четвертого дурачка, словно рвущегося с привязи теленка. По двору бродит беленькая ярочка, а Четвертый дурачок сидит под деревом и пыхтит, не спуская глаз с ее ватной шерстки. И отца не замечает. Хочет схватить эту приблудную ярочку и огладить ее по голове, по спине, по брюшку. Пощупать ее крошечные сосочки-фасолинки, потрогать за тайные места. Четвертый дурачок думал, что ярочка слишком смышленая: стоило ему подобраться поближе, как она прыгала рыбкой и отскакивала в сторону. Четвертый дурачок бегал за ней по всему двору, но не мог догнать. Он не знал, что это Ю Шитоу отпугивает ярочку – проносится у нее перед глазами всякий раз, когда сзади подкрадывается Четвертый дурачок, потому-то она и убегает, и Четвертому дурачку никак не удается ее поймать. Он начал охоту, когда солнце только перевалило на запад, и к сумеркам совсем выбился из сил. Тяжело дыша, Четвертый дурачок сидел посреди двора, а Ю Шитоу сторожил его, поглядывая на ярочку, и тут во двор вошла Четвертая тетушка, вошла и остановилась в воротах. При виде ее лицо Четвертого дурачка разом посерело от страха.

– Мама, я не могу поймать эту ярочку, я хочу с ней спать.

Четвертая тетушка стояла в воротах, и взгляд ее мерцал льдистой синевой, выстужая со двора последнее тепло заходящего солнца.

– Ты чего? – спросил ее Ю Шитоу.

Четвертая тетушка молчала, закусив фиолетовую губу.

– Я сначала хотел пойти с тобой к старшим дочерям, но Четвертый дурачок поел и давай гоняться по всей деревне за чужой коровой, взрослые на него и бранились, и с кулаками кидались, а дети швыряли ему в голову камни и комья земли.

Четвертая тетушка перевела льдистый взгляд на Четвертого дурачка.

Во двор снова ворвался красно-зеленый вопль роженицы, он расколол тишину сумерек, будто первый порыв осеннего ветра, что сдувает с деревьев пеструю листву и пускает ее носиться по небу.

Четвертая тетушка смотрела на этот крик, смотрела на Четвертого дурачка, и лицо ее медленно теплело.

– Четвертый дурачок, поди сюда, – велела она сыну.

Тот, словно голодный ребенок при виде незнакомца, робко подошел и свернулся клубочком у ее груди. Четвертая тетушка откинула его спутанные волосы и увидела, что голова сына вся в шишках и ссадинах, будто кора дерева. Кое-где раны затянулись струпьями, но кровь медленно сочилась наружу сквозь трещины.

– Ты зачем гонялся за чужими коровами? – спросила его Четвертая тетушка. – Я же велела тебе сидеть дома и не ходить за ворота!

– Я хотел с ними спать, – ответил дурачок.

– Еще он бегал за курами и утками, – сказал Ю Шитоу.

– Куры с утками тебя обидели? – спросила Четвертая тетушка.

– Я хочу с ними спать и родить ребенка.

Пока он говорил, двор захлестнуло новыми волнами крика роженицы, они заплескались, выталкивая последние отблески заката за горы. И когда по небу прокатился еще один кроваво-красный вопль, солнце безмолвно скрылось. Деревня разом затихла, не было слышно ни звука, будто роженица заснула или потеряла сознание от боли, и весь мир затих вместе с ней.

– Четвертый дурачок, – сказала Четвертая тетушка. – На что тебе ребенок?

– Родится у меня ребенок и назовет тебя бабушкой.

– Если я найду тебе жену, ты и правда родишь мне внучка? – спросила Четвертая тетушка.

– Мама найдет мне жену, я буду спать с ней в обнимку, рожу маме внучка, а потом смастерю черный гроб.

Лицо Ю Шитоу побледнело.

– Найти тебе здоровую жену? – спросила дурачка Четвертая тетушка.

– Тогда я смастерю маме гроб из старого кипариса, – пообещал Четвертый дурачок.

Ю Шитоу притопнул, буравя сына глазами.

– Найти тебе здоровую красивую жену? – спрашивала Четвертая тетушка.

– Тогда я смастерю маме гроб из старого кипариса, а доски будут толщиной в целый чжан.

Ю Шитоу побелел как полотно и в бешенстве затопал ногами.

Четвертая тетушка больше ничего не спрашивала. От слов сына ее лицо немного просветлело и стало спокойным, как чашка с водой в углу, куда никогда не залетает ветер. Мимо ворот пробежала соседка, крикнула: «Третья тетушка, угадай, кто родился? Так я и знала, снова мальчик, быстрее доставай свои весы на тысячу цзиней, говорят, если они три дня провисят на воротах, мальчик вырастет и женится самое меньшее на дочери начальника уезда». Ей что-то крикнули из соседнего дома, и женщина поспешила дальше. На дворе семьи Ю снова стало так же тихо, как и во всей деревне. Наступали сумерки, самый безмятежный час – хребет растворялся в темноте, будто легкое облачко в бескрайнем небе. Ю Шитоу подскочил к Четвертой тетушке, затопал и закричал:

– Отлупи Четвертого дурачка, дай ему затрещину, а не то он последний ум растеряет, сколько можно небо гневить!

Не обращая внимания на слова Ю Шитоу, Четвертая тетушка отстранила сына от груди и долго на него глядела, а Четвертый дурачок гаденько улыбался, будто мать и вправду собирается его сосватать, будто невеста уже сговорена и стоит рядом.

Женщина с весами на тысячу цзиней снова прошла мимо их ворот, гирька билась о железный крюк, выстукивая какую-то мелодию.

– Четвертый дурачок, повтори еще раз, что ты сейчас сказал, – попросила Четвертая тетушка.

– Мама найдет мне красивую здоровую жену, а я рожу маме внучка и смастерю толстый кипарисовый гроб.

– Гроб должен быть без единой щели, – наказала Четвертая тетушка, – чтобы мои кости десятки лет оставались сухими. И еще, мама завтра приготовит два узелка, отнесешь один Старшей сестре, а другой Третьей.

– Чего? – переспросил Четвертый дурачок. – До них же далеко, как до неба.

– Отнесешь, а я пожарю тебе масленую лепешку.

– Хочу пять масленых лепешек.

– Пожарю пять.

– Только лука и масла положи побольше.

– Возьму все масло, что есть в кувшине, и нажарю тебе лепешек, – пообещала Четвертая тетушка.

– Я тогда наемся, засну и никуда не пойду, – ответил дурачок.

Четвертая тетушка растерянно вгляделась в лицо своего дурачка, словно перед ней старая запыленная доска. В этот миг небо ненадолго просветлело, как бывает перед темнотой, и Четвертая тетушка вдруг метнулась на кухню, схватила овощной нож, выскочила во двор и взмахнула лезвием перед самым лицом Четвертого дурачка:

– Зачем мама состряпает тебе пять масленых лепешек? – сурово спросила она.

Лицо дурачка стало не то желтым, как земля, не то белым, как снег, глаза закатились, на трясущихся губах выступила пена, он попятился назад и взмолился:

– Мама, не режь меня, ты велела смастерить тебе толстый кипарисовый гроб без единой щели, а еще отнести два узелка Старшей и Третьей сестре.

Четвертая тетушка швырнула нож к жерновам у дверей кухни и сказала:

– Четвертый дурачок, не бойся, мама пойдет и нажарит тебе лепешек.

Зрачки Четвертого дурачка снова вернулись на место, он глядел на мать и облизывал пену с губ.

Четвертая тетушка развернулась и ушла в дом, через минуту вынесла оттуда дырявый мучной чан и закопченный кувшин с маслом. Зашла на кухню и принялась месить тесто: высыпала из чана остатки муки, перевернула его вверх дном и стукнула по столу, чтобы вытрясти последние крупинки, чан треснул, и Четвертая тетушка бросила его под стол. На дворе к тому времени совсем стемнело, но в деревне еще слышались шаги – это мужчины после ужина собирались у входа в деревню посудачить и послушать рассказы о старине. А женщины остались дома мыть посуду, и серебристый перезвон чашек и плошек слепо тыкался по углам темных переулков. Четвертая тетушка зажгла лампу, и пока она замешивала тесто, лицо ее сделалось одного цвета с мукой. Ю Шитоу зашел на кухню, встал перед ней и затянул:

– Что будешь завтра есть, если сейчас всю заемную муку истратишь?

Четвертая тетушка даже не взглянула на него и ничего не ответила. Тесто вышло жестковато, и она плеснула в миску две горсти воды.

– Что у тебя на уме? – спрашивал Ю Шитоу. – Что с тобой приключилось?

Четвертая тетушка бросила тесто на доску, раскатала, вылила в него все прошлогоднее масло, затем отщипнула кусочек теста, до блеска обтерла им стенки кувшина и швырнула кувшин к мучному чану, словно старую разбитую чашку. По тесту она рассыпала пригоршню соли, потом зачерпнула еще одну, помедлила и бросила третью. Ю Шитоу закричал:

– Куда столько! Хочешь, чтобы сын от жажды помер после твоих лепешек?

Четвертая тетушка молча покосилась на мужа, взяла и всыпала в тесто всю соль из горшка, хотела было бросить пустой горшок туда же, под стол, но сперва повертела горшок в руках, увидела на нем две трещины и все-таки отправила его под стол.

– Тебе жить надоело? – спросил Ю Шитоу. – Как я погляжу, надоело. А если помрешь, что будет с Четвертым дурачком?

Четвертая тетушка достала из-под стола пару крупных луковиц, мыть не стала, только почистила и мелко покрошила их в тесто, потом закрутила тесто жгутом, разделила на пять кусков и разложила на столе. Пока делила тесто на части, с него горошинами посыпалась соль, Четвертая тетушка подобрала упавшие крупинки с пола и вдавила в тесто. Закончив, медленно подняла голову и посмотрела на Ю Шитоу так, будто перед ней незнакомец. Лицо ее стало тихим и ласковым, полным мягкого света. Ночь раскинулась до самого края неба, и таинственные голоса с полей без помех проникали во двор. Слушая их, Четвертая тетушка перевела взгляд с лица Ю Шитоу на то, что осталось от его ног после лечения Второй дочери, потом снова всмотрелась в лицо, блеклое и расплывчатое, будто его и нет вовсе.

– Вторая дочь выздоровела, – прошептала Четвертая тетушка.

Ю Шитоу остолбенел.

– Пора вылечить Старшую, Третью и Четвертого дурачка, – сказала Четвертая тетушка.

Он отступил на полшага, испуганно глядя ей в лицо.

– У тебя костей почти не осталось, теперь моя очередь, – сказала Четвертая тетушка. – Сегодня в полночь приведи сюда мясника из соседней деревни. Я слышала, он только вчера умер и лежит на соломенной циновке у себя дома. Пока он еще не остыл, пока в руках у него есть живая сила, приведи его сюда, он знает, что делать.

И сказала еще:

– Наточи поострее нож. Четвертый дурачок болеет тяжелее всех, достанешь мой мозг и, пока кровь не остыла, приготовишь отвар, чтобы он выпил. Дочери болеют полегче, разруби мой череп напополам, заверни каждую половинку в три слоя белой ткани и положи узелки на стол. Когда в голове у Четвертого дурачка немного прояснится, он отнесет узелки сестрам.

Взошла луна.

Горы и деревня купались в лунном свете. Двор Четвертой тетушки тронуло легкой прохладой, бледный изжелта-зеленый ветер крутился во дворе, гоняя вдоль стен куриные перья и сухие травинки. Ночные голоса спустились в деревню с хребта и разбрелись по кухне – перешептываются, гуляют по очагу, по мехам, по столу. Четвертая тетушка зажгла огонь и взялась раздувать меха: ху-да, ху-да, – будто застучала колотушкой в барабанчик муюй[22]. Ю Шитоу ушел. Уходя, он с нежностью посмотрел на Четвертую тетушку и сказал:

– Мать, подумай хорошенько. Если иначе никак, свари остатки моих костей.

– Да разве хватит твоих костей? – искоса глянула на него Четвертая тетушка, и не то теплом повеяло от ее взгляда, не то прохладой. – Ты умер больше двадцати лет назад, кости столько лет мокнут в земле, в них и целебной силы почти не осталось.

– Подумай, подумай как следует, – говорил Ю Шитоу, – сделанного не воротишь.

– Ступай, позови того мясника, вели ему прийти в полночь, да заплати, чтобы не ушел от нас с пустыми руками.

– Мать, подумай как следует, – умолял ее Ю Шитоу.

– Так ты идешь или нет? – рявкнула Четвертая тетушка. – Не передай твои предки детям эту болезнь, стала бы я затеваться?

Примолкнув, Ю Шитоу трусливо попятился и вышел из кухни. Четвертая тетушка нагрела котел, бросила на дно раскатанную лепешку, и кухня тотчас наполнилась ароматом масла и едким желтым запахом жареного лука.

Четвертый дурачок закричал со двора:

– Мам, готово? Я есть хочу.

– Сынок, подожди еще немного, – отвечала Четвертая тетушка.

Она убавила огонь в очаге, чтобы лепешка хорошенько пропеклась. Четвертый дурачок зашел на кухню, глянул в котел, и лицо его загорелось от нетерпения, радостные слезы брызнули из глаз и закапали на пол, а рубашка вымокла от слюны.

– Помнишь мамин наказ? – оглядев его, спросила Четвертая тетушка.

– Помню, – ответил дурачок.

– А если забудешь?

– Тогда мама зарежет меня ножом.

Лепешка тем временем поджарилась, сделалась желтой и хрустящей, по кухне поплыл густой терпкий запах. Четвертая тетушка достала лепешку из котла, и в горле у Четвертого дурачка забулькало, кадык заскакал вверх-вниз. Он потянулся к лепешке, но Четвертая тетушка хлопнула его по рукам, разрезала лепешку на четыре части, положила в чашку и дала сыну.

– Вкусно, мама, – набив рот, сказал Четвертый дурачок, – из пяти лепешек я съем четыре с половиной, а половинку отдам тебе.

Четвертая тетушка бросила в котел следующую лепешку, растерянно глядя на сына.

Проглотив еще несколько кусков, Четвертый дурачок вдруг перестал жевать и сказал:

– Мам, соленая, спасу нет, какая соленая.

– Ешь, соленое – самое вкусное, – прибавляя огонь, ответила Четвертая тетушка. – Чем солонее, тем вкуснее.

И Четвертый дурачок снова набросился на лепешку.

Он в один присест съел четыре с половиной лепешки, брюхо у него раздуло, и тут Четвертый дурачок вспомнил, что хочет пить. Четвертая тетушка сказала, что пить сейчас нельзя, от этого живот разболится, наелся – иди поспи, и все пройдет. Четвертый дурачок обкусал по краю последнюю половинку лепешки и поднес ее к лицу матери:

– Мам, будешь?

Четвертая тетушка оглядела полумесяцы, оставшиеся на лепешке от его зубов, и сказала:

– Сынок, мама не будет, это тебе.

И Четвертый дурачок, хихикая, спрятал горячую масленую лепешку у себя за пазухой, вышел во двор, посмотрел на запертые ворота, на залитый луной двор, послушал шаги расходящихся по домам соседей, хлопнул себя по пузу, как по барабану, и направился в свою сараюшку.

Зашел туда и рухнул на кровать.

В деревне стояла тишина глубиной в чи и толщиной в чжан, сверчки звенели, точно серебряные цепочки, растянутые по улицам и домам. Ночные голоса трепещущим синим шелком укрыли поля за деревней. Звезды поредели, но луна висела в небе, такая полная, будто вот-вот взорвется. Свет ее до того густо лился на землю, что было видно даже проползавших в ночи муравьев и букашек. Четвертый дурачок уснул. Упал на кровать и тут же крепко уснул, руки его с остатками лепешки покоились на раздутом животе.

Четвертая тетушка вышла из кухни и заглянула в окно сараюшки. Прислонила к стене упавшую лопату, мотыгу повесила на деревянный шест под карнизом, серп с подоконника воткнула в стенную щель и снова вернулась на кухню. Там она осторожно перевернула кухонный чан, и вся вода из него вылилась наружу. Воду из ведра Четвертая тетушка аккуратно слила и поставила ведро вверх дном у входа в кухню, затем вынесла оттуда полтазика тухлой воды для мытья посуды и разбрызгала по двору. И когда в доме не осталось ни капли воды, Четвертая тетушка вышла за ворота.

Деревня крепко спала, на улице смутно слышался мужской храп и тяжелое дыхание коров в стойлах – теплое, благоухающее сеном, оно расплывалось по улицам и переулкам. И собаки спали мертвым сном, ни один звук с полей и гор их не тревожил. Четвертая тетушка постояла у ворот, взглянула на небо и обеспокоенно направилась к выходу из деревни, но сама не заметила, как оказалась у того богатого дома, мимо которого не стала проходить в сумерках. Запертые ворота возвышались в лунном свете, на створках висели два больших, размером с решето, перевернутых иероглифа «счастье», оставшиеся с прошлого Нового года.

Четвертая тетушка встала как вкопанная, отупело уставившись на ворота. И вдруг открыла рот и громко запела, как пела тридцать с лишним лет назад, когда выходила замуж в деревню Юцзяцунь. Она пела:

Девушка сегодня гордо держит голову,

Потому что у нее теперь есть свой красный терем.

Была служанкой, а стала госпожой.

И кричит своей служанке:

«Сяо Лянь, а Сяо Лянь, разомни-ка мне ноги!»

Ее голос звучал все громче, из темного он стал сияюще-белым. Последнюю строчку «Сяо Лянь, а Сяо Лянь, разомни мне ноги» она уже не пела, а кричала, ревела. И деревня проснулась от этого крика. Иссиня-красная яростная песня Четвертой тетушки грянула в необъятной тишине горных склонов, словно проливной дождь, и в один миг затопила собой весь мир. Откуда ни возьмись на деревенскую улицу с оглушительным лаем выскочили собаки. Из чьих-то ворот наружу высунулась голова. Перепуганный собачьим лаем, закукарекал старый петух на западном конце деревни. И коровы поднялись в своих стойлах. Заснувшая деревня вздрогнула от испуга и проснулась. Новорожденный младенец вдруг тонко заплакал, его плач пролился сквозь дверные щели и хлынул по деревенской улице к полям.

Четвертая тетушка пропела свой куплет под воротами богатого дома, потом повторила с начала и направилась к выходу из деревни, продолжая петь.

Там она увидела, как по склону к деревне спускается Ю Шитоу, а за ним идет какой-то человек, но лица его не разобрать. Четвертая тетушка резко умолкла и поспешила домой, а последняя строчка из куплета до самых ворот плескалась у нее в животе. Дома она заглянула в сараюшку, посмотрела еще раз на окна спящего Четвертого дурачка и ушла в свою комнату. Не спеша сняла с кровати одеяло, тюфяк и белье, сложила в сундук – будет Четвертому дурачку на чем спать после свадьбы. Затем обернулась и с любовью оглядела комнату, повесила кувшин из-под масла на стену, переставила корзинку для рукоделия со стола на сундук, смахнула пыль с изголовья и наконец осторожно улеглась на кровать. Четвертая тетушка почувствовала спиной гладкую циновку, в позвоночник с шорохом пробиралась прохлада. Тут Четвертая тетушка вспомнила, что камышовая циновка на кровати совсем новая, постелена только в начале года. Она встала, скатала циновку и положила у стены, напоследок обвела комнату внимательным взглядом и медленно улеглась на жесткие доски кровати, затворив свои глаза крепче городских ворот.

Время утекало, скрипя, словно вращающийся жернов.

Шаги, будто бесприютные души, влетели во двор семьи Ю.

И скоро в доме раздался сдавленный крик, словно ветер взметнул опавший темно-зеленый агавовый лист, но он тут же ударился о стену, о запертые ворота и снова упал. Дом, деревня, хребет Балоу затихли, тотчас успокоились, будто озерная вода, что сомкнулась над затонувшей лодкой. Наступила звенящая тишина, и мир снова погрузился в сон.

В полночь Четвертого дурачка разбудила жажда. Ему снилось, будто он провалился в печь, желудок и кишки пересохли, в горле разгорелся пожар, он стал хватать ртом воздух и проснулся. Спрыгнул с кровати, протер глаза и пошаркал на кухню. Хотел зачерпнуть воды из чана, но там не осталось ни капли. Пошел к ведру, а оно, перевернутое, стоит на земле. Поискал таз для мытья посуды – раньше в нем всегда было полмиски воды, но теперь дно таза сухо поблескивало в лунном свете. Во всей кухне не нашлось ни капли воды, Четвертый дурачок пнул пустой чан, пнул ведро, швырнул таз на землю, вышел во двор и крикнул в сторону дома:

– Мама, ты уморишь меня жаждой!

Не услышав ответа, он сердито толкнул дверь, вошел в дом и увидел, что Четвертая тетушка мирно спит на кровати. А на столе стоит чашка красной похлебки. Четвертый дурачок, не говоря ни слова, шагнул к столу, схватил чашку, запрокинул голову и выпил, и почувствовал, как темно-красный жаркий вкус крови разливается по рту, плещется в горле, желудке и кишках, расходится по костям и мышцам. Его затошнило, и тогда он увидел на столе два белых узелка, каждый размером с чашку. Хотел развернуть узелки, но тут в глаза с грохотом бросился нож для резки овощей, которым вчера размахивала мать, в голове у дурачка зашумело, и он вспомнил, что мать велела отнести узелки Старшей и Третьей сестре.

И потому еще до рассвета он с двумя узелками отправился вглубь хребта Балоу.

Глава 7

Четвертую тетушку похоронили только через две недели.

Гроб несли ее Четвертый сын и трое зятьев, позади рыдали Старшая, Вторая и Третья дочери. Когда деревенские пришли помочь с похоронами, оказалось, что Четвертый дурачок выздоровел и умом не уступает остальным парням из деревни, да и со всего хребта Балоу. И все три дочери Четвертой тетушки Ю, бдевшие у гроба, совсем поправились – от здоровых не отличишь, все затяжелели, похорошели, оделись с иголочки и плакали навзрыд. Все они приготовили для матери щедрые подношения. Старшая дочь принесла три зимних погребальных платья на вате, Вторая дочь – три летних погребальных платья, Третья дочь своими руками сшила для матери три погребальных платья на осень и весну, а еще сложила из бумаги золотого отрока и яшмовую деву, золотую гору и серебряного коня. Исцелившийся Четвертый сын взял денег в долг, купил досок и заказал для матери кипарисовый гроб в полтора чи толщиной. Настал день погребения, Ю Шитоу и его соседи по кладбищу вышли навстречу Четвертой тетушке. А три дочери и сын обступили черный гроб и плачут навзрыд. Пришла пора опускать гроб в могилу, но они вцепились в него так, что не оттащить, кричат, рыдают, бьются о крышку.

– Вы своим плачем ее к жизни не вернете, – сказал Ю Шитоу.

Но дети продолжали плакать.

– Эта болезнь передается по наследству, – сказала Четвертая тетушка. – Теперь поняли, чем будете лечить своих ребятишек?

Дети разом затихли.

Похоронили Четвертую тетушку справа от Ю Шитоу.

Об авторе

Янь Лянькэ (р. 1958) – китайский писатель, автор 14 романов и более 40 рассказов и повестей. Родился в провинции Хэнань, в крестьянской семье. Свой первый рассказ опубликовал в 1979 году. Окончил Хэнаньский университет, получив степень в области политики и образования (1985), а также Литературный факультет Университета национальной обороны Народно-освободительной армии Китая (1991). Лауреат целого ряда престижных литературных наград, в числе которых премия Лу Синя, премия Лао Шэ, премия Ли Хочхоля, премия Франца Кафки. Живет в Пекине.

Примечания

1

Му – мера площади, равная примерно 1/15 гектара. Фэнь – десятая часть му. – Здесь и далее – примеч. перев.

2

Ли – мера длины, около 500 метров.

3

Чи – мера длины, около 30 см.

4

Чжа – расстояние между вытянутыми большим и средним пальцами.

5

Чжан – мера длины, около 3 метров.

6

Магуа – куртка традиционного покроя, надевалась поверх халата чанпао.

7

Лян – мера веса, около 40 г.

8

Шэн – мера объема, около 1 литра.

9

Цянь – десятая часть ляна, 3,73 г.

10

Цзинь – мера веса, около 500 г.

11

Лицю (начало осени) и чушу (конец жары) – названия следующих друг за другом сельскохозяйственных сезонов, которые соответствуют седьмому месяцу по лунному календарю.

12

Цунь – мера длины, около 3 см.

13

Белые росы и осеннее равноденствие – следующие друг за другом сезоны китайского лунного календаря, приходятся на середину и конец сентября.

14

Ю Шитоу – прозвище, дословно переводится как камень или булыжник; таким прозвищем награждали человека неотесанного или глуповатого.

15

В Китае после родов принято месяц соблюдать постельный режим.

16

Хуа То – прославленный китайский врач, живший в последние годы империи Хань.

17

Янь-ван – в китайской народной мифологии правитель загробного мира.

18

По старокитайскому исчислению, при рождении ребенку считался год, следующие годы прибавлялись в первый день нового года по лунному календарю.

19

Яодун – дом-пещера, жилище, распространенное в горах и на лёссовом плато.

20

Выпадение инея – один из сезонов китайского лунного календаря, приходится на конец октября.

21

В Китае, чтобы отпраздновать рождение ребенка, принято дарить родственникам, друзьям и соседям красные яйца.

22

Муюй – деревянный щелевой барабан в форме рыбы, атрибут буддийских храмов.

Content

Янь Лянькэ
Дни, месяцы, годы

Дни, месяцы, годы

Небесная песнь хребта Балоу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Об авторе

Примечания