Альберони Роза Джанетта

Скала альбатросов

Роза Джанетта Альберони

Скала Альбатросов

Франко, моей любви, моему супругу

Rosa Giannetta Alberoni

L’ORTO DEL PARADISO

ПРОЛОГ

Двадцать седьмого мая я приехала на Тремити, что означает «три мифа», отдохнуть после длительной изнурительной работы, чувствуя, что голова у меня буквально раскалывается на части.

Весь последний год я провела в бесконечных разъездах — в самолетах, поездах, машинах, целиком погрузившись в работу, не позволяя себе ни минуты отдыха, ни единой остановки, лишь бы заглушить постоянное беспокойство.

Но тщетно. Тревога прорывалась в моих жестах, вынуждала метаться во сне, придавала какой-то безумный, изматывающий ритм всей моей жизни. Беспокойство возникло после того, как Барбара, моя дочь, уехала вместе со своим мужем в Иран. Она тоже, как и я, журналистка, а он — фотограф. Оба освещали события ирано-иракской войны. И целый год до меня доходили от них лишь случайные весточки. То из Тегерана, то из какого-нибудь глухого селения на окраине страны. А вот в последние три месяца — совсем никаких известий.

Я понимала, что этому молчанию могло быть немало причин. Барбара с мужем находились в центре боев, и вполне возможно, что вести оттуда не всегда доходят.

И все же я не могла подавить тревогу, хотя и старалась думать о чем-нибудь другом, пыталась с головой уйти в журналистские расследования, брать интервью и писать, писать, писать…

Но беспокойство постоянно преследовало меня, пока, наконец, я совсем не обессилела. У меня пропал аппетит, стала изменять память. Врачи и друзья советовали отдохнуть. И тогда я оторвалась от телефона, возле которого без конца ожидала звонка, и отправилась путешествовать.

Так я попала на Тремити.

Это небольшой архипелаг в Адриатическом море — несколько островков, таких маленьких, что на географической карте они выглядят еле заметными точечками. Я и не подозревала о существовании этих крохотных островков, пока не оказалась здесь. Когда собиралась отправиться в отпуск, то, перелистывая рекламные проспекты, невольно восхитилась цветным снимком одного из островов. На вершине невероятно высокой и совершенно отвесной скалы высилась старинная крепость с бастионами, охранявшая величественную церковь и аббатство, стены которого выложены плитами из серо-розового песчаника. А огромные вертикальные скалы, спускаясь к морю, принимали то охристую окраску, то золотистую, местами розоватую. Эти краски отражались в воде удивительно преображенными — где-то приобретали темно-фиолетовый оттенок или же голубой, а иногда переходили в светло-зеленые, пастельные тона.

Меня невероятно поразила эта картина.

Совершенно необыкновенное место! И почему-то показалось, будто я уже видела все это когда-то. Но как ни старалась, так и не смогла припомнить, где и когда.

Мне сказали, что на соседнем, более лесистом острове, Сан-Домино, находится весьма комфортабельная гостиница. Фасад ее, виднеющийся за соснами, обращен к морю, и до слуха доносится убаюкивающий плеск волн. Шепот воды, пение разнообразных птиц, вскрики чаек — единственные звуки, радующие обитателей островов Тремити.

Два дня наслаждалась я этими звучаниями, необычными и благостными для меня, постоянно живущей в городе среди множества неприятных шумов. Просто не верилось, что все окружающее — реальность: и уютная гостиница «Кирие»[1], и острова Тремити, и ласкающие звуки, и чудесные краски.

Поначалу я почти все время спала в этом обретенном мною уголке земного рая. Порой просыпалась ночью от сказочной тишины и выходила на террасу, желая убедиться, что мне все это не снится. Опускалась в шезлонг, долго недвижно смотрела на луну в высоком небе и, ежась от прохлады, слушала доносившийся снизу легкий шелест прибоя, который, словно заботливая мать, напоминал, что можно поспать еще. Я чувствовала себя как никогда прекрасно — легко и свободно, в полном согласии с миром. И не уставала мысленно повторять: здесь удивительно хорошо!

Окажись рядом моя дочь, мне ничего больше не нужно было бы на свете. Но когда-то ведь должно произойти чудо, и я смогу обнять ее. Главное — выдержать гнет ожидания, и этот момент наконец настанет.

На третий день ближе к вечеру мне захотелось осмотреть окрестности. Такое желание непременно возникает всякий раз, когда приезжаю на новое место. Мне нравится заглядывать во все уголки, в любую, даже самую неприметную улочку, рассматривать пейзаж или панораму с разных точек, поэтому я попросила Стефано, моряка, который обслуживал туристов в «Кирие», проехаться со мной по островам.

Стефано выглядел типичным итальянским южанином — среднего роста, мускулистый, стройный, с правильными чертами лица, идеально прямым носом. Но главное, что невольно привлекало в нем при первой встрече, это огромные черные глаза с необычайно пристальным взглядом. По левой щеке у Стефано проходил свежий и глубокий шрам. Он не портил его молодого лица, пожалуй, даже придавал некоторую мужественность. Стефано было, наверное, лет двадцать пять, может, немного больше.

Он охотно согласился сопровождать меня, поскольку видел, что я проявляю живой интерес к его родной земле. Он гордился тем, что относится к числу немногих обитателей острова, кто появился на свет божий именно здесь.

Мы начали осмотр с острова Сан-Никола. С того самого, где сохранились остатки культуры многих обитателей, населявших его в разные времена. Тут некогда жили греки, римляне, затем отшельники-бенедиктинцы, потом цистерианские и латеранские монахи… Стефано, к моему большому удивлению, знал историю острова ничуть не хуже ученого-специалиста. И рассказывал о ней подобно средневековому поэту. Особенно хорошо знал он аббатство, которое многие века безраздельно владычествовало на Адриатическом море. Он уверенно вел меня по внутренним дворикам, монастырским дворам, узким переходам, крутым извилистым улочкам, то и дело обращая мое внимание на красоту пейзажа и архитектуры или на хитрости монахов, построивших обитель и защищавших ее от нападения вражеских войск и пиратов.

Когда добрались до греко-римского некрополя, солнце уже спускалось к горизонту. Самое большое надгробие здесь принадлежало якобы древнему греку — мифическому Диомеду[2]. Мы опустились на траву возле него, и Стефано принялся рассказывать мне легенду о Диомеде, ставшем гордостью острова. Юноша замечательно описывал подвиги героя. Его слова звучали так взволнованно и ярко, что я словно наяву видела, как высаживается на остров герой в сверкающих доспехах, а за ним следуют его верные воины. Должно быть, я погрузилась в повествование Стефано точно так же, как когда-то в древности внимал в праздничный день речам бродячего поэта какой-нибудь поселянин.

Слушая Стефано, я смотрела на огромный тесаный камень. Что-то загадочное таилось в нем.

Когда мой спутник окончил рассказ, я стала расспрашивать его о расположении могил. Почему некоторые обращены, как надгробие Диомеда, на восток, а другие на запад? Он хотел было ответить мне, как вдруг несколько крупных капель отвлекли наше внимание. Ветер, налетевший внезапно, как это бывает летом в Апулии[3], прямо-таки неистовствовал.

Юноша вскочил, с тревогой глядя на небо.

— Надо спешить, — взволнованно проговорил он и, протянув руку, помог мне подняться. — Извините, не заметил, как переменилась погода. Увлекся своими фантазиями.

— Ничего страшного. Я люблю дождь. В детстве часто бегала под ливнем по улицам, забираясь в каждую лужу, и с радостью вспомню теперь свою детскую забаву.

— Вот увидите, здесь гроза вовсе не шуточки! — торопливо произнес Стефано, с тревогой поглядывая на сгущавшиеся тучи.

Мы бегом пустились к аббатству. Ветер ревел все сильнее и вскоре обрушил на нас крупный град и потоки воды. Безумные раскаты грома буквально сотрясали остров. Возле бастионов нам пришлось замедлить шаг. Узкая дорожка, что вела вдоль них, стала ужасно скользкой. Стефано крепко поддерживал меня за локоть.

Наконец мы добрались до Рыцарской башни, прошли в небольшие ворота и, миновав тесный проход, оказались во дворе в восточной части аббатства, пересекли его и вошли в другой проход, который вывел нас во внутренний дворик. Слева тут высился строгий портик в стиле Возрождения, в центре росло несколько сосен, справа длинный каменный парапет выступал к морю. Отсюда видны были острова Сан-Домино и Кретаччо, а справа — Капрара. В глубине дворика стоял дом.

Мы остановились на минуту перед портиком, чтобы перевести дыхание.

— Ты прав, гроза тут не шуточки, — смеясь, согласилась я.

— Тремити не часто посещает дождь. Однако когда какая-нибудь туча удостоит нас своим вниманием и остановится над островом, дождь хлещет яростно, едва ли не со злобой. Слышите, как завывает море? — спросил он, обращая мое внимание на звуки стихии.

Я прислушалась. И верно, слышно было, как море обрушивает огромные волны на скалистые берега острова.

— Здесь нельзя долго оставаться, можете простудиться. Идемте скорее. Укроемся у Виргилии.

Он взял меня за руку, и мы торопливо прошли под портиком, свернули в какие-то мрачные ворота и оказались в бенедиктинском дворике.

Здесь Стефано остановился возле высокой двери и постучал.

— Виргилия — женщина немного странная, — шепнул он мне. — Колдунья.

Я растерянно посмотрела на юношу, но промолчала.

Дверь не открылась, и Стефано снова постучал, на этот раз громче.

— Сейчас! Иду, иду! — ответил из глубины низкий женский голос.

Вскоре дверь открылась, и в полумраке возник неясный силуэт.

— Чао, Виргилия! — дружелюбно приветствовал ее Стефано. — Укроешь нас от грозы?

Женщина отступила с порога и словно провалилась во тьму.

Мы услышали только, как она произнесла:

— Входите.

Это «входите», сказанное сквозь зубы, прозвучало отнюдь не столь же приветливо, как обращение Стефано. Скорее в приглашении слышалось: «Пошли к черту!» Шагнув внутрь, мы попали в просторную комнату, где сильно пахло какими-то ароматными травами. Молния на мгновение осветила огромный камин, блеснула утварь, висевшая на стене.

— Отключилось электричество, — недовольно проговорила Виргилия, зажигая свечу. — Света, конечно, недостаточно. Надо наладить лампу.

— Я сделаю это, мадам, — с шутливой ноткой в голосе поспешил предложить Стефано и уверенно направился к камину. Вэял лампу и стал возиться с ней.

Видно было, что между моряком и Виргинией издавна сложились дружеские отношения. Кто знает, сколько раз он говорил это «мадам», наверное, немного в шутку и в то же время с долей почтительности к этой угрюмой женщине.

— Ну вот, всё в порядке, — удовлетворенно произнес Стефано и поставил на край камина масляную лампу.

Огонек осветил комнату, и я смогла рассмотреть обладательницу сурового и низкого голоса. Виргилия оказалась существом высоким и очень худым. На ней было нечто вроде монашеской рясы, перетянутой широким черным поясом. Длинная шаль, тоже черная, укрывала плечи и спадала почти до пола. Обута в деревянные ярко-красные башмаки. Женщина держалась прямо, и во всем ее облике ощущалась необычайная жизненная сила.

И все же лет ей, видимо, было много! Лицо цвета дубленой кожи покрывала густая сеть морщин, а блеклые, некогда голубые глаза как-то странно блестели. Седые волнистые волосы были собраны на затылке в пучок. В левом ухе сверкало золотое кольцо. В ее манере смотреть на незнакомого человека что-то невольно приводило в замешательство.

— Синьора Серена Видали, — представил меня старухе Стефано, весело улыбаясь.

Колдунья внимательно взглянула на меня. При звуке моего имени ее прозрачные глаза как-то странно сверкнули из-под бровей, а руки судорожно стянули шаль на груди.

— Наша клиентка, — продолжал Стефано, — мы были в некрополе, когда разразилась гроза. Мне неловко беспокоить тебя, но боюсь, как бы синьора не заболела. Она насквозь промокла.

— Тогда чего же ты медлишь и не разводишь огонь? А вы садитесь, — обратилась она ко мне, указывая на потертое кожаное кресло у камина, — сейчас поищу какую-нибудь одежду, и переоденетесь.

Она ушла в соседнюю комнату, которая, видимо, служила ей спальней.

Стефано взял корзину с дровами и принялся складывать шалашик из небольших тоненьких палочек.

Поеживаясь от озноба, я опустилась в кресло и обвела комнату взглядом. Несколько старых ржавых ружей висели на дымоходе.

В углу помешались диван, кресло и столик, на котором виднелся графин с какой-то голубоватой жидкостью, и в ней отражался огонек масляной лампы. Золотые и синие отблески вспыхивали там и тут на стеклах шкафов, заполненных книгами. Между шкафами громоздился массивный, почти до самого потолка, дубовый буфет с амфорами и кружками, а также множеством тарелок из сплава свинца и олова. У камина стояли еще два шкафа, заполненных какими-то банками.

Вдруг мяуканье заставило меня заглянуть под стол. Оттуда смотрела на меня кошка с огромными зрачками, горевшими зеленым огнем, — очень красивое животное.

— Синьора, идите сюда, — позвала Виргилия.

Я поднялась и прошла к ней.

— Нашла юбку и свитер, — сказала старуха. — Не бог весть что, но можете переодеться, пока просохнет ваша одежда. Вот! — и указала на кровать, куда положила клетчатую юбку и свитер цвета неспелого яблока. — Несите сюда вашу одежду, повешу сушиться, — добавила она, направляясь к выходу. — Побыстрее, иначе заболеете. — И ушла, закрыв за собой дверь.

Переодеваясь, я осмотрела комнату, едва освещенную свечой. Массивная кровать орехового дерева, трехстворчатый шкаф, комод с зеркалом в позолоченной раме стиля барокко. На одной из тумбочек стояла фотография мужчины в военной форме, а на другой лежали какие-то ветхие, пожелтевшие книги. В комнате ощущался странный запах — вроде бы ладана и еще чего-то, наверное, каких-то трав.

Я быстро переоделась.

Юбка Виргинии оказалась немного велика мне, и свитер тоже. Ощутив тепло и воспрянув духом, я вернулась к камину.

— Если позволите, останусь сегодня в вашей одежде и верну ее завтра. А мою сушить не надо, — сказала я, укладывая рубашку и брюки в свою сумку.

Виргилия словно не слышала моих слов. Она сидела в качалке, держась за ручки, и внимательно смотрела на Стефано. Казалось, от нее исходит некая странная энергия.

Стефано закурил. Я села с другой стороны камина напротив Виргинии. Но она по-прежнему пристально смотрела на Стефано, мне стало неловко, и я принялась ласкать кошку, забравшуюся ко мне на колени.

— Ну что, все мои мысли прочитала? — с улыбкой поинтересовался Стефано.

Не отводя глаз от лица юноши. Виргилия потянулась к нему и слегка провела пальцем по шраму, который шел от уха ко рту.

— Как это тебя угораздило.

— Сама должна знать как Колдунья ты или нет? — ответил Стефано, отстраняясь от нее.

Виргилия поднялась, взяла медный горшок и поставила его на огонь. Достала из шкафа медную ступку с какой-то зеленой кашицей, выложила ее в горшок и добавила туда же из флакончика несколько капель темной жидкости.

Стефано взял у нее из рук флакончик.

— Что это? — поинтересовался он, рассматривая его. — Похоже, черная сепия.

— Похоже, да не то.

Юноша попытался прочитать мелкую надпись на этикетке:

— Пишешь справа налево.

— Верно, — пробормотала она, осторожно помешивая смесь.

— Никак не могу разобрать, что тут написано, — он вгляделся получше. — Что за почерк такой?

— Мой почерк. И прежде всего для того, чтобы всякие любопытные вроде тебя не совали нос в мои настои.

Я взглянула на шкаф возле камина. Его заполняли бесчисленные баночки, коробочки, скляночки, бутылочки и флакончики из цветного стекла и даже из дерева.

— Наверное, у вас тут средства от любых болезней, — проговорила я, не особенно раздумывая.

Женщина внимательно посмотрела на меня.

— Выздоравливает тот, кто способен выздороветь, — ответила она и резко добавила: — Сами по себе травы не помогают. — Не обращая внимания на мое смущение, она продолжала помешивать снадобье в горшке. — Как в твоем случае, Стефано.

— Но мне нет нужды лечиться, — скучающим тоном заметил юноша. — Я здоров, жена моя тоже здорова, и я показываю этой прекрасной синьоре наши острова.

— Твоей жене плохо, когда она одна. Отчего оставляешь ее в Термоли? Бери с собой сюда, работайте вместе, и она не будет скучать. Да и ты не будешь. И не станешь бегать за всякими приезжими красавицами, которые скоро бросают тебя.

Очевидно, этот весьма привлекательный юноша довольно весело проводил лето. Наверное, женился слишком молодым.

Словно прочитав мои мысли, Виргилия пояснила:

— Прежде тут не бывало туристов. Что делать одинокому молодому мужчине? Как одолеть тоску, когда выходишь в море ловить рыбу, если дома нет никого, ни женщины, ни ребенка, кто ждал бы тебя?

— Должно быть, это ужасно — быть женой рыбака, — заметила я, — и каждый раз с тревогой ждать его возвращения.

— Жизнь повсюду одинакова. Вы ведь тоже ждете, хотя замуж вышли не за рыбака.

Я обомлела. Откуда знает эта женщина, что волнует меня больше всего? Никто не мог сказать ей об этом. Я решила быть искренней.

— Верно, я жду собственную дочь каждый раз, когда она уезжает. Она журналистка.

— Да, знаю.

Мне хотелось спросить, откуда ей это известно. Но я промолчала.

Виргилия встала передо мной. Глаза ее сделались огромными, в них таилось нечто непостижимое. Мне стало не по себе.

— Зачем вы приехали сюда?

— Чтобы отдохнуть.

— А что заставило прибыть именно сюда, на Тремити?

— По правде говоря, один снимок. Фотография острова Сан-Никола.

— С какой стороны?

— О боже! Наверное, как раз отсюда. Странно, не правда ли? На снимке, должно быть, виден и ваш дом?

Виргилия помолчала, потом спросила:

— А почему этот снимок надоумил вас, что надо ехать именно сюда?

— Не знаю, может, красота места, море. То, чем обычно привлекают рекламные проспекты.

— Только это?

— Нет, — ответила я, — возможно, потому, что у меня возникло какое-то странное ощущение, будто я уже когда-то видела остров Сан-Домино. Хотя прежде и понятия не имела, что существуют острова Тремити.

Виргилия продолжала смотреть на меня своими огромными прозрачными глазами и кивала.

— Что хочешь узнать? — спросила она, внезапно обращаясь ко мне на «ты».

Сердце у меня так и екнуло. Стефано ведь сказал, что Виргилия — колдунья. Я никогда не верила в магию и ясновидение, но непереносимое страдание заставляет уверовать и в колдовство. Я надеялась, она сможет помочь мне.

— Хочу знать, где моя дочь. Жива ли, здорова ли.

— Но ты приехала сюда, на острова, вовсе не для того, чтобы узнать о ней. А для чего?

— Нет, я приехала отдохнуть, потому что извелась от тревоги и беспокойства.

Не говоря больше ни слова, Виргилия зачерпнула половником немного кашицы, что варилась в горшке, налила в небольшую чашечку и протянула мне.

— Попробуй и скажи, как на вкус.

Я взяла чашечку и с некоторой нерешительностью поднесла к губам. Думала, жидкость будет очень горячей, но она оказалась только чуть теплой. Набравшись мужества, я отпила глоток. Вкус был странный — как у супа, и невольно вспомнился тот, что варила моя мама.

— Напоминает суп, что ела в детстве, странно, правда?

Виргилия не ответила. Снова взглянула на меня и спросила:

— Когда смотрела на тот снимок, какие еще возникли ощущения?

Я не знала, что сказать. Постаралась припомнить.

— Ощущение тайны. И в то же время чего-то очень знакомого, родного.

— На этом острове кое-что имеет к тебе некоторое отношение. Хочешь узнать, что именно?

Я окончательно растерялась:

— Нет, Виргилия. Я очень устала. И единственное, чего хочу сейчас, это понять, жива ли дочь.

— Нам видна лишь поверхность реальности.

Я поднялась.

Эта старуха говорила что-то несуразное, а в моем состоянии больно слушать такое.

— Гроза кончилась, — сказала я. — Виргилия, спасибо вам сердечное, Кажется, мне пора идти.

— Боишься? Не надо бояться правды.

Я решительно намеревалась уйти. Но вдруг подумала, а что, если эта женщина знает что-нибудь о моей дочери? Может, моя дочь оказалась втянутой в какую-нибудь ужасную историю?

— Нет, все обстоит иначе, — ответила Виргилия так, словно я вслух высказала свои мысли. — Твоя дочь не сделала ничего плохого. Я имела в виду более глубокую реальность.

Я облегченно вздохнула. Несомненно, старуха оставалась в здравом уме. Ведь она вполне осмысленно разговаривала со Стефано. Женщина положила руку мне на плечо.

— Ты устала, очень устала, знаю. Но это не физическая усталость, а душевная. Нас угнетают сомнения, неуверенность. Могу открыть тебе кое-что, касающееся тебя. Но это длинная история.

— Открыть что-то касающееся меня? В самом деле?

— Да, тебя и твоей дочери.

— Но как? Каким образом?

— Сама увидишь. Сколько думаешь пробыть на островах?

— Три недели. Несколько дней уже прошло. Но еще много времени впереди.

— Хорошо. Тогда, если хочешь все узнать, приходи завтра вечером в восемь часов. Буду ждать тебя у могилы Диомеда. А сейчас возьми эту шаль, а то холодно.

— До свиданья, — попрощалась я и накинула шаль.

На пороге я вздрогнула. Повернулась, желая заглянуть Виргинии в глаза, но не успела — она уже прикрыла за нами дверь. Стефано вышел вместе со мной, он был очень серьезен.

— Какая странная женщина, — заметила я.

— Виргилии известно много тайн, — промолвил Стефано.

Солнце уже зашло. На небе появились первые звезды.

На следующее утро вчерашняя встреча показалась мне какой-то нелепостью. Я не сомневалась, что не пойду к колдунье. К тому же я ведь и не обещала навестить ее. «Хочешь все узнать, — сказала она, — жду тебя в восемь часов». Значит, если не хочу все узнать, могу и не приходить. Но она ведь будет ожидать меня. Пожалуй, неловко обмануть ее, ведь эта старая женщина позаботилась обо мне.

Потом пришла в голову другая мысль. Ну конечно, она видела нас со Стефано из окна, когда мы поднимались в крепость. Другого пути, чтобы подняться туда, не было. И сегодня, не увидев меня на дороге к некрополю, она останется дома. Я решила, что не пойду к ней, вышла на берег и поискала место, где бы позагорать.

А позднее, после обеда, мне все же захотелось подняться в крепость. Во всяком случае, убеждала я себя, чем я рискую? Ничем. А что еще мне тут делать? Нечего. Я в отпуске. В восемь часов солнце опустится, и там, наверху будет очень красиво. К тому же я вовсе не обязана выслушивать все, что она скажет. Вот так и вышло, что я все же отправилась к Виргилии.

Помимо всего, рассуждала я, знакомиться с особенностями мышления различных людей входит в мою профессию. Прихвачу фотоаппарат, магнитофон и побольше кассет. Профессиональная защита.

Я взяла вместительную сумку, сунула туда еще теплую куртку. Ночью на острове может похолодать, особенно если поднимется ветер.

Стефано ждал меня на молу. В пути он почти ничего не говорил. Я не спеша поднялась в селение Сан-Никола. Дорога в аббатство была пустынной.

Я направилась к высокой церкви из белого песчаника.

Я посмотрела на окна дома, где жила Виргилия, — ставни закрыты. Я прошла далее.

Массивные медальоны на стене показались мне загадочными. Их украшали какие-то фигуры, виднелись там и какие-то полустертые буквы. Я остановилась и рассмотрела первый из медальонов: стилизованный цветок и подпись — PRECIOSA. А на другом тоже какой-то цветок и надпись EST VITA. Возможно, между ними и не существовало никакой связи, но я соединила эти слова, и получилось: PRECIOSA EST VITA[4]. Прочитав это, я почувствовала некоторое облегчение.

Вскоре я оказалась у некрополя. Взглянула на часы, стрелки показывали без четверти восемь. Я осмотрелась, нет ли Виргилии. Но никого не обнаружив, направилась к тому месту, где Стефано показал мне надгробие Диомеда. Присела на камень и стала ждать.

Подняв голову, я увидела перед собой Виргинию. В той же одежде, что и вчера, только на плечи накинута большая красная шаль. В этот момент туча закрыла солнце и подул сильный ветер. Виргилия протянула мне полотняный мешочек. На ощупь казалось, будто в нем лежит сухая трава. Точно такой же мешочек держала и она.

— Пойдем, — сказала она, — сделаем приношения.

Она подошла к надгробию Диомеда и, наклонившись к корням мастикового дерева, подняла с земли какой-то камешек, который я ни за что не отличила бы от других.

— Это кремень. Он отшлифован задолго, очень задолго до того, как сюда прибыли греки и римляне.

Она извлекла из своего мешочка щепотку сухой травы и насыпала на середину камешка, где от времени образовалось небольшое углубление.

— А теперь добавь и ты свое приношение.

Я сделала то же самое.

Виргилия вынула из кармана крохотную костяную лопаточку, смешала обе порции травы, сгребла их в кучку и подожгла. Небольшая, словно из курительной трубки, струйка дыма потянулась вверх. Дыма оказалось совсем немного, и вскоре на крохотном алтаре осталась лишь горстка пепла. Виргилия сдула его в сторону захоронения и поднялась.

— Идем, нужно сделать приношения и его соратникам.

Неподалеку находились другие древние греческие могилы, и Виргилия на каждую из них бросила по щепотке травы. Я последовала ее примеру.

Мы подошли к еще одному надгробию, почти такому же массивному, как и на могиле Диомеда.

— Здесь захоронена Юлия, внучка императора Августа. Ее тоже надо помянуть, — Виргилия бросила еще щепотку травы. — А теперь пойдем вниз.

В лучах заходящего солнца море, казалось, пылало пожаром. Виргилия шла, гордо подняв голову, алая шаль окутывала ее, словно плащом. Все это вместе — некрополь, тишина, скромное жертвоприношение — глубоко взволновало меня. Виргилия представлялась мне теперь не колдуньей, а жрицей. Не нарушая молчания, мы прошли дальше и оказались напротив главной церкви аббатства.

Моя провожатая толкнула дверь и вошла. Здесь тоже никого не было.

Виргилия перекрестилась по-гречески, не склоняя головы. Потом приблизилась к боковому алтарю и достала из ящика две длинные тонкие свечи. Зажгла их и одну протянула мне.

— Видишь мозаику на полу? В центре круг с грифоном. А вокруг четыре разноцветных круга. По углам еще четыре небольших медальона с изображениями альбатросов в сопровождении двух рыб.

Я кивнула.

— Так вот, запомни, мы постоим в каждом из четырех наружных кругов, начиная вот отсюда. Потом, когда пройдем по ним, сделаем четыре шага к центру и остановимся.

Со свечой в руках Виргилия прошла, задерживаясь на мгновение, по всем кругам. Я повторяла все ее движения. Дойдя до центра, она жестом позвала меня, приглашая встать рядом и поднять вместе с ней свечу над головой. Она что-то прошептала, но я не поняла ее. Потом она прошла к главному алтарю и вставила зажженную свечу в подсвечник. То же самое и точно так же молча проделала и я.

— А теперь иди.

Неожиданно я почувствовала, как улеглось нервное напряжение, и решилась наконец задать ей вопрос:

— Что это за травы?

— Какие растут на острове. Хочешь знать, почему я сделала приношения всем без исключения?

— Да.

— Потому что Бог одинаково любит всех. Жизнь — едина, она непрерывно переходит от одного существа к другому. В церкви мы почтили жителей суши, обитателей моря, воздуха и отдали дань нематериальным духам. Потом пришли к центру, куда все стекается и откуда все исходит. Там не существует уже ни пространства, ни времени.

Виргилия заметно спешила. Мы пришли в латеранский дворик. Светила луна. Колонны портика отливали серебром. Обойдя сосновую рощицу, свернули направо. Возле парапета, обращенного к морю, я увидела два кресла-качалки из ивовых прутьев.

— Сядь, — приказала Виргилия, — и включи свой магнитофон. Но ни в коем случае не прерывай меня. С той высоты, откуда я буду говорить, мне трудно расслышать тебя. И нелегко потом возвращаться сюда.

Виргилия сняла просторную шаль с плеч и накинула на голову. Я с испугом смотрела на нее. Мне казалось, она вот-вот потеряет сознание. Она словно оцепенела и заледенела. Несомненно, она вошла в транс. Потом, не шелохнувшись, заговорила. Я включила магнитофон.

Голос ее изменился. Манера речи тоже стала совсем другой. Теперь она рассказывала. Причем так, как это делал бы путешественник, видевший всё собственными глазами. Хотя нет, пожалуй, иначе — рассказывала так, словно сама пережила все события и лично знала людей, о которых говорила.

Что же мне оставалось?

Только одно: записать невероятную историю женщины по имени Арианна, которую поведала мне Виргилия, рассказывая ее несколько ночей подряд.

ПЕРВАЯ НОЧЬ

АРИАННА

Падре[5] Арнальдо работал веслами, не отрывая глаз от Сан-Домино. Он хорошо знал этот остров. Можно сказать, обошел его вдоль и поперек, вглядываясь в каждый камень. Он открыл Арианне легенды каждого утеса, тайны любой пещеры. И тем не менее он не переставал любоваться им.

«Райские кущи» — так окрестили остров монахи еще в стародавние времена. «Он похож на женскую грудь, вознесшуюся со дна океана», — не раз с улыбкой повторяла Арианна. Падре сумел передать ей свое восхищение этим островом, который она называла «Гнездом альбатросов».

Священник бросил взгляд на сверток, лежавший на дне лодки, и улыбнулся. Он не сомневался, что новое платье понравится Арианне. Более того, она так обрадуется, что сразу же наденет его и закружится в танце, с сияющими глазами подбежит к зеркалу и начнет гримасничать, улыбаться, придавать лицу разные выражения — надменности, скуки, нежности, гордости. Наконец бросится к нему и поцелует в щеку.

Сколько раз собирался он упрекнуть ее за пристрастие к нарядам! Но так и не решился. Девушка становилась такой очаровательной, когда была счастлива! Даже Пресвятая Матерь простила бы ей столь наивное тщеславие.

Священник благодарил всемилостивого Господа за то, что тот послал лодку безвестных родителей Арианны к островам Тремити. Он до сих пор помнит, как возле причала увидел ивовую корзинку для винограда. Как едва ли не бегом бросился тогда вниз, привлеченный звуками, похожими на крики альбатросов. Несомненно, то был плач новорожденного. Если только какая-то из птиц не сошла с ума. Обычно альбатросы никогда не кричат при свете дня.

В нескольких шагах от корзинки он уже не сомневался — это и в самом деле оказался новорожденный младенец. Падре Арнальдо приподнял платок, накрывавший дитя, и увидел сморщенное личико. От неожиданного яркого света ребенок зажмурился и перестал плакать.

Боже, какая же это кроха! Он боялся прикоснуться к ней. Девочка была завернута в обрывок простыни, успевший запачкаться и пожелтеть. Священник уже знал, как поступит. Он укрыл девочку платком и, подхватив корзинку, поспешно спустился по нескольким ступенькам к молу. Сел в лодку и энергично принялся грести к Сан-Домино.

Он привез ее к Марии, а не к монахам аббатства, настоятелем которого он стал по воле архиепископа Неаполя. Монахи уговорили бы его отправить малютку в какой-нибудь женский монастырь на материк — в Фоджу или Неаполь.

И он потерял бы ее.

Ему же показалось, что девочка эта — дар, ниспосланный Господом для того, чтобы его жизнь на этом затерянном в Адриатическом море островке обрела смысл. Квартировал тут небольшой военный гарнизон да несколько монахов, ну и совсем немного сельчан и рыбаков — горстка изгнанников, души, отданные ему на попечение.

Прежде чем отправить его сюда, на Тремити, в это забытое людьми место, архиепископ дал ему почетный титул «монсиньор». «Монсиньор Арнальдо Дзола, неплохо звучит!» — изрек он тогда. Почетный титул для ссылки. Сам изгнанник предпочитал, чтобы его называли «падре Арнальдо», как делали монахи и обитатели Тремити. Они были искренни.

Архиепископ добился своего. Став отверженным изгнанником, монсиньор не мог больше продолжать карьеру и участвовать в политической жизни Неаполитанского королевства. Поначалу именем Господа он стремился вселить в каждого, кто жил на Тремити, свет надежды. Всеми силами старался. Но эти люди давно смирились со своей судьбой. А смирение — трудный для обработки камень. Ему скорее удалось бы совершить свою миссию, если бы его послали к каким-нибудь отъявленным грешникам. Те хоть что-то еще переживают и трепещут перед загробной жизнью, как все верующие.

Священник понес девочку к Марии, жене управляющего фермой маркизы Россоманни. Обхватив корзину руками, он, запыхавшись, поднялся по откосу.

— Нашел вот эту малышку… — переводя дыхание, объяснил он, как только подошел к дому. — Ее бросили у причала…

Мария вышла навстречу, с трудом неся свой огромный живот. Она взяла девочку и, высоко подняв ее, радостно воскликнула, направляясь к мужу, который чистил на току гнедого жеребца:

— Смотри, Рафаэль, смотри, какая чудесная!

Тот обернулся, услышав голос Марии, сунул в глубокий карман брюк скребницу и взял на руки малышку.

— В самом деле замечательная, ты права. Глаза цвета моря.

— Падре Арнальдо, вы и правда нашли у причала это создание? — недоверчиво спросила Мария.

— Да, Господу было угодно…

— Но кто же мог на такое решиться! Звери, и те так не поступают! Как же так можно!

— Да нет, Мария. Если мать решилась на такое… Видимо, жизнь вынудила.

— Вы правы. Наверно, какая-нибудь девица с материка. Чтобы избежать скандала. Или, может быть… боялась, что ее убьют отец или братья. Так что же будем с ней делать? Отнесем к монахиням в Виесте?

— О нет! — воскликнул священник, протягивая руки к ребенку, словно желая защитить его.

Мария и Рафаэль с удивлением посмотрели на падре.

— Вы хотели бы оставить ее у себя, так, что ли? — спросила женщина, баюкая малышку у груди.

— Честно говоря, я… Мне кажется, это дар, ниспосланный Богом, и если вы…

— Ладно, я поняла. Через несколько дней родится и у нас ребенок, значит, смогу кормить обоих. Так, что ли, Рафаэль?

— Одного растить или двух — какая разница, — рассудил крестьянин, снова взявшись за скребницу.

Добрые люди рассудили быстро, не мудрствуя лукаво и не задавали лишних вопросов, потому что им нечего было опасаться.

— Спасибо, большое спасибо! — Священнику не верилось, что все решилось так легко. — Я позабочусь обо всем необходимом. И о вашем ребенке тоже.

— Надо спрятать ее! — вдруг забеспокоилась Мария. — Надо спрятать, пока не рожу. Тогда можно будет сказать, что у меня двойня.

— Отнеси в дом! — поторопил муж.

— Спасибо, Рафаэль! — Священнику все еще не верилось.

— Да чего там, падре Арнальдо, — усмехнулся Рафаэль, не отрывая взгляда от коня.

— Да пребудет с тобой Господь! — ответил священник и поспешил вслед за Марией с ребенком в дом, но вдруг голос крестьянина остановил его.

— Падре, а как назовем девочку?

— Ну не знаю… Арианна.

— Какое странное имя. Разве есть такая святая?

— Нет, это греческое имя. Во всяком случае, можем дать два имени — Арианна и Мария.

— Арианна — вообще-то неплохо звучит. Ладно, пусть будет Арианна.

— Господь не оставит тебя!

— Аминь.

Господь был великодушен. Два дня спустя, одиннадцатого апреля. Мария родила девочку. Ей дали имя отца — Рафаэлла, но домашние звали просто Лелой. Так что у Арианны появилась сестра и подруга для игр. Мария растила девочек, одинаково заботясь о них. Более того, она с гордостью показывала жителям острова своих двойняшек, таких непохожих друга на друга: одна белокурая, другая темноволосая. А через четыре года она и в самом деле родила двойню, только теперь мальчиков. Их назвали Рокко и Пьетро. Мария была счастлива, даже растолстела на радостях. Как женщина она целиком выполнила свой долг.

Захваченный своими воспоминаниями, падре Арнальдо и не заметил, как добрался до острова. Только когда лодка толкнулась о мол, он оторвал взгляд от густой сосновой рощи, прятавшей в своей тени немногие дома Сан-Домино.

Падре взял сверток и пошел наверх по откосу. С того дня прошло уже шестнадцать лет. Девочка росла и хорошела день ото дня. Приемные родители любили ее как дочь, то есть гораздо менее, нежели сыновей. Крестьяне и рыбаки на островах Тремити всегда больше радовались мальчикам. Ведь сыновья — это молодые, крепкие руки, которые помогали отцу в работе. А дочери — лишь обуза. Их надобно выдать замуж, снабдив к тому же приданым. Обходились они ой как недешево, а в дом ничего не вносили. Священник не рассчитывал изменить эти устоявшиеся взгляды, твердые, как утес, что высится над морем. Для этого понадобилось бы не одно поколение.

— Мария! — позвал он, едва добрался до поворота, который вел к дому. — Мария!

Женщина появилась на пороге.

— Здравствуйте, падре Арнальдо! Опять подарки? Уж чересчур вы балуете наших девочек!

— Они же такие славные! — проговорил священник, переводя дыхание. — Где они?

— Сядьте и отдышитесь. Поехали с отцом и братьями в грот, где водятся мурены. С тех пор как вы подарили им лошадей, просто беда. Больше ни о чем не думают. Однако видели бы вы, как они научились ездить верхом!

— Тогда пойдем навстречу нашим амазонкам.

«Они еще совсем дети, эти амазонки», — подумал священник.

Шестнадцатилетние девочки краснели и убегали, если какой-нибудь деревенский парень из Сан-Домино или солдат из Сан-Никола засматривался на них. При этом Арианна отличалась манерой держаться. Красивая, высокая, открытый взгляд, светлая, тронутая легким загаром кожа, волосы цвета спелой пшеницы с апулийских полей. А Лела — невысокая толстушка с черными кудрями и темными живыми глазами. Но ей очень хотелось походить на Арианну, иметь такие же светлые волосы, как у нее. Мария всячески старалась убедить дочь, что она так же хороша, как ее сестра. Арианна заметно выделялась необычным обликом, а Лела была просто очень миловидной, как и большинство местных девушек.

Послышался стук копыт и возглас юноши: «Осторожно, ветки! Хочешь ослепнуть?» Священник отвлекся от своих мыслей. Подъехала Лела со своим женихом Антонио.

— Добрый вечер, падре! Мама, смотрите, как я хорошо научилась ездить верхом! — крикнула Лела, подъезжая ближе.

Арианны с ними не было.

— Как лошади? — поинтересовался падре.

— Очень хороши! Я уже умею нестись галопом, — кокетливо ответила Лела. — Сегодня Арианна чуть не упала с лошади.

— Где она? Почему не с вами? — забеспокоился священник.

— Она поехала в Фиалковый грот. Хочет искупаться одна.

— Съезжу за ней. Дадите лошадь?

— Конечно, падре. Возьмите мою, — с готовностью предложила Лела, соскакивая на землю.

— Мы скоро вернемся, — пообещал священник, оказавшись в седле.

Он пришпорил коня и исчез в сосновой роще.

Подъехав к высокому мысу у грота, падре Арнальдо увидел до шадь Арианны, привязанную к дереву. Он сошел с коня и, привязав его рядом, направился по тропинке, спускавшейся к морю.

Фиалковый грот — естественный бассейн, причем идеально круглый. Название грот получил благодаря необычному цвету скал — где-то они зеленые, где-то красные, но чаше фиолетовые, как фиалки. Несомненно, это одно из самых красивых мест на острове, и священник часто приводил сюда девочек купаться, когда они еще были маленькими. Тут они находились в надежном укрытии, и за ними нетрудно было присмотреть.

Арианна любила плавать. В этом она походила на мальчишку, радовался он. Девочки обычно не любят воду. А мальчики, напротив, зная, что станут рыбаками, быстро осваиваются в море, играя с рыболовными крючками, или же садятся на стволы деревьев, воображая, будто это лодки, потом учатся нырять и надолго задерживать дыхание под водой. Арианна тоже отлично ныряла и плавала.

Священник спускался медленно, старательно выбирая место, куда поставить ногу, потому что тропинка тут была очень скользкой и осыпающейся.

Один неверный шаг — и можно полететь вниз с большой высоты.

Падре подошел к гроту, но не обнаружил девушку. Он стал спускаться дальше. Теперь тропинка сворачивала, уходя в сторону от воды, но вскоре снова возвращалась к ней, как раз возле скалистой арки, что вела из грота в открытое море. Отсюда он и увидел Арианну — на противоположном берегу, где мелко.

Она поднималась по склону.

Глядя на нее, священник вдруг понял, какую допустил оплошность. Девушка, думая, что она в гроте одна, сбросила рубашку, в которой обычно купалась. Фигурка, легко взбиравшаяся вверх, была совершенно обнаженной.

Может, это не она, подумал падре Арнальдо. Но глупо обманывать самого себя. У девушки на том берегу гибкое тело, янтарная кожа и огромная копна светлых волос, спускавшихся до середины спины. Священник замер, не зная, как поступить, ведь он случайно оказался тут в такой момент и теперь растерялся, но в то же время ему стало любопытно.

Он смотрел на девушку, стараясь не позволить себе никакой нескромной мысли. Он должен быть объективным, сказал он себе. Черт возьми, он все же имеет право знать, как сложена его дочь. Такая тоненькая, что можно принять за мальчика. За женоподобного мальчика, подумал он и вспомнил древних греков, любивших мальчиков. Странно, ведь он, как, впрочем, и все мужчины, связывал женскую красоту с полнотой форм, с округлостью линий. А у этой девушки ноги длинные, руки длинные, плечи широкие и на спине очерчиваются напряженные мускулы. Она взбиралась вверх, и видны были ее крепкие ягодицы.

Падре улыбнулся, довольный собой. Он сумел подавить в себе желание. Остался холоден, отстранен от нее, как и положено отцу. Ему показалось, она похожа на мальчика.

Но тут девушка повернулась боком, и священник увидел ее грудь. Он вздрогнул, сердце едва не выскочило наружу. Теперь девушка выглядела совсем иначе. Это была юная женщина — широкие плечи, стройный торс и нежные острые груди. При каждом ее движении они слегка вздрагивали.

Падре Арнальдо перевел взволнованный взгляд ниже талии и увидел, что бедра Арианны узкие, это верно, но круглые, полные, мягкие. Боже мой, отчего это ему приходит в голову, что они мягкие, подумал он, едва не задыхаясь от волнения.

Он стоял на утесе как вкопанный, пока девушка нагибалась, подбирая одежду, и смог убедиться, что, конечно же, она мало похожа на мальчика.

Тут он испугался самого себя. Даже не ожидал, что может так взволноваться. Он решил прекратить искушение и медленно вернулся к тому месту, откуда девушка не видна. Сбросил ногой несколько камушков и позвал сначала тихо, потом громче:

— Арианна! Арианна!

— Я здесь, падре! Идите сюда! Здесь изумительно! Такая красивая вода! И знаете, совсем не холодно!

Священник сделал несколько шагов и с облегчением увидел, что она уже надела полотняное платье и старается застегнуть его на спине. Он пошел по тропинке ей навстречу, и девушка тоже поспешила к нему.

— Помогите, падре! Никак не справлюсь.

Она приблизилась к нему. Ее кожа почти высохла и дышала свежестью. Кое-где еще оставалась влага. И платье тоже немного намокло. Арнальдо вдруг заметил, что ей тесно в нем. Определенно тесно, особенно в груди. Однако, подумал он, как же выросла дочь. Стала девушкой, а он даже не заметил этого. Лела — да, что Лела повзрослела, это он видел, потому что она толстушка, но Арианна… Не застал бы обнаженной, никогда не представил бы себе, какая она.

Падре взглянул на девушку — чистый взгляд и светлая улыбка — совсем детское лицо. По-настоящему красивые женщины, подумал он, всегда сохраняют нечто детское в лице и в фигуре. Вот потому он и заблуждался насчет Арианны.

— Ну так что, падре, поможете? — напомнила она.

— Сейчас, сейчас помогу.

Она повернулась, и он увидел обнаженную спину, покрытую капельками воды, а внизу сквозь влажную ткань платья виднелось углубление между ягодицами.

Священник отер лоб и глубоко вздохнул. Потом стал застегивать платье. От девушки пахло свежестью моря, но почувствовал он и запах женщины, молодой женщины — опьяняющий и волнующий. Он вспомнил, что ощущал такой аромат в молодости, но забыл где. Почему-то ее благоухание напомнило ему запах молока. Или, быть может, только почудилось?

— Знаете, падре, хорошо, что я услышала, как вы идете, потому что сегодня я была неосторожна. Зацепилась за что-то рубашкой, и она порвалась, пришлось снять. Я боялась, что кто-нибудь увидит меня. В другой раз буду осторожнее.

— Конечно, конечно, дорогая. Нужно быть очень осторожной в таких случаях, ведь ты уже не девочка.

Когда он застегнул платье, она повернулась к нему.

— Падре, а вы не любите купаться, да? Жаль, а то мы могли бы иногда приходить сюда вместе. Или священникам запрещено купаться?

— Отчего же, мы можем сколько угодно купаться. Но не стоит делать этого вместе с детьми.

— Ну да, понимаю, — согласилась девушка. — Однако жаль.

Они отвязали лошадей.

— Падре, отчего не садитесь? Вам помочь?

— Бесстыдница, ведь это я посадил тебя первый раз на лошадь!

Воспитывая Арианну, священник открыл много нового для себя.

Он обнаружил, что родители, как правило, целиком поглощены только одной заботой — передать детям свои жизненные правила и древние устои. Они стараются вылепить детей по законам прошлого. Хотят сотворить копии самих себя и своих предков, не радуясь их самобытности. И потому теряют ощущение, что являются родителями: лишают себя радости увидеть, как их частица растет, развивается, обновляется, утверждается в жизни. Дети — наша эстафета в будущее, с гордостью сказал он себе. Но он был священником и сейчас словно крал у кого-то такой замечательный опыт. Он многое понял в жизни, взяв на себя роль отца Арианны. Но самое главное, он понял нечто весьма важное, касающееся красоты. Нечто такое, что прежде ускользало от него. Женская красота нуждается в заботе, в почитании, в мужской теплоте и нежности, дабы возместить холодность и злобу, с какой смотрят на нее некрасивые и уродливые женщины — несчастливые женщины. Да, правильнее сказать — именно несчастливые, потому что красота — это не заслуга, а дар.

Они поехали по тропинке и спешились у восточной стены грота.

Священник с волнением смотрел, как девушка ловко спрыгивает с лошади и привязывает поводья к дереву.

— Я вижу, ты отлично научилась ездить, — заметил он, привязывая своего коня рядом с лошадью Арианны. — Хорошо, что много тренировалась.

— Это верно, папа, — согласилась она и, подойдя к нему, пока он завязывал узел, обняла и прижалась щекой к его крепкой спине. Ей нравилось, что он такой сильный. Рядом с ним она чувствовала себя уверенно. Тут, за его спиной, с ней ничего не могло случиться.

Падре Арнальдо растрогался.

Когда они оставались одни, она называла его папой. И ее руки, обнявшие его, стремились передать ему всю любовь, какую ребенок может питать к своему отцу. В такие минуты он был поистине счастлив.

— Ты просто молодец, — сказал он, мягко высвобождаясь из ее объятий, — только надо еще немного отработать некоторые движения. И следует быть осторожнее, нужно управлять лошадью, а не полагаться на ее великодушие. Это может быть опасно. Но со временем научишься и этому, я уверен.

Девушка подбежала к соснам, возносившимся в небо на самом краю крутого скалистого обрыва. Для человека, подплывавшего сюда со стороны моря, место совершенно недосягаемое. Внизу открывалась глубокая пропасть, и Арианне нравилось, ухватившись за ствол дерева, наклониться и заглянуть туда.

Это была скала альбатросов.

Птицы выбрали ее именно из-за недоступности для человека. И свили гнезда в расщелинах этой скалы. Арианна очень любила сидеть тут под соснами и смотреть на горизонт, надеясь, что альбатросы ошибутся и вернутся засветло.

Но этого никогда не случалось.

И все же она продолжала надеяться. Ей хотелось бы увидеть, как они возвращаются в свои гнезда еще при свете дня. Как поступают чайки. Она очень удивлялась сходству чаек с людьми. Обычно самка первой возвращалась в гнездо. И молча ждала, сидя на самом краю. А потом вдруг радостно вскрикивала, увидев, что подлетает самец. На пороге они здоровались, поклевывая друг друга в крылья, а потом усаживались рядом и ожидали наступления ночи.

Арианна опустилась на траву и устремила взгляд в море.

— Что с тобой? — поинтересовался священник. — Почему всегда грустишь здесь?

— Потому что не могу понять, отчего альбатросы возвращаются домой только затемно.

— Но я ведь уже не раз объяснял тебе. Они питаются голубой рыбой. И ты знаешь, что эта рыба не подходит к берегу. Вот и летают альбатросы далеко в море, чтобы не умереть с голоду, и там снова и снова ныря ют метров на тридцать в глубину чтобы поймать хоть одну рыбину. А это очень и очень непросто. Они тратят на поиски пищи целый день. И еще альбатросы играют далеко в море, потому что не хотят встречаться с чайками. Те прогнали бы их. Чайки нападают на них, окружают и гонят в сторону открытого моря, потому что днем они — хозяева на этих островах. А ночью уступают место альбатросам.

Она слушала молча, не отрывая глаз от горизонта.

— Но ведь не в этом причина твоей грусти. Ты не говоришь мне правду, — заметил священник, искоса поглядывая на нее. — Почему?

— Не знаю. Я люблю наш остров и это место. Но мне жаль, что придется провести тут всю жизнь, как мама, как все жители Тремити.

— А кто сказал, что ты навсегда останешься здесь? Более того, ты несомненно уедешь отсюда. Выйдешь замуж за какого-нибудь мужчину с материка. Я сам позабочусь найти тебе мужа. А когда покинешь остров, будешь приезжать сюда навестить меня, ну и для того, чтобы увидеть, как возвращаются альбатросы.

— Да, я всегда буду приезжать сюда. Обещаю… — и она скрестила пальцы[6].

— Видишь, я тоже обещаю, — и падре показал, что тоже скрестил указательный и средний пальцы. Девушка бросилась к нему на шею и поцеловала в щеку.

— Знали бы вы, как я счастлива, что у меня такой отец, как вы!

— Я тоже счастлив и никогда не сумею передать тебе, насколько счастлив. А теперь вернемся домой. Мама, наверное, уже приготовила ужин.

— Ну и пусть подождет! — пренебрежительно заметила девушка.

— Но, дорогая, что с тобой? Мне не нравится, каким тоном ты говоришь о матери.

— Простите меня.

— Ав чем же дело? Она плохо обращается с тобой?

— Нет, она не плохо обращается с нами. Но и не так уж хорошо. Она слишком занята сыновьями, моими братьями, чтобы заниматься Лелой и мною.

— Но уже скоро вернется Марта.

— Знали бы вы, как мне недостает ее! Когда она вернется?

— Завтра.

* * *

Уже вечерело.

Мария приготовила ужин — быстро поджарила на углях рыбу — и как можно аккуратнее накрыла на стол.

За едой Мария всегда следила, чтобы сыновья пользовались приборами. С тех пор как падре Арнальдо привез на остров Марту, поручив ей воспитание девочек, она решила, что все ее дети — и мальчики тоже — должны уметь вести себя за столом самым примерным образом. Марта прививала девушкам хорошие манеры: как садиться за стол, как держаться во время еды, учила красиво двигаться, одеваться, правильно говорить. Мария с живейшим интересом относилась к таким урокам, даже, пожалуй, с большим рвением, нежели ее дети. После того как она узнала, что за столом следует держаться чинно и есть тоже нужно согласно неким правилам, ее стало раздражать, что муж чавкает, когда ест суп, вытирает рот ладонью, берет мясо руками, облизывает пальцы…

— Рафаэль, — ворчала она, — чему научатся у тебя твои дети? Сколько раз тебе говорить, что нужно пользоваться приборами, что сидеть за столом нужно прямо.

— Я ем так, потому что очень вкусно.

— Но дети ведь должны брать с тебя пример!

— Они так и делают — едят, как и я.

Все за столом рассмеялись, и падре Арнальдо тоже. Мария вспыхнула, поднялась из-за стола и, сорвав с головы платок, которым повязывала волосы, швырнула его за спину мужа. Арианна подняла платок и положила на скамью. В такие минуты ей становилось стыдно за мать. Хотелось убежать, укрыться в своей комнате.

Но сегодня этого не следовало делать, тем более в присутствии падре Арнальдо.

— Вот тебе и результат, — продолжала Мария. — Никто из них так и не научился пользоваться приборами. А все почему? Потому что ты ешь, как дикий горец.

— Послушай, жена, сколько уже… сколько времени прошло? Десять лет уже как Марта живет у нас, и ты десять лет пытаешься научить меня есть, как едят во дворцах. Но видишь — не удается. Я — простой крестьянин, и оставь меня в покое. Думай лучше о дочерях.

— Я должна заботиться о будущем наших детей. Девочки выросли. Обе уже на выданье, а ты, вместо того чтобы помогать, мешаешь мне. Им необходим хороший пример. И мальчики тоже должны научиться правильно вести себя, иначе куда же это годится… Правда ведь, падре Арнальдо?

— Ладно, не будем преувеличивать. Девочки научились всему, что надо, и мальчики, если захотят, тоже сумеют есть как нормальные люди. Ну-ка, покажите мне, как держать вилку. Ну вот и молодцы. Видишь, Мария, они прекрасно умеют это делать!

— Слава богу!

— Мама, можно мы с Лелой встанем из-за стола? — спросила Арианна. — Мы поели. — Ей захотелось выйти на воздух. Там, в саду, она чувствовала себя свободнее.

— Да, но куда вы собрались?

— Польем розы.

— Хорошо, только не уходите далеко, уже поздно, стемнело, не следует выходить на улицу. Вы же девушки, что о вас скажут люди?

— Хорошо, мама, — уже с порога ответили сестры.

Братья вышли следом за ними.

— Что делается на материке, падре Арнальдо? — поинтересовался Рафаэль, допив стакан вина.

— Многое делается. Во Франции Робеспьер гильотинировал еще и Эбера, главу санкюлотов[7].

— Боже милостивый! — пробормотал Рафаэль. — Сколько крови!

— Да, слишком много крови, и прольется еще немало, потому что схватка продолжается. К счастью, мы сидим здесь в укрытии, — священник помолчал немного, о чем-то задумавшись, и добавил: — Вообще-то есть одна новость и для нашего небольшого мирка. Рафаэль, помните молодого Марио, сына маркизы?

— Черт возьми, падре, как же не помнить? Еще ребенком он часто приезжал на острова с отцом. Потом его отправили в колледж, не знаю только куда, и вот уже много лет как я не видел его. Теперь он, наверное, совсем взрослый?

— Я тоже давно не встречался с ним, но его мать часто говорит о нем. Так вот, вскоре он приедет на Тремити.

— В самом деле? — удивилась Мария. — А с чего бы это вдруг?

— Официально он появится здесь в чине капитана, чтобы инспектировать гарнизон. Но полагаю, мать просто хочет, чтобы он провел немного времени с нею.

— Мария, смотри, наведи всюду порядок. Молодой маркиз, должно быть, заглянет и к нам сюда? Как вы считаете, падре? Во всяком случае, мы должны пригласить его на обед.

Мария озабоченно осмотрелась вокруг.

— Да, нужно, чтобы все выглядело как можно лучше, — согласился священник. — И я оставлю вам, Рафаэль, немного денег на расходы. Но повторяю, я бы вовсе не тревожился по этому поводу. Старый Россоманни слыл очень добрым человеком, и мне кажется, его сын взял больше от отца, чем от матери.

Крестьянин успокоился и улыбнулся.

— Ну, жена, убирай со стола и принимайся за работу.

ИЗАБЕЛЛА РОССОМАННИ

День клонился к закату, и священник, управляя лошадью, впряженной в двуколку, щурился от яркого солнца, пробивавшегося время от времени сквозь листву буков и каштанов. Дорога к вилле Изабеллы Россоманни, маркизы Термоли и Виесте, пролегала через лес.

Поездка внушала падре беспокойство. Зачем она пригласила его? Что ей надо от него? Хотела поговорить о сыне? Эта женщина — его благодетельница, единственный человек, к кому он мог обратиться за деньгами, чтобы иметь возможность растить Арианну в приличных условиях. Взамен он взял на себя обязанность охранять ее интересы в поместьях и, самое главное, следить за порядком в рыбной ловле, на которую монополия маркизы распространялась по всему побережью.

Такое занятие не подобало его пасторскому сану. Но приходилось все же заниматься и этим — он не мог согласиться, чтобы Арианна жила в убогом доме и ходила бы в платье, которое лишь едва прикрывало бы ее от жаркого солнца.

А зимой? Ведь он решил оставить ее у себя, удочерить, но если отец не в состоянии обеспечить благополучие собственных детей, то какой же он отец. И еще Марта, его кузина, согласившаяся приехать сюда в надежде спастись от отчаяния, в которое повергла ее судьба. Смерть отняла у нее двух сыновей и мужа, поистине жестоко обойдясь с ней. Приехав на Тремити, Марта привязалась к девочке и воспитывала ее с искренней любовью.

Падре Арнальдо гордился своими женщинами и сумел обеспечить их всем необходимым, не говоря уже о душевном тепле, с каким относился к ним. Он остановил лошадь и приветливо кивнул двум сторожам. Один из них, улыбнувшись в ответ, отодвинул железный засов и распахнул ворота.

Надо миновать трое таких ворот, чтобы проехать к маркизе по дороге, соединявшей Санникардо, Каньяно ди Варано и виллу. У каждых приходилось останавливаться и ждать, пока откроют створки, поблагодарить и двигаться дальше. Падре тяжело вздохнул. Но тут же ухмыльнулся про себя, покачав головой: и чего он злится на эти ворота, которые открывают и закрывают для него?

Закат великолепен, лес прекрасен, долина светла и спокойна. Отсюда, с огромной высоты открывался восхитительный вид на роскошную зелень окрестных лесов, спускавшихся в долину. А еще дальше синело море.

Поистине наслаждение — любоваться рано утром из окон виллы восходом солнца, озарявшего Тремити, а вечером его заходом — огненный шар словно скатывался по волнистым склонам холмов в Апулийскую долину — Капитанату.

Великолепным было и само трехэтажное здание, сложенное из блоков песчаника медового цвета, вручную отшлифованных в карьере. Архитектура в стиле Возрождения — огромные окна со множеством переплетов и обширный портик с беломраморными колоннами с трех сторон…

Как всегда в начале мая, вьющиеся растения, усыпанные яркими цветами, каскадами стекали с крыш и стен деревянных будок, укрывавших цистерны[8] и колодцы. Семья Россоманни построила их очень много. Это было поистине чудо инженерного искусства, сравнимое разве только с таким же чудом, сооруженным некогда в аббатстве на Тремити. Всем своим обликом вилла походила на римские патрицианские дома:

Двуколка проскрипела по широкой аллее, покрытой галькой вместо булыжника. Всякий раз, когда он въезжал сюда, ему становилось грустно, потому что он вспоминал свое детство и чудесный фруктовый сад с апельсиновыми, лимонными и мандариновыми деревьями возле его дома в долине между Неаполитанским и Салернским заливами. В мае все деревья уже покрывались густой листвой, и воздух, напоенный ароматами цветов, вибрировал от стрекота цикад.

Священник въехал на площадь перед виллой Россоманни. Беспокойство его усилилось. Что же все-таки нужно от него Хозяйке Даунии[9], снова спрашивал он себя, вылезая из коляски.

Дворецкий церемонно ожидал его на веранде.

— Добрый вечер, Джузеппе.

— О, падре Арнальдо, рад снова видеть вас, — с ярко выраженным апулийским выговором ответил дворецкий.

В вестибюле, где пол выложен мрамором, его встретила Миранда, любимая горничная маркизы. Поклонившись, она жестом пригласила священника следовать за ней.

Изабелла Россоманни сидела за письменным столом спиной к окну. Маркиза выглядела прекрасно: копна рыжих волос, светлая и чистая кожа лица, тонкие губы, блестящие зеленые глаза. Голубое бархатное платье с большим вырезом великолепно подчеркивало изящество стана. Ей было сорок лет. Священник в этом не сомневался, но выглядела она моложе.

Он не спеша направился к ней по шелковому ковру, лежавшему в центре комнаты. Маркиза светилась улыбкой и явно была довольна собой. Но Арнальдо знал, что доверять ей нельзя. Раз она послала за ним, значит, у нее какая-то более важная причина, чем просто желание выслушать очередной деловой доклад.

— Вам, должно быть, жарко? — поинтересовалась маркиза, вставая. Обойдя стол, она величественно вышла навстречу и протянула ему обе руки, он поцеловал их. — Садитесь, — предложила маркиза, указывая на кресло. — Велю принести вам что-нибудь прохладительное. Что вам угодно? Белое холодное вино или какой-нибудь фруктовый напиток? А может, ни то ни другое, а сангрию? Из уважения к моему испанскому происхождению.

— Спасибо, маркиза. Выбираю испанское вино.

Он заметил, что в ушах у женщины сверкали серьги с крупными изумрудами, подчеркивавшими цвет ее глаз. Падре положил ногу на ногу, и край сутаны приподнялся ровно настолько, чтобы показать прекрасно начищенные ботинки.

— Я пригласила вас потому, что должна принять некоторые решения и мне нужна ваша помощь.

— То немногое, что в моих силах, я всегда готов сделать для вас.

— Но речь пойдет не о смене управляющего или пересмотре контракта на рыбную ловлю. Пришло время более важных решений. Моему сыну Марио двадцать пять лет.

— Я слышал, он вернется сюда.

— Да, приедет на следующей неделе. Я постаралась, чтобы он приехал. Поговорила с его генералом, и тот направил Марио сюда инспектировать гарнизон на Тремити. Но это только предлог. На самом деле мне хотелось, чтобы он пожил тут, так как я намерена восстановить добрые отношения со знатью Апулии. И Марио должен быть рядом со мной. В сентябре я отпраздную день моего рождения.

— Я не знал, что ваш сын уже нашел невесту.

— Нет, это я искала ее. И нашла.

— Маркиза, а вам не кажется, что хотя бы вот это юноша мог бы сделать самостоятельно? Не считаете ли вы, что он сам способен выбрать себе невесту?

— Ах, глупости! Так делают только крестьяне. К тому же Марио, по-моему, вовсе не собирается жениться. Пока учился, он успел объездить пол-Европы. Побывал в Париже, Лондоне, совсем недавно в Вене. Он ни разу не намекнул, что ему понравилась какая-нибудь девушка. Так что приходится самой думать за него.

— Но к чему такая спешка, почему обручение непременно в сентябре?

— Вам известно, что происходит во Франции?

— Конечно, маркиза.

— Так вот, падре, я очень и очень обеспокоена. Революция, несмотря на всю свою ярость, а может быть, именно вследствие этой ярости, продолжает порождать в Европе все новых и новых сторонников. Простой народ готов к восстанию, готов убивать королей и аристократов. И священнослужителей тоже, разумеется. В Неаполе королева Мария Каролина после того, как революционеры гильотинировали во Франции ее сестру Марию Антуанетту, вне себя от гнева и страха. Она стала подозрительной и не доверяет даже супругу — королю Фердинанду. Кроме того, ей нужны деньги, много денег, для войны. А я богата, падре Арнальдо, богата и одинока. Я — Хозяйка Даунии, после смерти мужа я отдала все силы этой земле. Но, повторяю, я одинока, и сейчас это одиночество опасно. Мой сын должен помочь мне. Для этого нужен политический брак. У королевы есть близкая подруга — графиня Матильда фон Граф-фенберг. Марио женится на ее дочери. Таков мой план.

Прелат[10] внимательно слушал маркизу.

Он с восхищением смотрел на эту удивительную женщину. Она вдовствовала уже почти пятнадцать лет, своего единственного сына она сначала отправила учиться, а потом определила в австрийскую военную академию. Желая сохранить свою независимость и власть, она не отвечала на ухаживания ни одного из многочисленных претендентов на ее руку. Никому не хотела показать, что ей свойственны земные желания и женская слабость. Она понимала, что ей, как молодой женщине, одинокой вдове, необходимо защищать свой маркизат. Теперь же она почувствовала, что годы берут свое, и желала передать хоть частицу власти сыну. Но не хотела и рисковать, дабы не потерять всё из-за ошибочного брачного союза.

— А я чем могу помочь вам, маркиза? — с улыбкой спросил Арнальдо.

— Вы должны помочь мне убедить сына в справедливости моего плана. Должны подготовить его к этому браку.

— Но разве не лучше было бы, чтобы это сделал кто-нибудь из его друзей, кто-то, кому он вполне доверяет?

— Конечно, лучше. Но я не нашла такого человека! Марио приедет сюда с одним своим другом. Говорят, он очень хороший художник. Его зовут Аппиани[11]. Вам следует показать Марио его владения. Когда он приедет, я скажу ему, чтобы он целиком положился на вас. А вы не должны ни на минуту оставлять его одного.

— Маркиза, уверяю вас, что постараюсь сделать всё наилучшим образом. Однако знаю по опыту, что молодые люди обычно предпочитают принимать решения сами. С другой стороны, Марио — человек умный и рассудительный. Советую вам поговорить с ним откровенно, поделиться своими тревогами и честно попросить о помощи.

— Конечно, конечно, я так и сделаю. Но я не хотела бы услышать от него «нет», которое потом трудно будет превратить в «да». Вы должны подготовить почву. И уверяю вас, если удачно справитесь с моим поручением, получите большое вознаграждение. Кстати, сколько лет вы уже в изгнании на Тремити?

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Около шестнадцати, маркиза. Вы хорошо знаете это.

— Долгое изгнание, слишком долгое, вам не кажется?

Еще бы ему не казалось! Первое время он вообще думал, что сойдет тут с ума. После жизни в блестящем Неаполе ему пришлось прозябать на этих крохотных островах, управляя древним монастырем, в котором жили всего-то шестеро дряхлых монахов. Конечно, мучительно чувствовать себя отверженным.

— Церковь очень сурово обошлась с вами. Вернее сказать — весьма жестоким оказался архиепископ. Однако прошел уже немалый срок. Люди меняются.

Он грустно улыбнулся:

— Некоторые не меняются, маркиза. Если только не происходит какое-либо чудо. А время чудес, мне думается, отошло в прошлое.

— Да нет, чудеса еще по-прежнему случаются. Только теперь их совершает не всемилостивый Бог. Их творят деньги. Уверяю вас, деньги многое могут, и в церковных делах тоже, а особенно в наши дни. Революция смягчила и старых прелатов. Революция гильотинировала и многие моральные принципы.

Он не понимал, надо ли принимать слова маркизы как предложение или же только как обещание помочь. Он почувствовал, что от волнения у него вспыхнуло лицо. Получить прощение и иметь возможность уехать с Тремити? Ах, конечно, если бы маркиза захотела использовать свое влияние и всю свою власть… И плата за это совсем небольшая. Раз уж маркизе так важен этот брак сына, он поможет ей.

— Кстати, — добавила маркиза, — как поживает ваша подопечная? Как ее зовут? Ах да, Арианна. Как она поживает? Выросла? Похорошела, не так ли? Сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— Как летит время! Вот и она на выданье. А вы думали об этом, падре?

— Нет, маркиза. Я считаю, она еще ребенок.

— И ошибаетесь. В таком возрасте она уже не ребенок, она — женщина. К тому же мне говорили, будто она очень миловидна.

— Не берусь судить об этом. Я люблю ее как дочь. Вы же знаете, маркиза, что эта девушка, можно сказать, смысл моей жизни.

— И любя так сильно эту девушку, вы не считаете, что нарушаете обет священнослужителя?

— Как вы можете так думать, маркиза!

— Боже мой, иадре, я и не думаю вовсе. Вы хороши собой. Она, судя по тому, что говорят другие, да и вы сами, весьма привлекательная девушка. Чего же удивляться, если бы между вами возникло взаимное чувство.

Это была явная ловушка. Он покачал головой.

Маркиза, улыбаясь, поднялась с кресла.

Пойдемте в сад. Погода чудесная, и вечер такой спокойный.

И все же вам и в самом деле следовало бы подумать о замужестве Арианны. Особенно ежели, как я надеюсь, вас простят. Вам придется изменить жизнь. У вас не будет больше возможности уделять ей столько времени. Вы должны найти ей хорошую партию, и я могла бы помочь вам. Хотите, я и в самом деле займусь этим?

— Маркиза, мне кажется, это преждевременно. Все, что я хотел бы сейчас, лишь помочь Арианне покинуть Тремити, дать ей возможность повидать мир, выйти в свет.

— Знаете, падре, мне пришла в голову одна мысль. Прием по случаю моего дня рождения. Ну конечно! Ваша Арианна будет моей фрейлиной. Ей шестнадцать лет, она мила. Приведите ее с собой. Представим как вашу племянницу. В сущности, вы ведь монсиньор. Разве, назначая вас настоятелем аббатства, архиепископ не дал вам этого титула? Конечно, так и сделаем. Ее будет сопровождать ваша кузина, как ее зовут?

— Марта.

— Да, Марта, вдова, кажется, то ли полковника, то ли генерала. Не так ли? Славная женщина. Она понравилась мне. Хорошо, вот так ваша Арианна начнет выходить в свет. И кто знает, может, найдет себе жениха.

— Спасибо, маркиза, большое спасибо! — падре Арнальдо просиял от радости.

Маркиза очень удивилась, заметив это.

Он походил на мальчика, которому пообещали давно желанный подарок.

— А о ее наряде не беспокойтесь. Скажите Марте, чтобы связалась с Мирандой. Расходы беру на себя. Я хочу, чтобы ваша Арианна выглядела как можно лучше.

Они шли по саду. Под кронами деревьев царил приятный полумрак, который местами прорезали редкие лучи солнца. Священник чувствовал, как его буквально переполняет радость.

— Монсиньор Дзола!

Услышав давно забытое обращение, он вздрогнул:

— Да, маркиза?

— Мне кажется, вы не совсем откровенны и не полностью доверяете мне. Отчасти — вы должны признать это — ваше изгнание стало более тяжелым, потому что вы сами захотели этого. Вы же категорически отказались переехать жить сюда, ко мне в палаццо. Однажды я предложила вам это, помните? Поселились бы вы здесь, и мне удалось бы смягчить архиепископа, но вы…

— Маркиза, тогда всё оказалось бы гораздо сложнее.

— Сложнее? Почему?

— Видите ли, я принял наказание как покаяние. Вам покажется странным, но я не хотел уходить от ответственности. На Тремити у меня своя паства, свои обязанности прелата.

— А я разве не ваша душа?

— Конечно, маркиза, только простые люди больше нуждаются…

— Нет, нет, глупости. Вы отказались переехать ко мне, потому что боялись меня. Или вернее — самого себя.

Он внимательно посмотрел на нее.

Падре Арнальдо был интересным мужчиной — высокий, крепкого сложения, черноволосый, с огромными голубыми глазами, умный и скромный человек, внушающий доверие. Маркиза не раз пыталась привязать его к себе и уговаривала переехать к ней на виллу. Пожалуй, даже хотела сделать своим тайным любовником. Священнослужитель менее опасен, чем аристократ. К тому же не столь обременителен. Но он всегда отказывался, недоверчиво и опасливо.

— Знаете, вы ведь могли бы стать епископом.

— Я? Епископом?

— А получили бы прощение, и я могла бы добиться вашего назначения епископом в Термоли. Вы были бы великолепным епископом! И вдобавок могли бы без особых опасений навещать меня. Епископ вне всяких подозрений. А я, чтобы выразить вам почтение, могла бы приходить к вам в собор.

Маркиза играла с ним и насмехалась.

В голубых глазах прелата мелькнула тень.

— Не шутите, маркиза, прошу вас. У меня уже столько было соблазнов за всю жизнь. С меня достаточно. Я буду счастлив, если смогу покинуть Тремити, буду рад, если смогу сделать что-либо для Арианны. Но все это еще в далеком будущем, и не хочется сейчас волноваться напрасно. Ничто не должно поколебать мою веру и омрачать мое душевное спокойствие, исходящее от этой веры.

МАРИО

Аппиани с восторгом смотрел вдаль. Острова необыкновенно живописно вырисовывались в море. Белые, желтые, розоватые утесы, зеленые сосны, тенистые гроты — все эти краски соединялись с бесчисленными оттенками синевы и голубизны воды, с искрящимися бликами волн. Истинное буйство света, природы, жизни, воздуха.

Художник отправился на эти острова неохотно и только потому, что его уговорил поехать с ним друг Марио Россоманни, но теперь был в полном восторге. Он сам выбрал место, где лучше всего писать портрет. На круглой Анжуйской башне. С высоты ее виден весь архипелаг. Справа над головокружительным каскадом спускавшихся к морю скал, утесов и обрывов необъятной громадой возвышалось аббатство.

Марио тоже восхищался пейзажем. Эти острова, это море, это солнце пробудили в его душе что-то светлое, южное, радостное и в то же время настраивали на мудрое созерцание. Работа над портретом продвигалась быстро. Но художник то и дело вносил на полотно исправления — иногда изменял что-то в выражении глаз, иногда в улыбке, потому что Марио непрерывно менялся — преображался, обнаруживая что-то новое, идущее из самой глубины характера, словно в душе юноши пробуждалась некая неведомая сила жизни.

В этот день Марио выглядел усталым. Аппиани дал ему полистать книгу, которую захватил с собой, — «Трактат о веротерпимости» Вольтера[12], а сам смешивал краски на палитре.

— Хочу перечитать, — заговорил вдруг Марио. — Когда прочтете, дайте мне, ладно? После всех ошибок, какие совершила революция, хочу снова поразмыслить над тем, что писал великий старец. Знаете, Аппиани, я порой думаю, что революционеры нисколько не восприняли истинный дух просветителей. Более того, совершенно не осознали его. Между идеалами Просвещения, — продолжал он, — и задачами Революции нет никакой связи. Одно только противостояние. Просвещение отличается терпимостью, миролюбием. А революции свойственно насилие, нетерпимость. Идеи Просвещения развивали образованные люди, ученые, а революция поднята народом, плебсом, и они прежде всего хотят за всё отомстить и пограбить. — Он помолчал. — Когда рухнула королевская власть, все самые кровавые инстинкты вырвались наружу. Нет ничего более далекого от Просвещения, чем эти злодейские страсти. К счастью, мы оказались тут, вдали от всех катаклизмов. Здесь, мне кажется, можно обрести утраченное спокойствие. И я могу не торопясь перечитать Вольтера.

Аппиани смотрел на него пристально, пытливо. В глазах Марио, живых и блестящих, сквозило что-то нежное, томное. Таилась в них некая загадочная грусть. Именно эти оттенки художник и старался перенести на полотно.

— Итак, продолжим?

Но тут перед Аппиани из-за мольберта возник священник. Марио тоже увидел его, поднялся и направился к нему, протягивая руку для пожатия.

— Вы — падре Арнальдо. Ох, извините, я должен был обратиться к вам «монсиньор Дзола», верно?

Священник утвердительно кивнул и улыбнулся юноше широко и открыто:

— Да, это я собственной персоной. А вы, должно быть, маркиз Марио Россоманни?

— Странно, что мы не встречались все эти годы, не так ли, монсиньор? Но всякий раз, когда я приезжал на виллу, вы бывали в отъезде — либо в Неаполе, либо в Бари или даже проверяли какого-нибудь управляющего моей матери.

— Представляете, я ведь сегодня тоже собирался навестить ее. Однако решил прежде всего поприветствовать вас. Я не мог пропустить такого случая, не правда ли?

Священник внимательно рассматривал Марио. Весьма привлекательной внешности юноша: высокий, атлетического сложения, с темными волнистыми волосами и большими выразительными глазами, полные губы, гордая осанка. Священник взглянул на почти законченный портрет и отметил про себя, что Аппиани отразил на лице Марио необычайное напряжение чувств.

Задумчивые и слегка печальные таза горели.

— Что скажете, монсиньор? — спросил Марио.

Священник посмотрел на юношу, потом на Аппиани, который улыбаясь, подошел ближе.

— Это сильное, полное страсти полотно.

— Странно, — заметил Марио, — я довольно хорошо владею своими чувствами. Во всяком случае, мне так казалось.

— На портрете кипит жизнь, виден характер…

Священник умолк, потому что заметил поднявшихся на башню Арианну и Марту. Они остановились невдалеке. Девушка была в голубом, очень скромном платье, и светлые волосы рассыпались по плечам. Марио обернулся и внимательно посмотрел на нее. Ему показалось, будто он уже встречал ее где-то. Потом вспомнил, что видел однажды, когда она проезжала мимо на лошади. Сейчас девушка уверенно и спокойно направилась к ним, и падре Арнальдо представил женщин:

— Моя кузина Марта Маротта и моя крестница Арианна.

Марта приветствовала маркиза реверансом, девушка последовала ее примеру. Марио отметил, как изящны ее движения, столь несвойственные крестьянке.

— Я в восторге, синьорина! Но, монсиньор, никто ни разу даже не намекнул мне, что ваша крестница так поразительно хороша.

Тем временем женщины поздоровались с Аппиани, который так и замер с поднятой кистью. Он с изумлением смотрел на Арианну.

— А вы что скажете, Аппиани?

— Согласен с вами, маркиз. Полностью согласен, — смущенно проговорил художник, наконец-то опуская кисть на палитру.

— Вы очень любезны, — поблагодарила Арианна, приближаясь к Аппиани. — Полагаю, это и есть тот знаменитый художник, о котором вы говорили мне на днях? — обратилась она к падре Арнальдо.

— Да, дорогая, это один из самых выдающихся итальянских живописцев. Вся миланская знать обессмертила себя на его полотнах.

Я не ошибаюсь, маэстро?

Аппиани улыбнулся.

— Подойдите, синьорина, — пригласил Марио, уступая девушке дорогу, — подойдите и взгляните, как маэстро увековечил на полотне меня. Или вернее, как полагает Аппиани, мою молодость. Ведь молодость, по его словам, это единственное, что стоит отдать в плен вечности.

— Красота — единственное, что стоит пленять для вечности, — поправил Аппиани.

— Да-да, красота. Но при чем здесь плен? Я уже не раз спрашивал себя об этом, — недоумевал Марио.

— При том, — пояснил Аппиани, вытирая ветошью испачканные краской руки, — при том, что красота подобна пленнику, постоянно пытается исчезнуть, куда-то скрыться. И тогда приходится возводить вокруг нее клетку, точно так же, как это делает тюремщик с заключенным.

Девушка остановилась возле картины и некоторое время изучала портрет. Потом, обратившись к Аппиани, спросила:

— Скажите, маэстро, как вам удается перенести красоту на полотно?

Аппиани перестал вытирать руки и, задумавшись, посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на портрет, словно надеясь, что тот подскажет нужные слова. Марио позабавила растерянность Аппиани, но удивил и вопрос Арианны. Что имела в виду эта очаровательная девушка, когда спрашивала: «Как вам это удается?» Несомненно, ее интересовала не техника живописи, а нечто совсем иное, о чем он не догадывался. Аппиани все еще молчал. Отчего, думал он, этой миловидной девушке недостаточно просто существовать на белом свете? Отчего она ломает голову над вопросами, лишенными для нее смысла? Жила бы себе на здоровье. Дала бы другим полюбоваться собой. Художник внимательно посмотрел на нее.

— Вас интересует не то, как я использую краски, чтобы передать черты лица, улыбку или взгляд, не так ли? — спросил он. — Вы хотите узнать что-то совсем другое.

— Я ничего не понимаю в живописи. Но должно быть, чтобы перенести красоту жизни на полотно, нужно написать много картин, очень много. Потому что на отдельном полотне вы можете передать всего лишь одно-единственное, мимолетное мгновение из жизни человека, только одно, один исчезающий миг. Как же вам удается выбрать самый главный момент? И о чем думает человек, когда позирует вам? Он ведь смотрит на художника, а о чем он думает? Что чувствует?

— Понимаю, что вы хотите сказать, — ответил Аппиани. — Это верно, что у моего искусства существуют некие пределы. Вы правы, я запечатлеваю на полотне лишь миг. Одно из множества выражений глаз, одну из улыбок, один из моментов общения с окружающими людьми. И выбираю то выражение, которое мне представляется самым важным, существенным. Ту черту характера, которая кажется мне самой значительной. Я вынужден довольствоваться лишь этим. А то, чего хотелось бы вам, невозможно.

Марио с любопытством смотрел на Арианну.

Бывает, юные создания высказывают иногда мысли, обнаруживающие глубину ума, но неужели эта красивая, загорелая, светловолосая девушка и в самом деле мыслит столь своеобразно?

— Кроме того, — улыбаясь продолжала Арианна, подойдя к парапету, — как было бы хорошо запечатлеть на вашем полотне всё многообразие жизни, всё, что нас окружает. Подойдите сюда, маэстро, попытаюсь объяснить вам, что я имею в виду. Взгляните вниз, вон там длинная лестница ведет к домам рыбаков, а дальше видны деревья и бастионы с зубчатыми башнями. А посмотрите туда, — продолжала она, направляясь вдоль круглого парапета башни к противоположной стороне, — посмотрите, как необъятно море, голубое и притихшее. И напротив виднеется остров Гаргано. А теперь взгляните сюда — как красиво розовеют стены аббатства. Они выделяются на фоне медового цвета бастионов и в то же время прекрасно сочетаются с ним. А наверху, над крышами, кружат и щебечут ласточки, а еще выше, если прислушаетесь, уловите крики чаек. Представляете, как было бы замечательно, если бы удалось перенести всё это на полотно! А ароматы, которые разлиты в утреннем воздухе! Запах морских водорослей и полевых трав, фимиам роз… Да прибавьте звонкие голоса детворы, что играют на лугу. Видите их вон там, возле кипарисового кустарника? Это дети рыбаков. Как было бы чудесно запечатлеть всё, что человек ощущает, слышит, — всё, чем он живет. Ведь именно всем этим насыщено каждое мгновение его существования.

— Но, дорогая, ты желаешь невозможного, это по силам только Господу Богу, — вмешался падре. — Сегодня утром тебе как никогда хочется объяснить все окружающее. А перед тобой живописец. И вполне вероятно, что для рассуждений об эстетике ты еще недостаточно повзрослела. Ты ведь не знаешь возможностей и пределов его искусства и поэтому фантазируешь, исходя из собственных желаний увидеть на полотне все, что тебе захочется. Но полотно — всего лишь полотно.

— Простите, маэстро, — сказала Арианна, подходя к Аппиани, — я не хотела обидеть вас. Мне очень нравится картина, в ней выражены чувства. Да, чувства маркиза. Вы сказали, что красоту надо пленять для вечности. Так вот для меня красота — это и возможность чувствовать, жить, видеть, воспринимать и радоваться всему, что нас окружает. Сегодняшнее утро прекрасно, замечательно. Однако на полотно, как я понимаю, вы можете перенести только крохотный кусочек мира, существующего вокруг.

— Синьорина, я понял вас и очень огорчен, что не могу выполнить то, о чем вы говорите. Вы видите вещи совершенно необычным образом.

И тут Марио почувствовал вдруг, как в нем вспыхнула ревность к душевной близости и взаимопониманию, которые, казалось, возникли между Арианной и Аппиани.

«Почему она разговаривает только с ним и лишь мельком взглянула на мой портрет?» — подумал он, но тут же устыдился своего чувства.

— А теперь, дорогая, — сказал падре Арнальдо, — нам пора возвращаться, не будем мешать маэстро работать. Он должен воспользоваться сегодняшним великолепным утром.

— Нет, нет, это не имеет значения, — возразил Марио, — останьтесь! Очень любопытно все, что говорит синьорина Арианна. Она видит мир другими глазами, и такое видение меня очень интересует.

— Благодарю вас, маркиз, но я пришла сюда только для того, чтобы выполнить просьбу моих родителей, а также падре Арнальдо. Они приглашают вас отужинать у нас сегодня. Дом у нас скромный, но надеюсь, вы не откажетесь от приглашения.

— Сочту за честь, — с поклоном ответил Марио, — непременно приду.

Арианна улыбнулась юноше и посмотрела на Аппиани.

— Разумеется, и вас, маэстро, мы тоже ждем.

— Премного благодарен, синьорина. Приду обязательно.

Марта за все это время не проронила ни слова. Она наблюдала за девушкой и поразилась оживлению, которое преобразило ее. Очевидно, ее возбуждало присутствие молодых людей. Пройдя мимо Марио, Марта ограничилась улыбкой и вежливым поклоном и последовала за девушкой, легко сбегавшей по лестнице. При взгляде на Марио, который даже не думал скрывать свой интерес к Арианне, священник почувствовал некоторую досаду. Если маркиз полагает, будто может вести себя с ней как хозяин, то ошибается, подумал он. Она живет на его острове, это верно, но отнюдь не принадлежит ему.

— До вечера, маркиз! — коротко попрощался падре Арнальдо.

— До вечера, монсиньор!

Марио долго провожал взглядом удалявшегося священника, спрашивая себя, отчего это он распрощался так поспешно.

— Простите, маркиз, — обратился к нему Аппиани, — не хотите ли вернуться на свое место?

Марио словно очнулся. Он снова стал позировать живописцу.

Аппиани неожиданно спросил:

— Хороша, правда, маркиз?

— Да, — согласился Марио, — очень мила. Стройна. У нее поистине чудесные глаза, и движется на удивление грациозно, словно газель. А вы что увидели?

— Я увидел, что она великолепно сложена. Просто на редкость. У нее широкие плечи, тонкая талия, узкие бедра, крепкие ягодицы. Точеные руки и ноги, под гладкой, золотистой кожей играют мышцы. Тонкая, изящная шея. Девушка очаровательна — высокие скулы, чуть вздернутый носик, пухлые губы, а глаза синие, как море. Волосы светлые, блестящие, словно шелк. Грудь упругая и идеально круглая.

— Но как вам удалось за столь короткое время рассмотреть всё это?

— Я — художник и потому должен иметь хоть какое-то преимущество перед вами, — смеясь, ответил Аппиани.

— И все же я поражен. Я даже не могу представить ее себе. Ее облик словно ускользает из памяти. Например, мне кажется, будто она высокого роста, но в то же время я не уверен. Ведь она мне до плеча.

— Так кажется оттого, что у нее гибкий, стройный стан. Из-за этого порой даже гордая, загадочная женщина может показаться девочкой, газелью. Это тайна красоты. Мне очень хотелось бы попросить ее позировать. Я сделал бы из нее Венеру, выходящую на скалистый берег в окружении чаек. Вы заметили движения ее рук? То же изящество, что и у чаек в полете.

Марио слушал его, потрясенный. Этот человек, по виду рассеянный и ленивый, оказался тонким наблюдателем.

— Вы должны дать мне уроки эстетики, маэстро, — попросил юноша. — Помимо того, что напишете для меня несколько портретов, чтобы запечатлеть «исчезающий миг». Так, кажется, сказала эта юная газель?

— Именно так она и сказала. Я напишу вам сколько угодно портретов, но при одном условии.

— Каком?

— Что сумеете убедить монсиньора позволить мне написать синьорину Арианну.

— Хорошо, я уговорю монсиньора Дзолу.

— Ладно. А теперь постарайтесь постоять несколько минут спокойно.

* * *

После обеда Марио удалился в свою комнату на сиесту[13]. Он лег на кровать, взял книгу Вольтера, надеясь вскоре задремать. Но не смог. Поднялся, подошел к окну и посмотрел сквозь ставни — вдали виднелось море. Он снова лег и опять взялся за книгу, но оказалось, совершенно не воспринимает прочитанное. Глаза блуждали по строкам, но смысл не доходил до сознания. В комнате стояла нестерпимая духота. Однако помимо жары еще что-то беспокоило Марио. Зачем генерал отправил его сюда, на этот край света? Зачем приказал оставаться на Тремити так долго? Он сказал, что посылает на два месяца. Но стоило провести тут всего несколько дней, как они уже показались ему вечностью. Два месяца! Что делать тут всё это время, чтобы не умереть от тоски?

Марио поднялся, снова подошел к окну и распахнул его. Солнечный свет ворвался в комнату так стремительно, словно только и ждал в засаде, чтобы проникнуть сюда. Начало июня, и день стоял жаркий. Под самыми окнами росли тамариски и кипарисы, а между ними буйно разрослись самшит и лавр. На ярком солнце их листья отливали серебром. Не чувствовалось ни малейшего ветерка, воздух был чистый и прозрачный. Море вдали — голубое и необычайно спокойное. К такому затишью Марио не привык. Он находил его странным.

Внезапно, словно острую боль, юноша ощутил мучительную тоску. День великолепный, солнце светит ярко, природа вокруг полна жизни и ликования, отчего же его терзает какое-то непонятное чувство? Он приехал сюда в приподнятом настроении. Радовался, что Аппиани напишет его портрет. Но теперь ему казалось, будто он в ссылке. И все же это его земля. Когда-то, еще ребенком, он приехал сюда с отцом и матерью. Он вспомнил, какой была мать в молодости, и растрогался. Очень красивой была его мама, очень сильной и в то же время чуткой, трепетной. И та девушка тоже трепетная, как лань.

Странная девушка. Родилась здесь, выросла здесь, в глуши, но светилась счастьем, была полна жизни. Аппиани тоже нашел, что она удивительна. «Просто чудо!» — сказал он. И захотел написать ее портрет. Что за прихоть такая? И Марио опять ощутил легкий укол ревности. Он подавил это чувство и попытался представить, какие мысли владеют столь удивительной девушкой. Она всю жизнь провела здесь, вдали от мира, не общалась ни с кем, кроме убогих рыбаков и солдат, отряд которых то и дело меняется. Он не сомневался, что она еще ни разу в жизни не выезжала на бал. Не знала ухаживаний молодых людей, ей незнакомо волнующее ожидание свидания, какое уже испытывали ее сверстницы в Неаполе, Париже, Вене, Лондоне. Она нисколько не походила на тех девушек, которые посмеивались и подмигивали, когда он проходил мимо них в своей яркой, эффектной форме капитана. От такого заигрывания, в котором ощущалось явное лукавство, он терялся. Но девушка из Тремити совсем иная. Она смеялась вовсе не для того, чтобы смутить человека. Просто смеялась, и все. И светилась, совсем как этот солнечный день.

Отчего солнце светит в небе? Оно светит, и этого уже достаточно. А отчего море, земля, деревья приветствуют солнце, отчего? Все просто — они радуются ему, радуются, что оно согревает их и каждый год возвращает к жизни. Точно так же и Арианна во всем подобна чудесной природе на родных островах. Юноша ощущал, что девушка несет в своей душе некий особый, неведомый ему мир — мир, полный совершенно незнакомых ему радостей. Такое чувство возникло у него при первой же встрече, едва он увидел ее верхом на лошади неподалеку от маяка на грунтовой дороге, что вела в гору, к центру острова.

Это произошло на заходе солнца, и она возникла пред ним неожиданно, словно видение, и тут же, смеясь, исчезла вдали с другой, темноволосой девушкой. Этот смех, удалявшийся вместе с цокотом копыт в лучах золотистого заката, словно током пронзил его. Внезапно он ощутил себя полным сил и энергии. В конце концов, жизнь прекрасна, острова чудесны и… он рад, что снова увидит эту девушку! Кто знает, может, подучится любовное приключение. Нет, нет, она слишком молода. И потом, этот священник. Марио встал, открыл дверь и позвал:

— Анджело! Анджело!

Тотчас явился его адъютант.

— Слушаюсь, капитан.

— Готов отправиться на прогулку?

— На прогулку, синьор капитан? А ваша сиеста?

— Сегодня не хочется спать. Собирайся, хочу поехать в Сан-Домино. Хочу прогуляться там под соснами. На том острове не так жарко. Там больше зелени. А здесь нестерпимая духота.

— Вы правы, синьор капитан.

Подойдя к молу на Сан-Домино, Анджело ошвартовал лодку. Они молча поднялись по крутому склону, который вел к дому Арианны. Марио то и дело останавливался, устремив взгляд на какое-нибудь растение, машинально трогал ветви, срывал листья и растирал их пальцами, явно что-то напряженно обдумывая. Анджело следовал за ним, пытаясь понять, что же так заботит капитана. Они подошли почти к самому дому. Сосны стояли здесь плотной стеной, почти закрывая строение от нескромных глаз прохожих.

Марио решил передохнуть.

— Иди сюда, Анджело, посидим здесь. Тут и в самом деле очень хорошо.

— Верно, синьор капитан. Отдохнем немного.

Марио снял фуражку, расстегнул китель и опустился на землю, прислонившись к стволу дерева. Дом Арианны совсем рядом, но не виден. Анджело улегся невдалеке и натянул на глаза берет, собираясь соснуть. Но вскоре донеслись женские голоса.

— Видишь, какие роскошные в этом году розы? Красивее, чем в прошлом, — произнес мягкий, серебристый голос, который Марио сразу же узнал — это говорила Арианна.

— Ладно, ладно, дело не в розах! — Марио догадался, что это ответила Марта. — Ты весь день чересчур возбуждена. Лучше пойди отдохни, слишком жарко сегодня, к тому же после сиесты нужно будет помочь фра[14] Кристофоро.

— Не буду спать, не хочу, не усну сегодня! Побуду немного на воздухе, полюбуюсь своими розами. Иди сюда, посмотри на них. — Женские голоса пропели какую-то незнакомую музыкальную фразу. — Ах, какое очарование, какой удивительный сегодня день! Немного жаркий, правда.

— А сейчас пойдем спать, хватит гулять.

— Ты иди, Марта, а я останусь, — предложила Арианна.

Голос ее прозвучал громче. Марио затаил дыхание. Очевидно, девушка сидела на веранде. Он уловил шуршание платья, едва ли не дыхание ее. Платье прошелестело, и опять стало тихо, только неумолчно стрекотали цикады. Марио боялся пошевелиться. Он не хотел, чтобы женщины заметили их.

— Марта, Марта! — снова донесся голос Арианны. — Ну как можно спать сейчас! Иди сюда. Ты только посмотри на море!

— Но ты же столько раз видела его! Оно всегда на своем месте, еще со дня твоего рождения и даже раньше. Намного раньше, чем ты появилась на свет.

Видимо, Марта тоже вышла на веранду.

— Это не имеет значения. Сегодня я вижу море совсем другими глазами. Иди сюда, подойди ближе, посмотри отсюда. Ну вот, а теперь наклонись, как я, присядь, обними руками колени, и кажется, стоит только раскинуть руки, и полетишь. Вот так!

— Перестань! А то, не дай бог, свалишься с веранды!

Марио услышал, как Арианна рассмеялась и, должно быть, стала обнимать Марту, потому что та недовольно возражала:

— Ну отпусти меня, оставь, ну просто как ребенок! Ведь уже два часа. Идем спать! Не поспишь, вечером появятся мешки под глазами и станешь некрасивой.

— Нет, не могут у меня появиться мешки под глазами, я слишком счастлива сегодня!

— Отчего же ты так счастлива?

— Не знаю, право слово, не знаю. Сегодня чудный день, такой светлый и прозрачный, и море, посмотри, какое спокойное, и мои розы, взгляни, какие пышные. А какие чудесные краски! Ах, как же я довольна! А ты почему-то не понимаешь меня, Марта, не можешь постичь это странное чудо, что разлито в воздухе. Ну так иди спать.

Голоса смолкли. Однако Марио знал, что Арианна все еще на веранде.

Потом голос девушки произнес:

— Ладно, если так уж нужно спать, пойдем поспим. — Прошуршали платья, стукнули ставни.

И ей нет совершенно никакого дела до него, вдруг подумал Марио. В глубине души он надеялся, что она скажет что-нибудь о нем, и в то же время опасался этого. В его голове неожиданно пронесся целый вихрь мыслей, возникло множество желаний, заставивших устыдиться самого себя. К тому же он не хотел, чтобы Анджело заметил, как его заинтересовал разговор женщин, поэтому быстро поднялся и направился к дороге. Они стали спускаться к небольшому порту. Жара теперь уже не досаждала юноше. Он чувствовал себя окрыленным после такой прогулки.

* * *

Марио и Аппиани приехали к дому управляющего на закате. Арианна первая вышла им навстречу. На ней было розовое платье с широкой юбкой. Затянутая талия и широкий вырез платья подчеркивали красоту ее плеч и юной груди. Волосы собраны узлом на затылке, но часть их спадала локонами на плечи. Интересно, кто так причесал ее, удивился Марио. Похожую прическу он видел у девушек только на званых вечерах при дворе. Сейчас она выглядела старше. Но Марио она больше понравилась утром на башне — с распущенными волосами, в простом голубом платье, которое подчеркивало ее стройный, гибкий стан. Следом за Арианной вышли из дома ее родители, падре Арнальдо, Марта и еще одна девушка — как он потом узнал, сестра Арианны.

Гостей встретили приветливо, радостно. Уселись за стол. Во главе его занял место священник. Глава семьи Рафаэль расположился на другом конце стола, напротив падре Арнальдо. Принимала гостей Марта. Мария уступила ей роль хозяйки, боясь ошибиться и что-то сделать не так. И Марта следила, чтобы все происходило как положено, а главное, чтобы вовремя подавали перемены. Заботы повара взял на себя фра Кристофоро.

Поначалу Марио поинтересовался, чем занимаются жители острова, каковы успехи в рыбной ловле, сделал комплименты девушкам. Разговаривая, он лишь изредка посматривал на присутствующих, все дольше задерживая взгляд на Арианне. Однажды он заглянул ей прямо в глаза, словно желая открыть в них какой-то секрет. Она быстро опустила взгляд.

Марио повернулся к Аппиани, задаваясь вопросом, что же так поразило художника в этой девушке. Она, несомненно, очень хороша. Однако помимо красоты её отличало еще что-то. Нечто «невероятное». Марио вспомнил уроки математики и теорию вероятности Паскаля. Насколько вероятно, к примеру, что при снятии молоды карт десять раз подряд выпадет туз червей? Вероятность исключительно малая, почти невозможная. Вот точно так же почти невозможной выглядела на этих островах и Арианна. Марио опять посмотрел на нее.

Родители девушек были темноволосыми, и сестра ее тоже, а она — белокурая. Родители — коренастые, плотного сложения, а она — хрупкая, тоненькая. Мать и отец неловкие в движениях, она же — легка и грациозна. Но самое главное, родители — люди необразованные, а девушка определенно обладала немалой культурой. Ее речь заметно отличалась от речи всех остальных в доме. Где она научилась так говорить?

Этот церковнослужитель, падре Арнальдо, очевидно, человек достаточно образованный. Мать говорила, что он вовсе не сельский священник, а неаполитанский прелат, впавший в немилость и отправленный в изгнание на Тремити. За едой Марио наблюдал за ним. Их взгляды часто встречались. И тогда Марио придумал, как разрешить задачу: надо прямо спросить о том, что его интересует.

— А есть ли школы на острове?

Все замолчали и с недоумением посмотрели на маркиза.

Ответил падре Арнальдо:

— Школ нет, но монахи из аббатства, как могут, обучают грамоте и письму мальчиков и девочек.

— Но ведь эти две прелестные девушки получили хорошее образование.

— Да, — подтвердил священник, — с ними занимался я сам, и мне помогал фра Кристофоро, и другие монахи тоже.

— Ах, знали бы вы, маркиз, — обрадовалась Мария тому, что наконец и она могла сказать хоть что-то, — знали бы вы, как заботливо, с каким старанием обучали их падре Арнальдо и фра Кристофоро. Особенно Арианну, потому что Леле, видите ли, больше нравится заниматься домашним хозяйством, и она не слишком охотно учится. А вот Арианна почти все время читает. История, география, французский, латынь… Верно, падре Арнальдо?

Марио поразило услышанное. Он знал, что и в аристократических семьях образование девушек обычно ограничивалось совсем немногим: пение, музыка, несколько французских слов. И здесь ему впервые довелось услышать о занятиях историей, географией и латынью.

— Неужели вы хотите сказать, что девушки что-то смыслят в латыни? Вам, Арианна, знакома хоть немного латынь?

— Да, маркиз. Я с восьми лет учила латинский язык с падре Арнальдо. И неплохо знаю его, как утверждают ученые люди! — и девушка посмотрела сначала на падре, потом на фра Кристофоро.

— Латынь? — удивился Марио.

— Да, латынь и французский. Падре Арнальдо часто говорит со мной только по-французски. Поэтому мне и пришлось выучить этот язык. Причем так выучить, чтобы меня понимали.

— Видите ли, маркиз, — добавил священник, — здесь, на острове, молодой девушке почти нечем занять себя. И остается много времени для чтения и бесед. И у нас с фра Кристофоро оказались только эти две ученицы, которые захотели не только научиться читать и писать…

Марио заметил, что Аппиани смеется. Он почувствовал себя неловко. Очевидно, на его лице отразилось чрезмерное изумление. Он опять взглянул на священника, согласно кивая его словам. Потом налил себе вина, отпил глоток, покосившись на художника. Аппиани прав, подумал Марио, я веду себя как мальчишка. Надо сменить тему, поговорить про рыбную ловлю.

После ужина все перешли в гостиную, которую Арианна назвала библиотекой. Фра Кристофоро по просьбе падре Арнальдо принес свою гитару и заиграл на ней. Потом монах попросил Арианну спеть. Девушка охотно согласилась. Она и не подумала держаться гордо и высокомерно, как следовало бы, по словам Марты, вести себя со знатными гостями. Рядом с фра Кристофоро она опять выглядела ученицей.

Марио сидел в кресле поблизости от камина. Он смотрел на Арианну, на фра Кристофоро, на лес за окном, и вдруг на какой-то музыкальной фразе почувствовал, что от волнения у него комок подступает к горлу. И невольно удивился столь сильному чувству. Опять взглянул на поющую Арианну, и в глубине его души шевельнулось нечто новое, неведомое: он понял, что счастлив, но счастлив как-то грустно. Ни малейшего повода для слез — и все же он готов был разрыдаться. И раньше случалось, что у него слезы наворачивались на глаза, когда он слушал музыку, а иной раз и при чтении стихов.

Но сейчас он волновался гораздо сильнее. Словно все его существо захватило и потрясло какое-то неведомое чувство, которое он не в силах понять и не хочет принять.

Да нет же, глупости! Ну бренчит на гитаре какой-то монах, ну поет песенку смазливая селяночка… Он старался отвлечь себя мыслями о чем-либо другом, что перенесло бы его из этого дома куда-нибудь в иные места. Он вспомнил Неаполь, дворцы, балы. Представил себе короля, королеву, военные маневры.

— Маркиз, не угодно ли?

Арианна держала небольшой поднос с бокалом белого вина.

— Хорошее вино, маркиз. Падре Арнальдо знает толк в винах.

Девушка смотрела на него чистыми, безгрешными глазами. Поблагодарив ее, Марио взял бокал. Девушка села рядом. Может, сделала это из кокетства? Нет, она так непосредственна. Неожиданно Марио захотелось, чтобы время остановилось. Чтобы все оставалось так, как в эту самую минуту в этой самой комнате — и музыка, и Арианна, сидящая рядом с ним, совсем близко, едва ли не вплотную. Ему хотелось на всю жизнь, навечно уберечь ощущение покоя и радости жизни, какое он испытывал в этот момент. Он постарался запомнить все, что окружало его.

Ночь за окном темная, едва ли не фиолетовая. Свечи излучают теплый свет. В волосах Арианны переливаются красные отблески, мелькают синие тени, играют золотистые блики, а руки ее медового цвета. Сейчас, в эту минуту, все было необыкновенно прекрасно, и казалось, прекраснее быть не может. Наверное, именно так видят мир художники, предположил Марио. Именно так воспринимает все вокруг Аппиани? Словно видит свою будущую картину. Нет, нет, решил Марио, ведь Аппиани постоянно наблюдает, изучает, вглядывается, размышляет. А я, напротив, вижу все в целом, в совокупности, и нахожусь как бы внутри этого рассматриваемого мира. Волнение, охватившее его, когда он слушал музыку, преобразилось. Это был контакт с вечностью, абсолютом, с сущностью бытия. Наверное, подумал он, в этом и заключена суть жизни. Наверное, именно сейчас он обладает всем. Возможно, впоследствии у него появится и другое: власть, слава, сексуальное наслаждение. Но именно вот этот момент его существования, который сам по себе не представляет ничего особенного, и есть предел счастья, отпущенного человеку.

Воспринимать этот мир, пусть даже крохотную его частицу, не имея больше никаких желаний, никаких мыслей о будущем, целиком и полностью наслаждаясь совершенством, — разве не в этом счастье? А совершенство находится сейчас в этой комнате, в этом пении, в этой девушке, в ее волосах. Он хотел было сказать об этом Арианне, но не решился спугнуть столь счастливый миг. Улыбаясь от этой мысли, он продолжал смотреть на девушку, а она вдруг повернулась к нему и тоже улыбнулась.

Поздно вечером вместе с фра Кристофоро, священником и Ап-пиани Марио вернулся в порт. Во время недолгого пути на остров Сан-Никола Марио сидел в отдалении, на носу. Ему хотелось побыть в тишине. Он любовался морем, впитывал запах морских водорослей и свежесть ночного бриза. Взглянул на небо. Господи, сколько же там звезд! Он никогда в жизни не видел столько звезд! А может, потому и не видел, что никогда не смотрел на небо, ибо не существовало для него тайны, которую хотелось бы раскрыть. Он всегда смотрел только прямо перед собой либо на страницу книги, на строй солдат, видел и развевающиеся юбки девушек на улицах Неаполя, Парижа и Вены. А в бальных залах ощущал острый запах табака и напитков, слышал смех женщин. Но ничто не могло сравниться вот с этим миром. С волшебным миром Арианны. Ничей смех не походил на ее смех. Никакая другая девушка не казалась ему столь совершенной, столь целомудренной.

Вернувшись домой, Марио сразу же расстался с Аппиани и направился в свою комнату. Улегся в постель, но понял, что не сможет уснуть. Только его не пугала бессонница, настолько радостными и новыми оказались теперь его чувства, точно из душной комнаты он вышел в некий неведомый и пьянящий счастьем мир. Он думал о ней, представляя ее такой, какой видел на башне и потом за ужином, слышал ее голос, припоминал, как летит она на коне и как звучит ее смех. Его охватило нестерпимое, поистине мучительное желание сейчас же вновь увидеть ее, хотя бы на мгновение оказаться рядом с нею. Он поднялся с кровати и распахнул окно. Всей грудью вдохнул свежего и влажного утреннего бриза занимающейся зари.

* * *

Когда на другой день, проснувшись, Марио вспомнил все, что произошло накануне — свои переживания, ревность и даже возникшую было мысль, будто он влюблен, — все показалось ему сном. Да что же такое случилось с ним, удивился он, как такое могло взбрести в голову, будто он влюбился? Только этого не хватало! Да еще в какую-то девчонку с Тремити. Невероятно! К счастью, все как рукой сняло. Ни до нее самой, ни до ее острова — это он сейчас прекрасно понимает — ему нет совершенно никакого дела. Нужно, чтобы Аппиани как можно скорее закончил портрет, тогда он возьмет свою яхту и надолго уйдет в море. Это лучше, чем ходить в гости к крестьянам! Всё, всё! Хватит! Подъем! И действительно, он с легкостью вскочил с кровати.

День выдался великолепный. Аппиани ожидал его за столом с обильным завтраком — кофе, апельсиновый сок, сливы, вишни, аппетитные пироги.

— Я вижу, вы хорошо спали, — заметил Аппиани. — Видели прекрасные сны?

— А почему это я должен видеть прекрасные сны? — с некоторым раздражением ответил Марио.

— Но вчера мне показалось, вы остались очень довольны вечером, просто сияли от восторга. И я лишь понадеялся, что ночь продолжила то хорошее, что началось накануне.

— Нет, — ответил Марио, — мне ничего не снилось. Это верно, вечером я вел себя немного странно, но сегодня чувствую себя вполне в норме. Должно быть, перегрелся вчера на солнце или ветер дул слишком сильный.

— Или эта блондинка, — подмигнул Аппиани.

— Какая блондинка?

— Маркиз, наверное, солнце и ветер и в самом деле плохо повлияли на вас, если не помните такое очаровательное существо, как наша Арианна.

Это «наша» словно взорвало что-то в его сознании. Внезапно он с поразительной ясностью вспомнил, что на башне она предпочитала разговаривать с Аппиани, а не с ним. Но портрет, в конце концов, художник писал с него. И хозяин острова тоже он. Впрочем, все это ужасно глупо. Нельзя, разумеется, говорить об этом Аппиани. И тогда маркиз притворился, будто не заметил реплики «наша».

— Ах да, Арианна. А еще ее мать, отец, сестра, священник, монах. Вам не кажется, что-то слишком много народу окружает нас на острове?.. Если мы намерены побыстрее закончить портрет, нам необходимо уединиться. Кроме того, мне хочется побывать и на других островах. В бухте стоит на якоре моя двухмачтовая яхта. Отчего бы нам не отправиться в море? Можем сначала дойти до Капрары, а потом, если захотим, пойдем в Пьяносу. Отсюда этот остров не виден. Он примерно в пятнадцати милях на северо-восток.

— Слишком далеко для меня. Я предпочитаю любить море с берега. Но согласен прогуляться на Капрару. Однако, пожалуйста, давайте сначала немного потрудимся над портретом. Поднимемся на башню, свет сейчас изумительный.

Так и получилось, что, проработав часа два, они взяли яхту и отправились на Капрару. Обошли вокруг острова. Аппиани в восторге осматривал гроты, волнорезы, береговые укрепления. В морских пещерах вода и стены светились самыми невероятными красками. В некоторых на дне лежал нетронутый белоснежный песок, кое-где — волнистый. Бросили якорь на рейде возле острова. Двое матросов, вооружившись одними только ножами, нырнули в воду и через несколько минут вернулись на палубу с богатым уловом рыбы и осьминогов.

— Развести огонь и приготовить обед? — спросили они.

Аппиани хотел согласиться на их предложение, но Марио, казалось, куда-то спешил.

— Нет, лучше возьмем все это с собой и сварим вечером, — сказал он. — Я предпочитаю осмотреть остров.

Аппиани с любопытством взглянул на друга. Обычно у Марио было ровное настроение. Сейчас же он, казалось, нервничал, словно мучился в поисках сам не зная чего. Они обогнули мыс и опять вышли в открытое море. Перед ними вдали возник остров Сан-Никола. Аппиани заметил, что он и в самом деле походит на Акрополь, поднявшийся из воды. На юго-восточной стороне высилась внушительная громада аббатства, увенчанная высокой башней. А Капрара, если смотреть на остров со стороны Сан-Домино, выглядел обычным невысоким островом. На нем нет поселений, богатой растительности, растут только самшит, мастиковое дерево да каперсник. На мысе стоит маяк, а напротив него причал, к которому они и подошли. Рыбаки остались на берегу, а Марио направился вверх по склону.

— Идемте, Аппиани, — вскоре позвал он, — идемте! Капрара — совсем дикий остров. В детстве я бывал здесь с отцом. И мне всегда казалось, что я непременно соскользну отсюда прямо в море. Интересно, у вас тоже возникнет такое ощущение?

По крутому склону они поднялись выше маяка и вдруг услышали какие-то голоса.

— Какого еще дьявола занесло сюда? — удивился Марио. — Не видно ни одной лодки.

— Давайте окликнем, — предложил Аппиани.

— Нет, лучше помолчим Может, это рыбаки-браконьеры. Тогда поймаем их.

Проговорив это, Марио тут же осекся. Ему пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль — а вдруг это Арианна? Они молча поднялись на гребень скалы и увидели вдали каких-то людей. Бесспорно, это не рыбаки. Во всяком случае, двое из них. А подойдя ближе обнаружили, что это Арианна, Марта и Сальваторе. При виде девушки Марио словно ощутил удар в грудь. Он едва удержался, чтобы не броситься ей навстречу.

— Скорее, Аппиани, скорее! Видите, видите?

— Видеть-то вижу, только ногам моим такое не под силу. Я люблю твердую землю, а еще больше — равнину. А тут, на море, среди скал и утесов, я чувствую себя неловким и неуклюжим. Не то что ваша Арианна, которая так и скачет по этим камням.

А она действительно спешила им навстречу, легко перескакивая с камня на камень. Точно газель, мог бы сказать он, но газели не живут среди скал. Козы, конечно, скачут, но не столь грациозно. Понял, решил он про себя, она не скачет, она — летит! Девушка приближалась стремительно, с легкостью акробатки, с изяществом стрекозы, что не опускается на ветку, а лишь едва касается ее.

— Идите сюда, маркиз, скорее! Посмотрите, сколько здесь чаек! Тысячи!

Она тараторила как ребенок. Ну какое ему дело до всех этих чаек? Девушка подбежала к нему, переводя дыхание, раскрасневшись. Грудь ее колыхалась, глаза сияли, светлые волосы развевались. Удивительно хороша!

Он заметил, что ей жарко — лицо и руки выглядели влажными, но не увидел ни единой капельки пота. И платье из легкой хлопчатобумажной ткани тоже казалось совершенно свежим. Он порадовался за нее. И хотел бы знать, обратил ли на это внимание Аппиани. Он последовал за девушкой, которая шла впереди, обеими руками придерживая подол. Марта и Сальваторе отстали. А молодые люди вдвоем отправились по узенькой тропинке, что вилась между мастиковыми деревьями. Девушка двигалась легко и стремительно, а Марио шел медленнее, и колючки постоянно цеплялись за его брюки. Они поднялись на самый верх, на вершину утеса.

Далеко внизу раскинулось море. Тропинка тянулась вдоль гребня и часто пересекалась расщелинами. Вскоре они сошли в небольшую ложбину, и Арианна с радостным возгласом поспешила вперед. Он увидел, как она опустилась на колени и тут же поднялась, держа в ладонях какой-то сероватый комок.

— Смотрите, какой он чудный!

Подойдя ближе, он увидел, что это крупный пушистый птенец примерно с молодую курочку.

— Это птенец чайки! — сияя, объяснила девушка.

Марио он не показался таким уж чудным. Серый, покрыт коротким пушком, с крупной головой и большим клювом. Должно быть, в девушке говорит материнский инстинкт, вот почему и нравится, подумал он. Однако вслед за столь шутливой мыслью он вдруг ощутил какое-то щемящее чувство и неожиданное волнение. Арианна держала птенца с чисто материнской нежностью. И виделось в ее облике нечто от той красоты и той любви, какую он встречал иногда на полотнах эпохи Возрождения, изображавших Мадонну. Девушка опустила птенца на землю и подхватила другого.

— Не надо уносить их далеко, — объяснила она, — не то родители рассердятся. Наверное, уже рассердились.

Небо над их головами затмило несметное множество чаек — тысячи. Они летали кругами и каждый раз опускались всё ниже, пока несколько птиц не спикировали на землю, громко хлопая крыльями. Арианна отошла на несколько шагов, и птицы устремились прямо к ней, коснулись крыльями и взмыли в небо. К ним присоединилась новая стая, и они опять все разом с резкими криками ринулись на девушку. Они пикировали стремительно, но подлетев к ней совсем близи), тотчас уносились вверх. Самая иасгояшая атака, чтобы напугать ее — пусть оставит в покое их птенцов. Девушка разволновалась. Но не испугалась.

— С самою детства я каждый год бываю здесь. — сказала она. — Мне так нравится держать в руках этот нежный, беззашитный комочек. Приласкаю немиого и сейчас же отпускаю в гнездо. Но чайки тревожатся за своих малышей и пытаются прогнать меня. Раньше я боялась птиц и просила Сальваторе побыть рядом. Теперь-то знаю, что они не станут клевать меня. Коснутся крылом или лапкой и улетят

И девушка опять направилась вверх по склону. В небе осталась только одна чайка, следовавшая за ней с резким криком. Наверное мать того птенца, которого брала Арианна. Чайка распознала своего врага и не собиралась оставлять девушку в покое, пока та не покинет остров.

— А теперь посмотрите, как я заставлю ее улететь, — сказала девушка. — Я спрячусь. А вы стойте и не двигайтесь.

Легким шагом она устремилась к краю обрыва и уже через несколько секунд куда-то исчезла. Чайка полетела следом за ней и, потеряв из виду, покружила немного и с криками удалилась. Марио подождал некоторое время, показавшееся ему бесконечным.

— Арианна, Арианна! — негромко позвал он.

Никакого ответа. Он крикнул снова, на этот раз громче. Тишина. И тут он ощутил вдруг невероятный, невыразимый испуг. А что, если она сорвалась с обрыва в море и разбилась о камни или утесы? Он подошел к обрыву. Край его оказался совсем тонким, осыпающимся, в трещинах.

— Арианна! — снова позвал он.

Никакого ответа. От обрыва в сторону моря уходил длинный утес, и Марио нерешительно направился по нему. Сделав шагов двадцать, он остановился как бы между двумя пропастями и вдруг обнаружил девушку. Оказывается, она спустилась по тропинке вдоль отвесной стены и теперь выглядывала из своего укрытия, опасно нависшего над водой.

— Тс-с-с! — произнесла она и кивнула вниз, на воду, но там ничего не было видно.

Желая рассмотреть, что же все-таки привлекло ее внимание, Марио сделал еще несколько шагов, и тут у него из-под ног выскользнул камень. Марио оступился, но успел ухватиться за какой-то выступ и попал в очень трудное положение. Ломкий камень, за который он держался, крошился у него под руками. А вскоре одна нога потеряла опору. На мгновение его охватил жуткий страх. Море было далеко внизу, метрах в двадцати. В воде виднелись острые черные камни. Он разобьется насмерть. И тут он услышал голос Арианны.

— Нет, нет, маркиз. Поставьте ногу повыше. Видите? Там надежная опора. Не бойтесь. Она выдержит.

Он нашел эту опору. И в самом деле прочная.

— А теперь, — продолжала девушка, дайте руку.

Но разве она сможет выручить его, подумал он, если по меньшей мере вдвое легче него?

— Дайте руку!

Он повиновался.

— Ну вот, теперь я покажу, что надо делать. Держитесь вот тут. Это тоже прочный камень.

Камень выдержал, и Марио выбрался наверх. Девушка уверенно шла впереди него.

— Не смотрите вниз, — предупредила она, — смотрите на меня и ставьте ногу туда, куда ставлю я. Здесь камни двух видов. Одни хрупкие, известковые, как на острове Кретаччо, а другие — крепкие, твердые. И ступать нужно только на них.

Он последовал ее совету и вскоре добрался до края обрыва.

— Ну вот, здесь уже безопасно. Мне очень жаль, маркиз, очень жаль, — проговорила девушка. Теперь, когда опасность миновала, спокойствие внезапно оставило ее, сменившись страхом. — Вы могли пострадать по моей вине!

И она расплакалась. Он приблизился к ней и невольно обнял за плечи.

Девушка вздрагивала от слез.

— Будет, Арианна, вы же сами меня и спасли. Это я должен благодарить вас. — Он испытал необыкновенное наслаждение от прикосновения к ее коже. Он погладил ее по плечам. Потом слегка отстранил девушку и поднял ее лицо за подбородок.

— Ну, прошел страх?

Она взглянула на него и улыбнулась. Он заметил, что у нее тонкая шея и широкие плечи, которые превосходно выглядели бы, будь на ней вечернее платье с декольте. Он с радостью украсил бы ее шею прекрасным колье. И тут, сам того не сознавая, он привлек ее к себе и обнял, и она не оттолкнула его. Так, обнявшись, даже не замечая этого, они постояли совсем недолго. Но он успел ощутить прикосновение ее нежного, гибкого тела и тонкий аромат девичьей чистоты, смешанный с запахом моря и какими-то духами. И вдруг обнаружил в себе силу, гордость, бесконечную нежность и невыразимую радость. Он неожиданно осознал себя другим человеком, совсем иным, совершенно преображенным.

Марио опять нежно привлек к себе девушку и понял, что теперь больше не одинок на этом свете и никогда не будет одинок. Отныне у него есть женщина, которую он любит. Эта женщина — Арианна. В самом деле она? Да, Арианна.

* * *

Падре Арнальдо всмотрелся в картину. Как же много произошло событий за столь короткий промежуток времени! Прежде жизнь его текла привычно и размеренно. Конечно, день ото дня что-то менялось, и Арианна из ребенка превращалась в очаровательную девушку. Но все изменения происходили постепенно, оставаясь почти неуловимыми. Ему случалось обнаруживать их лишь иногда и почти всегда неожиданно. Точно так же, подумал он, бывает ранним утром: вроде бы только что было совсем темно, с трудом различались предметы, и вдруг всё вокруг уже залито ярким светом. Он видел, как росла Арианна, но до появления этих двух молодых людей не замечал, что она уже стала прелестной юной девушкой.

Картина Аппиани не оставляла в этом никаких сомнений. Художник уловил и сумел выразительно передать расцветающую женственность Арианны. Девушка с чайками уже не выглядела незрелым подростком, какой обычно представлялась ему, а оказалась юным, пылким созданием с нежной кожей и сияющими глазами. На полотне особенно привлекала внимание ее фигура. А ведь он всегда старался не замечать, как она сложена. Не только потому, что считал себя ее отцом и относился к ней как к дочери, но и потому, что носил духовный сан и обязан был постоянно ограждать себя от соблазнов женского тела. Он знал, как сложена женщина. Несмотря на свой сан, в молодости он любил и был любим. Тогда его воинствующая душа еще противилась и принимала не все, ниспосылаемое Господом. Потом, после случившегося конфликта, его отправили в изгнание. И лишь тогда произошло его подлинное обращение в веру. Только здесь он принял обет целомудрия как неотъемлемую часть своего религиозного таинства. Вот когда женское тело стало волновать его. Мужчина, подумал он, не приспособлен для воздержания. Природа побуждает его искать женское тело подобно тому, как человек ищет источник, чтобы утолить жажду.

Только длительный контакт с Богом умерял подобное желание. Ему помогла в этом и Арианна. Для нее он являл собой одновременно и мать, и отца. А материнские и отцовские чувства заполняют сердце и всю жизнь, и в них нет ничего эротического. В обществе Арианны-ребенка, прикасаясь к ее ручонкам, он невольно забывал о других желаниях. Но это полотно, изображавшее его взрослую дочь, теперь отдаляло его от прежнего мира, отстраняло и Арианну от него. Оно являло ему девушку такой, какой ее видели чужие глаза, другие мужчины, привлеченные ее красотой. На портрете перед ним изображена отнюдь не его дочь, не ребенок, а прелестное юное создание.

Конечно, он счастлив, что наконец кто-то воздал должное Арианне. На этих пустынных несчастных островах ее красоту, ее культуру никто даже не воспринимал по-настоящему. Мать считала ее слишком хрупкой и тощей. У здешних простых людей сущность красоты неотделима от понятий «изобилие», «полнота», «основательность». А ее образование? Кто мог оценить тут ее образование и воспитание? Однако вот эти двое юношей мгновенно всё поняли. Более того, поразились. И он гордился этим. Потому что — теперь стало ясно — он сделал все, чтобы показать им свою Арианну во всей ее изысканности и блеске. Теперь-то он понимал, что хотел пробудить в них желание.

И это походило на замкнутый круг. Их восхищение тешило его тщеславие, и ему хотелось, чтобы девушка блистала еще более. Но вдруг он почувствовал опасность. Он испытал удар, когда увидел, как эти молодые мужчины вьются вокруг нее, ухаживают за ней, разглядывают, изучают, пишут ее портрет. Он пробудил в них желание и теперь испытывал ревность. Кто эти непрошеные гости, проникшие в его жизнь и соблазнявшие его дочь? Они соблазняли девушку, когда говорили о ее красоте, пробуждали в ней желание нравиться, как бы намекали на возможную любовь.

Эти мужчины увлекали Арианну в свой мир. Они сделали ее частью своего мира, и это льстило ей. Теперь она уже не будет такой, как прежде. Отныне она станет смотреть на острова, где выросла, как на маленький жалкий мирок. Возможно даже — как на тюрьму. И начнет мечтать о поездке на материк, в большой город, о роскошной жизни, любви, замужестве. Но разве не для этого именно он столь заботливо растил ее, так самоотверженно воспитывал? Он дал ей образование и воспитание именно для того, чтобы она смогла выйти в этот широкий мир. Не для того же, конечно, чтобы оставаться всю жизнь на этих крохотных островах.

И что же теперь так расстраивает его? Рано или поздно подобное должно было случиться. Он понимал это. Но всё произошло уж чересчур быстро. И самое главное — слишком резко, грубо, внезапно. Он предпочел бы, чтобы она познакомилась с другими молодыми людьми — с местными, более близкими по социальному положению, если не по культуре и воспитанию. Он считал, было бы лучше, если бы она знакомилась с юношами на праздниках, на танцах и могла бы более здраво судить обо всем. Но ей встретились сам молодой маркиз Россоманни и знаменитый живописен, который к тому же написал ее портрет. И от этого она сразу же оказалась в центре мироздания, в один миг ощутив то, что должно было прийти постепенно, с годами.

Падре Арнальдо поднялся и прошел к окну своего кабинета, выходившему на юг. В дверь постучали. Полагая, что пришел кто-то из монахов, он, не оборачиваясь, произнес: «Войдите!» — и когда увидел вошедшего, весьма удивился. Перед ним стоял молодой маркиз Россоманни, с восхищением и волнением смотревший на портрет Арианны.

— Садитесь, маркиз, — предложил священник, указывая на кресло. — Должен поблагодарить вас за портрет. И Аппиани, конечно, тоже. Превосходная работа.

Падре Арнальдо заметил, что молодой маркиз возбужден, взволнован и явно нервничает. Его выдавали пальцы, которые он судорожно сжимал.

— Чем могу быть полезен вам, маркиз?

— Мне нужно поговорить с вами, монсиньор Дзола. Я должен поговорить с вами об Арианне.

И тут падре Арнальдо ощутил удар в самое сердце. Он почувствовал опасность, огромную опасность, причем где-то совсем близко, хотя и не знал еще где. Что нужно этому человеку от него и его Арианны? Он сделал усилие и взял себя в руки.

— Вот как?

Падре Арнальдо, я обращаюсь к вам, а не к отцу Арианны, поскольку у меня сложилось впечатление, что именно вы ее настоящий опекун, человек, который больше всего о ней заботится. Она ведь ничего не станет предпринимать без вашего согласия, без вашего одобрения.

Молодой маркиз явно не знал, как подойти к главному. Растерялся, как школьник… как человек, который пришел просить руки девушки! И едва лишь эта мысль возникла в голове священника, его беспокойство обернулось настоящей паникой. Но он еще решительнее взял себя в руки.

— Что случилось, маркиз? Объясните, пожалуйста, яснее.

Маркиз выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. Потом перевел взгляд за окно, поднялся и встал перед ним.

— Я люблю Арианну и прошу вас помочь мне жениться на ней.

Вот и произошла катастрофа, та самая, которой он так опасался, мысли о которой гнал прочь. И вполне логично, что произошла. Молодой человек, многие годы проведший в военной академии, попадает на изумительные острова, в свои собственные владения, где не ведает никакого страха, не знает никаких проблем, не обязан никому повиноваться. Он свободен. Приезжает с другом. И встречает на островах очаровательную, умную, образованную молодую девушку, которая в сотни раз привлекательнее и воспитаннее тех дурочек, каких он видел раньше. Он проводит с ней два месяца, целых два месяца! Они прогуливаются по островам, слушают музыку, любуются закатами, лунным светом. И влюбляются друг в друга.

Да это же было совершенно неизбежно! Какие тут могут быть сомнения! Причем влюбился не только маркиз, но и она, Арианна, тоже. И вот теперь маркиз пришел к нему с просьбой помочь жениться на девушке!

— Вы хотите, чтобы я поговорил об этом с вашей матерью, с маркизой, и получил ее согласие на брак?

— Да. Моя мать создаст, конечно, определенные сложности, но с вашей помощью, я думаю, удастся убедить ее.

Священник с изумлением посмотрел на молодого человека. Тот явно бредил. Утратил чувство реальности. Или, вернее, рассуждает как влюбленный. А влюбленные, он знал это по собственному опыту, убеждены, что все вокруг понимают их чувства и готовы помочь им. Ему приходилось выслушивать на исповеди мужей, которые, влюбившись в другую женщину, обращались за помощью к собственной жене, чтобы она помогла им осуществить свою любовную мечту! Бывало, и женщины делали то же самое с мужьями. О, любовь заставляет видеть всех вокруг добрыми, славными, понимающими, словом, друзьями. Но это далеко не так. Как же теперь объяснить все этому дуралею?

— Маркиз, вы наследник знатного имени. Арианна — дочь крестьянина. Не только ваша мать будет против этой свадьбы, но воспротивится вся знать в королевстве и даже сам король.

— Моя мать свободная и сильная женщина. Она умеет настоять на своем. Она — главное препятствие. Если преодолеть ее сопротивление, все остальное будет проще.

— Но как?

— Моя мать может поговорить с королевой. К тому же она дружна со многими могущественными прелатами. И король в конце концов сдастся и признает мою любовь.

Падре посмотрел на него с сожалением. Любовь размягчает мозги, подумал он. Как мог этот умный человек допустить, что его мать станет обращаться к королеве с просьбой разрешить ее сыну жениться на крестьянке с Тремити? И как он представляет себе, что Фердинанд IV[15] Бурбон, король-бездельник, как его прозвали, правитель, которому ни до чего на свете нет никакого дела, вдруг «поймет его любовь»?

— Маркиз, королева Мария Каролина — сестра Марии Антуанетты, которую только что гильотинировали во Франции. Она ненавидит народ, ненавидит всех, в ком голубая аристократическая кровь не течет тысячелетиями, из рода в род. Она расценит ваш поступок не иначе как предательство.

— Падре Арнальдо, почему вы посвящаете меня во все эти проблемы? Почему не скажете просто, что поможете, поговорите с моей матерью? Почему вас заботит, что будет потом?

— Потому что вы попросили меня помочь вам жениться на Арианне. Жениться, а не изобразить женитьбу.

— Но я действительно хочу жениться на ней.

— А я хочу показать вам истинные препятствия для такого брака. Более того, есть еще кое-какие обстоятельства, которые не позволяют мне помочь вам. Не так давно ваша мать просила меня, чтобы я нашел для вас подходящую невесту. Маркиза смотрит на женитьбу с династической и политической точки зрения. Ей необходим союз с королевским домом, прочный союз. Аристократия переживает опаснейшие времена и не может позволить себе причуды и капризы. И я должен признать правоту маркизы. Она весьма обеспокоена, что вы можете увлечься какой-нибудь неподходящей девушкой. Она, конечно, не имела в виду Арианну, просто вообще тревожится. Поэтому и попросила меня присматривать за вами. Более того, просила использовать мое влияние, дабы убедить вас в доброте ее намерений. Я служу вашей матери уже многие годы. Понимаете теперь, что я не могу сейчас встать на вашу сторону, раз маркиза поручила мне отстаивать ее интересы?

Марио пришел в необычайное волнение.

— Но я люблю Арианну! А моя мать строит какие-то матримониальные планы и даже не говорит со мной об этом?

— Она непременно поговорила бы с вами об этом, если бы вы провели с ней хоть немного времени. Вы же пробыли здесь, на островах, целых два месяца, но так и не нашли времени хотя бы раз навестить ее.

Марио согласно кивнул.

— Да, это верно, но я и не заметил даже, как пролетели эти два месяца!

— Думаю, на самом деле вы просто опасаетесь встречи со своей матерью. Вы избегали встреч с ней, потому что не хотели, чтобы она помешала вам. Вы не могли говорить с ней о вашем новом чувстве и вот так упустили время. Если бы поехали в палаццо и провели несколько дней у матери, она непременно поговорила бы с вами об этом.

Марио поразился словам падре.

— Но я люблю Арианну, и она будет моей!

— Маркиз, я должен вам кое-что разъяснить, — холодно произнес священник. — Арианна для меня все равно что родная дочь. Я воспитал ее, вырастил. И не желаю, чтобы она страдала. Я не позволю вам сделать ее своей любовницей. Не допущу, чтобы она осталась здесь и годами ждала вашего приезда на Тремити. Я не хочу видеть ее слезы, ее мучения, пока ее возлюбленный занят то при дворе, то на войне, то разными интрижками… Ей шестнадцать лет! Ваше появление уже изменило всю ее жизнь. Ведь вы явились ей словно божество, словно посланник новой, счастливой поры. Она пока не догадывается, что ее ожидают горестные дни разочарований и мучений.

Марио молчал. Голос священника звучал твердо, искренно и неумолимо. Он мог быть опасным противником.

— Я вовсе не хочу сделать Арианну несчастной, — возразил Марио. — Положитесь на мое слово…

— Маркиз, я ничего не имею против вашего брака с Арианной. Я был бы только счастлив. Но помочь вам, к сожалению, не могу ничем. Не могу переубедить маркизу, ведь я обещал ей совсем другое. И я всегда держу слово. Поэтому пока я ничего не буду предпринимать. Если же Господу будет угодно и вы женитесь на Арианне, я, конечно, перейду на вашу сторону.

«Перейду на вашу сторону», — повторил про себя Марио.

Он бросился к священнику, протянув ему обе руки.

— Спасибо, падре Арнальдо! Вот увидите, все будет именно так, как я решил. Я сам поговорю с матерью. Теперь у меня хватит мужества.

Прелат поднялся и жестом благословил его:

— Пусть вашими мыслями и делами руководит Господь.

ГРОЗА

Рафаэль, покуривая, сидел под сливовым деревом и смотрел, как Лела, ее жених Антонио и сыновья Рокко и Пьетро, смеясь, соревновались, кто быстрее отыщет спелую дыню. Они бегали между грядками, приподнимая листья дынь, что росли вперемежку с кукурузой, и нажимали большим пальцем на кончик каждого плода. Если он мягкий, значит, дыня созрела. Почти ежедневно повторяли они эту забаву.

Рафаэль сделал глубокую затяжку и выпустил дым, с удовольствием глядя на детей. Его радовали их веселые голоса. Радовался он и тому, что в этом году огород дал хороший урожай. Но больше всего сердце Рафаэля грело обручение Лелы. И жених для дочери нашелся отличный — этот славный Антонио, сын соседа, смышленый парень и хороший работник, а главное — любит Лелу. Его дочь не отличалась причудами, как Арианна. Они с Антонио молоды, простодушны. Чтобы развлечься, им достаточно всего лишь найти спелую дыню в кукурузе. Вот сейчас им это удалось.

Антонио поднял ее обеими руками, и она заблестела на солнце. Держа свой трофей высоко над головой, Антонио побежал вниз, к морю. Надо опустить дыню в воду, чтобы охладить ее. Потом они съедят ее там же, на берегу, опустив пятки в воду.

Жара разморила Рафаэля. Он растянулся под деревом, надвинул на глаза шапку и уснул под стрекот цикад. Проснулся он словно от толчка. Сколько же времени прошло? Он привстал. Солнце скрылось за тучами, затянувшими небо. Ветер взметнул рядом с ним клубы пыли. Взглянув на плоскую вершину холма, туда, где была уже скошена пшеница, Рафаэль увидел, что навстречу несется огромная туча пыли. Ветер все усиливался, под его напором сотрясались сосны. Рафаэль испугался. Он знал, какие грозы бывают на Тремити в августе. Вслед за пыльной бурей начинали сверкать молнии, громыхал гром, и на остров яростно обрушивались ливневые потоки. Гул дождя, рев моря и свист ветра сливались в один поистине адский вой.

Единственное спасение — укрыться в доме, запереть ставни и ждать, пока гроза прекратится. Он бросился в конюшню за лошадью, вскочил на нее и помчался на берег, к детям.

— Дети! Домой! Гроза начинается! Скорее! Лела, быстрее, быстрее садись на лошадь и скачи домой. Мы пешком доберемся, пешком. Скорее, садись, ну!

Лела вскочила в седло, и отец передал ей поводья. Испугавшись вихрящейся пыли и сильного ветра, лошадь закружила на месте, потом понеслась галопом, и девушка с трудом удерживалась в седле. Рафаэль с волнением следил за всадницей, пока та не скрылась за поворотом.

— Быстрее! Быстрее! — торопил он сыновей. — Бросьте все! Бежим! В грозу опасно стоять под деревьями. Скорее, скорее!

А сам все смотрел на поворот, за которым исчезла Лела. Недоброе предчувствие теснило ему грудь. Под хлеставшим наотмашь ливнем и бившим, как камни, крупным градом они бросились бегом к дому. Рафаэль держал за руку одного из мальчиков и все время оборачивался, чтобы убедиться, что Антонио ведет другого. Дети плакали. Все запыхались, но продолжали карабкаться вверх по склону, навстречу ветру.

У первого поворота их ослепила молния и оглушил ее сухой, чудовищный треск. Послышалось ржание лошади. Рафаэль отпустил руку сына и бросился вперед. Добежал до следующего поворота и увидел то, что с ужасом предчувствовало его отцовское сердце: ворох мокрой одежды на земле. Это было платье Лелы, вздернутое ветром. Почти не дыша, он сделал еще несколько шагов и наклонился. Лела лежала, уткнувшись лицом в землю, волосы ее уже засыпал град. Рафаэль опустился возле девушки на колени. Дождь слепил его, но он все же увидел, что глаза дочери широко раскрыты и застыли. Он даже не окликнул ее, не попросил отозваться, а лишь отодвинул со лба волосы, слипшиеся от грязи и града. Поднялся и совершенно потрясенный посмотрел по сторонам.

Куда же делась лошадь? Животное ли погубило дочь или ее убила молния? Подбежали Антонио и дети. Антонио бросился к Леле, приподнял ее и закричал:

— Лела, Лела! Нет, это невозможно! Невозможно! Что же произошло?

Рафаэль не шелохнулся. Он стоял твердо, широко расставив ноги, не обращая внимания на дождь и ветер. Рокко и Пьетро с плачем цеплялись за отца, но тот будто врос в землю. Напуганные криками Антонио и странной окаменелостью отца, дети схватились за руки и побежали к дому. Показались трое крестьян, гроза застигла их за работой на огороде. Один из них стал успокаивать юношу, тщетно звавшего свою Лелу, и постарался прикрыть его собою от ливня с градом, который все не прекращался и хлестал, как бичом. Другой крестьянин отвел Рафаэля под дерево, усадил на землю и тоже заслонил собою от дождя. Третий, молодой, высокий и крепкий парень, побежал за детьми. Он спешил догнать их, чтобы они не успели принести скорбную весть матери и сестре Лелы. Нагнав детей на току, парень схватил их за руки и велел:

— Не говорите дома ничего, я сам скажу!

Мария увидела в окно, как они подбежали, и распахнула дверь. Дети влетели в дом вместе с парнем.

— Господи, как же вы промокли! А где отец, Лела, где Антонио?

От холода дети дрожали и стучали зубами, не произнося ни слова, и прижимались к матери.

— Ну, ну, что случилось? Раздевайтесь! Арианна, неси скорее теплую одежду! Быстрее!

Девушка увела мальчиков в другую комнату. Там они сбросили мокрую одежду, и Марта завернула каждого в одеяло. Арианна принесла парню свитер:

— Сними рубашку и надень это.

Он покачал головой, опустил глаза. Тогда она схватила его за руку и тряхнула:

— Что случилось, скажи! Где остальные, отчего стучишь зубами, почему плачешь? Что случилось?

Молодой крестьянин высвободил руку и подошел к Марии. Прижавшись к оконному стеклу, женщина смотрела на улицу. Когда же появятся остальные?

— Мария!

Она обернулась и в испуге уставилась на парня. А он взял ее за руки и, глядя прямо в глаза, вымолвил:

— Мария, найди в себе силы… Случилось несчастье…

Она замерла, не в силах произнести ни звука.

— Лела… — проговорил парень.

Арианна схватила парня за руку:

— Что ты хочешь сказать? Что означает это «Лела»? Что случилось?

— Молния, пыльная буря, гроза, лошадь… Не знаю, что произошло, только она там, на земле… — парень едва выговаривал слова, губы его дрожали. Мария впилась в него взглядом, все еще на что-то надеясь, но тут парень произнес — Она погибла, Мария, она погибла, — и закрыл лицо руками.

Не издав ни звука, она распахнула дверь, выбежала из дома и уже на току, воздев руки к небу, испустила громкий отчаянный крик. Арианна вырвалась из объятий Марты, пытавшейся удержать ее в комнате, и бросилась вдогонку за матерью по дороге к маяку. Марта поспешила вслед за ними. Парень велел детям:

— Сидите дома, никуда ни шагу, запритесь, а я постараюсь догнать их.

Пьетро и Рокко, дрожа от страха, заперли за ним дверь и в слезах уселись на диване, прижавшись друг к другу.

Рафаэль увидел сквозь пелену дождя, что бежит жена, услышал ее крик, несмотря на раскаты грома, и бросился ей навстречу. Он задержал ее, не подпуская к Леле, которую Антонио обнял и покачивал на руках, словно баюкая. Но Мария оттолкнула мужа и закричала:

— Нет! Пусти меня! Это моя дочь, и я хочу видеть ее! Где она? — женщина вырвалась из его рук и бросилась к Антонио. — Дай мне ее! — приказала она.

Антонио посмотрел на Марию. Лицо ее было мертвенно-бледным, мокрым от слез и дождя.

— Она мертва, мертва, понимаете?

Мать опустилась на колени и, вырвав дочь из объятий юноши, прижала ее холодную, безжизненную голову к груди. Дрожащей рукой, все еще не веря в непоправимое, она перебирала ее волосы, нежно гладила их. Рафаэль попытался задержать подбежавшую Арианну, преградив ей дорогу.

— Нет, дочь, не ходи туда, слишком поздно…

Увидев, что все вокруг словно невменяемы, подоспевшая Марта закричала:

— Хватит! Шевелитесь! Нужно отнести ее домой. И займитесь Марией.

Антонио осторожно тронул Марию за руку:

— Надо отнести Лелу домой…

Она выпустила дочь из объятий и передала Антонио. Тот поднял тело и под дождем понес его вверх по дороге. Мать поплелась следом. Марта, ласково подтолкнув Рафаэля и Арианну, направила их к дому. Прижавшись к отцу, девушка позволила увести себя.

* * *

Арианна ушла на кухню сушить у камина свою одежду. Она смотрела на огонь, не обращая внимания на сновавших вокруг людей. Сбежались все соседи. Арианне казалось, что она видит кошмарный сон. Что нужно всем этим людям в их доме? Ведь Лела всего лишь уснула, только уснула! Почему они считают своим долгом припомнить какой-нибудь ужасный случай, связанный с грозой либо с холодной штормовой зимой? Чужие голоса сливались в раздражающий шум. Нет, не могла быть взаправдашней смерть Лелы.

И все же Арианна чувствовала, что ее уже нет рядом, что от нее осталось только платье и тело, подобное туловищу куклы — той игрушки, которую давным-давно подарил ей на Рождество падре Арнальдо. Душа Лелы отошла, и она, Арианна, уже никогда больше не будет; беззаботно смеясь, играть с сестрой. Куда же делась ее душа?

Надо спросить у падре Арнальдо.

Интересно, стало ли тело Лелы таким же ледяным и недвижным, как у того рыбака, что несколько лет назад скончался в своей лодке. Тогда ей было лет семь. Едва по селению пронесся слух, все бросились на берег. Взрослые что-то обсуждали, отчаянно жестикулируя. А дети наблюдали за девушкой, которая, упав на колени, плакала над рыбаком. Ребятишки не могли понять, отчего эта девушка так убивается. Они с опаской прикоснулись к телу и узнали, что быть мертвым — значит быть недвижным и холодным, как статуя в аббатстве. Но как это возможно, чтобы человек, который еще утром ходил, смеялся, вдруг превратился в камень? В тот вечер, вернувшись домой, Арианна долго плакала на груди у Марты. Она не понимала, зачем приходит к людям смерть. Она не хотела умирать.

Чья-то рука прикоснулась к ней. Арианна обернулась, и Марта протянула ей чашку с кофе. Девушка покачала головой и снова уставилась на огонь. Марта села рядом. Впервые она не знала, что сказать и что сделать, чтобы вывести Арианну из оцепенения. Девушка не плакала, не издавала ни звука, она лишь неотрывно смотрела на пламя в печи.

Вдруг раздался нетерпеливый стук, и Марта поспешила открыть дверь, дивясь тому, что кто-то отважился выйти на улицу в такое ненастье. Вошел священник, закутанный в плащ.

— Я находился на башне и видел в бинокль Рафаэля с детьми, убегавшего от грозы, а потом заметил, что к вам сбегается много народу, — объяснил он Марте. — Ну, расскажи, что у вас случилось?

— Так вы еще не знаете? — всхлипнула она. — Лела погибла.

Священник побледнел.

— А где Арианна?

— В гостиной.

Он бросился туда. Девушка все так же сидела, прижав руки к груди, и неотрывно смотрела на огонь в камине.

— Арианна, — осторожно позвал он, подходя к ней, и она поднялась ему навстречу.

— Молния! Ее убила молния! Она лежала на дороге, рот забит землей… мертвая.

Падре Арнальдо ничего не ответил, только обнял девушку и слегка побаюкал, как делал, когда она была ребенком. Но эта ласка не смогла успокоить ее, как прежде. Она позволила обнять себя, но вся напряглась. Падре взял девушку за подбородок и приподнял ее лицо, вынуждая посмотреть ему в глаза. Ох, как много недоверия увидел он в ее взгляде! Такое недоверие возникает у подростков, впервые столкнувшихся со смертью. Да, для Арианны смерть теперь уже больше не представлялась вымыслом взрослых, а стала реальностью, вошедшей в ее собственную жизнь. С гибелью Лелы девушке пришлось посмотреть смерти в лицо. И все же она по-прежнему не хотела верить. Ее глаза молили о помощи. Но как он мог объяснить, что всё случившееся — жуткая правда и необходимо принять ее? Нет, тут не помогут никакие слова.

Священник склонил голову и дрожащими губами поцеловал девушку в щеку. Она уткнулась ему в плечо.

— Я насквозь промок, мое сокровище. И твое платье сейчас промочу, — шепнул он, ощущая прикосновение ее волос.

— Простите меня, — произнесла она, отодвигаясь. — С вашей одежды просто льется вода. Сейчас принесу отцовский свитер. А вы снимите сутану и посушите у огня.

— Ничего, сама высохнет…

— Еще заболеете. Я не хочу, — твердо сказала она уже в дверях.

Вскоре Арианна вернулась с теплым свитером и в нерешительности остановилась на пороге, не зная, войти или нет: священник снял сутану и положил ее на спинку стула. Оголенный по пояс, он наклонился к камину, помешивая пылающие угли. Девушка с изумлением смотрела на падре. Она впервые видела его обнаженным, впервые обнаружила, что у мужчины может быть такая гладкая и белая кожа. У ее отца, которого она столько раз видела раздетым, когда тот умывался, торс волосистый и загорелый, но чем чаще она смотрела на его спину, тем более неприятное ощущение возникало у нее, и в конце концов сложилось убеждение, будто у всех мужчин такие же противные спины.

Да она просто глупа, если думала так! У падре спина вовсе не такая. У нее перехватило дыхание. Наверное, и у Марио она тоже чистая и белая. Ох, Марио, как ей недостает его! Но почему его нет сейчас здесь, почему? Ее вопрос лишен смысла, решила она, как мог бы он оказаться тут? Он же так далеко, и до него не дошло известие о несчастье.

— Дорогая, что же ты? Давай сюда свитер.

Она молча протянула падре сухую одежду, потом пододвинула к огню его сутану.

— Не беспокойся, дорогая, скоро сутана высохнет, — сказал он, обнимая ее за плечи. — Я понимаю, что это ужасно, но…

Он замолчал, потому что она внезапно резко повернулась к нему, крепко обняла и стала горячо целовать в грудь, буквально осыпая его поцелуями. Ошеломленный, он не в силах был вымолвить ни слова, не мог даже пошевельнуться. Он словно утратил всякую волю.

— Боже, помоги мне! — взмолился он, стиснув челюсти, и отодвинул девушку от себя: — Дорогая, что ты делаешь?

Она посмотрела на него, словно спохватившись, и, уронив голову, медленно опустилась на стул. Слезы ручьем текли по ее щекам.

— Простите меня, я так утешала Лелу, когда она грустила. Я целовала ее в голову, в плечи… И она тоже так делала… Это всегда помогало, она начинала смеяться. А теперь, теперь ее больше нет. Падре, ее больше нет, понимаете? Она мертва, мертва!..

— Успокойся, сокровище мое, — попросил священник, опускаясь рядом. — Постарайся взять себя в руки. — Девушка соскользнула на пол и опустила голову ему на колени. — Господь пожелал подвергнуть всех нас испытанию. И тебе следует примириться с волей Господа нашего. Это большое горе, я понимаю.

— Но мы же еще сегодня утром вместе играли, бегали, а сейчас она лежит там недвижно. Почувствовали, какая она холодная? Она мертва… Нет, этого не может быть, это неправда! Это невозможно! Ваш Бог жесток, и я не хочу больше слышать о нем. Он отнял у меня Лелу, безжалостный!

— Дочь моя, не говори так. Смерть всегда безжалостна. Но Бог рядом с нами, особенно в беде.

— Не-е-ет! Знать не желаю больше вашего Бога! — вскричала девушка, поднимаясь и глядя на священника пылающими от гнева глазами. — Это несправедливо — умереть в шестнадцать лет!

Услышав крик Арианны, в гостиную вбежала Марта, бросилась к девушке и обняла:

— Дочь моя, мы должны принимать жизнь такой, какая она есть, со всей ее жестокостью.

Девушка уткнулась лицом в грудь Марты, но продолжала кричать что-то бессвязное. Падре Арнальдо подошел к женщинам и обнял Марту.

— Отведи ее в комнату и дай какое-нибудь снотворное, — попросил он. — Бедная девочка, каково это — потерять сестру… Она просит у меня помощи и не понимает, что я, как и все, бессилен перед смертью. Постарайся успокоить ее. А я пойду к Рафаэлю и Марии, они тоже убиты горем…

Марта увела девушку в ее комнату, усадила на кровать, обняла, приласкала, стараясь успокоить. Она тоже плакала, но беззвучно.

И время от времени просила Арианну, баюкая:

— Поспи, радость моя, тебе надо уснуть.

Когда Арианна, пригревшись и немного успокоившись, задремала, Марта осторожно опустила ее голову на подушку, накрыла девушку одеялом и, закрыв ставни, удалилась из комнаты. На кухне она застала у очага Рафаэля и Марию. Мужчина сидел обхватив голову руками, а женщина, безвольно опустив руки на колени, безучастно смотрела в окно. Гроза прошла, и небо опять сделалось совершенно чистым и голубым. Как могло сейчас светить солнце, как смело оно быть таким ярким? Каким жестоким должно быть оно, чтобы выйти из-за туч и опять освещать эти деревья, этот остров, этот дом…

Такое небо и такое солнце — это же просто оскорбление, чудовищная обида их безмолвному горю.

ИНТЕРМЕЦЦО[16]

На другой день я проснулась поздно. Накануне Виргилия продолжала свой рассказ очень долго. Я только успевала менять кассеты в магнитофоне и благодарила Бога, что догадалась захватить их достаточно. Впрочем, была ли это только счастливая догадка? Я замерзла, мысли мои путались. Я ожидала от колдуньи всего чего угодно, но только не такой истории.

И какое отношение Арианна имела к моей дочери? Какое мне дело до той, с чьей жизнью я начала знакомиться? А она, Виргилия, откуда знала всё это? Знала или придумала? По виду пророчицы я поняла, что неуместно задавать такие вопросы.

— Неподалеку от твоей гостиницы находятся остатки одного старого дома, — сказала мне вчера Виргилия, поднимаясь из кресла-качалки. Голос ее звучал приглушенно. Старуха явно устала. — Пусть тобою руководят разум и инстинкт. У тебя есть мешочек с травами, которые растут на острове. Пойди и сделай приношение молодой девушке, некогда погибшей от удара молнии. Есть места, где измерения соприкасаются. Ты должна научиться находить их. И если будешь искать глазами души, непременно найдешь.

Виргилия, пошатываясь, переступила порог своего дома. Я в растерянности попрощалась с ней. Отчего она так изнурена? Оттого ли, что столь долго рассказывала, или из-за того, что именно рассказывала?

У церковного кладбища меня ждал Стефано. Виргилия велела ему приехать за мной в полночь. Он сказал, что получил такое же распоряжение и на следующий вечер, из чего я заключила, что завтра должна опять явиться к Виргилии в то же время.

Утром я спустилась к морю, потом позавтракала и прилегла отдохнуть. Проснувшись, вспомнила, что должна отыскать остатки старого дома, о котором упомянула Виргилия! Как быть?

Я вышла из гостиницы. И растерялась, не зная, куда идти. Судя по всему, дом стоял на каком-то возвышении. Я направилась от гостиницы по главной дороге острова, внимательно осматривая склоны. Но ног начался спуск к порту. Нет, старый дом должен был находиться выше.

Я вернулась назад.

Слева холм полого спускался к морю, а правый его склон казался намного круче. Среди сосен пролегала тропинка. Я заметила ее? И она привела меня к обширной поляне, где почти не росла трава. Тут находился, видимо, когда-то ток — место для молотьбы. Справа виднелись разрушенные стены какого-то здания, и неподалеку — высокая, очень-очень старая сосна.

Меня охватило необъяснимое волнение. Я подошла к развалинам. Не оставалось никакого сомнения: здесь когда-то стоял дом, наверняка крестьянский. Можно даже угадать расположение комнат. Интересно, где находилась веранда, откуда до Марио доносился голос Арианны, спросила я себя. Теперь я уже смотрела на всё это так, будто не сомневалась, что история, рассказанная Виргинией, подлинная, а не плод ее воображения. Я искала какой-нибудь след, который могла оставить Арианна.

Было очень жарко, пот заливал мое лицо. Открыв сумку, чтобы достать платок, я вдруг нечаянно уронила ее, и всё содержимое высыпалось на землю. Я наклонилась, и первое, что мне попалось на глаза, — фотография дочери. Я не смогла сдержать слез. Снимок был сделан перед самым ее отъездом. Вот она, моя дочь, в голубом платье, светловолосая, с чистыми, сияющими глазами. И в этот момент я ощутила сильный порыв ветра, от которого зашумели листья на деревьях.

Я вспомнила об урагане, который пронесся над некрополем накануне вечером, и сопоставила со словами Виргилии: «Есть места, где измерения соприкасаются. Ты должна научиться угадывать их». Ветер, внезапный сильный порыв, это что — знамение? Какая глупость, ветер на островах дует постоянно — то сильнее, то слабее. А снимок Барбары — тоже знамение? В поисках какого-нибудь следа Арианны я уронила сумочку, и первое, что увидела, — эта фотография.

Я пожала плечами и собралась было уйти. Но меня остановил новый порыв ветра. На этот раз еще сильнее, словно чье-то шумное дыхание. «Ах да! Мне ведь нужно сделать приношение!» — вдруг вспомнила я. Ветер усиливался, а мне почему-то не удавалось развязать мешочек с травами. Все-таки я достала из него щепотку и бросила на руины. Я не знала, какое произнести заклинание, но как-то они собой возникли в памяти слова, начертанные на медальонах: «Жизнь драгоценна». Ветер неожиданно стих, и я вернулась в гостиницу.

Вечером без четверти восемь я вновь поднялась в аббатство. В одном из его двориков меня встретила Виргилия. На ее на плечи была накинута просторная шаль с замысловатой вышивкой.

— Сделала приношение? — спросила колдунья.

Я кивнула.

— Тогда можем продолжать. Идем.

Мы опять уселись в те же кресла-качалки, как и прошлой ночью, и Виргилия продолжила свой рассказ.

ВТОРАЯ НОЧЬ

СОН АРИАННЫ

Она сидела на постели, опираясь на подушки, и рассматривала розы на столике возле кровати. Ей стал сниться один и тот же сон. Как все повторяющиеся сны, этот, видимо, тоже что-то значил, и его следовало понять. Ей снилось, будто она лежит в какой-то каменной нише. Вот она слышит в полумраке чьи-то осторожно приближающиеся шаги. Трое мужчин — один в черном плаще и двое в коричневых — склоняются над ней и что-то проделывают с нею, только никак не понять, что же именно. Когда же она поворачивает голову к этим мрачным силуэтам, они уже удаляются, пригнувшись, стараясь не удариться о нависающий свод. И как она ни силится, не может рассмотреть их лица и сообразить, что же это за люди. При слабом свете ей видны лишь их зловещие тени. И тут, собрав все силы, она громко кричит:

— Помогите! Кто-то же должен освободить меня отсюда!

Но незнакомцы не слышат ее и исчезают, опустив головы. И тут веки ее смыкаются, силы окончательно покидают, тело цепенеет, и она перестает ощущать и время, и пространство. Чувствует только, что падает, летит в какую-то немыслимую пустоту, и не понимает, почему становится такой невесомой. Но вот наконец она вырывается из мрака на простор. Теперь ее озаряют лучи заходящего солнца. Она лежит на камне и смотрит на высокую отвесную стену. Да это же скала, на которой гнездятся альбатросы! И птицы эти плачут.

Плачут, носясь кругами высоко в небе, то и дело возвращаясь к скале, которой она столько раз любовалась, глядя на нее с высоты или находясь у подножия. Но почему вдруг альбатросы плачут на закате? Прежде она всегда слышала их голоса только ночью. Безлунной ночью, когда бывала тут с падре Арнальдо, братьями и Мартой. С Марио и художником. Она вспомнила, как Марио, воспользовавшись темнотой, осмелился взять ее за руку, погладил ее и пожал и она почувствовала, как ладонь юноши становилась все горячее и трепетнее. Она замерла, тело ее сделалось необычайно легким, гибким, словно лишилось костей, и она испытала какое-то новое, неведомое прежде чувство. Во сие у нее тоже каждый раз возникало такое же ощущение легкости. Тело оставалось неподвижным, но ничего не весило и не испытывало никакой боли.

Она ясно видела этих крупных птиц, продолжавших летать и плакать в лучах заходящего солнца: самки — высокими голосами, самцы — низкими. И крики их походили на плач множества новорожденных младенцев.

— Почему, почему плачете на закате? Вы же никогда не делали этого прежде? Что случилось?

Она с усилием поворачивает голову, видит рядом блестящие, мокрые камни и наблюдает, как они обнажаются на песке, когда волна откатывает, а потом снова возвращается к своему ложу. Высоко, высоко в небе проплывают облака, гонимые легким бризом, который она совсем не ощущает. Не чувствует и холода камня, на котором лежит. Она в оцепенении как бы отделяется от собственного тела и возносится все выше и выше, пока не оказывается среди множества альбатросов, летающих кругами, не задевая ее. И она все пытается понять, как же возможно находиться одновременно в двух местах: и лежать на камне, и летать среди альбатросов.

Когда этот сон стал повторяться каждую ночь, она поняла: это предвестие каких-то загадочных событий. Подобная мысль пугала ее. Но это же сон, всего лишь сон, успокаивала она себя.

Марта вошла в спальню, опустила на столик у кровати поднос, раздвинула шторы. Арианна заслонила глаза от яркого света, хлынувшего в комнату, и заметила, что у нее холодные руки. Так бывало всегда, когда она чего-то очень боялась.

— Ну, ну, соня, просыпайся! — сказала Марта, откидывая одеяло. — Завтра великий день!

Да, это будет тот самый день, когда ей предстоит выдержать пытливый взгляд матери Марио, его друзей, но самое страшное — пристальный интерес знатных дам. Кто знает, что из этого выйдет! Она давно мечтала поехать на материк, побывать на вилле Марио и оказаться на балу. Но теперь, когда этот день, можно сказать, наступил, ей стало страшно, Сильная тревога вызывала спазмы в желудке.

Она села на край кровати, машинально перебирая пряли волос.

Если бывают вещие сны, то ее сон, конечно же, предсказывает нечто печальное.

Может, ей суждено навсегда остаться на Тремити? Или же мать Марио выберет своему сыну другую невесту? Какое же это будет горе — приехать на материк лишь для того, чтобы увидеть другую девушку, подысканную вместо нее, Арианны. В конце концов, она всего-навсего дочь управляющего. Но ведь Марио любит ее! Ей, а не какой-то другой девушке клялся он в вечной любви. Клялся, что женится на ней…

Правда, она почему-то так и не смогла до конца поверить его клятвам. Ей стало страшно. Насколько же ей недостает Лелы! Как было бы прекрасно, если бы сестра пошутила сейчас над ее опасениями и они вместе посмеялись бы… Но сестра погибла, и на ее могиле уже выросла трава. Когда она лежала недвижно на столе в столовой, с лицом белым, как саван, в который ее обрядили женщины, Арианна услышала, как в небе что-то прогремело. И тогда она бросилась к сестре на грудь и зашептала:

— Ну проснись, Лела, проснись! Ты не можешь так крепко спать!

— Что ты делаешь! Оставь, не трогай ее! Ты-то здесь при чем!

Это прозвучал голос Марии. От ее слов тело Арианны сделалось таким же, как и тело сестры, — холодным. И показалось, будто в словах матери прозвучал упрек, и она вдруг почувствовала себя виноватой в том, что еще жива. Неужели ее мать предпочла бы, чтобы умерла она, Арианна, а не Лела? Невероятно, но она же бросила: «Ты-то здесь при чем?» Потом Арианна не раз спрашивала Марту, как понимать эти слова, но та, как обычно, успокаивала воспитанницу:

— Люди становятся странными перед лицом смерти, запомни это.

Глаза Арианны наполнились слезами. Но она не смела плакать накануне столь долгожданного дня. И потому решительно поднялась с постели. Ей предстояло трудное испытание — встретить будущее, которое, как она надеялась, окажется лучше настоящего.

В соседней комнате Марта уже приготовила большую лохань с водой. Опустившись в лохань, девушка подумала, что, в сущности, нет никакой причины всерьез пугаться ни своего сна, ни свидания с матерью Марио. Она, Арианна, всегда устремлялась навстречу новым событиям, ради удовольствия бросить им вызов и преодолеть трудности, как произошло на прошлой неделе.

Утром она незаметно вывела из конюшни лошадь, с которой упала Лела, и, набравшись мужества, вскочила на нее и понеслась галопом, чтобы забыть страх и снова почувствовать себя сильной. Она запрокинула голову, и ветер хлестал ее по лицу. Ей хотелось сразиться с ним, покорить его — она бросила вызов самой себе и смерти.

Испуганный Рафаэль вскочил в седло и бросился следом за ней. Больше всего его беспокоило, что она скакала по полям с непокрытой головой, пренебрегая трауром. Девушка неслась как раз туда, где крестьяне собирали на своих огородах помидоры, баклажаны, красный перец.

— Не смей так бешено скакать, не то рано или поздно свернешь себе шею! И сколько раз твердить тебе: нельзя показываться на людях с непокрытой головой, когда в семье траур! Как еще втолковать тебе это? И все твоя мать виновата! Постоянно позволяет тебе делать все, что заблагорассудится.

— Отец, но это же немыслимо — скакать на лошади в черной шали и с платком на голове! Это все равно что надеть на себя узду!

— Среди крестьян надо быть в платке, — крикнул он, хватая лошадь за поводья. — Держись в седле, я отведу вас домой.

Люди делали вид, будто поглощены работой, однако искоса посматривали на эту чудачку, что-то бормоча себе под нос. А она только выше запрокидывала голову, подставляя лицо солнцу…

Но в тот раз ей нечего было терять, подумала Арианна, играя с пеной в лохани. Она всего лишь бросила вызов собственному страху. А сегодня?

— Итак, ты готова к великой встрече? — поинтересовалась Марта, опустившись на колени возле лохани и растирая плечи девушки мягкой мочалкой.

— А если маркиза не захочет меня знать? — спросила девушка.

Тут все дело в Марио. Если любит тебя, значит, будет любить, даже если его мать воспротивится, — заключила Марта, крепко натирая ей спину.

— Больно! — пожаловалась Арианна, желая уклониться от ее слишком властных рук.

— Надо потерпеть, если хочешь иметь гладкую кожу. На балу сможешь познакомиться с другими молодыми людьми. И среди стольких мужчин не исключено, что Марио не покажется тебе таким уж распрекрасным. Я желаю тебе счастья. Ты ведь мне что родная дочь. Моя гордость… — голос Марты дрогнул. — Знала бы ты, как хороша! Глаз не отвести! Впрочем, совсем скоро узнаешь.

— Я люблю тебя, Марта. Это ты — моя настоящая мама. — девушка поцеловала ее в щеку и заметила, что та мокрая от слез.

— Ладно, не обращай внимания на мои слезы. Я просто глупа. Ну, вылезай из лохани, иди сюда! Завтра нас ожидает чудесный день.

— Может, и чудесный, но меня он что-то не устраивает. Я бы предпочла встретиться с простой матерью обычного человека. А придется знакомиться со знатной дамой, желающей выбрать в невесты своему сыну такую же голубую кровь. Именно это мне не нравится. Я не хочу, чтобы она выбрала меня ему в жены, а хочу, чтобы, несмотря ни на что, полюбила меня.

— Но это зависит только от тебя, — заметила Марта.

Арианна собрала пену в ладони и подула на нее. Горстка мыльных пузырей взлетела в воздух.

— Думаешь, Марио еще любит меня? Вот уже два месяца, как я не вижу его. Два месяца без двух дней.

— Если за такой недолгий срок он мог забыть тебя, то тем лучше.

— Недолгий срок? Да для меня это целая вечность! Мне кажется, я уже и не помню его лица. Однако помню его дыхание. Будто он тут, рядом. Помню его запах, манеру смеяться, тепло его рук… Странно, не правда ли, Марта?

— Вовсе не странно. Ты влюблена. И боишься, вдруг забудет тебя. Боишься, и это тоже нормально.

— Выходит, по-твоему, и он боится?

— Ну, ну, поторопись! Нам еще многое надо сделать до отъезда.

— Нет ли туч над Гаргано?

— Не обратила внимания. А какое отношение имеют тучи над Гаргано к Марио?

— Тетушка Антониетта говорила, что это плохая примета, если на восходе тучи собираются над Гаргано, — озабоченно сказала Арианна.

— Тетушка Антониетта родом из Ирпинии, а там люди верят, что, если на восходе тучи сгущаются над Тревико, это плохое предзнаменование. А поскольку тучи почти каждый день собираются над самыми высокими горами, тетушка Антониетта плохие предзнаменования может собирать мешками, а потом пригоршнями раздавать их всяким чересчур доверчивым людям, — с иронией заметила Марта, протягивая девушке полотенце.

Глупая старуха, подумала Марта, пугает ее девочку разными суеверными страхами только ради удовольствия помучить человека. Но не решилась сказать это вслух. Тетушка Антониетта — родственница Рафаэля. Славная женщина, всегда готовая помочь. Только уж очень любит отыскивать всюду разные зловещие знаки и мрачные предвестия. Иногда казалось, будто нарочно делает это, стараясь поставить верящих ей людей в зависимость от примет Суеверными предсказаниями она повлияла и на Арианну. Эта глупая старуха все еще думает, будто живет на своих ирпин-ских горах и по-прежнему занимается колдовством.

— Не верь ее россказням. Знаешь, мне тоже приснился сон. Не помню, правда, его, но только я чему-то очень радовалась и чувствовала себя просто счастливой. Наверное, потому, что завтрашний день может стать для нас очень памятным. Представляешь, вдруг со временем ты сделаешься синьорой Россоманни!

— Ну теперь уже ты чересчур размечталась, — прервала ее Арианна.

— Какое платье наденешь в дорогу? — поинтересовалась Марта, меняя тему разговора.

— Еще не думала, — ответила девушка, расчесывая свои длинные волосы. — Пойду погуляю немного. А с платьем потом решим.

Она вышла из дома и направилась в лес. Полумрак в чаше, несмотря на ясное летнее утро, вновь пробудил в ней детские страхи. Шуршала листва, везви деревьев переплелись так тесно, что заслоняли солнце. Тени рождали силуэты каких-то призраков, всё вокруг возникало словно из ничего — какие-то шорохи, потрескивания, всякие едва уловимые звуки намекали на присутствие кого-то невидимого и загадочного. Она опять почувствовала себя как в детстве, когда прибегала в лес спрятаться. Однако шорох листьев или движение какого-нибудь небольшого зверька настолько пугали ее, что она тут же во весь дух мчалась обратно домой. И обрадовавшись, что снова оказалась в объятиях Марты, тотчас забывала про все страхи. Но сейчас она не могла найти спасения в ее объятиях.

Теперь она стала взрослой и никому не хотела показывать свою тревогу. И тут она пожалела, что не осталась дома. Да, мрачные пророчества тетушки Антониетты, конечно, результат суеверий простолюдинов. Ну а эта ниша во сне, этот камень у подножия скалы… Ничего подобного нет в народных поверьях. Впрочем, зачем думать о таких мрачных вещах! Завтра произойдет великое событие. Ведь это огромная честь — получить приглашение от матери Марио на бал по случаю дня ее рождения.

И вдруг у нее разгорелось любопытство. Любопытство, перед которым невозможно устоять. Она бегом вернулась домой, вывела из конюшни лошадь, вскочила в седло и галопом, низко пригнувшись к лошадиной гриве, чтобы не задевать ветки, поскакала по сосновому бору к скале альбатросов.

Она остановилась у дерева, где обычно привязывала лошадь, и осторожно, очень осторожно заглянула с высоты в пропасть. Там всё было как всегда. Пенистые волны омывали большие черные камни — совсем как в ее сновидении. Вдали летали альбатросы, над морем мирно сияло солнце. И все же, если присмотреться, как волны разбиваются о камень…

Да, это тот самый камень, что она видела во сне! Именно тот, на котором лежала, глядя в небо, нисколько не ощущая собственных рук и ног. Тот же камень и те же необычные волны, бившиеся о него, словно прибой, и так странно тревожившие ее.

— Нет, довольно! — решительно сказала она сама себе. Вернулась к лошади, вскочила в седло и галопом понеслась домой.

В ее комнате были повсюду разложены платья, а Марта все доставала их и, рассмотрев, либо вешала на место, либо оставляла на кровати.

— Девочка моя, выбери, что наденешь завтра в дорогу! Я должна погладить. Вот это зеленое подойдет? — спросила она, прикладывая его к себе.

— Нет, не нравится. Я хочу вон то, голубое.

Марта взяла платье и приложила к лицу девушки.

— Да, ты права, очень идет тебе. Такого же цвета, как твои глаза. Как думаешь, может, стоит накинуть белый шелковый шарф?

— Очень хорошая мысль, — ответила Арианна и, примеряя шарф перед зеркалом, изобразила реверанс, какой сделает завтра перед маркизой. Она, конечно, пошутила, но сердце ее внезапно сильно забилось. Невольно прижав ладонь к груди, Арианна вернула шарф.

Она подошла к окну и посмотрела на сосновую рощу. Лицо ее посветлело при виде сплошного моря зелени, едва волнуемого ветром. И вдруг любые страхи показались ей лишенными всякого смысла. Она очень даже недурна собой, и аристократы, друзья матери Марио с их унылыми физиономиями, еще будут мечтать о том, чтобы увидеть ее улыбку. Завтра она будет улыбаться, будет добра, любезна, но высокомерна. Именно так должна вести себя красивая девушка.

Она снова взглянула в зеркало, любуясь собой, и обратила безмолвную молитву к своему детскому лицу: «Господи, сделай так, чтобы я всегда оставалась такой же, как сейчас! Сделай так, чтобы у меня никогда не появились морщины, а груди не походили бы на обвислые баклажаны, как у моей мамы. Сделай, мой Боже, чтобы все дамы, что окружают мать Марио, дружелюбно встретили меня».

«Нет, все они возненавидят тебя», — предупредили ее голубые глаза из глубины зеркала.

Девушка пожала плечами:

— Ну и пусть! Пусть ненавидят. А я — буду любить.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МАРКИЗЫ

Увидев Арианну, готовую отправиться на бал, падре Арнальдо утратил дар речи от восхищения — до чего же она хороша! Вот только платье показалось ему чересчур открытым.

Арианна не меньше падре удивилась и даже испугалась, увидев себя в зеркале. Она впервые надела столь дорогой наряд, и потому ей казалось, что все происходит будто во сне. Однако зачем усложнять себе жизнь? Она молода и имеет право не прятать свою красоту.

— Ох, дорогая, иди сюда, покажись! — ласково улыбаясь, позвал падре Арнальдо. — Ты просто великолепна!

— В самом деле, падре? Не слишком ли открыто платье?

— Нет, для такого вечера нет. Девушки из знатных семей всегда так одеваются на бал. Правда, Марта?

Марта стояла в дверях, с восторгом любуясь девушкой.

— Да, падре. Я уже сказала Арианне, что ей нечего опасаться. Чудесное платье. Маркиза, как всегда, проявила великодушие. Но и Господь Бог милостив к нашей девочке. Она будет самой красивой на балу, я уверена. Я много видела придворных дам, но ни одну не сравнить с нашей красавицей.

— Жаль, очень жаль, что не смогу потанцевать с тобой, дорогая! Счастливее меня никого не оказалось бы на балу. Но я нашел тебе кавалера. Это Фернандо Бандинелли, лейтенант из гарнизона Тремити. Ты знаешь его. Тебе с ним будет хорошо. И еще раз советую за ужином и во время танцев как можно меньше внимания обращать на маркиза Россоманни, иначе его мать заподозрит, что он влюблен в тебя, и тогда… Даже не представляю, что она сделает.

— Хорошо, падре, буду смотреть в потолок.

— Дорогая, всему свое время, ты ведь еще дитя. Смотри на всех одинаково, разговаривай со своим кавалером, развлекайся.

— Падре Арнальдо, ну а хоть разок потанцевать с маркизом можно?

— Не знаю… ну разве что разок. Все будет зависеть от ситуации, от обстановки. Но прошу тебя, почаще смотри на своего кавалера.

— Хорошо, я все сделаю, как вы хотите, падре.

— Ну а теперь хватит поучений. Это первый бал в твоей жизни, и я хочу, чтобы ты была на нем весела и счастлива. Пойдем, дорогая.

Арианне было всего лишь шестнадцать лет, но в новом платье с облегающим лифом и пышной юбкой она казалась женщиной в расцвете молодости. А вот падре Арнальдо впервые почувствовал себя немного постаревшим.

У входа уже ждала карета. Лейтенант Фернандо Бандинелли поспешил им навстречу.

— Добрый вечер, монсиньор!

— Добрый вечер, лейтенант Бандинелли. Это моя племянница Арианна.

Лейтенант поклонился:

— Я очарован вами, синьорина, просто очарован!

— Благодарю вас, вы очень любезны, — ответила Арианна, с трудом изобразив улыбку.

Отчего это падре Арнальдо представил ее как свою племянницу? Непонятно! Впрочем, наверное, сегодня вечером ей встретится немало других неожиданностей, которые она не поймет, решила девушка. Тем скорее надо включиться в игру. Она будет говорить как можно меньше.

«Когда не знаешь людей и обстановку, лучше всего поменьше говорить и побольше слушать. Лучше смотреть и изучать, чем что-либо предпринимать», — не однажды поучал ее фра Кристофоро.

И прав, конечно, что она слишком нетерпелива. «Терпение — добродетель, которая приобретается только со временем». Но у нее уже не оказалось этого времени. Ей надо срочно научиться быть терпеливой. И нельзя совершать ошибок. К тому же она поняла, что на балу Марио не будет танцевать с ней, как обещал. Иначе зачем падре Арнальдо советовал бы не смотреть на маркиза! Ей хотелось убежать, спрятаться в лесу и поплакать, помолиться. И дождаться Марио, чтобы он объяснил ей, что происходит. Но она не может себе этого позволить. Она должна быть сильной. Должна поддерживать интригу, ибо только так научится играть с сильными мира сего.

Лейтенант помог своей даме сесть в карету и расположился напротив нее. Падре Арнальдо сел возле Арианны. Карета тронулась к вилле Россоманни.

Маркиза попросила момсиньора Арнальдо приехать пораньше, пожелав, чтобы он встречал гостей вместе с нею и сыном.

Маркиза и Марио сидели в обитых желтым шелком креслах, в глубине просторной залы. И все другие кресла и стулья здесь тоже были желтые, а стены затянуты зеленым крепом, что подчеркивало яркость мебели. Маркиза выбрала синее платье с расшитым бриллиантами лифом, бриллиантовые колье и диадему. Пышные волосы, собранные на затылке, открывали прекрасное лицо.

Войдя в зал, священник направился прямо к маркизе. Прелат поклонился и подождал, пока женщина обратится к нему:

— Добро пожаловать, монсиньор Дзола!

— Вот, маркиза, я привел к вам нашу Арианну.

Девушка приблизилась и, сделав глубокий реверанс, замерла. Не поднимая глаз, она ожидала, пока хозяйка дома обратится к ней.

— Взгляни на меня, девочка, взгляни! Добро пожаловать в наш дом. Падре Арнальдо много рассказывал о тебе. Да, ты мила, даже очень. Сколько тебе лет? — поинтересовалась мать Марио, протягивая руку.

— Шестнадцать, синьора маркиза.

— А выглядишь старше, но в твоем возрасте это не беда.

— Благодарю вас, синьора маркиза.

— Добро пожаловать, синьорина Арианна, — произнес Марио, глядя ей прямо в глаза. Похоже, он был не менее падре Арнальдо ошеломлен новым обликом девушки.

Да, Марио восхищался ею и прежде, в ее простых, деревенских платьях. Но теперь перед ним предстала светская дама. Не знай он, кто она на самом деле, стал бы расспрашивать о ней. От ее прически, рук, груди, выглядывающей из выреза платья, невозможно оторвать взгляд. Его любимая поистине бесподобна.

Фернандо Бандинелли стоял перед капитаном навытяжку.

— Здравствуйте, лейтенант, добро пожаловать! — приветствовал его Марио.

— Спасибо, капитан!

— У вас очаровательная дама!

— Спасибо, капитан. Мне очень повезло быть кавалером такой синьорины. Монсиньор Дзола был очень, очень любезен, предложив мне сопровождать племянницу на ее первый бал.

— У тебя уже есть жених? — поинтересовалась маркиза, продолжая рассматривать девушку.

— Мама, о чем вы говорите, ей же всего шестнадцать лет! — вмешался Марио.

— Глупости! В ее возрасте я уже была замужем. Лейтенант, вы хотели бы жениться на Арианне?

— Я почел бы за честь жениться на такой красивой девушке. Но, возможно, она по-другому представляет свое будущее.

— Да, я предпочитаю быть свободной, — воскликнула Арианна. — Не хочу пока думать о замужестве. Я мечтаю путешествовать, повидать многие города, побывать в разных странах… До сих пор я жила только здесь, на Тремити, теперь мечтаю посмотреть мир. Мне вовсе не хочется думать о замужестве. У женщины не может быть только одна цель в жизни — поскорее оказаться под венцом.

Марио поразили ее пыл и красноречие. Она держалась гордо, уверенно и ответила так, словно родилась в знатной, аристократической семье. Он не ошибся, когда при встрече на Тремити подметил в ней нечто необычное, исключительное. Красивая, сильная и умная девушка, именно в этих качествах и заключается ее аристократизм. Он приложит все силы, чтобы заставить мать признать это.

— Бесспорно, моя дорогая, — согласилась маркиза, — ты права, нужно будет позаботиться о твоем путешествии. Вы согласны, монсиньор Дзола?

— Конечно, маркиза. Для Арианны пришло время повидать мир. А сейчас позвольте воспользоваться случаем и до приезда первых гостей показать лейтенанту и Арианне ваш сад?

— Конечно, монсиньор, конечно. Но не уходите далеко, гости вот-вот появятся.

Девушка поклонилась и последовала за падре Арнальдо. Как ловко он избежал ловушки, обрадовалась она. Задержались бы еще хоть немного, и маркиза, чего доброго, устроила бы помолвку с этим выскочкой-лейтенантом, похожим на павлина. Она с неприязнью посмотрела на своего спутника. Боже милостивый, как она будет танцевать с ним!

Между тем Фернандо старался держаться скромно и даже не смотрел на нее.

Маркиза проводила молодых людей и священника взглядом, пока они не вышли в стеклянную дверь, ведущую в сад, потом, не глядя на сына, приказала:

— Пойдем со мной. Нам надо поговорить.

Марио молча последовал за матерью. Маркиза явно нервничала, но шла гордо выпрямив стан и высоко подняв голову, глядя прямо перед собой. Марио не видел зеленых глаз матери, но догадывался, что в них сейчас вспыхивают желтые искорки, так случалось всякий раз, когда маркиза была вне себя.

Он с детства восхищался матерью. Гордился ее красотой и радовался, когда она наклонялась поцеловать его. Он с ранних лет помнил ее приветливой и ласковой. Но после смерти отца она изменилась. А в последнее время стала еще и подозрительной.

Он намеренно избегал встречи с матерью, приехав домой. Сегодня день ее рождения, и ему не хотелось огорчать ее. Узнай мать о его чувствах к Арианне, она, конечно же, отменила бы праздник, сказавшись больной. Но ради этого дня многие гости приехали из Фоджи, Сан-Северо, Беневенто и даже из Неаполя. По приказу маркизы вся прислуга целых два месяца наводила порядок в палаццо в Роди-Гарганико и в прадедовском особняке в Санннкардо.

Марио не хотелось перечеркивать труды матери, вложенные ею в подготовку столь грандиозного праздника. Он просто не мог заявить ей напрямик: «Мама, я люблю Арианну и не собираюсь жениться ни на ком другом». Но она решила получить от него прямой ответ, как он видит свое будущее. Что ж, придется попросить дать ему время, еще год, чтобы выбрать невесту.

Едва они вошли в любимую гостиную маркизы, как она приказала:

— Садись! Ты ведь знаешь, как старательно я готовила этот праздник. Но знаешь ли ты, зачем я это делала?

— Я думал, чтобы отпраздновать мой приезд и упрочить связи с друзьями.

— Совершенно верно. Без тебя я жила слишком уединенно. Но нельзя отдаляться от своего круга. Не уверена, хорошо ли мы поступили, перестав бывать при дворе.

— Но, мама, вы же терпеть не можете все эти светские условности, интриги и заговоры…

— А для чего, по-твоему, существует двор? Для того ли, чтобы у короля было пышное окружение? Или для того, чтобы королевские придворные как можно дольше жили в Неаполе и как можно меньше в своих владениях?

Марио растерялся. Он не понимал, куда клонит мать.

— Думаю, король желает, чтобы им восхищались и угодничали перед ним. Ну и, наверное, он хочет держать аристократов под контролем.

— Да, а для этого нужно заставить их заниматься всякой чепухой, нарядами и разными церемониями, строить пышные дворцы и тратить громадные средства на слуг и на праздники. Втайне он добивается, чтобы люди нашего круга обеднели, ведь тогда их можно будет держать в кулаке. После смерти твоего отца я могла бы отправиться ко двору. Королева обласкала бы меня… и довела до нищеты. Так что ты сейчас был бы ниш и голоден. Но я решила иначе и теперь очень, очень богата. Местная знать смотрит на меня с завистью. В Неаполе немало тех, кто должен нам денег, и еще больше тех, кто злословит о нас.

— По-моему, вы преувеличиваете, мама. При дворе о вас отзываются с большим уважением.

— Глупости! С уважением говорят только в моем присутствии. И когда просят денег в долг, тоже очень почтительны. А между собой сплетничают и настраивают королеву против меня. Вот почему я и устроила большой праздник. Я хочу укрепить связи с апулийской знатью. Я пригласила ближайшую подругу королевы — графиню фон Граффенберг. Именно она вместе с Эммой Гамильтон определяет погоду при дворе. И ты ведь знаешь, что королева Мария Каролина терпеть не может итальянцев и доверяет только австрийцам вроде Граффенберг или англичанам вроде Эктона[17] или супругов Гамильтон[18].

Марио пришлось признать, что мать права.

— Понимаешь теперь, почему так важно, чтобы наш праздник удался? Я прошу тебя прежде всего уделять как можно больше внимания дочерям самых знатных семей. Это Сан-Северо, Кара-фа, Капече Минутоло, Бозино, Марулли и, самое главное, обеим графиням Граффенберг. Ты должен заняться дочерью, Марией Луизой. Девушке восемнадцать лет, она недурна собой. Королева Мария Каролина сделала ее своей фрейлиной. Словом, ты меня понял.

Марио кивнул. Но разговор на том не закончился. И действительно, маркиза продолжала:

— Эта девушка с Тремити очень мила. Хота откуда она взялась, одному Богу известно! У тебя неплохой вкус. Она ведь нравится тебе, не так ли?

— Да, нравится, — признался он.

— Можешь сделать ее своей любовницей. Только будь осторожен. Священник ведет себя так, будто он ее отец.

Похоже, мать готова на все, лишь бы устроить его брак. Она ясно дала понять, на ком хочет его женить. На молодой Граффенберг!

Видя, что сын задумался, маркиза спросила:

— Ты согласен, не так ли? Это ведь одно из непреложных правил сильных мира сего: никогда не соединять чувства и брак. Брак — это политическое и экономическое соглашение, а уж любовью можно заниматься с кем угодно.

— Времена меняются, мама.

— Глупости! Они меняются для простого народа, для буржуазии, для обнищавших аристократов. Но для таких, как мы, не изменятся никогда.

Марио решил закончить этот разговор. Он понимал, что у его матери своя правда, а у падре Арнальдо — своя. Но он обхитрит их обоих. В крайнем случае он обратится к королю, который был дружен с его отцом. Пока же надо быть осторожным.

* * *

Такого праздника Арианна и вообразить прежде не могла, а теперь наблюдала его воочию, не упуская ни одной детали, поскольку место ей отвели рядом с креслом маркизы Россоманни.

Кареты одна за другой останавливались у парадного подъезда в палаццо, и из них выходили представители знатных фамилий, их встречали маркиза и Марио.

— Герцог и герцогиня Карафа ди Андрия и их дочь Лукреция! — объявлял дворецкий новых гостей. — Князь и княгиня Капече Минутоло и их дочери Стефания и Беатриче!.. Князь и княгиня Сансеверо…

Да, в доме маркизы собрались все самые именитые семьи Апулии. А в какие невероятные туалеты были одеты дамы!.. Отметив почтение, с которым маркиза встретила графа и графиню фон Граффенберг с дочерью Марией Луизой, Арианна постаралась рассмотреть девушку. Что ж, весьма недурна собой. Держится уверенно, надменно. И платье, разумеется, сказочное.

Когда все гости наконец прибыли, их пригласили пройти к роскошному столу, накрытому в большом зале. Следуя за маркизой, Арианна замечала устремленные на нее взгляды. Смутившись поначалу, в следующее мгновение она заставила себя гордо поднять голову и держаться с достоинством. Внезапно Арианна заметила, что за ней наблюдает молодая Граффенберг.

Девушка оглядела свой наряд, а затем, заметив поблизости священника, решительно подошла к нему:

— Падре, мне неловко, на меня так смотрят. Может, что-нибудь не в порядке в моем туалете? Прошу вас, скажите!

— Дорогая моя, на тебя смотрят потому, что ты впервые здесь. И не забудь, маркиза объявила, что ты моя племянница. Не волнуйся.

Соседями Арианны за столом оказались Фернандо Бандинелли и рыжеволосый офицер, которого называли Камерано. Падре Арнальдо сидел вдали от нее между двух важных дам. Маркиза восседала во главе пиршества. Марио занимал место напротив матери, по соседству с молодой Граффенберг. Фернандо был так любезен и предупредителен, что после третьей перемены блюд Арианне надоело поддерживать разговор с ним. Она поймала на себе испытующий взгляд Марии Луизы Граффенберг, который заставил ее на мгновение потупиться.

Украдкой подняв глаза, Арианна увидела, что Граффенберг по-прежнему пристально и холодно изучает ее. Это так рассердило девушку, что она ответила вызовом на вызов. Как долго выдержит графиня, если так же прямо смотреть на нее? Арианна хотела понять, что представляет собой эта гордячка. Ей удавалось определять характер по глазам. Правда, фра Кристофоро советовал ей быть осторожной, не делать поспешных выводов. А Марта напомнила, что неприлично долго смотреть на человека. «Это признак дурного воспитания», — заметила она. Но если это признак дурного воспитания, отчего сама Граффенберг не перестает рассматривать ее?

Только внимание Марио могло бы утешить сейчас Арианну. Но именно на него ей нужно смотреть как можно меньше. Она взглянула в сторону падре Арнальдо. Он не замечал ее, целиком занятый своей соседкой, огромная грудь которой прямо-таки выпирала из тифа Черного платья.

Аршина не понимала, что происходит Допустим, она не должна смотреть на Марио, чтобы не вызвать подозрений у маркизы, но отчего же падре избегал ее взгляда? Она знала его совсем другим — спокойным, по-отечески заботливым, внимательным, готовым понять каждого. А этот сидящий за столом мужчина был таким светским, подчеркнуто галантным и таким отчужденным… Она и не подозревала, что в обществе аристократов он держится как аристократ.

Почему никто не открыл ей, что у людей бывает не одно лицо, а несколько — в зависимости от ситуации? И как разобраться, которое из этих лиц подлинное? На островах Тремити люди совсем иные. Они неизменно оставались искренними. Даже если лгали, то делали это так неумело, что эту ложь нетрудно было распознавать и изобличить. Как бы ни злился пойманный на лжи, он признавал, что сказал неправду.

Или, может, у тех, кто живет на Тремити, тоже разные лица?..

А пока Арианна размышляла над этим вопросом, падре Арнальдо украдкой поглядывал на нее. Его терзало странное противоречие. Как священника его смущали наряд и прическа Арианны, глубокое декольте, чересчур обнажавшее грудь. Но как отец он очень гордился ею. А еще он никак не мог избавиться от мучительного желания повернуть время вспять. Ах, если бы Арианна навсегда осталась девочкой, крошкой, которую можно баловать и ласкать! Какими восторженными возгласами она встречала его появление в своем деревенском доме!..

Падре подумал, что оказался в положении садовника, в изумлении замершего перед любимой розой. Цветок раскрывался слишком рано.

Священник перевел взгляд на Марио. В глазах юноши он прочел такие же восхищение и гордость. Как было бы хорошо поделиться с ним своими мыслями, как с другом! Как близкому, сказать без всяких церемоний; «Ты не ошибся в своей любви к Арианне. Не сомневайся, красота — это сокровище, это власть, это знак Божьей милости».

Падре вздрогнул. Он размечтался, как мальчишка. А этого делать не следовало.

УНИЖЕНИЕ ПАДРЕ АРНАЛЬДО

Уже окаю полуночи лейтенант Фернандо Балдинелли проводил Арнанну домой. Падре Арнальдо был счастлив. Как же, оказывается, трудно выполнять отцовские обязанности! Когда Арианна покинула бальный зал, он почувствовал себя помолодевшим на несколько лет. Танцы еще продолжались. Маркиза беседовала с окружающими ее дамами. Она смеялась шуткам по поводу Французской революции, но священник, хорошо зная маркизу, видел, что она чем-то очень взволнована. Наконец около трех часов ночи маркиза поднялась со своего кресла.

— Нет-нет, — сказала она гостям, — это вовсе не приглашение закончить вечер. Не прерывайте праздника. Оркестр будет играть до тех пор, пока хоть кто-нибудь желает танцевать. Если праздник закончится под утро, я буду счастлива. Рассветы у нас прекрасные, это зрелище, которое никак нельзя пропустить. Я же пройдусь немного и вскоре вернусь в ваше приятное общество. Монсиньор Дзола, не хотите ли составить мне компанию?

— Сочту за честь, маркиза, — и он последовал за ней в ее личную гостиную. — Что-то не так, маркиза?

— Всё не так, и виноваты в этом вы. Вы повлияли на моего сына, как я вас просила? Нет! Увы, падре Арнальдо, вы оказались не на высоте. А ведь брак моего с сына с графиней Граффенберг — жизненно важный вопрос для меня. Но Марио не обращает на нее никакого внимания.

— Вы говорили с ним?

— Конечно, говорила, но он остался глух к моим словам. На моем празднике Марио вел себя просто невыносимо. Я приглашаю полкоролевства, пятьсот человек, все виллы в округе заняты моими гостями, из Неаполя приезжают обе Граффенберг, мать и дочь, а ему хоть бы что! Если уж он не готов к помолвке с молодой графиней, то хоть потанцевать с ней, наверное, мог бы. А этот кретин… — Казалось, маркиза начисто забыла о своем аристократическом происхождении. Она стояла перед священником, словно простолюдинка, уперев руки в бока, и не стеснялась в выражениях: — Да, именно кретин, он пригласил ее всего на один танец. И это мой сын! Он не желает понять, в какое время мы живем. Как и вы, между прочим, да-да, как и вы, мой дорогой монсиньор! Не сознаете, что нужно спешить, очень спешить. Впрочем, и Граффенберг тоже глупа, как гусыня. Да-да, австрийская гусыня, говорящая no-итальянски с дурацким акцентом. Она не соображает, что женщина тоже должна что-нибудь предпринять, позаботиться о себе. А она и пальцем не пошевелила! Чертова кукла! Круглая и румяная, словно спелое яблоко, но совершенно пустая внутри! Я злюсь на всех троих, да, на всех троих — на сына, на вас и на австриячку, на трех никчемных безмозглых бездарей…

Священник смотрел на маркизу и не решался прервать ее. А она с жестом, выражающим полное отчаяние, отвернулась от него и, помолчав, продолжила еле слышно:

— После смерти мужа я умножала свое состояние с единственной целью — сделать моего сына одним из самых могущественных людей в королевстве. Вы, — сказала она, переменив тон и твердо глядя священнику в глаза, — человек не нашего круга и полагаете, будто знатность и власть — нечто прочное, постоянное. Но это не так. Самые высокородные фамилии разоряются за несколько лет, и на их место приходят другие. Короли лишаются трона. А иногда и головы. Так случилось с Карлом Первым, королем Англии, а теперь с Людовиком Шестнадцатым и его супругой. Власть можно удержать лишь постоянной борьбой, неусыпной бдительностью. За власть сражаются, даже обладая ею. А вы не поняли меня, падре. Не постигли моих намерений. Я удивляюсь: вы же умный человек, а не сумели воспользоваться случаем, который вам представлялся. Удача бывает только раз в жизни. Довольно, падре, на моем празднике вы неплохо развлекались, я видела. Вы с удовольствием провели время в светском обществе, я всё приметила.

Да, эта женщина права. Этим вечером падре радовался, что вновь проводит время в кругу знати, и наслаждался приятными беседами. А ведь ему уже казалось, что он навсегда утратил возможность быть принятым в светском обществе. Так что если он хочет и впредь получать приглашения в дом маркизы, придется терпеть ее капризы, сносить любые ее причуды, стиснув зубы, выслушивать разглагольствования.

— Подойдите поближе, — предложила маркиза, усаживаясь на диван. — Помните, я говорила вам, что не остановлюсь ни перед какими препятствиями? — Лицо маркизы приняло мирное, почти мечтательное выражение. Она продолжала: — Сколько женщин помимо матери любило вас, монсиньор?

— Не знаю. Думаю, только Арианна по-настоящему любит меня. Но она ребенок. В прошлом, конечно, встречались женщины, которые флиртовали со мной. Но была ли это любовь? Не думаю.

— А я думаю, что вы влюблены в эту девушку, падре Арнальдо, моя женская интуиция подсказывает, что именно поэтому вы никогда не принимали меня всерьез. Вы же знаете, что меня влекло к вам, что я даже была влюблена в вас.

— Нет, это неправда, — возразил он, отводя взгляд. — Общаясь со мной, вы всего лишь оттачиваете свое остроумие. Вот и все. Когда вы смотрите на меня, вспоминаете, как из любви к свободе запретили себе отдаваться чувствам.

— Ошибаетесь. Я любила вас. И как любила! Боже милостивый! Вы полагаете, монсиньор, моя любовь к власти мешает мне любить мужчин? Позвольте сделать вам признание, падре Арнальдо: пока мое тело еще молодо, оно остается чувственным, желает любви, предается мечтаниям, ищет наслаждений, восстает против запретов, какие я сама перед собой поставила. Но преклонный возраст уже близится. Знаете, почему старость невыносима, падре Арнальдо? Потому что она наступает всегда слишком стремительно и именно тогда, когда мы наконец начинаем чувствовать свои возможности и находить подлинные радости. Сейчас я могла бы совершить значительно больше, чем прежде. Я знаю мир, и желание жить у меня теперь сильнее, нежели в юности. Молодые люди нередко упиваются мыслями о смерти. Но чем дольше живешь на свете, тем интереснее становится жить. В нас разгорается жажда жизни, потребность мечтать. А в этот момент старость — раз! — и замуровывает нас в собственном теле. Будто бы тебя похоронили заживо, — маркиза откинулась на спинку дивана и грустно улыбнулась. — Бог обманул нас, падре Арнальдо. Он наполнил наши сердца надеждой и Сам же поставил преграды, не позволяя нам достичь всего, чего хотим.

— Вы христианка, маркиза. Если такова воля Божия, нужно принять ее. Но Господь пожелал открыть людям, что их страдания значимы и ценны. Господь сам захотел воплотиться в человека, дабы показать нам, что жизнь человеческая и страдания человека достойны Бога. Мы не вправе судить деяния Господа.

— Выходит, жалобы бесполезны, вы это хотите сказать, падре?

— Маркиза, прошу вас, не мучайте себя. Это всего лишь краткий миг уныния. Завтра утром посмеетесь над своими печалями.

— Хотите избавиться от меня? Отправить в постель и вернуться к заботам об Арианне, своей большой любви? — Маркиза подиялась. — Проводите меня в сад, — попросила она.

Он подошел к ней, взволнованный ее последними словами, и почтительно подал руку. Свет, падавший из окон зала, в котором горели сотни свечей, выхватывал из тьмы ближайшие деревья сада. Полосы света перемежались с пятнами темноты, и священник заметил кое-где в тени обнявшиеся парочки. Маркиза, несомненно, тоже видела их, и ему показалось, будто она теснее прижалась к нему.

В конце аллеи маркиза остановилась, продолжая опираться на его руку.

— Отчего вы не захотели переехать сюда? — спросила она.

Он с грустью взглянул на нее. Конечно, здесь, в палаццо, ему жилось бы куда лучше, удобнее, и светское общество оказалось бы ближе. Но его смущала мысль об опасных отношениях, какие могли сложиться у него со столь властной женщиной.

— Я и так всегда к вашим услугам, маркиза, в любое время дня и ночи.

— Мне бы хотелось быть ближе к вам.

Маркиза опустила голову ему на плечо — чисто женский жест, беззащитный, доверчивый. Он ощутил тепло ее мягкого тела. И вдруг почувствовал влечение к ней. В конце концов он ведь мужчина, а эта женщина так откровенно соблазняет его! Падре постарался отстраниться от нее.

— Не надо, останьтесь, — шепнула она, заметив его движение. — Я была сегодня искренна с вами, призналась в своей любви к вам. Понимаю, что вы отвергаете меня, я не нравлюсь вам и вы не испытываете ко мне никаких чувств…

Падре хотел было ответить: нет, она ошибается, но не успел.

— Презираете меня, верно? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Маркиза, я вовсе не презираю вас, вы это прекрасно знаете, я…

Она прижалась к нему всем телом. Священник почувствовал прикосновение ее бедер, ее живота, увидел ее пышную грудь в низком вырезе лифа. Маркиза прильнула к нему так близко, что ее губы едва не касались его губ. Она смежила веки и замерла. Прошло несколько бесконечных секунд. И тогда она в бешенстве оттолкнула его. Она походила на разъяренную тигрицу.

— Но вы же пятнадцать лет провели на этих несчастных скалах! Не могли же вы совсем забыть Неаполь, жизнь, которую вели в столице… Вы не можете довольствоваться обществом крестьян, рыбаков и старых колдуний. Я открываю вам свои объятия. И не вздумайте сказать, будто отвергаете меня только из верности сану. Тут что-то другое. Может, это ваша гордыня, желание отомстить мне за все, чем обидели вас другие, и я ошиблась, унижаясь перед вами?.. Нет, вы никого не любите. Ни меня, ни свою Арианну, никого на свете. Даже Бога!

Последние слова маркизы ударили падре, словно хлыст. Ошеломленный, он прошептал:

— Я вас прощаю, маркиза. Да простит вас Бог!

Священник покинул сад с гневом в сердце. Но злость постепенно улеглась, обратившись в печаль. Он ощутил горечь отчаянного одиночества. Пятнадцать лет в изгнании! Пятнадцать лет уединения… Уступи он сейчас женщине, старавшейся соблазнить его, он стал бы ее игрушкой для забавы, ее рабом. Нет, маркиза не любила его. Ей нужен был самец. И она выбрала его лишь потому, что он не представлял для нее никакой опасности. Она хотела сделать его еще послушнее, чем прежде. И ревновала к Арианне. В ее словах явно сквозило это чувство. Мужчины ненавидят, заключил он, а женщины — ревнуют.

Он много страдал, порой даже отчаивался. Но всякий раз ему удавалось найти утешение, забывать о себе, о своей несчастной участи — стоило только окунуться в необъятность Вселенной, слиться с миром, ощутить себя частицей неведомого, которым движет лишь воля Господа.

Все неприятности происходят от нашей гордыни, внушал он себе, от того, ставим ли мы себя в центр мироздания или нет. Ведь мы всего лишь тени мысли, мелькнувшей у Бога. Господь пожелал создать всех, в том числе и его, как сотворил вот это растение, этот лист, по непостижимой для человека причине.

Священник обратил лицо к звездному небу. Мириады светил всегда восхищали его, заставляли ощутить свое бесконечное ничтожество и непостижимость деяний Создателя. Наверное, он действительно любит Арианну. И эта любовь разрывает его сердце. С одной стороны, он обожает ее как свое дитя, с другой — внезапно обнаружив, что она стала взрослой девушкой, испытывает к ней чувственное влечение.

— Господи, — взмолился падре, — просвети меня! Внеси ясность в мой разум и мою душу! И если существует во мне чувственное влечение к ней, погаси его и оставь место для одной лишь отцовской любви. Я изнемог. Господи, смилуйся надо мной!

И тут он увидел падающую звезду. Яркую, тонкую линию, начертанную на небосводе неведомой, неземной рукой. Полоска тянулась с запада на восток, туда, где должна была зардеться заря. Он понимал, что падающая звезда — всего лишь метеоритный осколок, летящий на землю. Но сердце его все равно встрепенулось.

«Загадай желание!» — говорила ему в детстве мать при виде падающей звезды.

А он как раз задумал: «Дай мне. Господи, мира, просвети мой разум и мою душу».

* * *

Вернувшись в охотничий домик, который предоставила им маркиза, падре заметил полоску света под дверью комнаты Арианны. Он постучал и вошел. Девушка сидела на кровати и плакала.

— Дорогая, сокровище мое, что с тобой? — спросил он, садясь рядом с нею на край кровати. — Возьми мой платок, утри слезы, будь умницей.

Девушка послушно утерла слезы.

— Ты даже не сняла свое нарядное платье, неужто так и сидишь тут с полуночи?

— Да, падре.

— А где Марта?

— Я сказала, что ложусь спать, и она ушла.

— Отчего же ты плачешь?

— Вы ни словом не перемолвились со мной на празднике.

— И поэтому ты плачешь? Ну, дорогая, посмотри на меня!

— И Марио тоже не замечал меня, — всхлипнула девушка. — Он все время разговаривал с молодой графиней… как ее там зовут?

— Мария Луиза Граффенберг.

Он посмотрел в окно — в ночной тьме перламутром светился горизонт далеко на востоке — и снова взглянул на Арианну. Даже эти горькие слезы не могли омрачить красоту ее глаз!

— Дорогая, ты, бесспорно, была самой красивой девушкой на балу. А Марио выполнял обязанности хозяина дома.

— Но и вы не замечали меня. Я чувствовала себя совсем одинокой!

— Я священнослужитель, детка. Я и так уже многое сделал, взяв тебя на праздник. А если бы я уделял тебе столько же внимания, как дома, люди принялись бы сплетничать. Когда не о чем говорить, люди принимаются обсуждать других. Так уж они устроены. Понимаешь, что я хочу сказать?

Она покачала головой.

— Да, ты еще слишком молода. А хотел я сказать вот что: люди стали бы злословить, будто я неравнодушен к тебе как мужчина, а не как исповедник.

— Вы, падре Арнальдо?!

— Странно, да? — улыбнулся он. — Но вот так и стали бы судачить. Ты ведь уже не дитя, дорогая, ты выросла, но пока не научилась скрывать свою любовь ко мне.

— Да, понимаю, глупо, что я не сообразила сама… А Марио перестарался, — добавила она, качая головой. — Хоть на один танец он мог бы меня пригласить. Да, он определенно перестарался.

ИСКУШЕНИЕ

Около полудня чья-то рука коснулась его плеча. Священник поймал ее, не в силах сразу открыть глаза, и прижал к щеке.

— Арианна, — прошептал он.

— Падре, падре, проснитесь, ради бога! — Марта будила его.

Услышав ее встревоженный голос, он забеспокоился:

— Что случилось?

— Маркиза, падре! Маркиза хочет немедленно видеть вас. И прислала карету.

Ошеломленный, еще не совсем очнувшийся ого сна, он сбросил ночную рубашку и надел сутану. Зачем он понадобился маркизе? Ей мало его мучений нынешней ночью? Боже, дай мне терпенья вынести эту гадкую женщину!

Он застал маркизу в гостиной. Она ходила взад и вперед, глядя под ноги, на ковер, и, подняв на него, стоящего на пороге, взгляд, без церемоний спросила:

— Почему вы ничего не сказали мне о моем сыне и вашей Арианне?

— Успокойтесь, маркиза, успокойтесь!

— Почему вы утаили это от меня? А я вчера вечером открыла вам свое сердце. Вы же обманули меня, бесчестно обманули! Вы, монсиньор Дзола, все знали, не отрицайте…

— Уверяю вас, что не…

— Вы лжец, лицемер!

— Прошу вас, успокойтесь, — строго произнес прелат, приближаясь к ней. Он приехал с желанием терпеливо, понимающе образумить ее, а не выслушивать приказы, какие маркиза отдавала управляющему. — Кто вам наговорил…

— Мой сын! Утром он пришел ко мне и выложил все начистоту. После вчерашнего праздника он принял решение: или я помогу ему жениться на Арианне, или он вообще не женится!

Падре нахмурился. И маркиза вспомнила, что этот человек — бунтарь. Он и сейчас может встать на сторону сына, помочь ему, и тогда она останется ни с чем. Нет, он еще нужен ей. Маркиза медленно прошла к своему креслу и опустилась в него. Священник не шелохнулся.

— Прошу извинить мой тон, — вздохнула маркиза, — но я в отчаянии. Понимаю, вы связаны тайной исповеди. Однако я обращаюсь к вам как к другу и прошу ответить: правда ли, что эта девушка и мой сын любовники? Или, не дай боже, вы уже обвенчали их тайком? Так или нет?

— Маркиза, поверьте, они не могли стать любовниками. С тех пор как они повстречались на Тремити, я всегда был рядом. Они просто катались на лошадях. Невинные прогулки верхом по острову. Марио ни разу не оставался с девушкой наедине. И они не обвенчаны. Я никогда не позволил бы себе такого, не стал бы венчать их тайком. Боже меня упаси! К тому же ваш сын никогда и не просил меня об этом. А попросил бы, так я отказал бы ему. Я слишком хорошо знаю вас, синьора маркиза. Ведь вы уничтожили бы обоих.

— Слава богу, хоть это до вас дошло! Вздумаете обвенчать их без моего согласия, не пощажу никого. Лишу наследства сына, выгоню с Тремити вашу Арианну, а вам самому придется прозябать в своей церкви отшельником, без гроша в кармане. Управляющий Рафаэль со всей семьей пойдет по миру. А мой сын может отправляться ко всем чертям. И все свое состояние, все владения и имения завещаю своим испанским родственникам, — маркиза резко выпрямилась и, с вызовом посмотрев на священника, предупредила: — Не забывайте, что я еще и графиня Альтамира. Я — испанка!

Священник спокойно возразил:

— Всё это беспочвенные фантазии. Еще ничего не произошло, а вы уже придумываете, как отомстить за то, чего не было.

— Я высказала всё это, дабы вы знали, что вас ожидает, если совершите такую непростительную ошибку.

— Я не совершу ошибку, даю вам слово.

Не ожидая приглашения маркизы, падре опустился в кресло напротив неё.

— Ладно. Имейте в виду, вы сможете добиться многого, став моим союзником, — примирительно произнесла маркиза.

— Я ваш верный друг, чего же вам еще угодно? А что значит быть вашим союзником?

— Мой сын должен жениться на Граффенберг.

— Я говорил с ним об этом, маркиза, но я не в силах заставить его. И вы тоже ничего не можете сделать, если хорошенько подумаете. Марио — наследник титула, который носил его отец.

— Но не денег. Они мои. А без них любой титул ничего не стоит. Да я вовсе и не собираюсь принуждать его. Силой от моего сына ничего не добиться. Нам с вами необходимо убедить его в разумности и целесообразности женитьбы на Марии Луизе. Если мы не способны это сделать, значит, я больше не женщина, не маркиза Россоманни, а вы не прелат, которого я уважаю.

— И что же вы предлагаете? — поинтересовался падре Арнальдо.

— Уберите с глаз долой вашу воспитанницу и помогите устроить брак сына.

— Но это невозможно!

— Вы не представляете, как я богата.

— Прекрасно представляю, маркиза. Вы весьма хитры, искусны, очень умны и невероятно богаты, но все равно — то, что вы просите, невозможно.

— Насколько я богата, не знает даже мой сын. Так вот, я предлагаю вам следующее: вы удаляете с острова Арианну, отправляете ее в Австрию, Пруссию, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Ведь у Марио всего-навсего юношеское увлечение. Вдали отсюда, будучи вполне обеспеченной, девушка выйдет замуж за кого-нибудь и забудет моего сына. И он забудет ее. Но убрать ее отсюда следует непременно.

— Но как? Этого я не в состоянии сделать.

— Дайте мне договорить и вы поймете, что нет ничего невозможного. Всё реально для того, кто располагает большими деньгами. А у меня они есть. Если Марио не женится на девушке, которую укажу ему я, я потеряю много денег. Значит, нужно использовать средства с толком. Я вкладываю их в вас. Если Марио женится на графине Граффенберг, вы получите шестьсот тысяч дукатов.

Священник широко раскрыл глаза от изумления.

— Но я… — пробормотал он.

— Вы правильно меня поняли — шестьсот тысяч дукатов. Их вполне достаточно, чтобы архиепископ Неаполя простил вас, а со временем дал бы вам и епархию. Церковь во Франции разрушена, в Австрии по вине императора Иосифа обескровлена. Ей нужны деньги. Сам папа римский придет вам на помощь. Но и это еще не все. Вы сможете выделить поистине сказочное приданое вашей Арианне и подыскать ей какого угодно мужа.

— Ни за что на свете! — ответил он, поднимаясь. — Я не могу пойти на такую сделку.

— Да будет вам, падре!

— Вы, должно быть, считаете меня не священником, а дьяволом во плоти, способным использовать свое образование, свой ум для воздействия на умы людей. Но я как пастырь, да и просто как человек, не собираюсь так поступать.

— И вы полагаете, что творите добро для вашей любимицы, помогая ей подняться по социальной лестнице ценой моего унижения? Нет, падре Арнальдо! Она может стать хоть баронессой, но только если отправится другой дорогой. Подумайте хорошенько На деньги, которые я вам даю, вы можете купить ей титул. Но ее необходимо удалить отсюда. Вы меня понимаете? Я предоставлю вам возможность стать епископом, мой сын женится на Марии Луизе, я обрету спокойствие, а перед вашей любимицей откроются перспективы, о которых она даже и помышлять не смеет.

— Хотите перевернуть судьбу, подменить самого милостивого Господа? Думаете, что можете манипулировать умами и судьбами людей, как собственными деньгами?

— Вы ошибаетесь, падре. Это деньги манипулируют людьми…

— Не всеми, маркиза. Вы упускаете из виду одно обстоятельство. Очень непросто своевольно управлять людьми, если они крепко привязаны к идеалам. Со временем, конечно, жизнь их испортит. Они отбросят прочь свои идеалы и будут поклоняться иным кумирам — деньгам и власти. Но вам придется подождать. Арианне всего шестнадцать лет, а сын ваш — человек образованный, с прочными нравственными устоями.

— Это верно, но и мой сын тоже повзрослеет и со временем, как и все мужчины, тоже пожертвует идеалами ради денег. Я подожду — Маркиза достала из ящика письменного стола конверт и протянула ему: — Держите. Тут письмо, в котором я подробно изложила свое предложение, чтобы вы могли довериться мне. Прочтите его, прочтите сразу, как только выйдете отсюда, и обдумайте. Вот увидите, оно убедит вас.

— Раз вы так настаиваете… — священник взял конверт. Он задумчиво посмотрел на него и опустил в карман сутаны. — Если это все, маркиза, я хотел бы покинуть вас.

— До свиданья, падре.

* * *

Тот же экипаж доставил его обратно.

Подъехав к охотничьему домику, он увидел, что возле него стоит незнакомая карета, а в коридоре услышал голоса женщин, взволнованно обсуждающих что-то. Падpe Арнальдо вошел в гостииую.

— Добрый день, Арианна! Хорошо спала?

— Добрый день, падре! Очень хорошо, спасибо. — ответила она, сияя от радости. — Марио прислал за мной карету! Он хочет показать мне свои охотничьи угодья. Я могу поехать, правда? А лучше, если и вы поедете с нами.

Он провел рукой по лбу, потер глаза. Он почувствовал себя очень усталым.

— Что с вами, падре? Вам нездоровится? — встревожилась девушка.

— Нет-нет, дорогая. Но лучше бы ты не ездила.

— Почему? Почему я не могу поехать? Я обещала. Марио столько рассказывал о своих охотничьих угодьях…

— Ну ладно, поезжай. А я побуду здесь. Мне надо немного отдохнуть.

— Я возьму с собой Марту, она побудет со мной, пока вы не присоединитесь к нам.

— Хорошо. Марта, поезжай с нею и через час пришли карету за мной. А теперь пойду к себе.

— Но вы уверены, что не заболели, падре? — забеспокоилась его кузина. Она никогда еще не видела его таким расстроенным.

— Нет-нет, всё в порядке, просто я устал. Поезжайте, а я нагоню вас. До встречи, дорогая, — сказал он, целуя девушку в лоб, — до встречи, Марта.

Взглянув в окно, священник полюбовался морем. Солнце пекло немилосердно, воздух раскалился донельзя, и прозрачная дымка расстилалась над водой, приближая горизонт. Мир показался ему очень тесным. Он чувствовал, что его загнали в ловушку. Священник достал из кармана письмо маркизы. Она настаивала, чтобы он прочел его, не откладывая. Зная ее, падре догадывался, что в нем содержится гораздо больше сказанного вслух. Маркиза — искусная соблазнительница.

В конверте оказались два листа: кредитное поручение на его имя на сумму в двести тысяч дукатов, которые он мог получить в банке Санто-Спирито в Неаполе, и написанное торопливым почерком письмо к нему.

«Мой дорогой монсиньор Дзола, вы только что обнаружили кредитное поручение на ваше имя. Это лишь задаток.

Обещаю, что как только уберете Арианну с Тремити, причем насовсем, безвозвратно, и выдадите замуж за кого угодно, вы получите вторую долю — еще двести тысяч дукатов, которые будут положены на ваше имя в банк Моите деи Паски в Сиене. А когда мой сын женится на Марии Луизе, сможете получить точно такую же третью часть. Всего шестьсот тысяч дукатов. Эта сумма может изменить вашу жизнь На мое счастье, я имею возможность соблазнить вас.

Не мучайтесь вопросом, как поступить. Вас непременно будет подстегивать тщеславие, вы утратите сон, и тогда вы, может быть, поймете меня, мои тревоги, опасения одинокой женщины, ужасные ночи молодой вдовы…ж

Священник почувствовал, как лоб его покрыла испарина. Он едва было не вскочил, чтобы бросить в огонь бумаги, искушающие его. Он не хотел дочитывать письмо, не собирался получать деньги по кредитному поручению. Но эта дьявольская женщина хорошо знала свою жертву. Конечно же, он дочитает письмо и польстится на огромную сумму. Боже, почему он не родился кривым и безобразным коротышкой, как фра Кристофоро?..

Появись он на свет таким же, тоже был бы счастлив, как этот монах. Тот, блаженный, вполне доволен своей жизнью в монастыре: время от времени прогуливается, объезжая острова, охотно дает уроки истории и философии Арианне, и вновь возвращается в свою келью, радуясь тому, что его ожидает на ужин. Его главное счастье в том, что он лишен тщеславия. Живет ради возможности делать добро и восхвалять могущество Божие.

А маркиза живет для того, чтобы властвовать над всеми, и, как кошка с мышкой, играет с ним, падре Арнальдо, сжигаемым желаниями и гордыней.

Он достал платок и отер лицо, шею. Заметил, что расстегнулась сутана.

Ох, как же умна эта тигрица! Ведь ум — тоже дар Божий. Но ум может также стать инструментом дьявола. Злодей использует ум, дабы проникнуть в чужую душу и разгадать ее самые безумные желания, выпустить их оттуда, выпестовать, укрепить, взрастить и выходить, пока они не вырастут и не обретут такую силу, что задушат все добрые чувства. Злодей не покидает свою жертву, пока она не станет похожей на него и не ответит целиком и полностью его амбициям, желаниям, инстинктам. Жертва злодея либо уподобляется ему, либо сходит с ума.

Когда же ум использует  благородный человек, то он служит иным целям. Благородный человек стремится понять другого, заглянуть ему в душу, рассмотреть его достоинства и недостатки, а потом извлечь все хорошее на благо людям. Благородный человек никогда не использует слабости других, а помогает окружающим стать сильнее, увереннее, свободнее.

Маркиза коварно поступила с ним, задумав лишить его свободы. Она намерена во что бы то ни стало достичь своей цели. Падре Арнальдо понимал, что отныне, даже отказавшись от денег, предлагаемых маркизой, уже никогда не будет счастлив.

Но в силах ли человек жить спокойно, когда, прнблизившись к мечте всей своей жизни, отказывается от нее, дабы идти прямой дорогой? Он будет по-прежнему чувствовать себя изгнанником и даже не будет уверен, что сможет защитить Арианну. А если все же он согласится на предложение маркизы и возьмет предлагаемое богатство? Не будет ли это лучше и для Арианны? Конечно, она разрыдается, придет в отчаяние от потери Марио. Но даже страдания любви в конце концов проходят. Он увезет с собой девушку, найдет ей богатого, приличного мужа, человека, который полюбит ее. И благодаря этому не потеряет ее навсегда.

Дрожащей рукой он провел по щеке, мокрой от слез. Оказывается, они давно текли по лицу, а он даже не замечал их. Так недолго и с ума сойти, встревожился он, вытирая платком глаза. Ну нет, хватит, господин дьявол! Он не отдаст ему ни свою душу, ни разум.

Надо нагнать Арианну.

Карета уже ждала у дверей. Падре сел в нее и откинулся на обтянутую красным бархатом спинку. Сиденье удобное, как хорошее кресло. Потом он потрогал свой карман, проверив, на месте ли кредитное поручение. Отчего же он сразу не порвал его? Но это был бы слишком поспешный жест, а торопиться не в его правилах. Он предпочитал все обдумать, взвесить и на какое-то время отложить решение. Он будет носить с собой столь заманчивое искушение, заключил он, скрестив руки на груди. Необходимо доказать самому себе, что при поддержке Господа он сильнее дьявола.

ИНТРИГИ В ТОРРЕ ДИ МИЛЕТО

Фернандо приказал кучеру отвезти его на пляж. Ему захотелось подышать свежим воздухом, побыть наедине со своими мыслями под шум морского прибоя. Ему нужно прийти в себя после столь неприятного вечера. В ушах все еще звучали резкие слова Арианны. Да, это верно, он не слишком деликатно вел себя с нею, все пытался обнять, поцеловать, хотя и понимал, что неприятен ей, замечал, какими томными глазами она смотрит на маркиза. Нет, милочка, слишком высоко ты нацелилась. Впрочем, сам он тоже, вероятно, чересчур занесся, возжелав обладать ею. Она поразительно, просто безумно красива. Именно так отозвался о ней один из офицеров гарнизона на Тремити, заметив, как Фернандо подглядывает за ней из олеандровых кустов.

— Оставь ее. Она не про тебя. Такая девушка предназначена кому-нибудь из сильных мира сего. Думай лучше о своей невесте.

Спору нет, ему больше подходит Кармелина. Арианна же заявила ему, что он противен ей, и запретила приближаться — у него, мол, воняет изо рта. Ну уж это слишком! Сказать ему: «Не подходите, я задыхаюсь от вашей вони изо рта» — все равно что приставить кинжал к горлу. Фернандо расстегнул мундир. Даже сейчас при одном воспоминании о таком оскорблении он едва не задохнулся от гнева. Он понимает, что не красавец, видел себя в зеркале, но он ведь мужчина, а мужчине не обязательно быть красивым. К тому же он вовсе не собирался жениться на ней, хотя и обдумывал подобный шаг в те долгие месяцы, что провел на Тремити.

И вот сегодня вечером ему довелось быть ее кавалером на балу. Танцуя с ней, он то и дело чувствовал, как кровь бросается в голову. Однако он оставался галантным партнером и не пытался в танце прижать ее к себе. Он с трудом терпел эту пытку, надеясь, что она приласкает его потом. Ах, если бы она хотя бы поцеловала его! Этот поцелуй Арианны стал бы для него самым чудесным свадебным подарком к предстоящему венчанию с Кармелиной.

Сколько ночей представлял Фернандо, как обнимает Арианну и целует, безумно целует ее… Он отдал бы жизнь за одну только ночь с ней. А она вот как вознаградила его за все страдания. «Вонь изо рта…» Эти слова буквально уничтожили его. Он предпочел бы удар кинжалом.

Фернандо вышел из коляски и пошел по пляжу в сторону «Морской таверны», любимого местечка всех отпускников из гарнизона Тремити. В полночь таверна закрывалась, и солдаты высыпали на небольшой пляж. Мертвецки пьяные, они травили грязные анекдоты и сидели у моря, пока не появлялись проститутки, готовые удовлетворить их похоть, накопившуюся за время пребывания в казарме.

Таверна была уже совсем близко, и Фернандо слышал голоса Кармине, Сандро, Джованни, Пьетро и Джерардо, развалившихся на песке. Он неслышно приблизился к ним. Солдаты были пьяны, возбуждены и шумно балагурили. Фернандо решил послушать, о чем же они говорят. Узнал голос Сандро:

— Она прекрасна, как мадонна!

— Ах, — ответил кто-то, — отчего же ты сохнешь один в своей постели?

— Эй, — засмеялся Кармине, — да ты похабник! С мадонной такими делами не занимаются.

Все расхохотались. Фернандо подошел ближе.

— Ого, смотрите-ка, кто явился! — проговорил Джованни.

— Добро пожаловать, лейтенант!

— Надо приветствовать его поклоном, — предложил Джерардо. — Ведь он у нас стал очень важной фигурой — побывал на приеме у самой маркизы!

— Да, ты прав, — подхватил Пьетро. — А мы — люди маленькие. Мое почтение, лейтенант!

— Да оставь ты его! — заступился Джованни. — Не видишь разве, он не в духе. Устал, наверное, наблюдать, как танцевала прекрасная Арианна.

— И она тоже там была? — удивился Джерардо.

— Ну да. Только к ней ни с какого боку не подъедешь!

— Конечно, — согласился Сандро, — прелестная блондинка оккупирована маркизом.

— Да брось ты, перестань! Смотри, какой он убитый… Умолял ее, умолял, а она: «Никак нет, синьор лейтенант, тут поблизости две огромные сторожевые собаки!» — съязвил Джерардо.

— И кто же эти собаки? — хихикнул Пьетро.

— Падре Арнальдо и маркиз. Особенно священник старается. Так и ходит за ней по пятам. Будь я на его месте, уже давно получил бы свое.

— Оставь священника в покое, — вмешался Сандро.

— А с чего бы это? Не мужик он, что ли, не такой же, как мы? Да там, на Тремити, даже монашек нет, не с кем утешиться. А ему, небось, тоже хочется.

— Да, он не откажется проделать то же, что и мы сегодня ночью. Ставлю пять против одного, — предложил Джованни.

Все засмеялись.

— Теперь уже и священнику мосточки перемываете… — проворчал Фернандо, присаживаясь рядом.

— А почему бы и нет? Он всегда так радуется, отпуская нам грехи. Приходится грешить, чтобы не оставлять его без работы! — сострил Джерардо.

— Перестаньте. Поглядите лучше, кто идет!

Все обернулись в ту сторону, куда показал Фернандо.

— А, наши красавицы… Вот к ним действительно можно запросто подъехать! — обрадовался Джерардо, потирая руки.

— Да, уж тут никакой охраны нет и в помине, — добавил Пьетро.

Три неряшливо одетые девицы подошли к солдатам. Глубокой ночью они, как всегда, появлялись на пляже, не сомневаясь, что кому-нибудь понадобятся. Фернандо всегда держался подальше от проституток. Приезжая в Торре ди Милето, он предпочитал бывать у своей невесты Кармелины в ее небольшом домике. Но в эту ночь ему не хотелось отправляться так далеко, и Кармелина, еще чего доброго, пристанет с расспросами… Ему стало любопытно, как отдаются эти женщины, которые развязной походкой идут по пляжу. Он, как и солдаты, был уже навеселе. Будь он трезвый, ни за что в жизни не прикоснулся бы к проститутке, не дотронулся бы до нее даже кончиком сапога. Но он охмелел и горел желанием, которое разжигали мысли об Арианне.

Не раздумывая, он взял за руку одну из девиц и повел к брошенной на берегу лодке. Фернандо с удивлением обнаружил, что возбуждается от жадных ласк и бесстыдных вздохов незнакомки. С ней общаться куда проще, чем с Арианной. Даже не пришлось задирать ей юбку. Сама подняла. Села на него верхом и обвила ногами. И совершенно неожиданно оказалось, что это она овладевает им, а не он ею. И тут уже он сам стал умолять ее оставить, отпустить. Но женщина не слушала и продолжала возбуждать его. Фернандо ощутил ее запах — запах гнилых водорослей и пота, — и его охватило отвращение.

Но куда хуже оказалось другое — он услышал тяжелый топот сапог. Открыл глаза и увидел над лодкой ухмыляющиеся физиономии солдат. Эти сукины дети подзуживали проститутку, которая подскакивала на нем, раздвинув ноги, и хлестала по лицу распущенными солоноватыми волосами, когда наклонялась и впивалась ему в губы, как он ни старался увернуться. Лейтенант не мог оттолкнуть женщину. Эти мерзавцы заорали бы, что он импотент. Фернандо накрыл глаза и отдался во класть опытной проститутки. Грубое, насильственное удовлетворение против его желания захватило его. Он забыл о женщине, о мерзких лицах солдат. Не помнил даже, кто он, пока чей-то хриплый возглас не вернул его к действительности.

И она была омерзительна. Фернандо поднялся. Приятели жадно затягивались куревом, притворяясь, будто смотрят в сторону. Он взглянул на женщину, которая равнодушно оправляла на себе одежду. И после всего случившегося у нее еще хватит наглости требовать платы, подумал Фернандо, застегивая брюки. И действительно, проститутка протянула руку.

— Чего тебе надо? Это ты должна заплатить мне! — обозлился лейтенант.

— Мне надо кормить своих детей. Мое несчастное тело вконец измучено. Я немало потрудилась, доставляя тебе удовольствие, жалобно проговорила женщина.

— Мне нечего дать тебе, — резко ответил Фернандо. — А было бы что, так приберег бы для более смазливой шлюхи. Иди поищи себе другого! Иди к ним! Таких, как ты, надо бы вешать прямо тут, на пляже!

Сандро шагнул вперед.

— Черт возьми! Да разве так благодарят женщину? Ты что?! — решительно напустился он на лейтенанта, — Это не по-мужски.

Фернандо недовольно посмотрел на него. Какого дьявола этот грязный рекрут лезет не в свое дело? Краем глаза он заметил, что и другие солдаты смотрят на него с осуждением. Он опустил голову, сунув руку в карман, достал какую-то монету и швырнул к ногам женщины.

— Хватит, чтобы накормить детей? И благодари небо, что нашелся такой дурак, как я, которого можно разжалобить твоими баснями.

Женщина не подобрала монету. Она зло посмотрела на Фернандо.

— Я осрамлю тебя, офицер! Отдай, что положено, или ославлю на всю округу, — она гордо запрокинула голову. — А еще есть тут одна пастушка, которой интересно будет узнать, как ты провел ночь перед свадьбой. Пожалеешь, что не отдал мне положенного.

— А я заткну тебе рот, вот так! — и Фернандо яростно ударил ее по лицу.

Двое солдат бросились к нему и схватили за руки.

— Ты что? С ума сошел?

— А что, это ведь проститутка! Она же делает это ради денег! — гневно закричал лейтенант.

— А какого черта она, по-твоему, должна это делать? Не ради же твоей распрекрасной физиономии? — вспылил Сандро.

— И что ты за человек? — возмутился Пьетро.

— Оставь меня, — приказал Фернандо, отталкивая Джованни, пытавшегося увести его подальше от проститутки.

* * *

Солнце уже вставало, когда Фернандо добрался до дома своей невесты.

Дверь была распахнута, он увидел, что Кармелина, стоявшая у очага, обернулась к нему, и прочитал в ее глазах немой вопрос.

Он вошел и сел за стол.

— Поесть что-нибудь найдется? — поинтересовался жених, не глядя на девушку. Кармелина не ответила. В дверях появился будущий тесть.

— Я оставил тебе молока, — сказал он, жестом приветствуя Фернандо. — А ты купил что-нибудь для праздничного стола?

— Да, сладости и подарок для Кармелины. Покупки принесут сегодня.

Тесть вышел. Фернандо выпил немного теплого парного молока с ломтем свежеиспеченного хлеба. Кармелина подошла к нему и посмотрела полными упрека глазами.

— Что задержало тебя до самого утра? — Она отставила чашку и прижалась к нему. — Почему не пришел вчера?

— Ну так, разные мужские дела… Сидели с солдатами на пляже, они рассказывали всякие истории… Знаешь, в таких случаях время летит незаметно…

Поначалу, когда он познакомился с Кармелиной, то с трудом лгал ей. Теперь же лишь слегка удивлялся наивности, с какой она верила всему, что он сочинял. Ему даже захотелось добавить: «Уж не думаешь ли ты, будто изменяю тебе?»

— Сколько было солдат? — спросила Кармелина.

— Пятеро или шестеро.

— И все придут на свадьбу?

— Конечно, — ответил он, ни иная — Пойду помогу твоему отцу управиться со скотиной.

Он не мог оставаться с нею наедине. Она продолжала бы расспросы, а потом стала бы рассказывать, как готовится к предстоящему торжеству. И все же ему незачем расстраиваться из-за свадьбы. Кармелина в самом деле славная девушка, мастерица на все руки, и бедра широкие — детей хорошо рожать. Она ни разу за свою жизнь не болела, напомнил он себе, и ни одного дня не сидела без работы. Лучшей жены и не найти. А кроме того, пришло наконец время образумиться. Не может ведь он всю жизнь бегать за юбками Бегать за юбками? Он остановился, покачал головой и усмехнулся. За Арианной, если уж на то пошло.

Он направился в хлев, и они с тестем вывели оттуда двух быков. Хлев просторный, в нем помещался еще десяток коров и телят.

— Доволен приданым, Фернандо? — спросил тесть. — Ферма Сан-Вито, двести овец и половина всего скота.

— Очень доволен, спасибо, спасибо.

Фернандо повел животных на пастбище и, услышав шаги Кармелины, поспешившей за ним, обернулся.

— Пойду с тобой, — сказала она, улыбаясь, и взяла его за руку.

Они отвели скотину на холм. По дороге Кармелина во всех подробностях рассказала ему, какой завтра будет праздничный стол. Он не мог сердиться на нее. Невеста ведь так ждала этого события. Пройдет всего один день, и он станет женатым человеком. Завтра будет проверять упряжь, убранство и лошадей, которых запрягут в коляску.

Чистя на току лошадь, он слышал доносившийся из дома громкий смех женщин, примерявших подвенечный наряд. Для них день свадьбы Кармелины становился большим праздником. Самый упитанный барашек, какой найдется у Дженнаро, каплуны, голуби и всякая прочая благодать, приготовленная к столу, — все это сулило настоящий праздник живота. А ведь в этих краях мясо видели не чаще четырех раз в году. Даже в таких состоятельных семьях, как у Кармелины, его ели только дважды в неделю.

Женщины ждали свадьбу с нетерпением потому, что в этот день они могли не только вдоволь поесть, но еще и развлечься, принарядиться, дать невесте немало коварных советов, поболтать, потанцевать в саду под деревьями и даже позволить поухаживать за собой.

А вот он не мог заставить себя радоваться. Не мог вообразить Кармелину в подвенечном наряде. Сколько ни старался, более отчетливо виделась она ему в будничной темной шали и в простом, затрапезном платье. Он хорошо представлял ее у очага или баюкающей ребенка, которого она укладывает в семейную постель между ним и собой, словно преграду для удовлетворения его мужских потребностей, представлял, как лениво ставит она на стол плохо сваренный суп, слышал ее упреки: опять задержался с приятелями в таверне…

Фернандо перестал скрести лошадь.

Он даже не заметил, как Кармелину в его голове вытеснил образ Арианны — в белом чудесном платье, она смеялась над ним, удаляясь.

Лейтенант со вздохом присел на скамейку и поднял глаза к небу, словно выискивая какой-нибудь знак, который указал бы ему, что делать. Ни малейшего дуновения ветерка, ни шороха листьев. А когда опустил глаза, увидел лишь шкуру барана, только что освежеванного тестем для праздничного стола.

— Устал, Фернандо? — спросил вдруг тесть, слегка тронув его за плечо. — Может, стоит поспать немного?

— Нет, не беспокойтесь. Сегодня лягу пораньше. — Он не посмел взглянуть старику в лицо. Он чувствовал себя подлецом. — Я принял решение, — добавил Фернандо, помолчав немного, — женюсь на Кармелине и послужу в армии еще два года. А когда вернусь, останусь с вами насовсем.

— Возвращайся как можно скорее. У меня, кроме тебя и Кармелины, никого нет. Этот дом ваш, скотина тоже. Завтра тебе уже придется почувствовать себя главой семьи. Я слишком стар, — закончил тесть, вытирая ладони о широкие штаны.

Фернандо промолчал. Его внимание привлекла дорога, вернее, солдат из свиты маркизы Россомаинн, который галопом несся по ней.

— Добрый день, лейтенант! — приветствовал прибывший. Его лошадь тяжело дышала.

— Что вам нужно?

— Маркиза просит как можно скорее приехать к ней.

— Как можно скорее? — удивился Фернандо.

— Да, немедленно.

— Хорошо, переоденусь и поедем. Дай что-нибудь попить этому парню, — попросил он тестя.

* * *

Приехав в охотничий заповедник, падре Арнальдо застал Арианну и Марио уже верхом на лошадях. Они собирались отправиться на прогулку в лес. Девушка сияла от радости, и, глядя на нее, священник почувствовал, как развеивается его печаль. Слуга подвел еще одну лошадь, падре оседлал ее и присоединился к молодым людям.

Проезжая по лесу, Марио рассказывал девушке немало интересного про каждого встречавшегося зверя, про его жизнь и повадки, про то, как появляется потомство. Особенно обращал внимание на тех животных, которых девушка видела прежде только на картинках, потому что на Тремити они не водились. Он указал ей на лису, перебежавшую дорогу с поднятым хвостом, попробовал вытащить из кустов дикобраза, чтобы она могла рассмотреть его, потом вспугнул диких уток, плескавшихся в небольшом пруду. Арианна всем восхищалась, радостно вскрикивая, как ребенок, которому показывают что-то новое, невиданное прежде.

Падре Арнальдо, словно зачарованный, наблюдал за нею. Он счастлив был видеть ее озаренной радостью и чувствовал себя виноватым перед ней. Как мог он допустить даже мысль разрушить счастье молодых влюбленных, обменяв их любовь на свою церковную карьеру?

Цокот копыт прервал волшебную прогулку. Какой-то солдат подъехал к Марио и вручил ему конверт. Ожидая ответа, посыльный удерживал тяжело дышавшую лошадь. Марио прочитал бумагу; и на лице его отразилось недовольство. Он подъехал к Арианне, ласково коснулся ее щеки и сказал:

— Прелесть моя, вынужден покинуть тебя. Но я скоро вернусь. Обещаю!

Арианна крепче сжала поводья и вопросительно посмотрела на Марио.

Он подъехал к падре Арнальдо:

— Монснньор Дзола, поручаю вам Арианну. Мне нужно ехать. Генерал приказывает срочно явиться к нему. А вы продолжайте прогулку или поезжайте в охотничий домик, там для вас готовят обед. Я скоро вернусь. И после обеда, если хотите, можем снова отправиться в лес.

— Спасибо, маркиз, мы подождем вас, — ответил падре Арнальдо.

Поравнявшись с Арианной, Марио шепнул ей:

— Подари мне улыбку! Она так нужна мне!

Девушка с трудом улыбнулась ему. Глаза ее блестели.

Марио пришпорил коня, но Арианна не двинулась с места, не обернулась ему вслед. И вдруг ее охватил такой сильный беспричинный страх, что захотелось кричать. Она развернула коня и с тревогой посмотрела на дорогу, но Марио уже исчез — его поглотила густая чаща. Слышался только далекий цокот копыт. Вскоре и он слился с ударами ее сердца. Отчего ее сердце бьется так сильно? Отчего? Марио ведь уехал совсем ненадолго…

Голос падре вывел ее из задумчивости.

— Дорогая, что будем делать? Вернемся или продолжим прогулку?

— Побудем еще немного в лесу, — предложила она.

— Хорошо.

Она пустила своего коня бок о бок с лошадью падре, но ехала склонив голову, уставившись на лошадиную гриву. Заметив, как расстроилась Арианна, священник вскипел гневом. Несомненно, этот срочный вызов к генералу устроила маркиза. Она не теряет времени. Падре Арнальдо посмотрел на девушку. Очевидно, женский инстинкт не обманывает ее — Марио вернется нескоро. Он вынужден будет повиноваться приказу генерала, с которым договорилась маркиза. Тот отзовет маркиза с Тремити на материк, это же ясно.

Голос Арианны отвлек его от горьких раздумий.

— Простите меня, падре, — попросила девушка, не оборачиваясь.

Она говорила тихо, с трудом сдерживая слезы. Священник нахмурился:

— За что, дорогая?

— Простите, что заставляю вас скитаться по лесу. Но мне не хочется возвращаться в охотничий домик. Я боюсь, что маркиза приедет туда. Не нравится мне эта женщина. Я, наверное, неблагодарное существо, раз так плохо отзываюсь о нашей благодетельнице?

— Не терзайся, дорогая. Я тоже сейчас не расположен хорошо отзываться о ней. Она человек не очень-то порядочный, — он горько усмехнулся. — Как видишь, и я существо неблагодарное. А ведь это очень плохо, я должен любить всех людей, он вздохнул и печально добавил: — Это тяжкое бремя, которого ты, к счастью, не таешь А я — священник.

Девушка с тревогой посмотрела нс него:

— Может, вам нездоровится, падре?

— Нет, нет. всё в порядке. — Помолчав немного, он добавил. — Мне тоже не хочется возвращаться туда. Нет никакого желания еще раз сталкиваться с маркизой, а там встреча вполне возможна.

— Что вы хотите сказать, падре? Не понимаю вас. Что означает «еще раз сталкиваться с маркизой»?

— Ничего, совершенно ничего. Подожди меня здесь. Я хочу переодеться. Верхом удобнее ездить в брюках, чем в сутане. Я на минуту загляну в дом и вернусь. Побудь здесь.

И он галопом ускакал от нее. Как же она счастлива, что у нее такой отец! И как он хорош собою… Марио, между прочим, тоже весьма недурен. Она гордилась, что может считать падре Арнальдо своим вторым отцом. Но сегодня он какой-то странный. Она никогда еще не видела его таким печальным, хотя он и старался изо всех сил скрыть свои чувства.

Что же случилось? Может, эта гарпия… При одной только мысли о маркизе она содрогнулась. Но прежде эта женщина так благожелательно относилась к ней… Девушка не понимала, почему маркиза внушает ей такой страх. Она не могла забыть, как та рассматривала ее на празднике. Только что в зубы не заглянула — как лошади на базаре. И при этом не скрывала досады. Зеленые глаза ее были неприступны и зловещи, будто лесная чаща после заката.

Арианна не спускала глаз с дороги, что вела к охотничьему домику, с волнением ожидая возвращения падре Арнальдо, и он вскоре появился — без сутаны, в брюках и легкой рубашке.

— Так лучше. Слишком жарко сегодня, — сказал он, поравнявшись с ней. — Побудем в лесу, пока не вернется Марио, он ведь станет искать нас. Слуга сказал, что видел карету маркизы — она направляется сюда. Нам надо скрыться. Ей не скажут, что мы тут. И, не застав нас, она вскоре уедет. Поэтому не расстраивайся, детка, воспользуемся полумраком в лесу. Там мы в надежном укрытии. А отчего ты так страшишься маркизы?

— Она пугает меня. У нее ледяные глаза. А вы почему не хотите видеть ее?

— Ну, я уже достаточно насмотрелся на нее. И вчера вечером, и нынешним утром. На сегодня хватит.

Он пришпорил коня, и Арианна последовала за ним. Священнику непременно нужно было поговорить с ней, но он не знал, с чего начать. И что, собственно, он может предложить ей? Уехать с ним и забыть Марио? Он должен объяснить ей, что появилась возможность разбогатеть, и тогда они смогут навсегда покинуть Тремити.

Но осмотрительно ли это будет с его стороны? Ведь как только он сообщит ей свой план, она сразу же поделится им с Марио. Если он вернется, конечно. И что же предпримет маркиз? Он может отвернуться и от падре, и от своей матери. Но разве нет никакого иного выхода? Марио способен принять решение и жениться на любимой Арианне. Но тогда он, падре Арнальдо, не получит денег.

Мучило и другое противоречие. Если его первейшее желание — выдать Арианну замуж за Марио, отчего же он тогда так противится их браку? Почему сразу же решил, будто это невозможно? Выходит, маркиза и его сумела убедить? Или он ослеплен этими деньгами? Он готов был разрыдаться от отчаяния и отступиться от всего. Но вдруг подумал, что у Марио могут быть и другие планы. Юноша легко поддается влиянию матери, а маркиза может посоветовать ему сделать девушку своей любовницей. Конечно, и в таком случае Марио способен создать ей роскошные условия для жизни, но он, падре, не может на такое согласиться. Нет, не может! Это было бы, с его точки зрения, подло.

Почему? Да потому, что с этой девушкой следовало обращаться как со знатной синьорой. Вот почему ему нужны деньги маркизы. И вот почему он опять оказался перед той же задачей — перед прежней дилеммой.

На берегу озера он предложил ей спешиться и немного отдохнуть.

— Знаешь, дорогая, мне нужно поговорить с тобой, — решился он наконец, когда они присели у дерева. — Ты любишь Марио, верно?

— Конечно, падре.

— Но ты отдаешь себе отчет, что означает все это для него?

— Я знаю, что у него будут трудности с маркизой.

— Не только с маркизой. Другие аристократы и даже королева наверняка воспротивятся этому браку. У Марио есть свои обязанности. Женившись на тебе, он нарушит их, и ему придется пойти навстречу серьезным опасностям.

— Каким опасностям, падре?

— Маркиза может лишить его наследства. Она испанская графиня, дочь гранда и невероятно богата. Сам же Марио ничего не имеет. А кроме того, маркиза может повлиять на генерала, и ее сына переведут в отдаленный гарнизон. Король тоже может разгневаться. Так что опасность вполне реальная.

Арианна задумалась. Она и не подозревала о подобных трудностях. Но в душе она верила, что Марио — человек сильный и безумно любит ее.

— Падре, вот увидите, Марио сумеет разрешить все проблемы. Кроме того, маркиза его мать. Не станет же она причинять своему сыну столько зла…

— Ему, возможно, и нет, но тебе — да, моя девочка.

— Вы пугаете меня, падре!

— По-моему, есть другой выход из положения. Давай обдумаем всё хорошенько. На днях я как раз получил известие, что архиепископ простил меня и мне будет возвращено мое состояние. Словом, я опять богат и могу покинуть Тремити.

— В самом деле, падре, вы свободны? И богаты? Как я рада за вас! Но это означает, что вы уедете отсюда, не так ли?

— И ты можешь поехать со мной. У тебя не будет больше никаких проблем. Мы можем путешествовать. Сможем отправиться в Неаполь, Милан. Купить дом в каком-нибудь городе, какой тебе больше понравится, а со временем ты выйдешь замуж. И все это можно сделать спокойно, без лишних волнений, никому не причиняя зла, без опаски. Знаешь, все это вполне реально. Но ты могла бы расстаться с Марио? — неожиданно спросил падре.

Арианна в изумлении подняла на него глаза. Потом после долгого молчания с волнением заговорила:

— Я люблю Марио. И если вдруг мне приходит в голову мысль, что я почему-либо больше никогда не увижу его, у меня перехватывает дыхание. А сейчас, когда можете уехать и вы и я расстанусь даже с вами, я просто в ужасе. Прошу вас, падре, не покидайте меня, не оставляйте! — и девушка бросилась ему на шею.

Падре Арнальдо, ощутив ее совсем рядом, почувствовал, как кровь прихлынула к вискам и бешено заколотилось сердце. Он замер, словно парализованный, задержав дыхание и крепко зажмурившись. Наконец он взъерошил девушке волосы и осторожно отодвинул от себя.

— Ну-ну, никто же не сказал, что я уезжаю. Будем считать, что я ничего подобного не говорил.

ЗАПАДНЯ

Арианна вернулась на Сан-Домино около полудня. Она устала от дороги, от жары, от чрезмерных волнений последних дней и сразу легла спать. Проснулась почти под вечер. Взяв стакан воды с лимонным соком, который приготовила ей Мария, она опустилась в кресло на веранде. Отпивая понемногу воду, она смотрела на противоположный берег, на материк, но ничего не видела: туман, висевший над морем, закрывал горизонт. А ведь там, за этой непроглядной завесой, лежал совсем другой мир, другая страна, другие люди, которых она не понимала.

Девушка сбежала по ступенькам в сад, огражденный кустами роз. Она внимательно, одно за другим осмотрела каждое растение. С роз, которые, когда она уезжала на бал, едва раскрывались, теперь уже осыпались почти увядшие лепестки. Ее розарий хоть немного, но изменился. Стоит ненадолго расстаться с чем-нибудь, подумала девушка, и замечаешь, как неумолимо все преображается. Но если постоянно находиться рядом, то изменения почти неприметны. Мать тоже, показалось ей, чуточку изменилась. Она сидела на веранде в черном платье и штопала чулки, но делала это не спокойно, как прежде, а то и дело поглядывая на дочь, и девушке показалось, будто та смотрит на нее, как на незнакомого человека.

А ведь прошло всего несколько дней.

Она пробыла в Торре ди Милето меньше недели. Конечно, за поездку и сама она тоже изменилась, надо ли удивляться, что мать заметила это. Вот и хорошо, решила девушка, искоса наблюдая за ней, теперь поймет меня, осознает, что значит долгие годы жить бок о бок с человеком и ощущать, что он чужой. А ведь она чувствовала это всякий раз, глядя на мать. И сейчас снова задалась вопросом: неужели эта женщина — ее мать? Как могла именно она родить ее, девушку, столь на нее не похожую ни обликом, ни характером?

Мать любила Лелу, но та… Та покинула и ее, Арианну, тоже. Девушка всхлипнула. Нет, она не должна плакать, приказала она себе. Наклонилась к розе и понюхала цветок, как любила делать Лела. Мать, словно угадав ее мысли, замерла с иголкой в руке и спросила:

— Не узнаешь свои розы?

— Пожалуй. — И, не глядя на мать, произнесла: — Прогуляюсь немного верхом. Хочется посмотреть на остров.

— Не стоит. Еще слишком жарко.

— Мне хочется покататься. Съезжу к отцу, посмотрю, что он делает.

— Ладно. Только будь осторожна с лошадью.

— Где он работает сегодня?

— В винограднике у скалы Дьявола.

Девушка вскочила в седло и направилась к маяку. Она пустила лошадь шагом и ехала, всматриваясь в окрестности. Лето выдалось засушливое, дождей совсем не было. Трава, некогда густая и высокая — по колено, вся выгорела под палящим солнцем. И сегодня оно тоже пекло так нещадно, что приходилось надвигать на глаза шляпу и щуриться, чтобы рассмотреть что-либо вдали. Легкий ветерок шевелил ворохи листьев и сухие травинки. Все вокруг выглядело поблекшим и увядшим, даже фиговые деревья и кусты олеандров. Однако для местных сосен, приспособленных к такому климату, жара не представляла никакой угрозы. Не приходилось опасаться и за розарий, потому что в цистерне еще оставалась вода. Падре Арнальдо оказался просто гением, когда при возведении нового дома рядом с их лачугой велел высечь в скале эту цистерну.

Теперь старую постройку использовали как кухню. Она получилась обширной, с камином и котлами, и мать готовила в них соусы и варенья или же грела воду для стирки и купания. Больше ни у кого в селе нет такого большого дома, порадовалась девушка. В нем размещались столовая, четыре спальни, ванная комната и большая гостиная. Напротив камина возвышался шкаф, который падре Арнальдо постепенно заполнял книгами, и рядом стол, за которым Арианна занималась, а Марта шила. Гостиная хорошо освещалась благодаря огромному окну и стеклянной двери на веранду. В жаркое время года девушка проводила здесь многие часы. Она сидела в одном из соломенных кресел с деревянными ручками и читала либо фантазировала, какой станет ее будущая жизнь.

Арианна услышала блеяние, лошадь навострила уши. Девушка крепче натянула поводья, зная, что при любом неожиданном шуме животное пугается. Две дикие козы выскочили из зарослей самшита и пересекли дорогу. Лошадь фыркнула, опустила уши и двинулась дальше медленным, но размеренным шагом. Козы выживали даже в самую сильную засуху. Они могли прыгать по каким угодно скалам, забираться в любые уголки в поисках хоть одной травинки. Могли питаться даже ежевикой, а потом спускались к морю и утоляли жажду — единственные на острове живые существа, которые могли пить соленую воду и потому спокойно переносили отсутствие дождей. Жители острова, напротив, весьма тревожились, видя все вокруг выжженным.

Дождя не было с того самого дня, когда молния убила Лелу. Воды оставалось все меньше, и даже для приготовления пищи сельские женщины носили ее из цистерны в аббатстве. Иногда кто-нибудь из соседей просил у них ведро воды. Мать давала, но очень неохотно и всегда ворчала:

— Сделайте себе такую же цистерну. Заставьте своих мужей. Зимой вместо того, чтобы резаться целыми днями в карты, пусть вырубят в скале цистерну.

Мать жила в постоянном страхе: вдруг чего-то не хватит, даже когда воды и еды бывало вполне достаточно. Отец смеялся над ее опасениями и, если она сердилась, говорил:

— Жаловаться, когда есть все необходимое для жизни, означает гневить Бога.

Но поучая соседей, мать была права. Бедняки нередко потому и бедны, что привыкают к своей бедности, как к удобной кровати. Люди завидовали, что у семьи управляющего такой дом. И конечно, завидовали несправедливо. Ведь жилище для них построил падре Арнальдо. Но и они, если бы захотели, тоже могли бы сами расширить собственные дома, пристраивая по комнате каждый год. Камней на острове сколько угодно, песка тоже. Однако крестьяне предпочитали зимой сидеть за картами в таверне, потягивая вино, а их жены — судачить у очага. Вроде и делом не заняты, могли бы поработать, но, видимо, не желали, и потому в бедных домах нередко имелась только одна комната.

Вздохнув, Арианна осмотрелась. Гудели пчелы, стрекотали цикады, летали в поисках воды стрекозы и удивительно красивые бабочки. Любуясь природой, девушка постоянно возвращалась мыслями к Марио. Она ме могла понять, почему маркиза отвергает ее. Неужели только из-за того, что она из простого народа? Это объяснил ей падре Арнальдо, втолковывала и Марта, но ей почему-то казалось, что такое могло относиться к кому угодно, но только не к ней.

И сейчас тоже, покачиваясь в седле, она размечталась — представила себе, как обнимает Марио. Никто никогда ни слова не говорил ей о физической близости с мужчиной. Лела упоминала лишь о поцелуях с Антонио, да и в романах, которые она читала, любовники тоже только целовались. И ей хотелось только целовать Марио, мечталось ощутить его объятия, его тепло, его губы, его дыхание… Но Марио был далеко. Он исчез, даже не попрощавшись с нею. Прислал записку: «Уезжаю, но увожу с собой твой образ. Скоро вернусь. Море поцелуев».

Скоро, скоро… Но когда? Хотя, если разобраться, прошло ведь всего несколько дней после его отъезда. Наверное, какие-то учения с солдатами, решила она.

Но если он не приедет сегодня, она не уснет, она вообще не сможет жить дальше!

Она придержала лошадь. Ее осенило вдруг — ведь это же означает, что она утратила свободу! Если для того, чтобы уснуть, чтобы жить дальше, совершенно необходимо видеть Марио, если несколько часов разлуки кажутся ей вечностью, значит, она уже утратила свободу и целиком зависит от него. Походит на жеребенка в загоне, который настойчиво пытается перепрыгнуть изгородь, стремясь к матери. Упрямо пытается, пока не падает без сил. И едва приходит в себя, опять поднимается, и без конца вновь и вновь рвется вперед, стремясь одолеть изгородь. Но вот приходит человек, открывает загон, впускает к нему мать, жеребенок бросается к ней и сосет молоко. А лошадь, пока тот жадно пьет, неторопливо облизывает его. Потом, радуясь матери и молоку, жеребенок издает громкое ржание и несется по лугу. А лошадь тем временем пощипывает неподалеку траву.

Сколько раз видела она подобную сцену. Но лишь теперь поняла ее смысл: лошадь и жеребенок были счастливы, только когда были вместе. И она тоже вдали от Марио, в разлуке с ним чувствовала себя запертой в загоне. Нет, никогда в жизни она не будет счастлива без Марио!

Глаза наполнились слезами. Ох, Марио, как же ей недостает его! Где он? Когда примчится обнять ее? Она утерла слезы.

До знакомства с Марио ей вполне хватало общества падре Арнальдо. Она радовалась прогулкам в лодке и на лошади. Любила фантазировать, как бы уехать с Тремити, попасть на материк, на какой-нибудь большой праздник, познакомиться с молодыми людьми, которые приглашали бы ее танцевать, дарили бы цветы и спорили бы друг с другом, кто поведет ее в театр, а Марта давала бы советы, как держать кавалеров на расстоянии.

Девушка доехала до Кала дель Сала и, увидев фра Кристофоро, удившего рыбу, остановила лошадь. Монах положил удочку, прыгая по камням, выбрался на берег и, улыбаясь, направился к ней.

— Какая приятная неожиданность, Арианна!

— Добрый день, фра Кристофоро! Если такая засуха будет продолжаться, что же нам делать дальше?

— Что Богу будет угодно. Не отчаивайся, дорогая.

Она сошла с лошади и привязала ее у дерева, опустилась на прибрежный камень и, сняв туфли, окунула ноги в воду. Фра Кристофоро присел на соседний камень и какое-то время молча посматривал на нее. Девушка выглядела печальной. Поездка на материк лишила ее улыбки, и монаху хотелось понять почему.

— Отчего сегодня такая невеселая? Не понравилось на балу? Устала? А где же падре Арнальдо?

— Он уехал в Неаполь. Вернется через несколько дней, — ответила Арианна.

— И потому грустишь? Но здесь же остался я. Давай не будем терять зря времени и позанимаемся французским.

Какой заботливый и добрый этот фра Кристофоро! Всегда умеет развлечь ее и чему-нибудь научить. «Любовь и знания — что еще нужно детям Божьим, — постоянно повторял он. — Учись и люби всех, кто встретится на твоем пути, и это доставит тебе радость и поможет жить беспечально. Всегда помни об этом, Арианна».

Она посмотрела на монаха. Он сидел, сложив руки на коленях. Скорбное лицо его заросло седой бородой. Он улыбался ей.

— Спасибо, что вы есть на свете, фра Кристофоро, большое спасибо.

— Моя девочка, нужно благодарить Господа.

Она посмотрела вдаль:

— Фра Кристофоро, вы хорошо знаете падре Арнальдо, верно?

— Конечно, дочка.

— Как, по-вашему, если архиепископ простит его и он сможет вернуться в Неаполь, как он поступит?

Фра Кристофоро ответил не сразу.

— Думаю, он был бы счастлив, если б такое случилось.

— А он вернется на Тремити? Я хочу сказать, если покинет аббатство, то сможет приезжать к нам сюда, хотя бы просто отдохнуть?

— Конечно, только на несколько дней. Но навсегда он тут не останется, если ты это имеешь в виду. В таком случае здесь ему было бы плохо. Он ведь монсиньор. И у него должна быть другая жизнь.

— Как вы думаете, если уедет, забудет нас? — едва слышно проговорила девушка, глада на монаха.

— Нет, конечно, не забудет. Он станет писать, интересоваться всеми нами, — и гладя ей прямо в глаза, добавил: — Думаю, для тебя было бы лучше, если б он покинул Тремити.

— Нет, нет, не говорите так! Он должен, должен остаться.

Монах поднялся.

Он уже давно ждал подходящего случая серьезно поговорить с ней, и теперь не стоило его упускать.

— Ох, дорогая! Боже милостивый! Думаешь, это хорошо, что ты провела всю свою жизнь вот здесь, среди скал, общаясь только с лошадьми, соснами, чайками и твоими любимыми альбатросами?

Девушка продолжала смотреть вдаль. Когда фра Кристофоро вдруг повышал голос, а они оказывались одни, она не пугалась. Обычно с детства в присутствии других людей, если она делала что-то не так, ему стоило лишь строго взглянуть на нее, как она сразу же все понимала. Одним только взглядом он умел выразить упрек или одобрение. Вот и сейчас он строго смотрел на нее и даже повысил голос, но она не испугалась. Напротив, ощутила себя взрослой. Наверное, так чувствовала себя ее мать, споря с отцом, хотя при этом они часто переходили на крик. Просто Мария нисколько не боялась мужа и любила поспорить.

Фра Кристофоро продолжал:

— Так или иначе, знай: напрасно мечтаешь удержать здесь падре Арнальдо, точно так же тщетны все твои мечты о Марио, даже если твоя матушка и Марта вселяют в тебя какую-то крохотную надежду. Марио Россоманни — маркиз, а ты — дочь управляющего. И не должна забывать об этом. Сейчас тебе кажется все незначительной преградой, потому что тебе неведомы общественные условности, которые определяют поведение мужчины. Дочь управляющего не может стать женой маркиза. Такое никак невозможно, просто немыслимо. Только чудо могло бы помочь маркизу жениться на тебе, запомни это хорошенько.

Монах остановился, поняв, что говорит жестокие, хотя и верные слова и звучат они слишком резко. Спустя минуту он продолжал уже иначе, спокойнее, стараясь смягчить тон. Он вовсе не собирался говорить со злобой, а хотел только раз и навсегда развеять ее иллюзии.

— Послушай меня, дорогая, я был твоим учителем и хочу твоего счастья. Я как никто желаю тебе счастья и поэтому не стану советовать вступать на опасный путь, который приведет тебя к беде. Веришь мне?

— Верю, — ответила девушка, понурив голову. Слезы ручьем текли по ее щекам.

— Поговорим о маркизе, — отеческим тоном продолжал фра Кристофоро, взяв ее за руки. — Так вот, знай — при всем желании маркиз не может жениться на девушке из народа. Его родственники и другие аристократы никогда не допустят этого. Сам король запретит подобный брак. Ведь подобное событие подорвало бы устои всей системы, на которой держится высший свет. Особенно после революции во Франции. Для человека из низов закрыт вход в аристократические круги. Разве тебе не известно, что у них совершаются браки между двоюродными братьями и сестрами? Это способ сохранить чистоту рода, целостность семьи, укрепить свое сословное положение. В прошлом, когда устои общества считались прочными и надежными, может, и была какая-то совсем крохотная надежда на такой брак, но в наше время…

— Но Марио любит меня! И сделает все, чтобы жениться на мне. Он сам сказал это! — она с укоризной посмотрела на монаха.

— Я убежден, он любит тебя, и верю, что хочет жениться. Но он — мечтатель, как и ты! Очень скоро маркиз столкнется с действительностью: он может любить тебя, может сделать тебя своей любовницей, но жениться вынужден будет на аристократке. Это неизбежно. Ты хотела бы стать его любовницей? Чтобы он навещал тебя лишь время от времени, а может, даже всего раз в год? Разве именно это тебе нужно?

— Нет, ни за что на свете! Мне не нужен любовник! Я хочу всегда быть с ним!

— Тогда, если хочешь выйти замуж, следует забыть про Марио Россоманни. Придется выбрать другого мужчину, — торжественно заключил фра Кристофоро.

— И что это может быть за мужчина? Какой-нибудь крестьянин? Кто-нибудь из наших пастухов? Или солдат из гарнизона, который приведет меня в свой жалкий дом и заставит наплодить ему кучу детей? Я растолстею и подурнею. Этого вы желаете мне?

— Нет, дорогая, не этого. Понимаю, что тебя мучает. Все можно как-нибудь уладить. Ты мота бы, например, поехать на какое-то время к моей тетушке, в Фоджу. Пожила бы у нее. Там могла бы встретить какою-нибудь славного молодою человека, который захочет жениться на тебе. Может быть даже, это окажется сын какою-нибудь коммерсанта, достаточно состоятельный, который не станет претендовать на приданое.

— И все же вам, если вы любите меня, надо поговорить с падре Арнальдо. Он должен найти какое-то решение. Я хочу выйти замуж только за Марио! — воскликнула Арианна, решительно поднимаясь.

— Падре Арнальдо не Господь Бог! — сокрушенно произнес монах, снова взяв ее за руку. — Ты обязана, дорогая, понять это, иначе загубишь собственную жизнь.

— Но меня нисколько не интересуют все эти рассуждения. Я готова загубить свою жизнь. Я не могу жить без Марио! — Она высвободила руку. — Мне нужен Марио! — Девушка подошла к лошади и отвязала поводья.

— Но это же безумие, дорогая, приди в себя! — Однако она уже вскочила в седло. — Куда же ты?

— Не знаю. Мне надо побыть одной, подумать.

— Не сердись на меня, прошу тебя. И не плачь. Я говорил с тобой так только потому, что желаю тебе добра, запомни это, дорогая. И не забывай, что фра Кристофоро любит тебя.

— Да, я знаю. Спасибо. Но я хочу жить по-своему.

— И я желаю тебе этого. Ну а не получится по-твоему, не суждено сбыться радужным мечтам, тогда пусть у тебя будет такая же ясная и спокойная жизнь, как у меня.

Арианна повернула коня на восток и пришпорила его. Фра Кристофоро смотрел ей вслед и, когда она скрылась за соснами, тяжело опустился на камень. Он возненавидел самого себя за то, что решился поговорить с ней. Боже, как все сложно в отношениях мужчины и женщины! Похоже, они вступают в противоречие со множеством правил и не позволяют жить в мире с другими людьми.

* * *

В белом платье, с распущенными по плечам волосами, в широкополой шляпе Арианна направилась в бухту Тонда — просторный круглый водоем, отвоеванный морем у скал, поднимавшихся здесь на пять-десять метров.

Попасть сюда со стороны моря можно только через узкий сводчатый проход, в который едва протискивается небольшая лодка, а по суше — лишь по извилистой тропинке, спускающейся по изрезанной трещинами крутой скале, и для этого нужны определенная ловкость, а также знание, куда ступить. И всегда надо быть готовой ухватиться за известняковые выступы. А любой, кто укроется на лодке в этой закрытой со всех сторон бухте, не будет виден ни с моря, ни с суши.

Именно поэтому они с Марио выбрали эту бухту для своих будущих любовных встреч. И сейчас Марио назначил ей свидание в этом укромном месте, где он хотел остаться с нею наедине. Наконец-то, впервые после праздничного бала, они побудут одни. Маркиз прислал ей письмо из Неаполя: «Буду на Тремити 30 сентября. Жду тебя в нашей волшебной бухте к вечеру. Приходи непременно, прошу тебя, любовь моя, приходи непременно!»

После приема на вилле маркизы прошло две недели. Целая вечность для нее. Она читала и перечитывала письмо от любимого сотни раз. И для него тоже время тянется бесконечно, думала она. Значит, любит ее, любит!

С радостными восклицаниями кружилась она по комнате перед изумленной Мартой и с волнением готовилась к свиданию. Накануне ночью почти не спала. Просто не могла уснуть, столько мыслей бродило в голове, а главное, нужно было обдумать, что она скажет ему. Она представляла, как он обнимет ее, поцелует, приласкает, шепнет что-то ласковое. А она? Она доверится своему инстинкту. Главное — увидеть его лицо, услышать его страстный голос, ощутить его тепло. И дыхание. Ох, как ей нравилось его дыхание с легким ароматом табака. Боже, дай ей дожить до той восхитительной минуты, когда он заключит ее в свои объятия!

Было около шести часов вечера, солнце уже клонилось к закату. Тысячи цикад, укрывавшихся в кустарнике, издавали свой монотонный и непрестанный стрекот, а листья лавра, самшита и молочая, в отличие от легкого шелеста сосен, испускали почти металлический звук, едва до них долетал сентябрьский бриз. Из-под ног ее при каждом шаге разлетались крупные мухи, и по горячей земле шныряли ящерицы, некоторые в изумрудных крапинках. По крутым склонам прыгали дикие козы. Они давно уже привыкли к ней и не боялись ее. И все же Арианна чувствовала себя очень одинокой. В этот солнечный день ее почему-то мучило какое-то неясное чувство, похожее на страх. Она опасалась, что при свете дня кто-нибудь наблюдает за ней, видит ее. Если только какая-нибудь женщина, либо рыбак, либо парень из села заметят ее совершенно одну в бухте Тонда или обнаружат, как подплывает на лодке Марио, она тотчас станет мишеиью для сплетен по всем островам.

Опасение было столь велико, что она не решилась спуститься на самый берег, к воде, а остановилась на крутом склоне и взглянула вниз — там никого не было, но она пристально, камень за камнем, осмотрела всю бухту — никого. Быстро прошла обратно и поднялась на самый высокий в окрестностях утес и оттуда еще раз внимательно оглядела всё вокруг — нигде ни души.

Девушка не спеша вернулась на прежнее место, принялась спускаться, готовая в любую минуту ухватиться за камни, и в какой-то момент остановилась. Ей не хотелось идти к воде, и она решила пока остаться тут, на крутом склоне, нашла неподалеку углубление в скале и уселась там. Отсюда хорошо видна вся бухта и легко заметить лодку Марио, когда она появится.

Арианна задержала взгляд на волнах, захлестывавших проход в бухту и осыпавших скалистый свод серебряными кружевами брызг. Казалось, все вокруг создано для прибежища сказочных нимф. Или, быть может, для укрытия беглых каторжников? И вспомнив истории, которые рассказывал фра Кристофоро, девушка подумала о том, сколько же контрабандистов или пиратов заплывало сюда, стремясь избежать нескромных глаз морских путешественников или жителей острова. И может, они даже вырыли в неприметном уголке бухты какой-нибудь туннель или пещеру, где прятали свою добычу.

Арианна принялась тщательно оглядывать каждый утес, каждый камень, каждую трещину, что испещряли склоны скал. Некоторые из них вполне могли бы оказаться отличным проходом в пещеру. Особенно ее внимание привлек большой грот, обращенный на север. Жители острова рассказывали о сказочных сокровищах, спрятанных где-то в глубине острова, только никому не удавалось отыскать их. А может, людям просто хотелось, чтобы сокровища так и оставались легендой, и они даже не искали их, дабы не разочароваться.

Шорох в кустах заставил девушку вздрогнуть. Она прижалась к стене в своем углублении и замерла. И вдруг услышала чей-то шепот:

— Синьорина, синьорина, это я, выходите!

Арианна осторожно выглянула из укрытия и посмотрела в сторону, откуда послышался голос. Она увидела Анджело, адъютанта Марио.

— Я здесь, идите сюда, — сказала девушка, оставаясь на месте. Солдат приблизился.

— Добрый вечер, синьорина. Я приехал к вам с известием от маркиза.

— Что случилось? — встревожилась она.

— О, ничего, не беспокойтесь, — солдат говорил с ярко выраженным неаполитанским акцентом. — Капитану пришлось срочно уехать, он получил приказ короля прибыть в Неаполь.

— В Неаполь? Так далеко?

— Приказ есть приказ, синьорина.

— А когда вернется?

— Через несколько дней.

— Через несколько дней? Но Неаполь так далеко!

— Не так далеко, как кажется.

— А что еще он велел передать? Какое известие?

— Синьор маркиз послал меня сказать вам, что все время будет думать о вас в разлуке, а вы должны сейчас же вернуться домой. Капитан постарается приехать как можно скорее. Он обещал писать вам письма. Он будет вкладывать их в конверт на мое имя, и я доставлю их вам, как только получу.

— Понятно, станете нашим вестником любви, — улыбнулась девушка. — Спасибо, Анджело.

— Но вы, синьорина, поскорее возвращайтесь домой, не оставайтесь тут одна, это опасно.

— Почему опасно? Я родилась и выросла на этом острове.

— Да, но знаете… Всякое бывает… Змея, например…

— Я не боюсь змей, а когда вижу, отгоняю камнем.

— Но все же вам лучше побыстрее вернуться домой.

— Хорошо, сейчас потороплюсь. Идите, идите.

Оставшись одна, она съежилась в своем укрытии и обхватила руками колени. Ей хотелось рыдать, кричать, бросить вызов судьбе, которая всякий раз, когда близился какой-нибудь счастливый миг в ее жизни, сразу же воздвигала перед ней преграду. Сегодня должна была состояться их первая встреча наедине, первая любовная встреча. Но Марио сейчас на пути в Неаполь. А она сидит тут одна и смотрит на волны, что разбиваются у входа в бухту.

И все же не следует плакать, а нужно набраться терпения и ждать. Как часто падре Арнальдо говорил ей: «Твой, дорогая, недостаток — нетерпение. Надо бы научиться ждать, надо воспитать в себе столь ценное качество — терпение». Да, конечно, он, как всегда, прав. И теперь именно тот самый случай, когда необходимо именно умение ждать, а значит, и терпеть.

Но вдруг девушка увидела, что в бухту заходит лодка.

Сердце забилось от волнения.

Увы, ей тотчас же пришлось разочароваться.

Это оказался Сальваторе, слуга падре Арнальдо.

Войдя в бухту и заметив Арианну, он сразу же повернул обратно к выходу, жестами объяснив, что будет ждать ее на пологом берегу за бухтой, пусть она спустится туда с другой стороны утеса, и он отвезет ее домой.

Девушка направилась вверх по тропинке, чтобы спуститься по другую сторону утеса на пологий берег, как вдруг увидела впереди чей-то силуэт и услышала торопливые шаги. Ужасно перепугавшись, она затаила дыхание, но сердце сразу же заколотилось так часто, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Кто это может быть? Несомненно, какой-то недоброжелатель. Иначе встречный поздоровался бы с ней. А тот, увидев, что она поднимается наверх, сразу скрылся. Наверное, спрятался в кустах и ждет ее, подумала Арианна. Лучше пойти другой тропинкой.

Она посмотрела вниз, на воду. Нет, нет, отсюда она не рискнет прыгнуть — слишком высоко, и дно каменистое. Туда можно спуститься только по очень крутой тропинке, но это опасно, там ее могут убить, и никто не придет на помощь, ведь Сальваторе ждет на берегу с другой стороны. Иного выхода нет — придется подняться по тропинке на самый верх утеса.

Дрожа от страха, она двинулась дальше и на самом верху вдруг увидела в кустах трех монахов.

Они поднимались с колен, словно после долгой молитвы. Девушка успокоилась. Но лишь на мгновение. Страх опять охватил ее, потому что монахи выглядели как-то странно — в черных тряпичных масках с отверстиями для глаз.

Арианна замерла. Отчего это вдруг монахи стали прятать свои лица? И зачем сидят здесь в кустах? Охваченная ужасом девушка взглянула вниз, на пологий берег, где хотел подождать ее Сальваторе. Там виднелась только его лодка. А где же сам он?

Между тем монахи, пригнувшись, приближались к ней, явно стараясь окружить. Она оказалась в западне! Не помня себя, девушка бросилась назад и принялась быстро, едва ли не бегом спускаться по крутой тропинке, цепляясь за камни, чтобы не сорваться. Увидев, что монахи преследуют ее, она закричала:

— Сальваторе, на помощь! На помощь!

— Иду! Иду! — откликнулся Сальваторе.

Тогда двое монахов повернули обратно и крикнули третьему:

— Уходи! Уходи!

Но тот нагнал девушку и сильно толкнул ее, она упала и покатилась вниз, несколько камней полетели следом за ней. Все же она сумела зацепиться за какой-то острый выступ, ухватилась за него обеими руками и закричала. Подняв голову, она увидела совсем рядом со своими пальцами сапоги догнавшего ее преследователя и услышала, как другие монахи кричат ему:

— Да уходи же!

И тут раздался голос Сальваторе, звавший Арианну. Услышав его, монах хотел было убежать, но передумал и изо всей силы топнул сапогом по рукам девушки. С душераздирающим криком она полетела вниз.

А монах не заметил, что за его спиной стоит Сальваторе, видевший, как он сбросил Арианну. В тот же момент Сальваторе со всей силой вонзил ему в спину кинжал, тотчас извлек его, толкнул раненого на камни и с яростью всадил клинок еще раз — в грудь, чтобы убить наверняка. Затем быстро выдернул окровавленный кинжал, сунул в ножны и сорвал с монаха капюшон и маску.

Лейтенант Бандинелли! Проклятый негодяй! Сальваторе схватил капюшон и с гневом заткнул им открытый рот мертвеца. Он посмотрел вниз.

Девушка покачивалась на волнах.

Сальваторе, не раздумывая, бросился в воду, выбрался на поверхность, подхватил девушку и отнес к ближайшему камню, выступавшему над водой. Арианна была без чувств. Струйка крови текла по шее. Сальваторе приложил ухо к груди, сердце билось — еще жива! Он с тревогой осмотрел ее. Левая рука сломана, плечо окровавлено, другая рука в кровоподтеках, на лице и на шее множество ссадин и царапин.

А ноги? Он хотел было приподнять юбку, но не посмел. Он не смеет сделать этого. Будь она в сознании, разве позволила бы? Да и какой смысл искать другие раны, он ведь не врач. Он должен как можно скорее отнести ее в безопасное место. Вот что он должен сделать.

ИНТЕРМЕЦЦО

Этой ночью я тоже вернулась в гостиницу поздно. Взглянула на циферблат — без четверти час. Я заснула, думая о покушении на Арианну и об ужасе, который она пережила. Мне опять снились страшные сны. Я беспокоилась о своей дочери. Мысль о ней постоянно терзала меня.

Приснилось, будто она вернулась домой с ужасной раной на голове, ее глаза закрывает окровавленная повязка, она идет, протянув вперед руки, и зовет меня. Я проснулась в холодном поту, охваченная гнетущим кошмаром. И решила снова попытаться разузнать хоть что-нибудь о ней.

В Рим позвонить я не могла — так рано учреждения еще закрыты. Я вспомнила, что моя подруга Сюзанна Айзек, известная журналистка, аккредитована в Иерусалиме и у нее есть доступ ко всем важным источникам информации. Однако с Иерусалимом тогда еще не было простой телефонной связи. Пришлось ждать семи утра, пока появился администратор гостиницы. Сюзанны не оказалось дома. Мне ответила молодая американка, гостившая у нее. Она посоветовала перезвонить днем. Я попросила ее разыскать Сюзанну и оставила свой телефон.

Между тем тревога в моей душе все росла. Я не сомневалась, что сон окажется вещим.

В восемь тридцать в Министерстве иностранных дел в Риме мне ответил полусонный охранник. В десять появился секретарь министра, и в одиннадцать удалось наконец поговорить с самим министром. Он пообещал разыскать Сюзанну. Тем временем я снова звонила в Иерусалим, Тель-Авив и Нью-Йорк, чтобы узнать, где живут родители Сюзанны.

После целого дня разговоров, в течение которого я переругалась со многими служащими и телефонистками, я наконец разыскала подругу. Она ничего не знала о моей дочери, но просила не волноваться, потому что столь долгое отсутствие сведений о человеке вполне нормально для этих стран из-за плохой связи с ними, и я чуть-чуть успокоилась.

Обессиленная, я прилегла отдохнуть хоть на полчаса, потому что еще хотела перекусить и снова отправиться к Виргинии.

Когда я шла по неблизкой дороге к селению Сан-Никола, меня вновь охватила тревога, и я ускорила шаги. Мне захотелось немедленно расспросить Виргинию, что могло случиться с моей дочерью, ведь если она ясновидящая, то должна знать это. Запыхавшаяся, взволнованная, подошла я к лестнице, что вела наверх к площади у собора, и тут, у входа в него, увидела Виргинию. Она куталась в просторную белую шаль и что-то держала в руках. Я окликнула ее:

— Виргилия. Виргилия!

Колдунья ответила, только когда я подошла совсем близко.

Жестом остановив меня, она воскликнула:

— Не входи сюда со своими мучительными переживаниями! Не заражай это место дурными мыслями!

Я обомлела и испугалась. Остановилась. Хотела было что-то ответить.

— Ты совершенно верно поняла меня, — продолжала женщина. — Тебе надо очистить свою голову. Иди сюда.

Я подошла к ней. Виргилия протянула мне керамическую чашу, полную какой-то зеленой жидкости.

— Встань вот тут, в центре площади, у входа в собор, и подними высоко над собой эту чашу. Стой так до тех пор, пока сможешь держать ее. И только тогда выпей всё и приходи ко мне.

Сказав это, она скрылась за церковной дверью.

Я сделала все, как она велела. Спустя несколько минут заметила, что руки очень устали, держать чашу над головой становится все труднее. Мысль о дочери отошла куда-то на задний план, почти улетучилась. Я попробовала вспомнить свой сон и тревогу, которую испытывала еще совсем недавно, но сильнейшее напряжение от долгого стояния с высоко поднятой чашей мешало сосредоточиться.

Сколько прошло времени? Минут десять, одиннадцать? Или всего лишь десять-одиннадцать секунд — я не знала. И решила, что надо, наверное, посчитать секунды, но вдруг поняла, что не представляю, какой продолжительности должен быть интервал между ними. Мое сознание не воспринимало секунды, теперь ему были доступны только десятые доли их. Или еще более краткие мгновения.

Острая боль пронзила спину. Ну вот, теперь уж точно нет больше сил держать чашу. Могу идти к Виргилии: Но к своему невероятному удавлению я обнаружила, что способна держать ее и дольше. Более того, показалось, словно боль утихла. Будто я сдержала ее, как сдерживают дыхание. И тут мне вспомнились искательницы жемчуга, которых я видела на Филиппинах. Они оставались под водой по три-четыре минуты. Это, должио быть, ужасно грудная работа.

Как же долго тянулись для них такие минуты? Наша жизнь обычно складывается из дней и месяцев. Часто мы вспоминаем минувшее лето, а потом думаем о будущем. Для них же она состоит из бесконечных мгновений. Целая жизнь, спрессованная в несколько секунд, как и моя сейчас.

Сколько же времени прошло? Мои внутренние часы остановились. В голове было совершенно пусто. Я посмотрела вверх. Ярко светила луна. Медленно, стараясь не пролить жидкость, я опустила чашу. Постаралась не думать об онемевших руках. Какое облегчение, что все кончилось!

Я выпила содержимое чаши. Оно сильно пахло мятой. Питье подкрепило меня, и я медленно направилась туда, где меня ожидала Виргилия. Молча села в кресло и опустила глаза.

— Время — это страстное желание, — изрекла Виргилия. — Время — это страдание, время — это боль. Физическая боль не ограничивает время, а продлевает его, усиливает и неоднократно воспроизводит. Радость, напротив, поглощает время, разрушает его. В счастливое мгновение время перестает существовать. Недаром говорится: счастливые часов не наблюдают. Очиститься — значит устранить время. Теперь твоя голова свободна. Можем продолжить наш путь.

ТРЕТЬЯ НОЧЬ

ТАЙНЫЙ ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

Сальваторе понял, что оказался в безвыходном положении. Он убил человека, и что еще ужаснее, человек этот — офицер бурбонской армии. Двое мнимых монахов, сумевших скрыться, конечно же, сообщат в казарму о смерти лейтенанта. За такое преступление Сальваторе, без сомнения, повесят. Но он не должен поддаваться панике. Ему надо быстро решать, что делать дальше.

Он не может бросить тут раненую Арианну, но и доставить домой не может. Он не понимал одного — почему ее хотели убить. В полной растерянности он осмотрелся вокруг, взглянул на девушку. Она все еще лежала без сознания. Им обоим необходимо где-то спрятаться. А укрытие на этом острове он знает только одно — подземелье, которое обнаружил в прошлом году, когда ловил тут рыбу.

Это случилось в июле. Он приплыл сюда, в бухту Тонда, на своей небольшой лодчонке и любопытства ради решил зайти в большой грот, обращенный на север. Он даже захватил с собой масляную лампу, дававшую хороший свет. Свод в гроте нависал очень низко, но лодка все же прошла внутрь. Сальваторе углубился метров на пятьдесят, а может, и больше, пока не оказался в более просторной пещере. Тут, осматривая и ощупывая стены, он обнаружил большой камень, который случайно сдвинул с места, и тот повернулся. Перед ним открылся подземный ход, и Сальваторе принялся постепенно обследовать его. Еще с детства слышал он рассказы о том, будто существует какой-то вырытый монахами тайный ход, соединяющий острова Сан-Никола и Сан-Домино. Говорили также, будто там, в подземелье, спрятаны бесчисленные сокровища.

С тех пор, обнаруживая где-либо новый грот, Сальваторе всегда тщательно осматривал его. Так в конце концов он и нашел тот, который нужно, — подземный ход в бухте Тонда. Он поудобнее уложил Арианну и вплавь выбрался к своей лодке, которую оставил за пределами бухты. Через несколько минут вернулся, перенес девушку в лодку и осторожно направил свое суденышко в каменное ущелье.

Тьма стояла кромешная. Порывшись в карманах, Сальваторе нашел кремень. Но пакля промокла, да и вся его одежда тоже. Он постарался высечь огнивом искры, но их света явно недоставало. Придется, дорогой Сальваторе, сказал он сам себе, обойтись бет освещения.

В полнейшем мраке продвигался он на лодке вперед, то и дело ударяясь бортами о стены и отталкиваясь руками. Ему казалось, он движется уже бесконечно долго, как вдруг лодка ткнулась во что-то носом, и Сальваторе догадался, что добрался до ступеньки, возле которой, как он помнит, видел в стене кольцо для привязи лодки. Пошарив за бортом, он убедился, что не ошибся.

Закрепив лодку, он осторожно ступил на скользкую ступеньку и, сойдя на берег, направился в ту сторону, где, насколько помнил, должен находиться поворачивающийся камень. Но найти его в темноте никак не удавалось. Тогда в полном отчаянии он опять взял огниво и высек несколько искр. На этот раз их слабого света хватило, потому что его глаза уже привыкли к темноте. С огромным трудом повернул он камень, протиснулся в образовавшуюся щель и двинулся дальше, держась за стену и нащупывая ногами дорогу, пока не добрался до лестницы, ведущей вниз.

Всего десять ступенек. Он не раз пересчитывал их прежде. И в последний раз оставил на нижней ступеньке масляную лампу с паклей и огнивом. Теперь надо взять эту лампу и вернуться за Арианной.

Считая ступени, он осторожно спустился и оказался на небольшой площадке, которую монахи выбили в ломком камне. Он присел и принялся шарить по земле, тщетно пытаясь в то же время хоть что-нибудь увидеть в полнейшем мраке. В конце концов он нашел сверток с лампой, паклей и огнивом и порадовался своей предусмотрительности. Зажег лампу, и она осветила небольшую пещеру.

Ничто не изменилось с тех пор, как он побывал здесь несколько месяцев назад. Сальваторе вернулся за Арианной. Подняв ее на руки, он осторожно протиснулся в пещеру и, опустив девушку на землю, поставил поворачивающийся камень на место. Теперь они в надежном укрытии.

Но придет ли она в сознание, выживет ли? Он не представлял, насколько серьезны ее раны. Нужно отнести девушку в аббатство. И нужно предупредить падре Арнальдо — уж он-то позаботится о ней.

Как быть?

Он взял девушку на руки, как берут маленького ребенка, положив ее голову себе на плечо, поднял лампу и стал осторожно спускаться.

К счастью, девушка была совсем легкой.

Пройдя еще немного, Сальваторе остановился возле нового спуска.

Он помнил, что ступенек тут только семь, а дальше большая пещера и там в стене на уровне пояса небольшое углубление, выбитое, очевидно, специально для поклажи или продуктов.

Раньше он немало фантазировал, раздумывая об этом подземелье.

Он не раз бывал тут, но всегда доходил только до определенного места, потому что дальше, как ему слышалось, капала вода, и он не отваживался углубляться в эту черную кишку. Страшно было — а вдруг провалится куда-нибудь и навсегда останется в ловушке, ведь пресной воды на острове нет, так что капать тут могла только вода морская — соленая.

Он похвалил себя за то, что в свое время открыл этот тайный подземный ход и никогда никому не говорил о нем, даже жене. Конечно, военные уже ищут его, решил он. Обошли, наверное, в селении все дома один за другим, обшарили остров пядь за пядью. Но они с Арианной в надежном укрытии, и никто даже представить не может, куда они делись.

Он осторожно опустил девушку в углубление и поднес лампу к ее лицу: бледное, все волосы в крови… Левая рука опухла, и плечо тоже. Приложил ухо к груди: сердце билось еле слышно. Непременно надо перенести ее в другое место. Непременно. Но куда? И как сообщить падре Арнальдо? Каким чудом добраться до него?

Так или иначе, пути назад нет, значит, нужно двигаться только вперед. Сальваторе снова поднял девушку, взял лампу и железную палку, попавшуюся где-то по дороге, и стал спускаться глубже. Наконец он добрался до того места, дальше которого прежде не заходил. Слышно было, что где-то капает вода. Непременно нужно двигаться дальше Как жаль, что прежде у него не хватило смелости обследовать весь проход до конца! Он знал бы теперь, куда выйдет;

Но отчаиваться нельзя, твердо решил Сальваторе. Разумеется, тайный ход ведет в аббатство. Монахи вырыли его, должно быть, для того, чтобы в случае осады доставлять продукты с Сан-Никола на Сан-Домино, либо как убежище, если пираты или чужеземные войска захватят аббатство. Отчего бы иначе они назвали Сан-Никола «Райскими кушами»?

Набравшись решимости, Сальваторе двинулся дальше в темный туннель, взвалив Арианну на плечо и удерживая в протянутой вперед руке горящую лампу. Вскоре он почувствовал, как сверху капает вода — на голову, на плечи, но продолжал упрямо продвигаться дальше. Сначала он проверял дорогу палкой, потом осторожно делал несколько шагов.

Земля тут была скользкой, идти трудно, но спустя некоторое время вода перестала капать, и земля снова стала сухой. Сальваторе облегченно вздохнул. Дальше он с удивлением обнаружил, что пещера расширяется все больше и больше, а стены приобретают золотистый оттенок с темно-желтыми прожилками.

Он сразу же догадался, где находится. Это известняк острова Кре-таччо! Сальваторе сделал еще несколько шагов и оказался в другой просторной пещере — прямо-таки в огромной комнате. Осмотревшись, увидел в стене вместительную нишу. В ней висело распятие, а под ним ложе, на котором вполне уместился бы человек. Уложил туда Арианну и снова осмотрелся.

Вдоль стен стояли грубые деревянные скамейки и — он улыбнулся — даже шкаф с полками, вроде стеллажа, выбитый прямо в стене. Неплохо устроились монахи! В случае осады аббатства здесь можно было хранить достаточные запасы провизии. А по ночам осажденные могли выбираться через этот проход на поверхность, собирать овощи и фрукты в садах и огородах на Сан-Домино и неслышно, неприметно возвращаться тем же путем. И даже мессу здесь служить можно — вот и алтарь в скале предусмотрительно выбит.

Освещая стены масляной лампой, он внимательно осмотрел их. Никаких следов влаги. Пещера совершенно сухая. В одном углу стоял простой, грубо сколоченный стол, который, очевидно, использовали для трапезы, чтения и письма.

Но вдруг его опять охватил страх — в этой комнате он не обнаружил ни одной двери. А ведь должен быть выход на остров Сан-Никола, непременно должен быть, наверное, он старательно закрыт, замаскирован, чтобы сбить с толку непрошеного визитера, случайно попавшего сюда. Он поставил лампу на середину пещеры и, начав от ниши, где лежала Арианна, стал простукивать стены железной палкой. Но звук повсюду оставался глухой, нигде не отдавал эхом. Хитрые монахи, стиснул зубы Сальваторе, знает он их! Они никогда ничего не сделают зря!

Он схватил палку обеими руками и стал колотить ею по стенам куда попало со всей силой, какую придавало ему отчаяние. Он ведь не может оставаться в этой ловушке! Не может!

— Чертовы монахи, где у вас тут выход? — завопил он и так ударил по шкафу, что даже выронил палку.

И вот тут звук показался ему иным. Он схватил палку и, все еще не веря себе, снова ударил по шкафу, постучал между полками. Да, там явно пусто. Нет никакого сомнения. Скорее всего, это ложный шкаф, и за ним наверняка спрятана дверь.

Он остановился, чтобы собрать силы и успокоить сердце, колотившееся от волнения. Шкаф, наверное, тоже поворачивается вокруг своей оси, как и камень в бухте Тонда, решил он. Нужно только угадать, в какую сторону. Он уперся ногами и сильно надавил всем туловищем на левый край шкафа. Тот не сдвинулся с места. Набрав побольше воздуха, он еще сильнее нажал теперь уже на правую сторону, и шкаф чуть-чуть сместился. Сальваторе еще немного передохнул.

Он заставит его повернуться, чего бы это ему ни стоило.

Он подошел к Арианне, потрогал лоб. Холодный. Опять послушал, бьется ли сердце. Бьется. Но надо спешить. Он вернулся к шкафу, расставил пошире ноги, глубоко вдохнул и со всей силой толкнул его. Так он проделал несколько раз, и шкаф в конце концов наполовину развернулся. А за ним, как и следовало ожидать, открылось продолжение подземного хода. Сальваторе взял лампу и решительно направился туда. И на этот раз без Арианны.

Нужно как можно быстрее добраться до самого конца туннеля и найти выход на поверхность. Необходимо узнать, в какую часть аббатства он ведет. В церковь? В подвал? В монашеские кельи? Или на поверхность возле цистерны? Кто знает!

Он торопился.

Пройдя по туннелю метров двести или триста — уже и считать перестал, — он снова попал в небольшую пещеру с обширными нишами в стенах. Их тоже, подумал он, монахи использовали для хранения провизии или для мусора, чтобы удобнее было выносить наружу. Неподалеку лежали два больших почти квадратных камня, служивших, очевидно, скамьями для отдыха. Наверное, подъем к аббатству нелегок.

Выход, где же тут выход?

А вдруг Арианна придет в сознание, пока его, Сальваторе, нет?

Она же умрет от ужаса, когда откроет глаза и увидит это темное подземелье и ледяную каменную нишу. О боже! А вдруг она уже скончалась? Его охватил жуткий страх. Нужно вернуться и успокоить ее, объяснить, что он скоро придет за ней. Непременно нужно вернуться.

Скользя и падая, он опрометью бросился обратно. Прибежав в большую пещеру, что находилась пол островом Кретаччо, он бросился к нише.

Бледная Арианна лежала по-прежнему недвижно. Здесь должны быть свечи, подумал он, хотя бы огарок. Монахи, несомненно, использовали их, когда служили мессу. Он порылся в углу, где валялись какие-то доски, и нашел там небольшой ящик, а в нем — какая-то книга и два свечных огарка. Сердце его заколотилось от радости.

Он зажег свечу и поставил на пат возле Арианны. Прикинул, сколько времени она может гореть. Не больше получаса. Однако можно оставить записку. Он взял книгу, отыскал в конце чистую страницу. Но чем писать? Он ведь не монах, он не носит с собой чернильницу с гусиным пером. В карманах у него только нож да огниво, ну и еще кинжал в ножнах на поясе. Этих трех вещей ему вполне достаточно, чтобы выжить, считал он. Нет, впредь надо всегда носить с собой кусочек угля. Кусочек угля…

И тут он догадался, что нужно сделать. Сальваторе обломил кусочек обгоревшего фитиля от второго огарка. Его едва хватило лишь на пару слов. Он сумел написать: «Скоро вернусь» и одну букву — «С» вместо подписи. Он положил записку возле свечи, взял лампу и палку и снова бросился в туннель.

Нужно найти выход на остров Сан-Никола. Только туда и мог вести этот коридор. А вдруг не туда? Да нет! Не может быть! Он постарался отогнать мрачные мысли.

Добежал до пещеры, где стояли каменные скамьи, далее поднялся по лестнице на девять ступенек и, к своему великому удивлению, оказался в просторном коридоре, где вполне могли идти рядом два человека с поклажей. Он продолжал путь. Подземный ход постепенно набирал крутизну. Сальваторе сделал еще шагов сорок. Неожиданно перед ним открылась огромная пещера. Вернее сказать, самая настоящая просторная комната. Он поднял лампу повыше. Невероятно, сказал он себе, целый зал с рукотворными стенами, причем шестиугольный. Не веря своим глазам, Сальваторе подошел к стене и потрогал ее. Каменная — из твердого, хорошо отполированного известняка. Значит, уже совсем близко поверхность, облегченно вздохнул он. Но где же дверь, ведущая в аббатство?

И тут при слабом свете лампы он заметил на противоположной стене какое-то темное пятно. Подошел ближе. И увидел проем! Он образовался, видимо, оттого, что обвалился огромный кусок стены…

Сальваторе сунул туда лампу и увидел высокий и узкий проход, идущий вверх. Здесь с трудом мог протиснуться один человек. Ощущался острый запах земли, да и воздух стал свежее.

Сальваторе снова осветил комнату. И все же, решил он, не таким должен быть выход в аббатство. Комната тщательно отделана, значит, и дверь нужно искать непростую. Сальваторе похлопал по стенам ладонями в поисках пустоты. Ничего. Все удары звучали глухо. Стало быть, хитрые монахи опять придумали какой-то секрет. Но сейчас у него нет времени разгадывать его.

Он спешит, так что придется воспользоваться узким ходом, чтобы выбраться наружу. Он вернулся к проему, втиснулся в него и проник в новый туннель. Его удивило, что одна стена тут совершенно гладкая. Что же это могло быть, удивился он. Но тут же и догадался — да это же цистерна! И туннель устроен монахами специально для осмотра ее наружной стены. Раз так, значит, где-то рядом должна быть и лестница, ведущая на поверхность.

Прижавшись к стене, он продвинулся еще немного вперед. Почва под ногами была мягкой. И тут он заметил вделанные в стену железные скобы. Подергал одну, проверяя на прочность. Хоть и ржавые, скобы оказались очень крепкими. Сальваторе стал подниматься по ним. Насчитал тридцать восемь. И наконец выбрался в какое-то помещение, где обнаружил небольшую деревянную лестницу, ивовые корзины и медные ведра с веревками, привязанными к ручкам.

В этих ведрах, подумал он, спускали вниз цементный раствор для ремонта. Значит, он уже близок к выходу. Он взглянул наверх и поискал люк, который вывел бы его на свет божий. И действительно, люк оказался рядом.

Сальваторе с силой толкнул его и выбрался наружу. Ночь стояла безоблачная. Наконец-то он всей грудью вдохнул свежий воздух. При слабом свете звезд он рассмотрел поблизости кусты и увидел бастионы аббатства. Он оказался у наружной стены, но это не беда. Он прекрасно знает, как добраться до падре Арнальдо.

Сальваторе задвинул люк, оставив внутри горящую лампу.

* * *

Он вошел в кухню к священнику. Дверь в его доме никогда не запиралась. Горела масляная лампа, но в комнате никого не было. Осторожно, на цыпочках прошел в коридор, ведущий в личные покои прелата. Он опасался, что падре Арнальдо не один. Неслышно подошел к двери в библиотеку — на полу виднелась полоска света. Осторожно постучал. Никто не ответил.

Сальваторе постучал еще раз и подождал. В дверях появился священник. Увидев Сальваторе, он невероятно удивился:

— Сальваторе! Что ты тут делаешь? Как ты сюда попал?

— Падре, я вошел через кухню. Дверь была открыта.

— Где ты скрывался? Твоя жена в отчаянии ищет тебя.

— Потом расскажу, падре. Сейчас некогда. Я убил человека, который напал на Арианну.

— О Боже мой! Как это случилось? Где Арианна?

— В подземелье.

— В подземелье? В каком подземелье?

— Некогда объяснять. Лучше пойдемте со мной.

— Ты убил человека? Но как ты мог это сделать?

— Я должен был, падре, должен был это сделать.

— И подумать только, ведь все уверены, что ты убежал с Ариан-ной… Один я не поверил да твоя жена. Но как Арианна? — спросил он дрожащим от волнения голосом. — Скажи правду!

— Она пострадала. Нужно сейчас же вернуться в подземелье, немедленно! Она без сознания. Я оставил ей огарок свечи, но, наверное, он уже погас. Надо спешить туда.

— Хорошо, идем, идем!

— Возьмите лампу, падре, и захватите одеяло. Нужно согреть ее.

Падре Арнальдо бросился в спальню и тут же вернулся с одеялом.

— Вот, с моей постели. Идем, идем… Хотя подожди минутку, возьму еще лампу с письменного стола.

Священник поспешил в библиотеку, вернулся с лампой и протянул ее Сальваторе. Тот еще никогда не видел падре Арнальдо в таком возбуждении. Он суетился и едва не задыхался от волнения.

— Падре, еще нужны бинты и лекарства…

— А что с ней?

— У нее рана на голове и сломана рука, — Сальваторе кое-что утаил, чтобы не слишком расстраивать его.

Падре Арнальдо схватился за голову:

— Тогда я вряд ли помогу. Тут нужен фра Кристофоро… и фра Дженнаро… Подожди, я позову их.

— Но, падре, прошу вас! У нас нет времени. Если Арианна очнется, она умрет от страха. Вернемся за ними потом. А сейчас нужно бежать туда.

— Ты прав, идем!

* * *

Сальваторе и священник устремились в подземелье.

Когда прибежали к Арианне, свеча уже погасла. Тишина стояла абсолютная. Сальваторе бросился к девушке, она все еще была без сознания. Падре взял ее руку.

— Боже, какая ледяная, и лоб такой холодный… Господи! Прошу Тебя, пощади ее! — прошептал он, закрыв лицо руками.

Сальваторе послушал, бьется ли сердце у Арианны:

— Прошу вас, падре, не отчаивайтесь! Она жива!

— Но что же нам теперь делать? Куда же отнести ее?

Сальваторе с удивлением смотрел на священника. Как странно! Он не узнавал его. Тот слыл человеком спокойным, собранным, умевшим быстро разрешить любую проблему. Даже самую сложную. А тут паникует, как простой смертный, ужасаясь, что Арианна умрет.

— Падре, — сказал Сальваторе, — я думаю, никуда переносить не нужно. Она должна оставаться тут, хотя бы какое-то время. У нас нет иного выхода.

— Но здесь адский холод! А она в таком состоянии… Без помощи врача умрет!

— Вы правы. Давайте принесем еще одеял, попросим монахов помочь, но наверх нести нельзя. Ведь ее хотели убить. К тому же один покойник уже есть… Завтра всех поднимут на ноги, нас будут искать. И меня в первую очередь.

— Да, да, завтра. А кто же покойник? — забеспокоился падре. — Где он?

— Остался в бухте Тонда. Завтра найдут, если уже не нашли.

— И кто это?

— Точно не знаю, но… Всё произошло так быстро. Их было трое, переодеты монахами. Двое убежали, а третий, столкнувший вниз Арианну, мне показалось, это лейтенант…

— Лейтенант Бандинелли?

— Да, он. Утром его найдут и примутся искать меня и Арианну. Возможно, придут с обыском и к вам. Или во всяком случае станут расспрашивать. Если меня найдут, то повесят. Тотчас соберут трибунал и повесят. А что будет с Арианной?

— Успокойся. Но ты прав, сын мой. Для начала надо разобраться, что к чему, и посмотреть, как будут развиваться события. Вы с ней, конечно, должны оставаться тут. Однако ее надо осмотреть, выяснить, какие у нее раны.

Сальваторе поднял лампу, получше освещая девушку. Падре откинул одеяло и увидел: левая рука опухла, вздулись плечо и правая нога.

— Но почему она так долго без сознания? — забеспокоился священник.

— Наверное, ударилась головой…

— О Боже мой! — простонал падре Арнальдо. Он приподнял девушку и обнаружил кровь на волосах. — Вот где самая серьезная рана. Она ударилась головой, ты прав. Рука переломлена, нога сломана и еще… гематома на затылке… Это очень опасно. Нужно найти врача, отыскать специалиста…

— Пойду позову фра Кристофоро, — предложил Сальваторе. — Он сумеет вылечить ее. Он всех может вылечить своими травами. Сейчас сбегаю за ним.

— Нет, — решительно возразил священник. — Ты останешься с ней. Я пойду.

— Но падре…

— Я сам пойду. Дорогу я уже знаю. А ты побудь с ней, а то кто-нибудь еще увидит тебя. Осторожность не помешает.

Падре Арнальдо взял лампу и поспешно скрылся в темноте. Сальваторе опустился на землю, обхватил голову руками и задумался. Как неожиданно может измениться вся жизнь! Несчастья так и подстерегают на каждом шагу. Убил человека! И сам до сих пор не может поверить в это.

* * *

Арианна с трудом открыла глаза. Что это?

Над ней склонились фра Кристофоро и фра Дженнаро, держат в руках бинты, ножницы, какие-то флакончики. Но может, ей только кажется, она плохо различает их, видит словно сквозь туман. Одно несомненно — они что-то проделывают с нею. Девушка попробовала шевельнуться, но чья-то крепкая рука сразу остановила ее. Монахи улыбались ей и что-то говорили, но голоса их звучали слишком тихо, и она не разбирала слов. Видела, что губы их шевелятся, и чувствовала, как они с силой давят на плечо, прямо-таки ломают его.

Зачем же они это делают? Неужели хотят сломать? Боже, как хочется пить! Во рту все пересохло. Даже языком не шевельнуть. И как трудно дышать. С огромным усилием она произнесла лишь одно слово:

— Пить…

Но равнодушные монахи не обратили на это никакого внимания и продолжали что-то делать с нею, переговариваясь друг с другом, что-то передавая из рук в руки.

Боже, сколько бинтов! Испугавшись, она опять попросила воды. Нет, они не слышат! Она хочет понять, почему же они не отвечают. Неужели не слышат? Она ведь позвала их. Надо дотронуться до кого-нибудь. Она хотела двинуть рукой, но от резкой боли перехватило дыхание. Закрыла глаза и опять уплыла в небытие, из которого только что вернулась измученная, обессиленная.

Как она устала!

Когда вновь открыла глаза, обнаружила над собой распятие, а рядом Марту, фра Кристофоро, Сальваторе. Они о чем-то переговаривались, но она не слышала их. Громкий гул в ушах и сильный жар мучили ее. Тут Марта заметила отчаянный взгляд Арианны и, склонившись к ней, поцеловала девушку в лоб, в щеки и прошептала:

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

И она снова попросила:

— Пи-ить, пить, воды…

Марта отошла к монахам, сидевшим, как показалось девушке, за столом, и они тоже с тревогой посмотрели на нее. Марта вернулась с чашкой воды и платком. Омочила ей губы.

— Пить! — повторила Арианна. — Пи-ить!

Та что-то ответила, отрицательно покачав головой. Снова намочила в чашке платок и приложила его к губам, ко лбу, щекам.

Арианна возмутилась. Почему вдруг Марта, всегда такая добрая, покладистая, стала такой злой? Так хочется пить, а она только увлажняет ей лицо. Она отвернулась, и слезы ручьями потекли по ее щекам. Не было сил кричать и возмущаться, и вдруг она увидела свою руку — забинтована и поднята кверху, хотела пошевелить ею, но не смогла — рука была привязана. В отчаянии девушка посмотрела на тех, кто равнодушно разговаривал за столом.

Но нет, они вовсе не безразличны. Заметив ее движение, поспешили к ней. Она слегка приподняла голову и увидела, что одна нога стала огромной, столько на нее накрутили бинтов. Арианна не в силах была выговорить ни слова, чувствовала, что ее душат слезы, но сказать что-либо не могла, только смотрела широко раскрытыми глазами на ногу и руку. Наконец Марта поняла ее.

— Не беспокойся, дорогая, — сказала она. — Теперь уже лучше. Ты упала с утеса, сломала руку и ногу, но скоро поправишься. А сейчас поели еще.

Арианна слишком переутомилась. Закрыла в изнеможении глаза и затихла. Марта опять протерла ей лицо влажным платном. Ova сделается хромой, станет уродом, с ужасом подумала девушка. Марио не захочет даже смотреть на нее, не женится, и она навсегда останется на Тремити. Сойдет с ума. Потеряет рассудок, как Джо-ванна, дочь плотника.

Мать рассказывала ей, что в молодости Джованна отличалась редкостной красотой, особенно хороши были у нее волосы, за которыми она старательно ухаживала. Из-за своей красоты девушка отказывала всем, кто бы ни просил ее руки, — и местным парням, и морякам, бывавшим на острове. Она отвергала их, считая либо неподходящей для себя парой, либо недостаточно привлекательными, либо чересчур бедными. Джованна всё ждала совершенно необыкновенного жениха, который заберет ее с острова и привезет в столицу, где все смогут оценить ее красоту. Шли годы, но она не замечала этого, по-прежнему считая себя молодой и красивой. И потихоньку сошла с ума. Заперлась в своем доме и не разговаривала ни с кем, даже с отцом, отказывалась от еды.

Иногда девушка брала пищу только у нее, Арианны. Еще девочкой она приходила к ней и тихонько стучала в дверь:

— Джованна, это я, Арианна. Я принесла тебе кое-что вкусненькое.

Тогда Джованна приоткрывала дверь, смотрела на нее дикими глазами, торопливо выхватывала узелок с едой и опять закрывалась на все замки. Арианна успевала лишь заметить, что волосы у Джованны отрастали все длиннее, а сама она все худела и худела. Только глаза по-прежнему оставались огромными, горевшими безумием.

Нет, не может быть! Она не станет такой, как Джованна. Падре Арнальдо, матушка, Марта уговорят ее даже хромую выйти замуж за какого-нибудь парня с Тремити. У нее не хватит сил противиться им. Они станут пугать: «Не выйдешь замуж, останешься старой девой, сойдешь с ума, как Джованна».

Она опять открыла глаза. Почувствовав, что дышать все труднее, все болезненнее, хотела шевельнуться, но боль пронзила все тело. Она расслабилась, и горькие слезы полились ручьем, она ощущала, как они текут по щекам, по шее. Она выйдет замуж, но не за Марио. Станет женой какого-нибудь сельского парня, который согласится жениться на ней. Теперь она уже не сможет смотреть на женихов свысока. Не сможет больше смеяться над их предложениями.

И растолстеет, подурнеет, будет ходить в рваной, неряшливой одежде. Ведь человек, который согласится взять в жены хромую девушку, вряд ли окажется богатым.

И будет она жить как Ассунта, жена Кармине, рыбака. У них народилось одиннадцать детей, и обитали они в жалкой лачуге, слепленной из камней и грязи. Арианна видела иногда, как Ассунта и Кармине обедают всей семьей под соснами. Вдвоем с Лелой они наблюдали за ними из-за кустов.

Все усаживались вокруг замызганной скатерти, разостланной прямо на земле. В центре стояла большая миска с едой. Ассунта нарезала каравай на тонкие ломтики и выдавала каждому по куску. А потом водружала оставшийся хлеб себе на голову, чтобы никто не посмел взять его. Одиннадцать тощих и жалких ребятишек жадно макали свои ломти в миску, все время посматривая на голову матери.

САЛЬВАТОРЕ ИЩЕТ СОКРОВИЩЕ

Сальваторе подождал, пока Арианна уснет. Заметив, что она притихла, он на цыпочках подошел убедиться, спит ли она. Затем оставил на столе зажженную лампу и короткую записку: «Ушел погулять. Сальваторе». Марта вскоре прочтет ее.

Взял кирку, которую держал в углу — ее принес фра Дженнаро, — и тайком покинул пещеру. Засунув кирку за пояс, освещая дорогу лампой, он углубился в проход, ведущий к Сан-Домино. Железной палкой он уже давно простучал здесь все стены в поисках какой-нибудь пустоты. Его все время терзал страх, что вода может подтопить их и залить пещеру под островом Кретаччо. Хоть это и маловероятно, он все же очень тревожился. Кто знает, всякое может случиться, поэтому по ночам, когда Арианна засыпала, он бродил по подземелью и простукивал стены.

Осмотрел и ход, который вел от Сан-Домино к бухте Тонда, однако ни разу так и не решился выйти наружу, добирался только до вращающегося камня подышать воздухом, проникавшим в щель.

Ему нестерпимо хотелось увидеть небо, нырнуть в воду, пахнущую водорослями, ощутить кожей горячее солнце, а вечером возвратиться домой усталым и голодным, чтобы заснуть в объятиях жены. Только сейчас понял он, как дорого было для него все окружающее. Только теперь, когда лишился всего этого.

Он с трудом сдерживал слезы. Но рисковать не решался.

Падре Арнальдо заметил его прогулки и заставил поклясться, что он не станет выходить из подземелья, иначе подвергнет опасности не только свою жизнь, но и здоровье Арианны, создаст множество трудностей монахам. Сальваторе дал честное слово и нерушимо держал его.

Он дошел до подземелья под островом Сан-Домино. Именно тут он собирался провести ночь, заметив накануне, что в одном месте камни в стене уложены не совсем обычно. Снедаемый любопытством, он вернулся сюда, поставил на землю лампу и принялся аккуратно, стараясь не очень шуметь, долбить киркой стену. Под первым слоем камней обнаружилась довольно мягкая порода. Он стал пробиваться дальше, стремясь понять, удастся ли выбить отверстие. Он наносил удары со всей силы, с упорством и злостью заключенного, но в результате лишь слегка поцарапал стену.

Вообще-то стена подобна женщине, подумал он, женщине, которая при первой встрече кажется поначалу доступной, охотно подпускает к себе и начинает завораживать, смеяться… А ты сидишь рядом, совсем рядом с нею и не знаешь, как преодолеть столь ничтожное расстояние. И чем более приветлива она, чем разговорчивей, тем неувереннее чувствуешь себя. Понимаешь вдруг, что слишком поторопился, не подумал, как лучше вести себя, и вот ты рядом, вдыхаешь ее духи, касаешься ее тела, но ничего не добиваешься. В танце ведет она, и тебе остается только ждать с пересохшим от волнения ртом.

И вдруг Сальваторе ужаснулся — а что, если удары кирки услышат снаружи? Тогда он пропал! Он замер, но все же опять принялся долбить, стараясь делать это потише и с большими перерывами. Все равно, подумал он, времени у него предостаточно.

Прошло несколько часов. Сальваторе устал, а в стене появилась лишь небольшая бороздка. Ладно, сейчас он вернется на свою соломенную подстилку, а завтра продолжит. Он уложил камни на прежнее место. На всякий случай, вдруг кто-нибудь придет сюда, лучше быть осторожным.

Записка, которую он оставил, теперь была сложена пополам. Это означало, что Марта прочитала ее. Сейчас она спала, а девушка лежала неподвижно, склонив голову на раненое плечо.

Сальваторе тихо подошел к ней. Арианна спала очень крепко, одеяло почти не выдавало ее дыхания. Наверное, фра Кристофоро дал ей какой-нибудь травяной настой, подумал он. Должно быть, снотворное. Хорошо, что он, Сальваторе, отказался пить его снадобья, предпочитая вино.

На следующую ночь он снова пришел на прежнее место в подземелье и продолжил работу, не веря своим ушам, — внутри явно слышалась какая-то пустота. Выходит, он не ошибся и здесь есть еще какой-то ход. Давай, сказал он самому себе, потрудись, осталось совсем немного. Он снова принялся долбить и наконец пробил отверстие, в которое смог просунуть руку, осторожно поднес лампу и заглянул внутрь.

Там была какая-то пустота. Он сунул туда железную палку, стараясь понять, насколько там глубоко. Палка вошла полностью, значит, открылся еще один тайный ход. Надо расширить отверстие, забраться внутрь и посмотреть, куда он ведет.

Сальваторе заработал еще усерднее. Теперь под ударами кирки порода крошилась делю и быстро Вскоре в стене образовалась большая брешь. Сальваторе проник в нее, но двинуться дальше не решился — любопытство сковал страх. Эта часть подземелья очень близко от поверхности, и кто знает, может, тут гнездятся змеи, крысы или еще какие-нибудь животные.

Осветив полость, он убедился, что там совершенно пусто, набрался смелости и ползком с зажженной лампой и железной палкой в руках стал продвигаться дальше. Нож он зажал в зубах.

Через несколько метров узкий лаз стал расширяться. Продвинувшись еще немного, Сальваторе проник в небольшую пещеру, где можно было даже сесть. Он осмотрел ее, осветив все углы, и крепко стукнул палкой по земле. Никаких живых существ не обнаружилось. Но у него возникло странное ощущение, будто кто-то уже побывал здесь. Он заметил на земле несколько камней разной величины. Откуда они тут? Сдвинул их в сторону и несколько раз копнул киркой. Почва оказалась мягкой. Он пошире раздвинул ноги и принялся копать дальше, отгребая в сторону вырытую землю. Впрочем, тут были также камни и порода. Он не сомневался — подобным образом все мог перемешать только человек, но не природа. А раз так, значит, в земле что-то зарыто.

Он не может ошибиться, потому что очень хорошо знает почву и подпочву на Сан-Домино. И вдруг что-то звякнуло под киркой, явно что-то металлическое. Он отбросил инструмент и принялся торопливо разгребать землю руками. Охваченный нетерпением, он рыл землю, как собака нору.

А вдруг легенда о пиратах — не вымысел? Вдруг здесь и в самом деле скрыто сокровище? И он разбогатеет и разрешит все свои проблемы? Деньги решают всё, сказал он себе, как вдруг увидел в земле металлическую крышку.

Он стал копать еще усерднее, стараясь побыстрее извлечь находку. Пот градом лил с него, стекая на кончик носа и капая на землю. Защипало глаза, он вытер их сначала ладонью, потом рукавом рубашки. Ему казалось невероятным такое везение.

Сердце его бешено колотилось, и он не мог понять отчего: то ли от усердной работы, то ли от радости, что нашел ящик, полный, должно быть, алмазов и золотых монет. Очистив клад от земли, он остановился, так как руки его дрожали.

Ему вдруг сделалось страшно, безумно, невероятно страшно, даже мурашки побежали по коже. Подобный ужас он переживал в детстве, когда перед сном ему напоминали о призраках или бывалые моряки рассказывали про утопленников, нападавших на суда. Внезапно вспомнились самые жуткие, самые ужасные истории. Про колокола мертвецов, к примеру, которые звонят зимними ночами, когда наступает твой смертный час. Или про моряка, утащенного сиреной на дно моря и погибавшего там без воздуха и света. Он смотрел на этот небольшой металлический ящик, обнаруженный в земле, и сравнивал себя с тем моряком, которого утащила сирена.

Откроет этот ящик — и ему конец. Сколько раз слышал он старинную легенду о таинственном подземелье и сокровищах пиратов, запрятанных тут после ограбления аббатства. В те времена монастырь был неприступен. Но морские разбойники, как гласила легенда, пошли на хитрость. Они выдали себя за рыбаков, которые выносят на берег тело погибшего товарища. Монахи, сжалившись, разрешили похоронить его по-христиански. И когда пираты проникли в церковь, то выхватили оружие и перебили всех священнослужителей. И разграбили сокровищницу аббатства. Но с материка заметили, что на острове происходит нечто подозрительное. Несколько военных кораблей вышли из Виесте в Роди-Гарганико и оттуда направились к Тремити. Тогда предводитель пиратов решил, прежде чем покинуть остров, спрятать награбленное богатство на Сан-Домино, а потом преспокойно вернуться за ним. Грузить его на свой фрегат было бы неосмотрительно, ведь корабли, идущие от материка, могли вступить в бой и отнять сокровище вместе с жизнью.

Сальваторе отчетливо представил себе, как все это происходило.

Предводитель пиратов высадился ночью на Сан-Домино с факелом и шпагой в руках. Его сопровождали только двое самых преданных разбойников. На рейде в открытом море ожидали остальные. Они наблюдали за берегом и горизонтом, пока главарь с пылающим факелом пробирался в подземелье, где велел закопать ящик с драгоценностями.

И вот сейчас этот тайный проход открыл он, Сальваторе, и ящик с сокровищем лежит у его ног.

Но предводитель, как утверждала легенда, не доверял даже самым верным своим соратникам, помогавшим спрятать клад, и, опасаясь, что они покажут хранилище другим пиратам, умертвил их и бросил в море. Он поступил точно так же, как средневековые властители, про которых рассказывал падре Арнальдо. Ведь феодалы в прошлом, выстроив замок или дворец с потайными ходами, всегда уничтожали свидетелей.

Сейчас Сальваторе казалось, будто все зги древние скелеты окружают его.

Он передернул плечами, чтобы прекратить дрожь, охватившую его, и еще раз взглянул на ящик. А вдруг тот намазан ядом? Он уже прикасался к нему! Сальваторе принялся судорожно вытирать ладони о рубашку и штаны. А еще ходила легенда о дьявольском проклятье. Будто тот, кто отыщет сокровище, никогда не найдет обратной дороги и будет вечно бродить в подземелье аббатства. За эти драгоценности пролито слишком много крови. И тот, кто отыскивал когда-либо клад пиратов, платил собственной кровью, но так и не использовал его. Удавалось лишь перенести ящик куда-нибудь в другое место.

Может, нечто подобное ждет и его, Сальваторе?

Он еще некоторое время посидел в задумчивости, перебирая в памяти страшные истории. У него не хватало решимости притронуться к этому ящику. Но постепенно страх сам собой улетучился, и он сказал себе: все это глупости. Взял нож и принялся за работу.

Ящик сильно проржавел, и крышка никак не поддавалась, но, постаравшись, Сальваторе все же просунул в щель кончик лезвия и резким усилием поднял крышку. Ящик оказался довольно глубоким и… пустым. Дрожа от волнения, Сальваторе сунул в него руку и наскреб немного пыли. А может, это чей-то прах, подумал он. Да нет, такое невозможно! Столько трудов ради горстки праха! Он пошарил еще и вдруг что-то нащупал на самом дне. Сердце опять заколотилось, как бешеное.

Он запустил в ящик обе руки. Там лежали какие-то камни разной величины, некоторые крупные — с куриное или голубиное яйцо. Сальваторе глубоко вздохнул и схватился за голову. Он не знал, плакать ему или кричать от радости. Нет, надо успокоиться, потому что сердце готово выскочить из груди, а губы и подбородок дрожат, и чтобы остановить их, пришлось зажать рот обеими руками.

Успокойся, Сальваторе, успокойся, заклинал он себя. Он осмотрелся и только теперь заметил, что воздух в этой крохотной пещере теплый и к тому же свежий, а не затхлый. Его глаза, привыкшие к темноте, могли теперь осмотреть и самые дальние углы. Но вдруг его охватило ужасное волнение. Взяв лампу, нож и палку, он быстро пополз к выходу, желая убедиться, что его никто не разыскивает. Он ни с кем не намерен делить свою находку!

Добравшись до проема, пробитого в стене, он некоторое время постоял, затаив дыхание, прислушиваясь. Нигде ни души, никакого шума, ни единого звука. Он вернулся, уселся, расставив ноги, и на какое-то мгновение закрыл глаза, как делают дети, когда пытаются представить звездное небо, потом стремительно запустил руку в ящик и достал из него первый же попавшийся камень. Отряхнул от пыли и поднес к свету, но камень рассмотреть не удавалось.

Он потер его о штаны и заметил металлический блеск, затем сильнее потер о шерстяную рубашку и снова посмотрел: вроде бы кусок какого-то желтоватого металла.

— Золотой самородок! — воскликнул Сальваторе.

Он положил его на землю возле лампы и опять полез в ящик. Извлек оттуда второй такой же кусок и тоже очистил, только еще поспешнее, не так тщательно. Этот драгоценный камень выглядел иначе — желтый, гладкий, прозрачный и блестящий. Он достал еще четыре камня, так же наскоро почистил их и положил возле лампы. Все разной формы и окраски: фиолетовый, три розовых — прозрачные и очень красивые, а последний отливал зеленым цветом.

Не веря своим глазам, Сальваторе собрал их в ладони, поднял высоко над головой и закричал:

— Золото, изумруды, топазы, рубины! Я богат, богат, богат! — и со смехом сбросил их обратно на другие камни, еще утопавшие в пыли.

Он закрыл ящик. Нет, легенда — не вымысел! Сокровище на Тремити существует, существует! И забыв, что во весь рост тут не встать, он вскочил, сильно ударившись затылком о свод. Со стоном упал он на колени и схватился за голову, ощупывая, но увидев ящик, тут же забыл про боль.

Нельзя оставлять сокровище на виду. Это опасно! Он быстро сгреб землю, засыпал находку, уложив сверху крупные камни, замел свои следы и осмотрелся: все в порядке, все лежит как прежде. Взяв лампу и инструменты, он ползком вернулся в проход, ведущий в пещеру под островом Кретаччо.

Спускаясь по лестнице, он перепрыгивал через ступеньки. Снится ли ему все это или происходит наяву? На последней ступеньке он замер и обернулся. Поставив лампу на землю, сжал руки, словно хотел удержать сам себя от мучительного желания вернуться и еще раз увидеть свое сокровище, но в то же время он чувствовал, что у него не хватает сил снова смотреть на драгоценные камни.

Он стиснул голову руками, словно пытаясь помешать собственному рассудку покинуть ее. Подобрав лампу, нож и палку, бросился по туннелю и, примчавшись а пещеру, остановился ив пороге. чтобы перевести дыхание. Потом на цыпочках подошел к Арианне — посмотреть, спит ли она. Девушка стонала во сне, пытаясь повернуться на больной бок. Сальваторе стоял не шелохнувшись и любуясь ею. Может быть, теперь, когда на него неожиданно свалилось богатство, он может позволить себе любить такую красивую женщину, как она? Но для нее свет в окошке — маркиз.

Тем лучше, а то жена не простила бы!

Он подошел к своей соломенной подстилке, все еще не веря в свое приключение, и опустился на нее. Достал из кармана камень, который как бы случайно сунул туда. Впрочем, сейчас-то он понимал, что сделал это вполне осознанно: ему хотелось убедиться, что все произошедшее — не сон. Он держал в руках невероятную драгоценность, гладил, ласкал ее и смеялся про себя, чтобы не разбудить Арианну, но все же никак не мог сдержать смех, никак.

Он, должно быть, сходит с ума, решил он, тараща глаза. Тогда он встал на колени и, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце, зашептал молитву, понятную одному только Господу, но не ему самому, не соображавшему, что он говорит.

После молитвы Сальваторе немного успокоился. В этот предутренний час он поверил в собственное счастье. Растянувшись на соломенной подстилке, он принялся подсчитывать свое состояние. Оно, по всей видимости, должно быть огромным.

Он попробовал грубо прикинуть, сколько же камней в ящике и в какую сумму их можно оценить, но не сумел, так как не знал, вообще не представлял себе их стоимости. Однако какое это имеет значение? Он богат, богат, как король! Ему хотелось смеяться, смеяться и кричать, но нельзя. Он должен усмирить свой восторг.

Тогда он убавил огонек лампы и уселся на подстилке. Нет, он вовсе не сумасшедший, конечно, нет. Он просто счастливый человек! А кто же может уснуть, когда его ждет впереди такое огромное счастье?

ФРА ГУАРДИАНО[19]

Проснувшись, Арианна осмотрелась и опять увидела над собой то же распятие, какое явилось ей в бреду.

— Сальваторе! — позвала она.

— Я тут, тут. Наконец-то вы проснулись!

Целыми днями он ни на шаг не отходил от девушки, слышал, о чем она бредила, видел, чем лечили ее монахи, наблюдал, как она постепенно приходит в себя. Недавно щеки ее опять порозовели, дыхание стало ровным.

— Я совсем ослабела, Сальваторе. Что случилось со мной? Где мы? Знаешь, я думала, всё это снится, а оказывается — нет. Я хочу сказать, что сейчас уверена: все это наяву, потому что я наверняка проснулась. Где я?

— Вы были ранены, Арианна, не помните?

Да, теперь она вспомнила. Вспомнила про несостоявшееся свидание с Марио и как приходил Анджело, а потом вдруг появились какие-то монахи в черных масках. Припомнила, как испугалась, и один из них наступил на ее руки, когда она ухватилась за уступ, и она полетела в пропасть. Больше ничего не осталось в памяти.

— Я спас вас. И теперь мы в тайном убежище. Я сразу же привел сюда падре Арнальдо. Вы были тяжело ранены. Потом пришли наши, настоящие монахи и стали лечить вас.

— А Марио?

— Не знаю, ничего не знаю о маркизе. Может быть, падре Арнальдо что-нибудь известно, надо подождать его.

— А мама и братья?

— Ну, ваша матушка и ваш отец по совету падре Арнальдо пустили слух, будто вы сбежали с каким-то парнем на материк. Но люди думают, что вы убежали со мной.

— Невероятно! А твоя жена? — спросила Арианна, глядя на него.

— О ней тоже позаботился падре Арнальдо. Он велел ей не беспокоиться, сказал, как только появится возможность, я приеду за ней.

— Выходит, никто не знает, где мы?

— Никто. Падре Арнальдо никому не доверяет даже монахам. Кроме фра Кристофоро и фра Дженнаро. И я с ним согласен. Никому нельзя говорить, ведь вас хотели убить. А меня, если найдут, повесят. Я пырнул ножом негодяя, который столкнул вас. Он испустил дух.

Арианна необычайно разволновалась.

— Думаешь, они искали меня дома?

— Да, солдаты искали вас дома, и ваша матушка так и сказала, что вы сбежали на материк. И меня искали. Обшарили весь остров пядь за пядью, пока не убедились, как говорит падре Арнальдо, что я тоже удрал туда.

— А что за люди напали на меня? Ты знаешь, кто это был?

Он помолчал. Он сомневался, нужно ли говорить девушке, что это офицер, который сопровождал ее на бал к маркизе.

— Нет, не знаю. Он был в маске.

— Но разве ты не сказал, что убил негодяя, который столкнул меня?

— Да, но я не видел его лица.

— Солдат?

— Забудьте обо всем, синьорина. Скоро придет фра Кристофоро и принесет вам поесть и попить, — он посмотрел в ту сторону, откуда мог появиться монах.

— Хочу посоветоваться с тобой, Сальваторе.

— Слушаю вас, синьорина, — отозвался он, садясь на стул у ее изголовья.

Сколько тревожных ночей провела на этом стуле Марта, пока девушка бредила. Да и все другие — фра Кристофоро, фра Дженнаро, падре Арнальдо, — все отдали бы бог знает что, лишь бы облегчить ее страдания. Только вчера жар спал и девушка поела впервые за долгое время, а потом ей дали снотворное. И когда она уснула, все тоже разошлись по своим постелям. А они с Мартой постоянно сменяли друг друга у ее изголовья, по очереди отдыхая на соломенной подстилке.

Он взглянул на девушку — бледная, лишь глаза иногда загораются.

— Как предупредить Марио, где я?

Он сразу же нашелся:

— Об этом позаботится падре Арнальдо. Возможно, он уже сообщил маркизу.

В этот момент в конце туннеля появился огонек. Сальваторе облегченно вздохнул. Это пришел фра Кристофоро.

— Значит, нашей больной уже лучше? — спросил монах.

За ним следовал и фра Дженнаро.

— Сегодня можете поесть кое-что посущественнее.

— Спасибо большое, — поблагодарила Арианна, — а что сейчас — день или ночь?

— День, день. Ты долго спала, дорогая.

Фра Дженнаро между тем принялся накрывать на стол — расстелил скатерть и достал из корзины большой каравай хлеба, миску с домашними макаронами под соусом и еще глиняный горшочек с голубцами. А кроме того, фруктовый пирог и два небольших кувшина — с водой и вином.

— Смотрите, какие замечательные кушанья мы вам приготовили! — радостно воскликнул фра Дженнаро. — Просто королевский обед!

— Боже, какие запахи! — восхитился Сальваторе. — Представляю, как это вкусно!

Он немедля уселся за стол.

Фра Кристофоро принес Арианне подушку.

— Давай-ка помогу тебе немного подняться. Подошло время обеда. Буду кормить с ложечки, как в детстве. Помнишь? Ты обычно сердилась, что я слишком много еды кладу тебе в рот. «Я же не лошадь, — жаловалась ты, — все, что остается, доедай сам!» И я охотно жертвовал собой, — с улыбкой добавил фра Кристофоро.

— «Ты должна есть, ведь Христос смотрит на тебя!» Разве не так вы говорили мне в детстве? — напомнила она, указывая на распятие, висящее над ней.

Монах снова улыбнулся и принялся с ложечки кормить девушку.

— А падре Арнальдо когда придет? — поинтересовался Сальваторе.

— Скоро, — ответил фра Кристофоро. — Он обедает дома вместе с Мартой. Днем, стараясь не вызывать подозрений, он подольше остается в аббатстве и даже бывает на Сан-Домино. Но обещал обязательно заглянуть сюда. Нам нужно кое-что обсудить с ним после обеда.

Монахи прочитали молитву, благодаря Господа за помощь и хлеб насущный. И фра Кристофоро снова позаботился о девушке, поудобнее устроив ее в постели.

Послышались шаги, и появился падре Арнальдо с лампой и книгой в руках.

— Приветствую всех, — проговорил он и, подойдя к Арианне, взял ее руку. — Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Хорошо, падре, и пообедала тоже хорошо.

— Молодец! — он потрогал ее лоб. — Температура нормальная. Кажется, всё идет к лучшему.

Священник взглянул на монахов. Он весьма признателен им: ведь своими стараниями и благодаря обширным знаниям они спасли Арианну. Фра Кристофоро слыл большим знатоком трав и многое постиг в медицине. Он приступил к лечению вскоре после покушения на девушку.

— Ей необходимо несколько дней полежать совершенно неподвижно. Травма головы — самое опасное. И к сожалению, невозможно быстро определить, насколько она тяжелая. Для этого нужно время и покой. И будем надеяться на помощь Господа.

Потом он осторожно перевязал ей сломанные руку и ногу, укрепив их так, чтобы они не двигались. Падре Арнальдо заметил, что рука и нога девушки посинели, особенно внизу, и с тревогой спросил:

— А это не гангрена, фра Кристофоро?

— Нет, такой цвет всего лишь признак повреждения кости. Кровь приливает к месту перелома и создает такую окраску. У гангрены совсем другие приметы.

А когда у девушки угрожающе поднялась температура, сам падре Арнальдо, отчаянно волнуясь, проводил долгие часы у постели больной. Теперь кризис миновал, и священник принял решение: надо попросить монахов вынести девушку из пещеры. Недостаток свежего воздуха и холод могли осложнить ее состояние.

И тогда падре поспешил в аббатство. В ризнице собора он застал фра Кристофоро, фра Дженнаро и приора монастыря фра Гуардиано.

Ему показалось, они ожидали его прихода.

— Братья, нельзя ли перенести больную в другое место, где было бы не так холодно? — озабоченно спросил он. — Ну разве может она поправиться в этом склепе?

Ему ответил фра Гуардиано, древний старик, с которым падре Арнальдо общался очень редко. Своим обликом он походил на святого, вышедшего из какой-нибудь библейской притчи. Высокий, худой, с длинной седой бородой и редкими волосами. Бледное лицо без морщин не позволяло угадать его возраст, голос звучал тихо, возвышенно, руки длинные, а пальцы тонкие, как у юноши. Монах этот никогда не покидал пределы аббатства. Бастионы он видел только однажды — в тот день, когда приехал на Сан-Никола. И с тех пор ни разу не выходил из монастыря. Таков был его обет.

Падре Арнальдо понимал, что, хотя формально главой аббатства является он, истинным настоятелем монастыря монахи считают фра Гуардиано. Он читал вечерние молитвы. Ему исповедовались остальные шестеро монахов, всю жизнь проведшие вместе, и понятно, что они доверяли друг другу, хотя он и не принадлежал к их монашескому ордену.

— Монсиньор Дзола, — сказал фра Гуардиано, — вчера вечером все монахи собрались на капитул.

Падре Арнальдо насторожился. Странно, что тот употребил такой официальный термин — «капитул», говоря о простом собрании. Капитул обычно созывался для принятия самых важных решений, касающихся аббатства, или при выборе настоятеля монастыря. Но аббата на Тремити не было. Его обязанности выполнял по поручению архиепископа он, монсиньор Дзола.

— Мы провели капитул в ваше отсутствие отнюдь не из неуважения к вам, а потому, что решение, которое должны были принять, касалось вас, Арианны, Сальваторе, маркиза и маркизы. Мы всё обдумали и решили помочь вам — скрыть девушку и Сальваторе от расправы солдат и защитить вас.

Монах говорил спокойно, торжественно. Священник ощутил в его словах отзвук величия минувших столетий, когда аббатство главенствовало на Адриатике и располагало несметными владениями в Италии, когда капитул представлял собой самый настоящий сенат; а аббат обладал могущественной и устрашающей властью.

Эти монахи, подумал он, наследники и продолжатели традиции, хранители славной историй аббатства. Они уже старики, и после их смерти сюда, скорее всего, никто больше не приедет. Но пока именно они — законные хранители устоев. Они верно поступили.

Он имеет слишком прямое отношение к этому событию, а им предстояло решить, кого поддержать, на чью сторону встать — на сторону маркизы или на его.

— Конечно, — продолжал фра Гуардиано, — девушка не может столь долго оставаться в пещере под островом Кретаччо. В лучшем случае она поправится там лишь через несколько месяцев. Мы решили укрыть ее в аббатстве. Все будет совершено в полнейшей тайне. Никто никогда ничего не узнает об этом. Если она чувствует себя лучше, то уже завтра можно перенести ее сюда.

Вспоминая этот разговор и решение монахов, падре Арнальдо опустился на стул возле Арианны. Девушка действительно чувствовала себя лучше. Можно перенести в аббатство. Но как сделать это так, чтобы никто не заметил? И он спросил фра Кристофоро:

— А как поднять по железной лестнице?

— На носилках, монсиньор Дзола, — спокойно ответил фра Кристофоро. — Сейчас братья принесут сюда носилки.

И действительно, вскоре появились два монаха со странным предметом в виде кресла, поставленного на две палки. По бокам свисали ремни.

— Походит на паланкин, в котором переносят папу римского во время торжественных церемоний, — пошутил падре Арнальдо и улыбнулся, восхищаясь изобретательностью монахов.

— Сальваторе, — сказал фра Кристофоро, — наденешь на себя эти ремни, потому что ты самый сильный. Падре Арнальдо, наши собратья и фра Дженнаро возьмутся за палки, а я буду показывать дорогу.

Арианна удивилась.

— Но куда мы отправимся?

— Завтра перенесем тебя в другое место. Там будет кровать поудобнее этой, — ответил фра Кристофоро.

— И я увижу солнце?

— Все увидишь, дорогая, теперь отдыхай. А я покажу падре Арнальдо твое новое жилище.

* * *

Сальваторе вошел в шестиугольную комнату, куда велели ему прийти монахи, собираясь показать путь, по которому понесут Арианну. Здесь он застал падре Арнальдо и фра Гуардиано. Вот сейчас-то он наконец и узнает хитрости монахов, подумал Сальваторе, сгорая от любопытства.

— Ты прошел вот тут? — спросил фра Гуардиано, указывая на проем в стене.

Сальваторе утвердительно кивнул.

— Но отсюда в аббатство не попасть, — сказал старый монах, и еле заметная улыбка появилась на его губах, скрытых густой белой бородой.

Все у монахов подчинено особой логике, подумал Сальваторе. У каждого жеста, каждого слова, каждого действия свой смысл. Теперь мне понятно, почему этот старый монах никогда не покидает стены Сан-Никола. Ведь он — хранитель секретов аббатства. Кто знает, как долго пришлось священнику уговаривать его, чтобы тот согласился открыть истинный ход. Вот в чем причина, почему они так долго сидят в пещере под островом Кретаччо, а вовсе не в состоянии Арианны.

— Идите! — торжественно произнес фра Гуардиано. Он приложил руку к стене, где, как заметил Сальваторе, находилось какое-то углубление. Рука вошла в него почти по локоть. Сальваторе не понял, что он там сделал. Что-то покрутил, наверное, и вынул руку. Ничего, однако, не происходило. Старик стоял молча, словно чего-то ожидая.

Падре Арнальдо и Сальваторе переглянулись, оставаясь в стороне и не решаясь даже шелохнуться, и вдруг с величайшим изумлением увидели, как стена сдвинулась с места, вернее, повернулась вокруг оси. Пришел в движение огромный каменный блок. Прикинув на глаз, Сальваторе определил его размеры — метра по три в высоту и ширину и столько же в глубину! Колоссальный куб! Он поворачивался на шарнирах точно так же, как и шкаф в пещере под Кретаччо. Только здесь шарниры, несомненно, громадные, высеченные из камня много сотен лет назад, когда аббатство было могущественной, неодолимой цитаделью на море.

Сальваторе догадался, что монах подал внутрь какой-то сигнал, скорее всего дернул канат, привязанный к языку колокола. Эту циклопическую дверь можно открыть лишь изнутри, только со стороны острова Сан-Никола. Никто не мог проникнуть в аббатство, если не угоден его иерархам. Даже если обнаруживал потайной ход, как это случилось с Сальваторе.

По другую сторону открывшегося прохода стояли фра Дженнаро и фра Кристофоро. Они посторонились, и Сальваторе переступил порог, а следом за ним прошли падре Арнальдо и фра Гуардиано.

Поначалу Сальваторе даже не понял, куда попал. Просторное помещение с высокими колоннами до самого потолка. Церковь. Монахи держали факелы высоко, и Сальваторе сообразил, что они пересекают центральную часть капеллы, судя по всему, очень древней. По сторонам два ряда колонн поддерживали стрельчатые своды, а слева и справа размещались каменные алтари с бронзовыми распятиями. Пропустив вперед монсиньора, Сальваторе, взволнованный, почти испуганный, замедлил шаг. Там, в пещере под Кретаччо, он чувствовал себе куда свободнее. Тут же он оказался в аббатстве, на его священной земле. Падре Арнальдо — священник, и ему более пристало идти впереди.

Но и падре Арнальдо не меньше поразился увиденному. Он знал, что в аббатстве есть подземелье. В народе говорили про темницы, кладбища, сокровища, тайные ходы. Однако он не очень-то верил подобным россказням.

Они миновали капеллу. При свете факелов помещение показалось не очень высоким. За боковыми колоннами виднелись двери, похожие на пустые глазницы. Куда веди они? Священник предположил, что сейчас они очень глубоко под землей.

Из капеллы все вышли в коридор с коробчатым сводом — шириной метра два и такой же высоты. Здесь тоже по сторонам виднелись двери. Куда вели они? На склады? И что там хранится? Интересно, что прятали древние монахи на такой глубине, спрашивал себя священник. На развилке они свернули направо. А куда, хотелось бы знать, ведет коридор, уходящий влево, подумал падре.

Вскоре они вступили на широкую лестницу, по которой могли передвигаться даже мулы — каменные ступени были совсем низенькими. Священник насчитал пять маршей. Каждый из них сворачивал налево под прямым углом. На третьем марше он заметил в середине небольшой коридор, уходивший вправо, но не стал задумываться, куда он ведет. Надо запоминать дорогу. Лестница образовала квадрат, причем последний марш находился над первым.

Падре Арнальдо остановился, потрясенный. Перед ним открылся огромный, невероятно высокий зал с тонкими готическими колоннами, поднимавшимися к сводчатому потолку, высеченному прямо в скале, как и в той небольшой внутренней капелле, которую они миновали раньше. Когда-то, наверное, здесь находилась колоссальная природная пещера. Монахи превратили ее в церковь, укрепили своды колоннами в центре и облицевали стены каменными плитами. Эта церковь, должно быть, находится под собором — под главным храмом аббатства.

Трое монахов подняли факелы высоко над головой. Может быть, хотели осмотреть потолок, подумал священник. Два ряда колонн делили церковь на три нефа — центральный и два боковых. Пол, который Сальваторе освещал своей лампой, был выложен множеством могильных плит с надписями на латыни и с горельефами.

Падре заметил, что его слуга, следуя за монахами, старается не ступать на плиты и обходит их. Священник понял теперь, почему в соборной церкви наверху так мало захоронений. Прежде он не раз задумывался над этим и даже как-то спросил об этом фра Кристофоро, но тот ответил уклончиво, и падре Арнальдо перестал расспрашивать, не желая вынуждать монахов открывать свои секреты, потому что знал, насколько ревниво они оберегали их. Теперь же, когда они допустили его в это надежное хранилище времени, всё стало ясно — в недрах аббатства скрывалось внушительное кладбище.

Немногочисленные могилы наверху были скромными. Там хоронили не самых важных людей. А тут, в подземелье церкви, погребены великие аббаты, творцы истории монастыря. Но почему их хоронили здесь, так глубоко, а не в соборе наверху? Ведь подземная церковь хоть и древняя, все же не древнейшая. Колонны, капители, арки здесь были выдержаны в готическом стиле, а не в романском, как в верхнем соборе. Значит, она возведена в четырнадцатом веке, когда могущественное аббатство процветало и большая романская церковь была уже давно построена. Возможно, опасаясь нашествий, ее высекли в скале совсем рядом с тайным ходом как последнее укрытие для живых и мертвых. Ни в каком другом месте на острове прах святых аббатов не оказался бы в более надежном укрытии от нечестивых рук.

Падре Арнальдо спросил монахов, верна ли его догадка.

— Да, — ответил фра Гуардиано, — наши братья именно здесь укрывались от злобы захватчиков и слепоты нищих. Варвары всегда старались перечеркнуть историю народов, которых порабощали. Только утратив память о предках, об их великих творениях, побежденные могут забыть о своих талантах, растерять духовное богатство и смириться с игом захватчиков. Продолжительные бедствия делают человека жалким, убогим, нищим. А нищие думают только о том, как спасти свое бренное тело от голода и холода. Великие творения и славные подвиги предков не заполняют их желудок. Поэтому они с безразличием уничтожают их и вырождаются, живя в беспросветной бедности. В вашем тонком наблюдении о капелле, монсиньор Дзола, кроется только одна неточность. Три церкви размещаются не одна над другой. Вот эта, где мы стоим сейчас, расположена далеко от верхнего собора. Над нами скорее находятся церковные дворики и некрополь. Церковь эта огромна. В отдельных местах ее высота достигает десяти метров. А воздух сюда поступает снаружи по специальным воздуховодам, попадает сюда даже немного дневного света.

И священник действительно отметил, что темнота в церкви не кромешная. Верхняя часть слегка освещалась, и это позволяло рассмотреть капители.

— Это отраженный свет, — объяснил фра Гуардиано, предвосхищая вопрос священника. — Существует целая система туннелей в виде латинских букв L и Z с зеркалами, они и пересылают сюда лучи солнца. Нет, снаружи их заметить невозможно. А там, — монах указал за спину, — еще много других помещений, и дальше — цистерны.

Падре Арнальдо знал, что на Сан-Никола существуют гигантские цистерны и превосходная система канализации. Во всем аббатстве крыши и любые открытые поверхности имели водостоки, которые собирали дождевую воду в эти цистерны. Ее хватало не только для нужд монахов, но в случае необходимости и для пополнения запаса пресной воды на судах.

Однако теперь канализация серьезно повреждена, а цистерны используются лишь частично. Но и в таком виде они остаются великолепным образцом инженерной мысли. Хранилища воды высекались в массивных каменных глыбах, без единой трещины, чтобы вода оттуда не утекала и дольше хранилась. Под воздействием чистого кальция она не портится, это хорошо знают моряки. Собираясь в длительное плавание, они всегда опускают в кувшины с пресной водой горсть известняковых камней.

Между тем монахи приблизились к алтарю и преклонили колени, оставив место в центре свободным. Падре Арнальдо оценил их любезность и занял это почетное место перед алтарем, которое монахи уступили ему. Конечно, в верхней церкви он был настоятелем этой необычной братской общины, но здесь, в подземелье, хранителями и наследниками ее устоев оставались они. Предоставив ему сейчас место аббата в центре, почтенные монахи приобщили его к великому наследию, выбрав своим пастырем.

Он с волнением опустился на колени и прочитал молитву на латыни, Монахи вторили ему.

Сальваторе не понимал слов. Он знал наизусть только молитву святой мессы и потому преклонил колени немного в стороне от алтаря, причем постарался не ступать на могильную плиту. Простота, с какой монахи ходили по надгробиям, удивляла его. Ему лично совсем не хотелось, чтобы кто-то топтал его могилу. Он вообще убежден, что люди отнюдь не умирают, а только погружаются в вечный сон.

Закончив молитву, первым отошел от алтаря фра Гуардиано. Остальные последовали за ним. Монах вышел в дверь слева, и все опять оказались в коридоре, не очень широком — здесь могли встать рядом только два человека. Сальваторе не успел рассмотреть, как далеко тянулся этот коридор — мешали фигуры шедших впереди монахов. Пройдя еще шагов сто, они остановились, и фра Гуардиано, подняв факел, осветил дверь:

— Вот, монсиньор, эти покои мы приготовили для Арианны.

УРОК НРАВСТВЕННОСТИ

Вернувшись после осмотра церковных подземелий в пещеру под островом Кретаччо, Сальваторе забеспокоился. Когда он переберется вместе с Арианной в аббатство и за ними затворится массивная дверь, перекрывающая доступ в подземелье, он уже не сможет вернуться за своим сокровищем. И в тот день, когда покинет пещеру, его богатство будет брошено на произвол судьбы. Может, сами монахи, а они очень хитры, заметят, что кто-то пробил стену киркой. Он жутко испугался, что не может сейчас же, сию же минуту забрать сокровище.

Арианна еще не спала, и вот-вот ожидали фра Кристофоро для вечерней молитвы. Он появился, как всегда, вовремя. Сальваторе преклонил колени возле кровати девушки, но не мог сосредоточиться на молитве.

Монах заметил это:

— А ты почему не молишься? Уставился в пространство и молчишь. Можно узнать, о чем ты думаешь?

Сальваторе вздрогнул. Арианна, заметив это, улыбнулась и попросила:

— Да, расскажи-ка, что видел вчера в аббатстве, что так взволновало тебя? Какой-нибудь призрак? Сокровище?

— Ну ладно, не будем отвлекаться на разговоры, дети мои, — прервал фра Кристофоро. — Продолжим молитву с того места, где остановились.

Однако вскоре Сальваторе опять погрузился в свои мысли, и фра Кристофоро недовольно воскликнул:

— Можно узнать, что с тобой? Ответь!

Сальваторе стал соображать, как выйти из положения.

— Не могу забыть вчерашнее… Эти подземные церкви… И к тому же беспокоюсь о жене.

Столь убедительный ответ вполне устроил монаха. Сальваторе снова постарался сосредоточиться на молитве, однако не мог дождаться, когда она окончится. Ему безумно хотелось помчаться к своему сокровищу. Прежде всего надо убедиться, что никто не унес его. Вдруг кто-нибудь уже обнаружил драгоценности? От волнения у него дрожали руки и ноги. Нет, опасаться нечего. Ведь ни одна душа не знает про этот тайный ход. Монахи заняты приготовлением комнаты для Арианны и для него. Но все равно нельзя терять времени. Когда фра Кристофоро уйдет, он скажет девушке, что устал сидеть на одном месте и хочет немного размять ноги. Возьмет старую рубашку и сделает из нее мешок для драгоценностей.

Надо только немного подождать. «Терпение, Сальваторе, — приказал он себе, — терпение». С таким богатством он сможет осуществить все свои желания, все, все!

Когда старый монах ушел, Сальваторе проделал все, как задумал, и вскоре увидел наконец свое сокровище. Один за другим достал он из ящика разные цветные камни и, тщательно обтерев от пыли, переложил в мешок, сделанный из рубашки. Сколько их? Он не считал. Сотня? Наверное, больше. Весят два или три фунта. Черт возьми, но вес драгоценностей измеряется граммами, а не фунтами. Сколько же они стоят? Он не представляет! Очень много, подумал он, может быть, даже тысячу дукатов, а может, и все сто тысяч. Ох, появись у него такие деньги, сколько всего он мог бы сделать!

Покинул бы Тремити, это уж точно. Впрочем, нет, домик свой он не бросит, а купит еще дом в Термоли, на материке, тот, что на площади у старинной церкви, неподалеку от замка. С видом на море и поблизости от порта, и еще приобретет лодку. Да какое там лодку, он купит большую рыбацкую шхуну и будет ходить в открытое море. А лучше стать владельцем судна и начать торговлю с Пескарой, Манфредонией, даже с Бари и Бриндизи. На оставшиеся деньги обзаведется фермой, купит коров, станет получать молоко. А еще можно делать вино. А что если сто тысяч скудо позволят ему приобрести еще кое-что? Например, красивейшую любовницу, такую же прекрасную, как Арианна.

Жену он оставит на Тремити. Купит ей хороший участок земли…

Но какой же он дурак, вдруг спохватился он, совсем забыл, что его ищут. Ведь ему нельзя оставаться на острове, нельзя поехать и в Термоли. Надо скрыться где-нибудь далеко, очень далеко.

Он быстро собрал последние камни — теперь их набралось по меньшей мере килограмма полтора, — засунул мешок в штаны, но не смог застегнуть ремень. Тогда он выпустил рубашку поверх и прикрыл ею образовавшуюся выпуклость. Не очень заметно или во всяком случае можно надеяться, что никто не увидит. К тому же, решил он, в пещере под Кретаччо темно, а монахи все весьма престарелые, и зрение у них плохое.

Сальваторе вернулся к Арианне. Девушка уже спала. Он достал из штанов драгоценности и сунул в мешок с одеждой. Теперь сокровище в надежном месте. Никому и в голову не придет заглядывать в его мешок под соломенной подстилкой, а завтра, когда надо будет перебираться с Арианной в подземелье аббатства, он уж постарается обезопасить его от посторонних глаз.

Обдумав свой план, Сальваторе улегся на соломенную подстилку и уснул. Ему снилось, будто он приехал в Термоли, но очутился не в доме, что на площади, у церкви, а на террасе возле замка, и снизу его зовет жена. Она держит какие-то тряпки, он хочет крикнуть ей, чтобы действовала осторожно, там драгоценности, но эта несчастная не слышит его и продолжает трясти мешок. «Осторожно! Осторожно!» — надрывается он. И просыпается.

Сальваторе испугался, не разбудил ли Арианну, но она лишь повернулась на другой бок. Он приподнялся. Нет, он не в силах удержаться от искушения и не посмотреть еще раз на свое сокровище. Он достал мешок и развязал его, поставил рядом лампу и принялся рассматривать камни.

Когда перебрал все, ему вдруг пришла в голову ужасная мысль: какой же он дурак, что прямо с ума сходит из-за этих камней, ведь он ничего не понимает в этих драгоценностях, понятия не имеет, что с ними делать, как вынести отсюда, а главное — как продать, превратить в деньги? Ну разве может такой парень, как он, рыбак, прожаренный на солнце, явиться в магазин и предложить обменять камни на деньги? Сразу же возникнет подозрение. И к тому же он ничего в них не смыслит, не представляет даже их стоимости!

О боже, как же он глуп! Сальваторе схватился за голову и уставился на камни, сверкающие при свете лампы. Они несомненно стоят огромных денег. Это в его руках они не имеют цены. Он даже не представляет, что же делать с таким сказочным сокровищем.

Он богаче короля! Но все равно остается простым моряком. Преступником, которого разыскивают.

Не в силах даже голову поднять, он так и сидел, понурившись. И вдруг расхохотался, закатился тем горьким смехом, какой обычно предшествует слезам. В одиночку он ничего не сумеет предпринять. А вот падре Арнальдо может превратить камни в деньги. Да, конечно же, надо попросить его помочь.

Решив так, Сальваторе сложил камни в мешок, опять сунул его под солому, улегся сверху, но долго не мог уснуть. Уж очень смешон стал самому себе.

Наутро, открыв глаза, Сальваторе увидел священника, который разговаривал с Арианной.

— Падре, — обратился он, уловив минутку, — есть какие-нибудь новости насчет нашего отъезда на материк?

— Да, новости есть, но нет пока сведений, которых я очень жду.

— Так что же мы будем делать дальше?

— Я еще не решил. Пока можно не торопиться. Сегодня переберетесь в аббатство. Там Арианна быстрее поправится. А чтобы выяснить, как тайком покинуть остров, мне нужно уехать на несколько дней. Может быть, на неделю. Там посмотрим. Оставляю вас на фра Кристофоро и фра Дженнаро. Они скоро придут и помогут перенести Арианну.

— Наконец-то! — воскликнул Сальваторе.

— Какая хорошая новость! — заулыбалась девушка. — Мне так хочется встать, вымыться.

Падре Арнальдо в задумчивости посмотрел на нее. Еще такая слабая. Прошло две недели после покушения, и пройдет еще немало времени, пока она поправится окончательно. Может быть, месяц. Ему очень хотелось понять, будет ли она хромать. Да позаботится о ней Господь!

Арианна отвлекла его от этих мыслей:

— Падре, меня отнесут наверх, в аббатство?

— Умерь свой восторг, дорогая. Вы перейдете в подземелье аббатства. Там есть хоть какой-то свет, воздуха больше. И место более удобное.

— Ох, не могу дождаться, когда покину эту мышиную нору.

— А теперь я должен оставить вас, — сказал священник.

— Спасибо, падре, — поблагодарила Арианна, когда он склонился к ней поцеловать в лоб. — Но умоляю, не покидайте нас надолго. Возвращайтесь побыстрее, очень прошу вас!

— Постараюсь, — ответил священник, направляясь к выходу.

— Падре, — обратился к нему Сальваторе, вставая, — можно я провожу вас немного?

Сальваторе молча шел впереди священника по подземному ходу. Когда они оказались в шестиугольной комнате, он сел на камень, служивший стулом, и сказал:

— Падре, я должен открыть вам тайну.

— Тайну? О чем же пойдет речь?

Сальваторе посмотрел священнику прямо в глаза и выпалил:

— Я нашел сокровище, о котором сложены легенды!

Падре Арнальдо некоторое время смотрел на нега с изумлением, потом на лице его появилась озабоченность.

— Я не сумасшедший, падре, — продолжал Сальваторе. — Я понимаю, о чем вы думаете. И все же я нашел сокровище, о котором говорится в легендах. Клянусь вам!

— В самом деле? И где же ты нашел его? — поинтересовался священник, все еще недоумевая.

Сальваторе вынул из кармана сжатый кулак и помедлил раскрывать его, как бы разжигая любопытство священника, а потом неожиданно открыл ладонь.

Падре Арнальдо изумился еще больше — на ней ярко сверкал при свете лампы крупный желтый камень.

— Не может быть! — воскликнул он, всплеснув руками.

— И все же это не сон, падре, — заверил Сальваторе, опять сжал кулак и приложил его к груди.

— Но… дай-ка рассмотреть как следует, дай потрогать.

Священник взял камень, осмотрел его со всех сторон, повертел в руках, поднес ближе к свету.

— Остальные тоже такие? — поинтересовался он.

— Там их много, и не только желтые, есть зеленые, красные, золотистые, — Сальваторе даже встать не мог, так у него дрожали от волнения ноги.

— Нож есть?

— Есть.

— Дай-ка!

Сальваторе протянул священнику нож. Падре еще раз посмотрел камень на просвет и стал царапать его острием, оставаясь серьезным и сосредоточенным.

— Что вы делаете, падре?

— Хочу понять, насколько он твердый.

— А зачем?

— Видишь ли, такие драгоценные камни, как изумруды, рубины и алмазы, очень твердые. Ножом их не поцарапаешь, — священник продолжал скрести камень то кончиком ножа, то лезвием. Наконец, покачал головой.

— Истинно сказано: пути сатаны неправедны! — воскликнул он. — Почему неправедны? Как это понимать?

— Это я сам себе говорю, Сальваторе. Я сначала обрадовался, что ты действительно нашел сокровище, о котором рассказывают легенды.

— А это что же такое?

— Видишь ли, твой желтый камень похож на топаз, но это все-таки не топаз, а кварц-цитрин. Он красив, но стоит немного.

— Вы уверены в этом? — Сальваторе даже вскочил.

— Мне очень жаль, но я нисколько не сомневаюсь в этом, — с горечью ответил священник, глядя ему прямо в глаза. — Взгляни на него глазами разума, а не мечты, — падре вернул ему камень. — Есть еще? Давай посмотрим. Может, какой-нибудь действительно окажется драгоценным. Кто знает!

— Камни у меня под соломой. Сейчас принесу!

Не успел священник ответить, как тот исчез и вскоре вынырнул из тьмы подземелья, обливаясь потом и тяжело дыша.

— Вот, падре, здесь всё. Вы всё это посмотрите, да?

— При условии, что успокоишься.

Священник не надеялся найти хоть один драгоценный камень. А надо бы развеять заблуждение Сальваторе и вернуть его к реальности. Да поможет ему Господь преодолеть мучительный момент! Сальваторе положил перед священником узел и, не говоря ни слова, развязал его. Доставая камни, он вытирал их о штаны и один за другим передавал Арнальдо, и тот внимательно осматривал каждый.

Исследовав последний камень, он положил руку на колено Сальваторе:

— Все камни очень красивы, но они не твердые. Этот желтый, как я уже сказал, кварц-цитрин, красный — не рубин, а розовый кварц. А те, что кажутся самородками золота, — куски пирита, железистого минерала. Единственный ценный камень — вот этот, фиолетовый. Это аметист, его священнослужители вставляют в перстни. Думаю, за него сможешь получить сотню дукатов. Это не сокровище, но и не такой уж пустяк. Будь доволен. И я тоже должен быть доволен.

Сальваторе стоял, понурив голову и опустив руки.

— Понимаю, печально пробуждаться после прекрасного сновидения, — продолжал священник. — Но это только сон. Лишь во сне ты мог ошибиться, а в действительности ты никому не дашь себя обмануть. И это самое главное, не так ли?

Закрыв лицо руками, Сальваторе смеялся и плакал одновременно.

— Простите меня, падре! Простите! — повторял он.

— Да ты что, Сальваторе? За что же я должен тебя простить?

— Но я-то знаю за что. Я вовсе не такой человек, как вы считаете. Я не хотел говорить вам о своей находке, представляете, и задумал скрыться с моим сокровищем, одни…

— Но ты ведь не сделал этого, а сказал мне.

— Да, но почему сказал? Знаете почему? Не по доброте душевной или от глубокой веры, а только потому, что понятия не имел, как продать эти драгоценности.

— Важно, что ты открыл мне свой секрет. Ты таков, каким я тебя знаю. Просидев столько времени в подземелье, кто угодно свихнется. А фантазировать — это нормально, и оставить всё себе — тоже вполне человеческое желание. Когда изведаешь бедность, поживешь во мраке тюрьмы, то и душа начинает метаться в заблуждениях.

Сальваторе больше не смеялся. Он неслышно плакал.

— Признаюсь, сначала я тоже поверил было в сокровище, — произнес священник. — И подумал: «Благодарю тебя. Боже милостивый, с помощью этих драгоценностей я смогу вывести отсюда своих детей на свет, не прибегая ни к каким уловкам». Я тоже обманулся. Но это не трагедия.

— Но то, что со злым умыслом сделал я, это безнравственно. Прошу у вас прощения, падре.

Священник положил ему руку на голову:

— Прощаю тебя от всей души.

Слуга схватил руку пастыря и поцеловал ее.

— А теперь пойдем, нам многое нужно сделать. Поручаю тебе Арианну. Меня не будет некоторое время. Не вернусь, пока не найду способ помочь вам выбраться отсюда тайком.

— Рассчитывайте на меня, падре. Я ошибался, но вы помогли мне вернуться на путь истинный. Ничто не дается нам даром, теперь мне ясно это как никогда.

— Бог даровал нам жизнь, Сальваторе, не забывай о его милости.

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ АББАТСТВА

Новая комната Арианны оказалась шириной три метра и высотой около двух, пол выложен керамической плиткой, а в стенах — шкафы, высеченные прямо в скале. Стояли тут стол и два стула, а в глубине висело большое распятие, и под ним помещалась скамеечка для молитвы. В углу умывальник из кованого железа с тазиком и кувшином. Монахи позаботились повесить рядом зеркало. Вдоль стен две кровати с соломенными тюфяками, но очень чистые, покрытые свежими простынями.

Арианна поняла, что комната эта не только для нее, но и для Марты, хотя днем та должна появляться наверху и почаще бывать среди людей, чтобы не вызвать подозрений. Но отсутствие Марты теперь уже не пугало ее.

Через коридор напротив находилась комната Сальваторе. Стоило совсем негромко позвать его, как в полнейшей тишине он сразу же слышал ее зов.

Стены, тоже высеченные в известняковой горной породе, оштукатурены и побелены. Помещение очень походило на комнату в апулийском доме. Свет проникал сюда из трех вертикальных щелей высотой около метра каждая и шириной сантиметров десять. Арианна попробовала заглянуть в одну из них и сразу же уперлась взглядом в глухую стену. Узкий канал уходил куда-то очень далеко вниз, и на дне что-то голубело.

Море? Нет, конечно…

Хотя света и воздуха проникало сюда совсем немного, после стольких дней, проведенных в кромешном мраке подземелья, девушке показалось, будто она впервые вдохнула полной грудью, и ей впервые захотелось спать. По ту сторону каменных бастионов оставались солнце, небо и свобода. Она должна набраться как можно больше сил, чтобы снова научиться ходить и найти Марио.

Как он, наверное, тоскует без нее! И кто знает, что ему порассказали о ней. Ей мучительно захотелось обнять любимого. Комок подступал к горлу, прерывая дыхание. Нет, сказала она себе, нельзя отчаиваться. Они еще встретятся с Марио. В будущем. Им надо лишь обрести силы на ожидание этого будущего. А оно непременно окажется лучше настоящего.

* * *

Сальваторе очнулся ото сна и стал соображать, где же он. А вспомнив, подумал, что не так уж и плоха его каменная комната, точно такая же, как у Арианны. И по сравнению с пещерой под островом Кретаччо тут просто рай — стены побелены, чистые. И дневной свет наконец!

Маловато, конечно, но достаточно, чтобы не забыть, как он выглядит. Надо спросить, что думает обо всем этом Арианна. Сальваторе вошел к ней в комнату и на цыпочках приблизился к кровати.

Лампада едва мерцала.

Арианна спала, волосы разметались по подушке и блестели, словно золотые. Он залюбовался девушкой. Она и в самом деле очень хороша. Никогда не видел он подобной красоты. Несмотря на столь долгое пребывание в темноте, лицо не утратило свежести, не поблек чудный цвет кожи.

Знала бы Арианна, как часто она снилась ему, подумал Сальваторе, то испугалась бы. Сколько раз он чувствовал себя виноватым, лежа рядом с женой, а мыслями уносясь к ней. С нежными, чистыми мыслями как о хрупкой, недостижимой мечте.

Девушка шевельнулась, открыла глаза и увидела Сальваторе.

— Боже, что ты тут делаешь?

— Смотрю на вас. Но вы спите, спите. Быстрее поправитесь, если будете много спать.

— Мне не повернуться, — пожаловалась она, пытаясь улечься на другой бок. — Спина затекла.

— Подождите, — Сальваторе подсунул руку ей под лопатки, приподнял и немного помассировал спину.

— О, спасибо, теперь лучше.

— Попробуйте опять уснуть.

— Хватит, мне надоело это слушать! Хоть ты не тверди постоянно, что я должна, должна спать. И так фра Кристофоро без конца вливает в меня эти свои настои, а я от них только слабею. Чувствую, как погружаюсь куда-то, а потом всплываю и лежу на спине «покойником», покачиваясь на волнах. Помнишь, ты сам учил меня так плавать?

— Помню, но сейчас вам и в самом деле нужно больше спать, если хотите быстрее поправиться. Нам же надо выбраться отсюда. Не забывайте об этом.

Арианна не ответила, а только задумчиво посмотрела на него. И он тоже вместе со всеми заботится только о ее телесном здоровье. Должна поправиться, должна ходить, как прежде! Это, конечно, так, она согласна. Но никто не хочет подумать о том, как она тоскует по Марио.

Прошел месяц со дня ее несчастья, и за это время она претерпела мучительную физическую боль, пережила жуткий страх навсегда остаться хромой. И ее постоянно терзал ужас при мысли, что она не сможет нормально ходить. Может, не случайно опаивает ее фра Кристофоро своими настоями, стараясь затуманить сознание, а не только для быстрейшего выздоровления. «Спи, это нужно, чтобы быстрее поправиться», — повторяли все. И без конца лгали, словно сговорились. Она много раз спрашивала, почему ее хотели убить, но так и не смогла добиться ответа. Все до единого отвечали уклончиво. Она спросила, что за люди покушались на нее, кто эти мнимые монахи. Ни одного толкового ответа не получила, только разные неопределенные предположения.

Когда спрашивала о Марио, еще хуже. Все говорили одно и то же: Марио направили служить на Сицилию, падре Арнальдо ему написал, но тот не ответил. Настоящий заговор.

Она возмущалась их ложью. Плакала, приходила в отчаяние. Но что толку? Фра Кристофоро только удвоил дозу настоев, и она бодрствовала теперь не больше часа в день. Все сговорились и лгут ей, лгут, лгут! И ведут себя точно так же, как монахи, однажды приснившиеся ей. Тогда, во сне, она не смогла рассмотреть их лиц, отчаянно звала на помощь, а те равнодушно, ничего не сказав, исчезли. Да, совсем как в том сне, загадочно ведут себя и фра Кристофоро, и Марта, и Сальваторе, и падре Арнальдо…

Все! И говорят неправду. Притворяются. А притворяться, лгать — значит, не иметь лица, вот что означает тот сон. Одни монахи кругом — и во сне, и наяву. Всюду монахи! Мнимые ранили ее, а настоящие лгут. Сновидения только кажутся загадочными, а на самом деле…

Сальваторе присел на постель Марты. Взял книгу и принялся листать ее. Кто знает, о чем он сейчас размышляет, подумала Арианна. С тех пор как они оказались заточенными в пещерах, она его совсем не понимает. На ее вопросы всегда отвечает уклончиво. Это он-то, который еще недавно был таким искренним и правдивым. И часами читает или только притворяется, будто читает, как сейчас. Но он же любит ее, она уверена. Все любят.

Это она плохая, когда считает, будто все лгут ей. Наверное, почему-то не могут быть совершенно откровенными. Наверное, есть на то какая-то причина. Не смеют открыть правду о случившемся, опасаются, что не выдержит. Но они ошибаются. Надо поддерживать игру. Она тоже притворится: станет вести себя так, как им хочется, — как больная и капризная девчонка.

Вдруг раздались гулкие шаги.

Арианна посмотрела в приоткрытую дверь. Приближался колыхавшийся огонек, и вскоре в дверях появилась Марта.

— Ну, как себя чувствует моя девочка? — она ласково тронула Арианну за руку.

Девушка приподнялась.

— Мне тебя очейь не хватало, — призналась она.

Марта поцеловала ее в лоб:

— Но теперь-то я с тобой, дорогая. И приготовила тебе сюрприз! — весело добавила она. — Сейчас фра Кристофоро и фра Гу-ардиано принесут лохань и горячую воду. Очень трудно доставить это сюда, зато смогу помыть тебя и даже волосы вымою, уж очень они загрязнились.

— О, спасибо! Безумно хочу залезть в воду!

— Но именно этого и нельзя делать. Пока еще рано снимать бинты. Но я все равно постараюсь обмыть тебя губкой. Знаешь, мы придумали, как высушить твои волосы. Фра Кристофоро подал прекрасную идею. Он принесет мешочки с горячими отрубями. Уложим их вокруг головы, и увидишь, волосы высохнут очень быстро.

— Ты обо всем умеешь позаботиться, — проговорила Арианна, зевая;

Пришли монахи и притащили лохань, наполнили горячей водой, действовали быстро, чтобы не остыла.

— Вот, всё в порядке. Не бог весть что, конечно, — заметил фра Дженнаро. — Но если учесть, где мы находимся, то это настоящая ванна для принцессы.

— Вы просто чудеса творите, — сказала Марта, пробуя воду рукой. — Горячая, едва ли не кипяток. А теперь попрошу вас удалиться.

Когда мужчины вышли, Марта вымыла Арианну, отдавшуюся во власть ее материнских рук. Впервые за время болезни девушка испытала физическое наслаждение. Вода, мыло, духи. Тело ее словно пробуждалось к жизни и радовалось ей. Даже болезнь, казалось, утихла, поулеглась чуть-чуть и тоска по Марио.

Да, видимо, она уже выздоравливает и ходить будет совсем нормально, как прежде. Фра Кристофоро торжественно обещал это.

Неужели Марио предпочтет другую девушку? Ведь он же любит ее. Не способен же он всего за месяц совершенно забыть и разлюбить ее?

Марта массировала ее тело и натирала мазями, напевая какую-то новую мелодию. Она принесла свежую, просторную рубашку и, переодев девушку, накрыла простыней, укутала одеялом. А потом уложила так, чтобы голова свисала с кровати, и принялась мыть волосы.

Тут появился падре Арнальдо.

— Вот и хорошо, Марта. Молодец! — он подошел к кровати. — Дорогая, как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, падре, — вяло, словно в полусне проговорила девушка и закрыла глаза. Падре хочет, чтобы она побольше спала, вот она и притворится спящей.

— Пока моешь ее, Марта, я схожу к Сальваторе. Мне надо поговорить с ним.

Когда священник и моряк вошли в комнату, Марта уже заплетала Арианне косу. При свече та отливала золотом.

— Какие красивые волосы, — восхитился падре Арнальдо.

— Да, очень, — согласился моряк. — И не только волосы.

Падре Арнальдо повернулся к нему:

— Ты женат! И не забывай об этом!

— Как же, забудешь! Но ведь рано или поздно… Я хочу сказать, — добавил Сальваторе, не страшась грозного взгляда священника, — рано или поздно она выйдет замуж.

— Конечно, — подтвердил падре Арнальдо, — но женихом должен быть подходящий для нее человек.

— Богатый, вы хотите сказать?

— Не только, — серьезно ответил священник, — не только богатый, — падре искоса взглянул на Сальваторе. — Люди могут жить в браке только в том случае, когда хорошо понимают и ценят друг друга. Муж Арианны должен уметь ценить ее красоту. Не так, как это понимаешь ты. Это должен быть человек, разбирающийся в искусстве, любящий его, ценящий красоту во всех ее проявлениях.

Сальваторе задумался и кивнул:

— Вероятно, вы правы, падре.

— Я стараюсь устроить всё как можно лучше для вас обоих.

— Падре, но позаботьтесь немного и о себе. Не оставайтесь до конца своих дней на этих островах.

— Нет, Сальваторе, не останусь. Возможно, удастся избавиться от оков, которые меня держат тут, и в один прекрасный день я приеду к вам.

— Падре, а вы уже знаете, куда поедем?

— Пока еще нет. Поэтому и покидаю вас на время. Мне нужно кое-что прояснить, чтобы определить, куда и как переправить вас отсюда.

— Удачи вам, падре.

Они разговаривали негромко, и Марта поинтересовалась:

— О чем это вы? Или ты исповедуешься, Сальваторе?

— Нет, Марта, — ответил падре Арнальдо, — мы обсуждаем наши планы. Так или иначе, я покидаю вас на время. Ты ведь знаешь, мне нужно уехать, и я поручаю тебе Арианну. Находись здесь ночью, а днем — дома, и веди себя как ни в чем не бывало. Фра Кристофоро знает, что надо сказать, если меня будут спрашивать. Во всяком случае, тебе известно лишь одно: я уехал в Апулию навестить умирающего родственника. Хорошо?

— Хорошо, падре.

Священник подошел к Арианне и поцеловал ее в лоб. В ответ она протянула руку и ласково коснулась щеки своего покровителя:

— Не оставляйте меня, падре.

— Не волнуйся. Думаю, что скоро вернусь.

— И поищите…

— Хорошо, — пообещал он. — Постараюсь разузнать что-нибудь о Марио.

Арианна улыбнулась ему, и священник стремительно вышел из комнаты.

* * *

В ту ночь, убедившись, что женщины уснули, Сальваторе направился по длинному коридору. Ему хотелось размяться. Его побуждала и другая причина: он отличался ужасным любопытством. Все острова Тремити он знал, как свои карманы. Отчего бы ему не обследовать так же тщательно и подземелья аббатства?

Он вошел в подземную церковь, которую хорошо запомнил. Высокий потолок, узкие колонны с капителями, украшенными головами животных. Он хотел пройти по длинному коридору из церкви к шестиугольной комнате, но вдруг подумал, что ведь придется шагать по многим могильным плитам. Церковь, объяснял ему священник, в средневековье служила кладбищем. В те времена мертвых хоронили под церковными сводами, прежде всего, конечно, важных господ — аббатов, епископов, укрывавшихся за стенами монастыря знатных особ, графов, князей.

Сальваторе остановился возле огромного надгробия. Воин в доспехах бросал вызов времени. Со спокойным достоинством лежал он на спине, вытянувшись во весь рост и сложив на груди руки, лицо выразительное и отрешенное.

Кто он такой? Сколько сражений выиграл и какие проиграл? И вот теперь он старался одержать самую трудную победу из всех — победу над вечностью!

— Я запомню тебя, неизвестный воин! — вслух произнес Сальваторе.

Немного подальше лежала плита с горельефом, изображавшим монаха, все углубления горельефа заполняли мрачные тени, и казалось, будто монах облачен в черную каменную рясу. Сальваторе не знал точно, как одевались священники в разные времена, хотя и припомнил, что капуцины носили коричневые рясы, а доминиканцы — черно-белые. А этот — во всем черном. Такой огромный, мрачный, он невольно внушал страх.

Ужаснувшись, Сальваторе повернул лампу.

— И тебя не забуду, можешь быть уверен!

И вдруг моряк сообразил — ведь он находится глубоко под землей, среди мертвецов. Сколько раз повторял он друзьям: «Я боюсь живых, а не мертвых». Отчего же теперь, оказавшись среди покойников, он так испуган, что у него мурашки бегут по коже и волосы встают дыбом? И все же, появись вдруг перед ним наяву во мраке церкви призрак этого монаха в черном, он не растерялся бы. Он разузнал бы у него, почему тот носил такую зловещую рясу, кем был в своей земной жизни, и попросил бы показать дорогу в этом темном таинственном лабиринте. Покойник ведь привык к темноте, ему не нужен свет.

Тут он почувствовал, что у него стучат зубы, и придержал челюсть рукой. Ему страшно, это верно, но ведь глупо бояться мертвых. Он опустил руку и крепко стиснул зубы. Он не отступит, даже если выйдет отсюда седым. Потом попросит фра Кристофоро вернуть прежний цвет волос, уж тот умеет.

Теперь ему хотелось выйти из церкви, чтобы обследовать другую часть подземелья. Но с какой стороны он вошел сюда? Кажется, он запутался. Где главный алтарь?

Он поднял лампу и обнаружил, что алтарь как раз напротив него, в конце центрального нефа. Значит, вход за спиной, слева. Однако, когда они с падре Арнальдо впервые попали сюда, дверь была открыта, а теперь — закрыта. Копотью от лампы Сальваторе начертил на полу стрелку, обозначив направление к алтарю. Итак, ему надо идти в противоположную сторону. Он сделал несколько шагов и уперся в глухую стену без единой двери. Частично облицованная каменными плитами разной величины, ровными и гладкими, она в основном оставалась монолитной скалой.

Все понятно.

По его расчетам подземная церковь находилась между цистернами двух монастырских двориков. Когда-то здесь была, видимо, огромная природная пещера, и монахи вырубили тут две цистерны, а между ними построили церковь, отгородив от хранилищ воды стенами. Значит, за этой вот стеной должна находиться цистерна.

Помнится, фра Гуардиано так и сказал тогда: «Там цистерна».

Выход, конечно же, должен быть слева. Но пройдя шагов десять, Сальваторе снова наткнулся на глухую стену, выложенную каменными плитами. Он стал тщательно осматривать их, и одна из плит привлекла его внимание — огромная, высотой почти два метра и такой же ширины, но никаких петель или цепей не видно. Он сильно толкнул, но плита не шелохнулась. Он надавил изо всех сил сначала на правый край, потом на левый. Плита должна поворачиваться вокруг оси. Но нет, не двигалась с места.

Он не понимал, что ее держит, однако, без сомнения, она открывалась с этой, внутренней стороны. Тут Сальваторе заметил наверху, метрах в двух от плиты, две узкие темные щели. Только как добраться до них? Он не знал, что предпринять. И вдруг вспомнил, что перед алтарем вроде бы стояла скамья для молитвы.

Да, так и есть.

С огромным трудом он подтащил скамью к плите, встал на нее и, дотянувшись до первой щели, волнуясь, сунул туда руку. Задвижка, железная задвижка! Очень тяжелая. Фута два длиной[20] и в дюйм[21] толщиной. Сальваторе сбросил ее вниз.

Раздался чудовищный грохот, многократно повторенный эхом. Все закоулки подземелья откликнулись на этот гул.

Сальваторе перепугался: вдруг призраки рассердятся, что он нарушил их покой, и восстанут из могил? А вдруг монахи услышат?

Раздумывать больше некогда, нужно быстрее двигаться дальше. Точно так же Сальваторе достал вторую задвижку, слева, только на этот раз не сбросил ее, а спустился и осторожно положил на пол.

Теперь плита должна сдвинуться. Сальваторе оттащил скамью и толкнул плиту. Она медленно повернулась вокруг оси. Проход открылся.

Он оттащил скамью на прежнее место и спрятал под нею задвижки. Не хотелось, чтобы кто-нибудь, обнаружив их, запер вход.

Затем он стал спускаться по лестнице, по которой они поднимались, когда их вел сюда фра Гуардиано. В стороны от нее уходили коридоры. В какой из них направиться? Он решил — в первый.

Коридор тянулся вдоль ограды церкви и вывел в комнату с вогнутыми стенами — это была цистерна. Железные скобы вели к люку. Сальваторе попробовал открыть его. Никак. Должно быть, замурован. Но и это не огорчило его. Все равно здесь ничего не найдешь.

Второй коридор привел к другой цистерне. Третий вывел в помещение, служившее складом для домашней и хозяйственной утвари и продуктов.

Сальваторе невероятно устал и решил вернуться к себе и лечь спать.

— Я достаточно потревожил ваш покой сегодня ночью, — громко произнес он, — и прошу простить меня. Продолжайте спать спокойно.

На следующую ночь он снова принялся обследовать подземелье. Теперь он действовал гораздо быстрее. Спустился в церковь, толкнул массивную плиту, тихо закрыл ее за собой и опять принялся изучать коридор за коридором, каждый раз оставляя на стене стрелки.

Наконец он проник в туннель, шедший с наклоном. После двух или трех поворотов тот вдруг разветвился направо и налево. Словом, этот ход оказался не такой, как остальные. Настоящий лабиринт.

Сальваторе вернулся и нацарапал на стене из песчаника стрелку, указывавшую направление к выходу, и опять устремился вперед, оставляя по пути новые пометки. Его лихорадило от возбуждения. Он не сомневался, что именно здесь где-то прячется самая тайная келья подземелья аббатства.

Вскоре коридор привел его в круглую комнату. И дальше идти некуда — никаких дверей в этом помещении не было. Сальваторе принялся тщательно обследовать стены, сложенные из блоков скалистых пород, ровных и гладких. А вот пол… Тут что-то не так. Он весь усыпан песком и камнями. Сальваторе разрыл их руками и вдруг нащупал что-то железное.

Кольцо! На крышке люка! Он расчистил крышку от камней и с силой дернул за кольцо. Крышка со скрежетом поднялась. Осветив люк, Сальваторе увидел ступени. Они, конечно же, ведут к тайнику! Дрожа от волнения, он спускался дальше.

Вдруг огонь его лампы вспыхнул ярче. Ага, горит лучше. Значит, здесь больше кислорода. Ступени покрыты толстым слоем пыли. Ни влаги, ни даже следов сырости.

Спускаясь, он насчитал двадцать пять ступенек.

Сюда явно поступал свежий воздух, только непонятно откуда.

Сальваторе остановился. Одной ногой он стоял на ступеньке, другой на земле, и готов был в любую минуту броситься обратно. Ему стало страшно. На этот раз от сознания, что зашел слишком далеко. Он чувствовал себя так, словно заглянул кому-то в самую душу и неожиданно узнал все секреты, все мысли, все самые тайные помыслы незнакомца. Он устыдился своего поступка.

Но… он только посмотрит, решил он, и поспешит к себе спать. Он поднял лампу повыше. А что там у противоположной стены? Алтарь? Нет, непохоже. Гробница? И даже не гробница. Как же это назвать? Да это… ларец! Ковчег! Ну да, библейский ковчег для хранения святых даров, о котором говорил фра Кристофоро.

Обрадовавшись, Сальваторе подошел ближе, осветил ларец и внимательно осмотрел его. Нет, не гробница это и не ковчег, а всего-навсего пустой каменный сейф. Вот он какой, оказывается, каменный сейф, скрытый в самом чреве подземелья! Ни найти его, ни вынести отсюда невозможно. И все же сокровище, некогда хранившееся в нем, украдено и унесено!

Вот где когда-то находился тот самый ящик, что он обнаружил в проходе под Сан-Домино. Его перенесли туда тайком, может быть, без ведома аббата, переправили на другой остров в ожидании сообщников. И кто поведает, что случилось потом? Как всё обстояло на самом деле? Узнать можно было бы, только если бы эти камни заговорили.

Сколько же пыли тут скопилось, как много времени прошло! Века, наверное.

Задумавшись, Сальваторе машинально пошарил ногой по земле, вороша пыль, и вдруг ему показалось, будто что-то блеснуло. Нет, сказал он себе, на этот раз он не попадется на удочку. Он уже принял однажды такую мишуру за сокровище. Здесь, он прекрасно понимал, уже давно ничего нет. Размышляя так, он все же продолжал ворошить пыль, и опять что-то блеснуло на полу. Тогда он присел и, поставив рядом лампу, пошарил по земле.

И нашел монету. Крупную монету, которая, судя по весу, вполне могла быть золотой. Но он, к несчастью, такой невезучий, улыбнулся про себя Сальваторе, что она, конечно же, окажется свинцовой. Он вытер монету о штаны, поднес к свету и рассмотрел получше. Диаметром примерно в дюйм, очень толстая. И действительно тяжелая. На одной стороне монеты было изображено что-то похожее на ангела, а на другой располагались по кругу буквы.

Сальваторе опустил монету в карман, еще раз окинул взглядом комнату и в задумчивости покинул тайник. Ему хотелось поскорее вернуться к Арианне и узнать, не приехал ли падре Арнальдо. Только он прежде передаст священнику найденную монету, а уж потом поздоровается!

* * *

Прошла неделя, а от падре Арнальдо не было никаких вестей.

Арианна потеряла сон и отказалась пить настои, которые готовил фра Кристофоро. Фра Кристофоро старался успокоить ее, объясняя, что у монсиньора много дел, что, может быть, он поехал в Неаполь к архиепископу…

— Но он же сказал, что вернется очень скоро, — сердилась Арианна, все более тревожась.

— Ты ведь понимаешь, всякое бывает. Лучше давай попробуем приготовить ему сюрприз. Закончим изучение немецкой грамматики к его возвращению.

— Хорошо, — согласилась девушка и расплакалась.

— Но что с тобой? — встревожился фра Кристофоро. — Что с тобой? Отчего плачешь? Мне совсем не нравится, как ты себя ведешь. Не надо плакать. Это дурная примета.

Сальваторе, услышав эти слова, подошел ближе:

— Падре Арнальдо обещал, что будет в отъезде дня два. Но я знаю, как много у него дел, и думаю, приедет не раньше чем через неделю.

— Не верю! Не верю! Ты тоже лжешь!

— Поверьте, синьорина, — сказал Сальваторе, взяв девушку за руку, — через девять дней он будет здесь. И чтобы время не пропадало даром, давайте займемся немецким языком.

— А когда я смогу наконец встать? — обратилась она к фра Кристофоро.

— Совсем скоро. Может быть, завтра сниму бинты. Начнем упражнения, и через несколько дней сможешь сделать первые шаги.

Фра Кристофоро перевязал Арианне ногу, заменив деревянные шины очень тугим бинтом, и через несколько дней она смогла встать и сделать с помощью фра Кристофоро и Сальваторе несколько шагов. Рука тоже была еще на перевязи. Девушка приходила в отчаяние, видя, что еле держится на ногах. Сальваторе и фра Кристофоро всячески ободряли ее, объясняли, что после стольких недель неподвижности ее ноги просто ослабели. Неделю им удавалось кое-как отвлекать больную.

Но прошло восемь дней, и едва проснувшись, она тотчас напомнила Сальваторе, что время прошло.

— День еще только начался, давайте подождем до вечера, — сказал Сальваторе, расстегивая рубашку и направляясь к умывальнику. В душе он умолял Господа совершить чудо.

И тут в комнату вошла сияющая Марта.

— Посмотри, Арианна, — весело проговорила она, показывая большой пакет, — что тебе прислали. Это от падре Арнальдо.

— Но… когда он вернется?

— Внизу у причала появился какой-то моряк, — продолжала Марта, — передал мне этот пакет и сообщил, что падре Арнальдо вернется через неделю. А пока прислал тебе подарок. Ты бы только видела, что в нем!.. Какие чудесные ткани! Я сошью тебе замечательные платья. Куда красивее, чем у этих кривляк на балу, — она стала прикладывать ткани к лицу Арианны. — Как они идут тебе! Сальваторе, принеси-ка зеркало!

Арианна увидела шелестящий шелк и роскошную парчу, и речь о нарядах изменила ее настроение, она заулыбалась и оживилась. В восторге она обняла Марту, расцеловала, и они стали оживленно обсуждать фасоны платьев, которые предстоит сшить. Сальваторе радовался, что Арианна наконец-то улыбается.

Марта принялась снимать мерки, приговаривая:

— Посмотрим, посмотрим… Талия сделалась тоньше. Около пятидесяти сантиметров. А затянешь корсажем, будет всего сорок пять. У тебя самая тонкая талия на свете, с кем угодно готова поспорить. Вот увидишь, какой станешь красавицей! Я сделаю из тебя светскую даму, — пообещала она.

Теперь Арианна и Сальваторе целыми днями занимались немецким языком. А Марта по ночам кроила и сметывала платья для Арианны, потом дошивала их дома, беспокоясь, чтобы ее работу не увидели любопытные соседки.

ИНТЕРМЕЦЦО

После рассказа Виргилии о подземельях аббатства мне приснился очень путаный сон, в котором было перемешано все: моя дочь, Стефано и бесконечное блуждание по каким-то темным коридорам и многое другое — полный сумбур.

Проснулась я в тревоге.

Позавтракав, решила прогуляться к Бриллиантовому мысу. С высоты утеса хорошо видны были острова Кретаччо и Сан-Никола. И тут я сообразила, что подземелье, где скрывалась Арианна, находится, наверное, примерно там, где мне пришло в голову остановиться. Я достала из сумочки карту острова и провела прямую линию, соединив бухту Тонда с Кретаччо, а Кретаччо с аббатством.

Сомнений нет. Я стояла точно над подземным ходом и отчетливо представила, где именно он пролегает. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала, как у меня изменилось настроение — сделалось приподнятым, едва ли не радостным. И мне захотелось посмотреть, сохранился ли тот выход из подземелья в ров у наружной стены аббатства, куда выбрался Сальваторе.

Ребяческое желание, я понимала, но не могла удержаться. Я вернулась в гостиницу и попросила Стефано проводить меня в аббатство. Через час мы уже подошли к этому рву. Слева оказался крутой обрыв, я спустилась и обнаружила, что огромный оползень завалил большую часть рва. Я безумно огорчилась. Может, именно тут выбрался на поверхность Сальваторе, и мне теперь уже никогда не увидеть это место.

Я внимательно осмотрела ров возле стены. Он весь зарос сорной травой, лишь кое-где виднелись руины старинных конструкций. Передо мной возвышалась стена аббатства, а справа — Анжуйская башня. Я поняла, что ничего не найду.

Волнение понемногу улеглось, на какой-то момент я закрыла глаза. И тут со мной произошло нечто странное. Когда я слушала рассказ Виргилии, мне казалось, что отчетливо представляю себе эту пещеру под островом Кретаччо. Теперь же я вдруг поняла, что ошибалась. Сейчас, закрыв глаза, я словно увидела ее воочию, точно перенеслась в нее. И прежде всего меня поразил невероятный мрак, в тысячи раз более глубокий, чем представлялось. Слабый тлеющий огонек лампы оставлял почти все пространство во тьме. Постель была такая жалкая и убогая, что у меня комок подступил к горлу. Стоял там стол, и с трудом различался стул — тот, на котором сидела Марта.

Чем внимательнее я всматривалась в обстановку, тем сильнее становилось ощущение, будто на самом деле я когда-то уже бывала здесь. И все, что там происходило, действительно происходило со мной, а не виделось в воображении. Я, несомненно, вспоминала нечто совершенно реальное. Меня охватил страх, и я открыла глаза. Видение исчезло. И мне не захотелось его возвращать.

Я направилась в гостиницу. В мое отсутствие мне несколько раз звонили, всё по поводу дочери. Оставались кое-какие проблемы по работе. С ними, решила я, разберусь потом, вернувшись в Рим. Ни к чему они мне сейчас.

Мне захотелось немного отойти от всего, отдохнуть. У меня в комнате на столе лежало несколько номеров «Тайм мэгэзин». Взяв наугад одну из газет, я прилегла на кровать и принялась рассеянно просматривать ее. Случайно попалась на глаза фотография Рут Беренсон, получившей Пулитцеровскую премию. Этот снимок разбередил рану.

Я убеждена, что пишу ничуть не хуже нее, но не только Пулице-ровскую премию — вообще никаких поощрений никогда не получала. В нашей профессии нередко бывает, что публика постепенно привыкает к какому-то автору и считает его едва ли не своей собственностью. Даже «Оскара» в кино гораздо легче получить какому-нибудь совсем молодому, начинающему актеру, нежели более талантливому, но уже известному. Словно его время уже прошло.

Так случилось и со мной. Я чувствовала себя обделенной. Вечером, продолжая размышлять обо всем этом, я поднялась к церкви и пересекла первый дворик. Виргилии там не оказалось. Я взглянула на часы и поняла, что пришла немного раньше.

Решив прогуляться, я вышла из Рыцарской башни и увидела на крепостной стене Виргилию. На плечи накинута желтая шаль. Она жестом позвала меня, и я молча направилась к некрополю, хотя нам предстояло спуститься во дворик. Очевидно, Виргилия вдруг почему-то передумала. Я последовала за ней.

Неожиданно она сказала:

— Ты слишком занята мыслями о себе. Слишком озабочена собственной персоной! Постоянно ищешь всё новые поводы для волнений. И в центре забот всегда стоишь ты, Серена Видали.

Я хотела было ответить, что она ошибается. Если уж на то пошло, то больше всего я тревожусь о других. О своей дочери, например. О ее жизни я волновалась, ее смерти страшилась. Этими заботами полна моя голова, а не мыслями о себе.

— Жизнь у нас только одна. Но она непрерывно переходит от одного существа к другому. Кто не желает понять этот универсальный закон, тот обычно ставит себя в центр мироздания, хочет распоряжаться всем и вся и безумствует, если это не удается.

Я рассердилась. Моя деятельная, практичная натура восстала.

— Я не могу пассивно воспринимать несчастья. Я хочу бороться! — с пылом возразила я. — И я не верю в рок. Свою судьбу мы создаем сами, собственными руками.

— Но когда выходишь из себя от зависти, то ровным счетом ничего не создаешь, — заметила Виргилия.

Я оторопела.

Виргилия шла медленно, иногда оборачиваясь ко мне.

— Ты смогла бы постоянно жить вон на том острове, как живу тут я? — неожиданно спросила колдунья.

Вопрос застал меня врасплох. Нет, разумеется, хотела ответить я, иначе сошла бы с ума! Я — известная журналистка, много путешествую, пишу романы, нахожусь в центре международных событий, у меня много друзей в разных странах. Как же я могла бы заточить себя на этом крохотном утесе?

Думая так, я подыскивала слова, чтобы не обидеть Виргилию. Разумеется, я не посмела бы сказать ей, что такое никак невозможно, потому что моя жизнь важнее ее.

Но мне ничего не пришлось говорить. Она сама ответила за меня:

— Нет, не могла бы, потому что сейчас тебе поручена миссия в ином месте. У тебя совсем другая задача, и если не сумеешь хорошо выполнить ее, твой мозг помутится. Однако наступит день — попробуй представить себе такое, — и твоя миссия закончится. И тогда ты сама охотно приедешь сюда насовсем. И решение это не составит для тебя большого труда.

Виргилия говорила спокойно, убедительно. Я почувствовала себя ребенком, которого застали, когда он тайком уплетал лакомство. Вспомнив, что произошло со мной на утренней прогулке, я рассказала об этом Виргилии.

— Сегодня утром, — разъяснила Виргилия, — твоя душа поначалу оставалась чистой и открытой, поэтому ты многое увидела и поняла, но потом тебя снова захватило настоящее, и ты потерялась, заплутала. А чтобы найти самих себя, нужно заблудиться иначе, забыть свое «я» и собственную гордость. Мы должны согласиться стать другим существом. Никто не собирается лишать тебя твоей индивидуальности, полностью изменять тебя. Но ты станешь действительно сильной, только если сознательно станешь другим человеком. Если согласишься быть матерью, потерявшей дочь, сумеешь представить себя такой же несчастной, больной и старой женщиной, живущей на острове, как я, согласишься умереть, а потом возродиться в другом теле. Сегодня твоя жизнь приняла одну форму, завтра обретет другое обличье. И согласиться с этим вовсе не означает проявить смирение. Это означает понять сущность жизни, сущность мироздания. Мироздание — это уникальное единство всего живого. Оно чувствует в целом, думает и видит одинаковыми глазами — твоими, моими, глазами вот этой чайки.

Слова Виргилии не допускали возражения. Я чувствовала себя ничтожеством.

Стены крепости на острове озарились золотистым светом заката. Однако все небо закрывали огромные тучи, и только на самом горизонте вдруг проглянуло солнце. Помню, в детстве, когда такое случалось, мы говорили: солнце возвратилось к нам. Громадные скопления облаков переливались всеми оттенками — от золотистого до темно-синего, почти черного, густого фиолетового.

Сколько тысячелетий подряд повторялась эта удивительная картина!

Я чувствовала себя крохотной частицей необъятного мира света, крупицей вечности. Виргиния двинулась в обратный путь. Душа моя словно возродилась к свету и счастью. И я последовала за пророчицей.

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

ИСПРАВЛЕНИЕ ОШИБОК

Маркиза Россоманни завтракала, когда в дверях гостиной появился Джузеппе и сообщил, что управляющий с двумя молодыми пастухами старается укротить двух белых лошадей. Они не из конюшни маркизы, а принадлежат ему самому. Их прислали ему в подарок, добавил дворецкий, от какого-то барона из Васто.

— Двух белых лошадей? — с удивлением переспросила маркиза.

— Да, синьора маркиза, две белые лошади. Я как только увидел их с террасы, помчался посмотреть. И просто оторопел, такие они породистые. Подумал, может, вы недавно купили и я еще не знаю об этом. Но управляющий, ужасно гордый, сказал, что их прислали ему, что это его собственность. И он хочет подарить их своим сыновьям, когда те пойдут на военную службу.

— Две белые лошади, говоришь? Ты уверен, Джузеппе?

— Да, синьора маркиза, я же видел их собственными глазами, вблизи. Они точь-в-точь такие же, как ваш белый конь. И такая же коричневая звезда во лбу. Помните, синьора маркиза?

— Еще бы не помнить! Да, мой белый конь, которого я одолжила управляющему, когда он поехал… Помнишь, Миранда?

Горничная вошла, чтобы забрать поднос, но видя, что Джузеппе так возбужден, задержалась.

— Да, синьора маркиза, помню.

— Сколько прошло с тех пор?

— Да, пожалуй, около трех лет.

— Джузеппе, сколько, по-твоему, новым лошадям?

— Около двух будет.

Маркиза резко поднялась с кресла и принялась ходить взад и вперед по комнате.

— Гнусный негодяй! — воскликнула она. — Это он все выдумал, будто мой конь охромел и потому его пришлось пристрелить. Еще бы, заставил его проделать такой путь! А может, специально увел из конюшни как племенного жеребца для кобыл этого сельского помещика, разбогатевшего невесть как. Готова поклясться, что весьма подозрительными коммерциями. И шлет в подарок управляющему двух белых лошадей! Моих лошадей!

Джузеппе растерянно мялся на пороге, комкая в руках шапку, испуганно смотрел то на маркизу, то на Миранду. Он пожалел, что пришел с докладом о лошадях. Он страшился гнева хозяйки. Она, несомненно, уволит управляющего. Но он-то, Джузеппе, только рад будет. За несколько лет этот тип немало поживился. Купил дом в Санникар-до и ферму. Столько наворовал у маркизы! А он, Джузеппе, ничего не приобрел, хотя вот уже сорок лет в услужении у семьи Россоманни. Его пригласил сам маркиз. И приехал он в этот дом еще раньше маркизы. Это верно, она позаботилась о приданом для его дочери и помогла устроить на военную службу сына, ничего не скажешь. Жаловаться ему не на что, у него ни в чем нет недостатка, живет в хорошем доме. И не променял бы свою жизнь на крестьянскую. Только вот терпеть не может управляющего, этого спесивца и вора.

— Джузеппе, что стоишь как вкопанный? Приготовь коляску, поеду посмотрю.

— Слушаюсь, синьора маркиза.

Миранда поставила поднос и с тревогой спросила:

— А что вы надумали делать?

— Наказать его!

— Но, синьора…

— С каких это пор ты обсуждаешь мои поступки? Приготовь костюм для верховой езды! И помоги одеться!

— Прикажете белый льняной?

— Нет, брюки, шляпу и мужской пиджак. Как одевался мой муж. Да вели Джузеппе оседлать моего коня. Отправишься с ним в коляске, а я поскачу верхом. Разберусь на месте с этим обманщиком. Едем в село!

— Но, синьора маркиза, неужели вы прогоните его?

— Делай, что приказано!

— Слушаюсь, синьора.

Перепуганная горничная выскочила из комнаты. Вскоре она села в коляску, а Джузеппе занял место на козлах. Карло, конюх, помог маркизе подняться в седло, сам тоже сел на лошадь и последовал за ней.

Маркиза пришпорила коня и помчалась галопом, но не по извилистой дороге, что шла через долину, а кратчайшим путем — через лес и оливковую рощу прямо к загону на берегу озера Варано.

Увидев, как маркиза несется галопом, управляющий встревожился. На этот раз его застали врасплох — не успел придумать правдоподобную историю про подаренных лошадей. Обрадовался. как мальчишка, и вот тебе… Ему самому надо было бы поговорить с маркизой о лошадях, понять ее настроение и привести коней в загон. Конский топот и хлыст, занесенный маркизой, настолько напугали управляющего, что у него едва ноги не подкосились. Он растерялся и выбежал за ограду навстречу хозяйке, снял шляпу, поклонился и, не смея взглянуть на нее, пробормотал:

— Синьора маркиза…

Лошадь хозяйки остановилась, гарцуя, возле управляющего.

Оставаясь в седле, маркиза спросила с издевкой:

— Красивые лошадки, не так ли, Микеле?

— Синьора, синьора маркиза… Они… Мне прислал их один приятель для укрощения.

— Ах вот как! — воскликнула маркиза и щелкнула хлыстом. — Они твои? Говори правду!

— Ну, я помог тут в одном деле синьору из Васто, и он захотел поблагодарить меня, прислал этих лошадей. Я, правда, не очень-то понял, обеих в подарок или только одну… Может, другую я должен вернуть объезженной.

Маркиза снова щелкнула хлыстом, и управляющий задрожал всем телом:

— Синьора маркиза, вы не верите мне?

— Не стану спорить с тобой, — ледяным тоном произнесла она, — твои лошади у тебя и останутся. — Он благодарно поклонился. — Но я должна знать правду. Ты получил этих лошадей в обмен на белого коня, которого отвел покрыть кобыл какого-то синьора, не так ли? Вот откуда взялись у тебя эти два жеребца! Ты же отлично знал, что мой конь великолепной породы, племенной, достойный королевской конюшни. В холке выше человека, превосходный производитель, с коричневой звездой во лбу. Точно такой же, как эти два жеребца.

— Да, синьора маркиза, что верно, то верно — во всей Апулии не нашлось бы другого такого коня. Не правда ли, Джузеппе?

Дворецкий только что подъехал и сидел на козлах с непроницаемым лицом. Управляющий с мольбой посмотрел на него, но Джузеппе отвел глаза, словно его тут и нет.

Маркиза продолжала наступать:

— Это же подарок самого короля, он преподнес жеребца лично мне. А ты увел его в тот же день в Васто, и с тех пор я больше не видела моего коня.

— Больше не видели, синьора маркиза, — согласился управляющий, потупив глаза, — не видели, потому что пришлось пристрелить его. Он охромел, а ваша милость сама говорила мне, что если вдруг с ним такое случится, ваша милость предпочтет его смерть, чем видеть, как конь страдает. Мне и пришлось так поступить со страхом в душе, но я должен был это сделать!

Взгляд, которым маркиза окинула управляющего, привел в ужас Миранду. Она знала свою хозяйку с младенчества и все же никогда не могла понять, как это получилось, что такой черствой, а порой и жестокой выросла эта девочка.

— Мне пришлось пристрелить его, — повторил управляющий. — Из любви к вашей милости. Ваша милость мне это посоветовала. У меня не хватило смелости доложить вашей милости, что конь охромел, и просить разрешения пристрелить его. Я должен был сделать это. Ваша милость может спросить у Карло. Он видел! Я выполнил указание вашей милости!

— Не притворяйся, будто так уж старался угодить мне, — остановила его маркиза. — Я прекрасно все понимаю.

И тут, повернувшись к загону, она увидела, что несколько пастухов не могут оседлать двух жеребцов. Те отчаянно брыкались, сбрасывая седла. Крепкие парни старались удержать их за узду, но лошади вставали на дыбы, нервно ржали и норовили лягнуть своих мучителей. Жеребцы действительно были очень горячими. Маркиза взглянула на конюха и приказала:

— Заведи в загон вон ту двуколку и впряги в нее одного из них.

Конюх повиновался, не смея пикнуть.

Он выпряг лошадь из двуколки и распорядился, обращаясь к пастухам:

— Впрягите сюда этого жеребца.

Двое парней взяли коня за узду и с трудом запрягли его, немало рискуя получить удар копытом.

— Ладно, — проговорила маркиза, обращаясь к управляющему. — Твои лошади останутся при тебе. Но при одном условии: сделаешь десять кругов в загоне.

— Но, синьора маркиза!.. — воскликнул управляющий, с ужасом глядя на нее. — Ваша милость ведь понимает, что такое невозможно!

— Возможно! За все на свете надо платить, не так ли?

Прижав шапку к груди, управляющим двинулся к загону, то и дело оборачиваясь на хозяйку в надежде, что она отменит приказ. Но маркиза оставалась невозмутимой, восседая на своей лошади в темно-зеленом костюме для верховой езды, рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпы с широкими полями, блестели на солнце Миранда не выдержала и бросилась к маркизе:

— Но, синьора маркиза, вы же убьете его! За лошадь хотите отомстить? — с укоризной спросила она, пристально глядя на нее.

Миранда была единственным человеком, кто смел так разговаривать с маркизой. Она вскормила ее грудью и нередко ругала девочку, когда та становилась чересчур упрямой или слишком заносчивой. Маркиза помолчала, потом произнесла:

— Он оскорбил меня. Хотел сделать из меня дурочку. Думал, что меня легко обмануть. К тому же он вор, и ты это знаешь. Я должна его проучить!

— Синьора маркиза, молю вас, остановите его, прошу вас!

Она не слушала Миранду. Прищурилась, метнула презрительный взгляд на управляющего.

— Что мне его жизнь? — процедила она. — Если Господу будет угодно, чтобы он остался жив, кто-нибудь спасет его.

Управляющий шагнул было к двуколке, но задрожал от ужаса, бросился к маркизе и с мольбой рухнул перед ней на колени:

— Синьора маркиза, заклинаю вас! Я же не умею укрощать лошадей! А этот конь совсем необъезженный, он убьет меня!

Всё так же с презрением глядя на него, маркиза не шелохнулась. Пастухи подвели к управляющему двуколку, в которую впрягли белого жеребца. Увидев коляску совсем рядом, тот опять с мольбой посмотрел на маркизу. Но она спокойно и твердо приказала:

— Садись!

Смирившись с судьбой, управляющий уронил шапку, забрался в двуколку и взял поводья. Пастух отпустил узду и выбежал из загона, а за ним поспешил и его напарник. Другой белый жеребец с громким ржанием побежал рядом с двуколкой, в которую был впряжен его брат. Миранда закрыла лицо руками.

— В чем дело? — поинтересовалась маркиза, не отрывая взгляда от управляющего в коляске, которую жеребец галопом помчал по загону.

— Прошу вас, синьора маркиза, заберите себе этих жеребцов, только оставьте в покое несчастного! — умоляла Миранда.

— Он сам этого хотел. А теперь платит сполна, этот вор.

Жеребец, запряженный в оглобли, почувствовав непривычный груз, запрокинул голову и оскалился, с громким ржанием взвился на дыбы и понесся еще быстрее. Управляющий отчаянно заорал. Затем жеребец вдруг резко развернулся, и легкая двуколка налетела прямо на столб ограждения. Раздался громкий треск вместе с безумным воплем управляющего. Миранда отняла руки от лица и закричала:

— Остановите его! Остановите! Ради бога, синьора, остановите! Он же погибнет!

Маркиза невозмутимо наблюдала за происходящим. Только глаза ее пылали, точно два факела, когда земля дрожала под копытами жеребцов. Другие лошади, находившиеся вне загона, заволновались, стали нервно бить копытами, кружить на месте. Только ее конь не шелохнулся, потому что она ласково, неторопливо поглаживала его по шее, опустив вуаль, чтобы защитить лицо от пыли, которая тучами клубилась вокруг.

Снова раздался крик ужаса — двуколка опять наклонилась набок, и управляющий упал на землю. Оглобли треснули, и коляска, высоко подскочив, рухнула в центре загона. Жеребец, ускорив бег, волочил теперь только человека, запутавшегося в вожжах. Управляющий жутко орал. Маркиза продолжала смотреть, а все присутствующие отвернулись от ужасной сцены. Миранда тихо плакала, кутаясь в черную шаль. Но тут внимание маркизы привлек цокот копыт подъезжавшей лошади. Маркиза обернулась и увидела, что, соскочив с коня, к ней спешит падре Арнальдо.

— Маркиза, что тут происходит?

Она бесстрастно посмотрела на него, не отвечая. Священник обратился к пастухам, что стояли возле забора и любовались спектаклем.

— А вы что смотрите? — вскричал он. — Или вы не христиане? Помогите этому несчастному!

Пастухи молча взглянули на маркизу, на священника, но не двинулись с места. Повелительно устремив на них указательный палец, священник твердо и властно заявил:

— Я приказываю вам! Помогите этому человеку!

Пастухи, немного смутившись, нехотя поднялись в седла и направились в загон, ворота которого кто-то поспешил открыть. С пылающими от гнева глазами маркиза проехала вперед, когда пастухи попытались остановить несшегося галопом жеребца, волочившего в туче пыли тело управляющего. Наконец им удалось схватить вожжи. Лошадь поднялась на дыбы, словно хотела сразить копытами небо, задрожала, гневно заржала и наконец остановилась. Подбежали другие пастухи и стали высвобождать управляющего из вожжей. Подняли его и вынесли из загона. Священник бросился к нему.

— Боже милостивый, в каком он состоянии! — падре потрогал его окровавленный лоб, пощупал пульс. — Он без сознания. Нужно немедленно что-то предпринять.

Маркиза подъехала ближе:

— Не беспокойтесь, падре, он останется жив, ничего с ним не сделается.

Падре Арнальдо не стал ее слушать.

— Сейчас же отвезите его к врачу, в Роди-Гарганико, — приказал он пастухам. — Быстрее, быстрее!

— Можете взять мою коляску, — снизошла маркиза.

Пастухи повиновались. Уложили управляющего и пустили лошадь галопом. Падре сел на своего коня и поравнялся с маркизой.

Не глядя друг на друга, они направились по дороге, ведущей к вилле Россоманни. Какое-то время священник молчал. Он был потрясен. До чего же еще может дойти эта женщина? У него в ушах так и стояли жуткие вопли управляющего и дикое ржание жеребца. И падре еще более, чем когда-либо, захотелось как можно скорее покинуть острова и не встречаться больше с этой женщиной.

Бежать с Тремити! Теперь для него все тут сделалось неузнаваемым и злобным. Люди, местность. Но больше всего его возмущало лицемерие молодых пастухов. Они хвалили падре: он сумел воспротивиться воле маркизы и спасти управляющего. Но сами даже не собирались ничего делать, а стояли и с интересом наблюдали за чудовищной сценой. На их лицах он видел такое же кровожадное выражение, такую же отчужденность, как и у палача во время казни. Господи, и почему твои возлюбленные чада доходят до подобного бессердечия, подумал священник, возводя очи горе.

Маркиза первая нарушила молчание:

— Презираете меня?

— Я огорчен лицемерием ваших пастухов, а также напуган тем, сколь легко вы способны так глумиться над человеком.

— Считаете меня преступницей, кровопийцей, не так ли? Но вы же не знаете, почему я так поступила. Мой управляющий продал лучшего моего коня, использовал его как племенного жеребца, а мне доложил, что тот охромел и его пришлось пристрелить. Но я вскрыла обман спустя три года, узнав, что ему подарили двух жеребцов. Они — точная копия моего коня. Мало того, я уже давно обнаружила, что он ворует почем зря, но пока еще не приняла никаких мер. Я должна была его проучить, прежде чем выгнать из моих владений. Вы считаете, — продолжала она, видя, что на священника ее объяснение не произвело впечатления, — будто я жестокая женщина. А я всего-навсего женщина, вынужденная защищаться от безмерно жестокого мира, в котором царит произвол мужчин. Очень трудно заставить всех вокруг относиться ко мне всерьез. Мне необходимо поступать именно так, чтобы заставить бояться меня. И вопреки моему характеру я должна быть жестокой.

— Ну, разумеется, — усмехнулся священник, — все вокруг, вспоминая вас расхваливают ваше великодушие, вашу доброту, вашу милость.

— Не иронизируйте! — возмутилась маркиза.

— А вы поменьше убеждайте меня, будто у вас мягкий характер, после того как потребовали расплатиться кровью.

— Вполне естественно, потому что со мной обошлись поистине нагло. И оскорбили. Подобные поступки я не прощаю. И прибегаю к мести.

— Мне хорошо известны и местные обычаи, и нравы вашей родины — Испании. Достаточно хорошо, чтобы понимать — месть приносит больше страданий, нежели облегчения, не только жертве, но и палачу. Такая прекрасная, умная женщина, как ваша милость, могла бы найти другие способы утвердить свою власть.

— Может, вовсе и не власти я жажду.

Падре Арнальдо промолчал. Он не хотел развивать тему. Они столько раз уже говорили об этом, но так ни к чему и не приходили. Она тоже заговорила о другом:

— Какие же добрые ветры занесли вас сюда, на озеро Варано, к такой жестокой женщине, как я?

— Я приехал, чтобы продолжить наш прерванный разговор, — очень серьезно ответил священник.

— Что же такое случилось, что заставило вас решиться на это?

— У вас достаточно осведомителей на Тремити, и вы не можете не знать о случившемся, — сухо ответил он.

— Вижу, сегодня вы разговариваете как мужчина, а не как священник. Сразу переходите к главному, значит, мы лучше поймем друг друга. Я слышала, Арианна уехала, убежала с простым моряком. И это очень загадочно. Потом стало известно об убийстве лейтенанта. Его смерть наделала много шума. Говорят, будто его убил какой-то моряк. Они были пьяны и поссорились из-за женщины. И куда же делся убийца?

— Судя по всему, скрылся, — ответил священник.

— Это версия для недоумков. А сейчас поедем ко мне на виллу, и вы расскажете мне правду, как все произошло на самом деле.

Он искоса посмотрел на маркизу, поправил шляпу и пришпорил коня. Она сделала то же самое, и их лошади пустились галопом. Подъехав к дому, маркиза предупредила:

— Прошу у вас еще две минуты. Только две, чтобы переодеться. Располагайтесь тут, на веранде. Вам сейчас принесут охлажденное вино. Чао!

Это «чао!» маркиза произнесла с вызывающей улыбкой, явно торжествуя. Священник проводил ее взглядом до двери. Потом снял шляпу и рассеянно посмотрел в сад, спускавшийся к морю. Оттуда доносилось веселое, оживленное верещание сверчков. Звуки эти вызывали в его памяти детство, когда он ребенком бегал по саду, смотрел сквозь ветви апельсиновых и лимонных деревьев на луну, появившуюся на горизонте, и мечтал о чем-то далеком. А его отец сидел в качалке у порога дома и курил трубку, уставившись куда-то в пространство. И мальчик бежал к нему со всех ног…

Маркиза появилась на веранде в легком белом платье, опустилась в качалку напротив падре и положила ногу на ногу. Выбрала такой женственный, такой белоснежный наряд, потому что намерена пустить в ход свои чары, подумал священник.

— Я знала, что вы вернетесь ко мне, — проговорила маркиза, и зеленые глаза ее заблестели.

Падре Арнальдо почувствовал усталость. Он собирался спросить, кто напал на Арианну, что это за лейтенант и куда делся Марио. Отчего его так неожиданно вызвали в Неаполь и почему он больше не вернулся? Но теперь, когда он видел маркизу такой торжествующей, ему захотелось поскорее уйти, убраться отсюда как можно дальше и не видеть ее больше. И все же ему необходимо поговорить с маркизой, если он действительно хочет спасти Арианну и Сальваторе.

Воспользовавшись его молчанием, Изабелла Россоманни первая задала вопрос:

— Что же случилось?

Священник удобнее устроился в кресле. Он должен оставаться невозмутимым. Да, так уж он воспитан: никто не должен видеть, что у него на душе. Он обязан контролировать каждый свой жест, не выдать себя ни единым движением мускула. Сейчас это давалось ему нелегко. Ему хотелось выплеснуть весь свой гнев в лицо этой женщине. Но еще не время. Он нуждается в маркизе. Он собрал всю волю, стараясь держаться как можно спокойнее.

— Не знаю, что доложили вам, маркиза, поскольку все зависит от того, как представить событие, — ответил он, сделав глоток вина.

— Вам ни к чему такая уклончивость, падре. Ведь вы же сами приехали ко мне, — с вызовом произнесла маркиза.

Священник продолжал тем же тоном:

— Не станете же вы уверять, будто не знаете, что Арианну пытались убить.

Маркиза вздрогнула. Она искренне удивилась:

— Я не знала этого!

— Вы лжете. И мне больно сознавать это. Вы приказали убить ее. Приказали тому лейтенанту, что танцевал с нею на балу по случаю вашего дня рождения, этому несчастному Фернандо Бандинелли, которого потом нашли мертвым.

Маркиза в изумлении смотрела на священника:

— Я не приказывала ему убивать девушку!

— Значит, признаете, что говорили с лейтенантом о ней и приказали что-то сделать?

— Я велела только напугать ее…

— Переодевшись монахом, чтобы Арианна подумала на монахов из аббатства?

— Ничего такого я не приказывала! — Маркиза в волнении поднялась. — Я не убийца! Я всего лишь хотела заставить Арианну понять, что она не должна делать то, что ей хочется. Я велела выследить ее и попугать.

— Однако, отдавая подобный приказ, нужно хорошо знать человека, которому вы доверяетесь, — возразил священник. — Так или иначе, ваш лейтенант сбросил Арианну со скалы.

— А кто убил его?

— Не скажу.

— Это тайна исповеди или его убили вы сами?

Падре Арнальдо вскипел от негодования, но сдержался. Он чувствовал, что маркиза уже вытянула из него слишком много сведений. И решил больше ничего не сообщать ей.

— Выходит, Арианна жива. Я рада… Прежде всего за вас. Как она себя чувствует? Тяжело ли ранена?

— Простите меня, маркиза, но об Арианне я позабочусь сам.

— Согласна, согласна. А где она сейчас? Ну конечно, этого вы тоже не захотите открыть мне. Да и зачем я вмешиваюсь? Признаюсь, я виновата перед вами. — Она повернулась к двери и позвала горничную: — Миранда! Принеси конверт, что лежит на моем письменном столе. Не хочу столь краткое время, которое могу провести с вами, говорить о своих ошибках. Поговорим лучше о будущем: вашем и моего сына. Я разговаривала с архиепископом Неаполя и, сделав щедрое приношение его церкви, убедила принять вас и простить. Теперь зависит от вас, от вашего умения, а также от благоволения архиепископа, сможете ли покинуть Тремити или нет. Вы должны увезти свою воспитанницу подальше отсюда. Архиепископ ждет вас. Я приготовила письмо и для кардинала Фабрицио Руффо[22]. Это очень могущественный человек, близкий друг папы Пия VI. Не поможет архиепископ, обратитесь к нему. Попросите отправить вас на север, в Милан, а то и подальше. И найдите мужа для вашей подопечной. Но это еще не все. Я хочу, чтобы вы встретились в Неаполе с моим сыном и убедили его жениться на Марии Луизе Граффенберг. Расскажите ему все, что считаете нужным. Сообщите, что Арианна уехала во Францию, Германию, Австрию… куда угодно. Скажите, что она вышла замуж за своего моряка и счастлива. Словом, сочините что придет в голову, лишь бы он не захотел помчаться по ее следам.

Вошедшая горничная подала хозяйке конверт.

— Не сомневаюсь, что письмо, которое я вручила вам в прошлый раз, вы порвали. Я слишком хорошо знаю вас и не могу ошибиться. Поэтому приготовила еще одно. Это письмо определит вашу судьбу. В нем моя благодарность за то, что вы старались направить моего сына в угодную мне сторону. Здесь достаточно денег, чтобы обеспечить новую жизнь вам и Арианне. Двести тысяч дукатов переведены на ваше имя в Неаполитанский банк. Еще двести тысяч получите, когда Арианна выйдет замуж. И еще столько же после свадьбы Марио и Граффенберг.

Священник смутился. Ему нечего было противопоставить плану маркизы.

— В чем дело, падре? Быть может, сумма, которую я назначила для осуществления мечты всей вашей жизни и для будущего Арианны, недостаточна?

— Нет-нет, что вы! Это огромные деньги, — в замешательстве проговорил священник, принимая протянутый ему конверт.

— Вскройте его!

Падре повиновался. В конверте он нашел кредитное поручение.

— Такая сумма кого угодно приведет в замешательство, я…

— Я могу себе это позволить! Я проявила жестокость. Но я умею быть и великодушной. А сейчас вам необходимо немедленно уехать. Карло проводит вас до Неаполя. Жаль, что не могу отправиться вместе с вами, побывать в столице и посмотреть, что у вас получится. Но мне и так все уже ясно. Я ведь знаю вас лучше, чем кто бы то ни было. Лучше, чем вы можете себе представить, падре Арнальдо. Невыносимое самомнение, не так ли?

Падре Арнальдо покачал головой, опуская конверт в карман сутаны.

ПРОЩЕНИЕ

Два дня спустя падре Арнальдо вошел в кабинет архиеписиопа Неаполя.

Высокий, крепкий, с седыми, аккуратно причесанными волосами архиепископ ожидал его, выйдя на середину дорогого ковра. Падре Арнальдо пересек комнату и, склонив голову, опустился перед ним на колени. Поцеловал кольцо и замер. Архиепископ положил руку ему на голову со словами:

— Встаньте, сын мой, церковь прощает вас. Проходите, садитесь, вы, должно быть, устали с дороги.

Падре Арнальдо поднялся и проводил взглядом архиепископа, занявшего место за огромным письменным столом. Высокий прелат указал ему на кресло напротив, и священник устало опустился в него. И только заметив, как по-отечески смотрит на него архиепископ, он сообразил, как же странно, наверное, выглядит.

После встречи с маркизой он без остановок проделал длинный путь до Неаполя. Он скакал верхом два дня, под дождем перевалил через Апеннины, насквозь промок, борясь с ветром, не обращая внимания на голод и холод. Разве мог он думать об отдыхе, если в душе твердо решился: он отправит Арианну в надежное место, а сам покинет наконец Тремити и сделает все от него зависящее, чтобы помочь церкви в такой трудный для нее момент… Окрыляло падре и сознание, что у него есть теперь деньги, какие никогда ему и не снились. Маркиза Россоманни обошлась с ним жестоко, но и великодушно. И тем самым привела в замешательство. Она единственный человек, способный обескуражить его, заставить замолчать.

Падре взглянул на свою одежду и, улыбаясь, посмотрел на архиепископа:

— Простите меня, ваше высокопреосвященство, произошло столько разных неожиданных событий, что я не успел позаботиться о своем облачении.

— Не надо извиняться, Арнальдо.

В отличие от последней встречи, когда архиепископ отправил священника на Тремити, теперь он предпочел обратиться к нему по имени, а не по фамилии.

— Мне кажется, вы выглядите очень романтично! Похожи на армейского капитана, возвращающегося домой после долгих мечтаний об отпуске. Весь в пыли и в грязи он врывается к старому родителю, не обращая внимания на свой вид…

— Ваше высокопреосвященство, благодарю вас за отеческий прием, оказываемый мне. Боюсь только, что вы давно уже не видели в своих покоях подобного вояку.

— Наверное, ужасно столько лет провести на Тремити? — спросил архиепископ, постукивая холеной, со множеством колец рукой по листу бумаги, лежавшему перед ним.

— Ужасно, ваше высокопреосвященство. Ужасно, особенно в первые годы. Но что поделаешь! Со временем я полюбил свою паству.

— Да, я знаю, что вы очень любите вашу паству на Тремити.

Падре Арнальдо почувствовал, что архиепископ лукавит. Словно бы слова в его уста вложила маркиза Россоманни. Разумеется, она поведала архиепископу о его жизни на Тремити. И тогда падре Арнальдо решил сделать своим щитом чистосердечие. Этот прием он не раз использовал в общении с духовными лицами. Видя его откровенность, они сразу же обуздывали свое любопытство, а стало быть, меняли и тему разговора.

— Ваше высокопреосвященство, я люблю всех моих прихожан, но двое мне особенно дороги. Это моя кузина Марта и Арианна, дочь одного из управляющих маркизы. Я чувствовал особую ответственность за судьбу девушки, потому что согласно местной традиции семья так печется о сыновьях, что почти забывает о дочерях. К ним относятся как к обузе, от которой нужно поскорее избавиться.

Слушая падре Арнальдо, архиепископ внимательно присматривался к нему и понял, что тот говорит правду. Интуиция подсказала ему такой вывод, хотя он и противоречил всему, что наговорила маркиза. Этот священник говорил искренно. Хотя разница в возрасте между ними была невелика, падре Арнальдо выглядел значительно моложе и крепче его, архиепископа, который достиг высокого положения, это верно, но чувствовал себя очень и очень старым. Работа в папской канцелярии изматывала и опустошала любого священнослужителя, особенно тех, кто участвовал в интригах вокруг власти. Вот и сам архиепископ уже давно утратил жизненную энергию. А священник, сидевший напротив него, был исполнен желания жить и бороться. Пребывая в изгнании на Тремити, он не стал заложником алкоголя, не отупел от одиночества Он нашел для себя смысл жизни, взрастил чувство, за которое надо бороться Он сумел сохранить себя. Подобные личности, уникальные в своем роде, бесспорно, весьма необходимы церкви, дабы она сохранила свое влияние в веках. Больше всего этот священник походил на полководца.

А слабость его состояла в том, что он гордился своим саном служителя церкви и отличался тщеславием.

Архиепископ прекрасно понимал собеседника, ведь такие же гордость и тщеславие были присущи и ему самому, причем даже в большей мере. Церковь предоставляла священникам блестящие возможности возвыситься — как, впрочем, и всякий иной великий институт, прочно утвердившийся в веках. И если все обстояло именно так, как архиепископу виделось сегодня, стоило обратить внимание на этого священника. Наверное, сейчас самый подходящий момент поддержать его. Со временем стоит забрать его в Ватикан. Однако пусть еще подождет несколько лет, пусть помечтает о Риме. И нужно подвергнуть его испытанию.

Архиепископ лениво отодвинул в сторону пресс для бумаги и, глядя на падре Арнальдо из-под прикрытых век, произнес:

— Сейчас церкви требуются несгибаемые священники. Я долго изучал вас и вполне доволен вашей деятельностью на Тремити. Вы показали, что можете пасти свое маленькое стадо. И сумели сохранить хорошие отношения с сильными мира сего. Дипломатия — существенный момент в нашей духовной миссии.

Падре Арнальдо внимательно слушал. Ему казалось, что все складывается даже лучше, чем он предполагал.

— Вы не только прощены. Для вас настало время принять на себя более высокую ответственность… Не бойтесь — конечно же, не на таких пустынных островах, как Тремити.

— Какую ответственность, ваше высокопреосвященство?

— Есть несколько небольших епископатов, где нужен энергичный и толковый епископ.

Епископ! Это казалось падре Арнальдо невероятным. И все же сомневаться не приходилось. Епископат, который хотят предложить ему, будет не намного больше, чем Тремити, но это не имеет значения. Зато он будет жить на материке, обретет свободу. И в деньгах недостатка нет. Сколько же он сможет сделать добра! Все же оставалась одна проблема: необходимо уехать с юга. Маркиза Россоманни ясно выразилась: отвезите Арианну в Милан, в Вену, куда угодно.

— Ваше высокопреосвященство, но я…

— Нет-нет, Арнальдо, вы превосходно справитесь, я уверен.

— Благодарю вас за доверие, я тронут… — Падре Арнальдо замолчал, словно обдумывая что-то. — Ваше высокопреосвященство, любое решение церкви я выполню со смирением. Но позволительно ли мне высказать некоторые пожелания относительно моего назначения?

— У вас есть пожелания?.. Поясните, чего бы вам хотелось, и мы сделаем все возможное.

— Ваше высокопреосвященство, я хотел бы служить на севере Италии. Думаю, что и маркиза Россоманни писала вам об этом же.

— Да, вы правы. Но почему именно там?

— Мой выбор не случаен, ваше высокопреосвященство. Я много размышлял, спрашивал себя, мог ли бы я стать полезнее церкви, если б меня простили и если бы у меня было достаточно средств. И я пришел к выводу, что обязан посвятить свою жизнь борьбе против дехристианизации, которая так усилилась в наши дни.

Архиепископ улыбнулся.

— На севере полуострова церковь пострадала больше, — продолжал падре Арнальдо. — Она пережила реформы австрийского императора Иосифа[23], и ей угрожают идеи якобинской революции. На севере бунтарские призывы якобинцев гораздо больше влияют на народ, чем здесь, на юге. Мне хотелось бы оказать посильную помощь церкви. Я хотел бы бороться…

— Понимаю, — прервал его архиепископ. — А как вы собираетесь это делать?

— Прибегнув к помощи целой армии энергичных и преданных церкви священников.

— Боже мой, и где же вы их найдете?

— Привлеку молодых священнослужителей, юных монахов и создам из них нечто вроде милиции. Используя власть, какой епископ обладает в собственном епископате, можно собрать большие силы. И с их помощью одолеть безбожие. Нам нужны священники, которые могут привлечь на сторону религии всех: молодежь, женщин, пожилых людей… Нужны священники, способные создать религиозную и политическую оппозицию революционным идеям.

Он говорил все это с таким пылом, что архиепископ изумился:

— И где бы вы хотели создать эту так называемую милицию? В каком городе на севере?

— В Милане или поблизости от него. Думаю, именно туда якобинцы попытаются проникнуть прежде всего.

— Милан или поблизости… Но вы же понимаете, сын мой, что подобные решения не принимаются с ходу. В церкви все совершается очень медленно. К тому же Милан далеко отсюда, во всяком случае от меня. И я ничего не могу сделать на севере полуострова.

— А как вы полагаете, ваше высокопреосвященство, кардинал Фабрицио Руффо мог бы помочь?

— Руффо?..

— Мне известно, что он близкий друг папы римского… И вы его очень хорошо знаете…

— Да, конечно, Руффо мог бы незамедлительно поговорить с папой. Кардинал вырос у него на коленях. Конечно, поможет.

— И вы считаете удобным…

— Да, да, я могу это сделать. Я подготовлю вам письмо, Арнальдо. Руффо сейчас находится при дворе в Казерте. А для такого наездника, как вы, нетрудно завтра же добраться туда. Вы ведь торопитесь, или я ошибаюсь?

— Вы очень хорошо меня понимаете, ваше высокопреосвященство. Благодарю вас. События надвигаются, надо спешить.

— Я в восторге от вашего энтузиазма, сын мой. Хотя и полагаю, что ваши планы защитить церковь всего лишь мечта. Однако кто знает! Попробуйте, Арнальдо, попробуйте. Даю вам свое благословение, — он протянул ему бумагу, на которой написал несколько строк. — Прочтите.

Падре Арнальдо быстро пробежал эти строки и краем глаза заметил, что архиепископ доволен им и улыбается.

Вошел слуга.

— Орацио, — сказал архиепископ, — проводи монсиньора Дзолу в апартаменты для гостей и проследи, чтобы у него ни в чем не было недостатка.

— До свиданья, ваше высокопреосвященство.

— Да поможет вам Бог. Вам нужна Его помощь.

КАРДИНАЛ РУФФО

Поднимаясь по парадной лестнице королевского дворца в Казерте, падре Арнальдо продолжал обдумывать все ту же мучившую его проблему. Прилично ли делать все это ради одной только собственной цели? Нет ли другого, более христианского и менее предосудительного пути? Так уж и нет?

И размышляя, все больше убеждался, что действительно нет. Единственный возможный путь — соглашение с маркизой Россоманни. А теперь и надежда на могущественного кардинала, близкого друга папы римского, известного странным, непредсказуемым характером. Однако не стоит так уж страшиться непредсказуемых, но умных людей. Маркиза тоже непредсказуема. Сейчас важно использовать создавшуюся ситуацию. Именно потому, что после революционных боев религия во Франции преследовалась, а в Неаполитанском королевстве церковь, наоборот, обретала все большее значение.

В первые годы правления короля Фердинанда Неаполь стал одним из самых блестящих городов Европы. Все великие неаполитанцы — философы Галиани, Дженовези, художники Де Мура, Бони-то, ученые Серао, Маццокки — это просветители, люди, верившие больше в разум, нежели в Бога. И Неаполь славился прежде как пре-веселый город. Тут все смеялись шуткам Пульчинеллы — и бедняки, и аристократы. Даже сам король.

Но теперь все изменилось. Казнь короля Франции и королевы Марии Антуанетты, родной сестры королевы Неаполя, вызвала панику. И словно этого мало, в то лето разразился страшным извержением Везувий. Религия вновь обрела силу. Да еще какую! Даже суд устроили над несчастным сицилийцем Томмазо Амато, так, кажется, его звали. И приговорили к смертной казни за то, что он обругал в церкви Бога и короля. При дворе распоряжались англичане: лорд Эктон, посол Гамильтон и его красавица жена Эмма. А из Рима вскоре прибыл Фабрицио Руффо, которому король поручил среди прочих дел управлять Казертой.

У дверей стояли двое часовых в придворной форме. Священник показал им рекомендательное письмо. Ему велели подождать в просторной приемной с высоким потолком. На стенах висели портреты сиятельных мужей и знатных дам. Прошло всего несколько минут, и появился шустрый человек лет тридцяти, худой, остроносый, с живыми бегающими глазами. Должно быть, секретарь Руффо. Это хороший признак. Значит, его высокопреосвященство не желает терять времени. Иначе ожидание затянулось бы.

Они поднялись по широкой лестнице этажом выше и оказались в длинном коридоре с высокими окнами по одной стороне. На середине коридора у кабинета кардинала тоже стояли часовые. Секретарь попросил подождать.

Падре Арнальдо подошел к окну, из которого открывался прекрасный вид на королевский парк. Однако любовался им недолго.

— Его высокопреосвященство ожидает вас, — бесстрастно произнес секретарь.

Падре Арнальдо вошел в зал — просторный, утопающий в полумраке. За столом в массивном позолоченном кресле сидел человек в красной мантии. Священник не ожидал, что Руффо примет его в кардинальском облачении. Уже несколько лет кардиналы неизменно носили придворный костюм и только на официальных церемониях появлялись в церковной одежде.

Кардинал не поднялся ему навстречу, а издали жестом велел приблизиться и указал на кресло. Впервые падре Арнальдо растерялся. Следует ли поцеловать ему кольцо? Если следует, то как это сделать, ведь их разделяет массивный стол. Он склонился было к протянутой руке, но та снова изобразила повелительный жест, приказавший сесть в кресло. Он понял: никаких поцелуев. Он должен сразу же приступить к делу.

— Монсиньор Дзола, — произнес кардинал, — у меня есть два письма. Одно от маркизы Россоманни, моей дорогой подруги, и другое — от архиепископа неаполитанского. Оба хорошо отзываются о вас и уверяют, что я могу вам чем-то помочь. Что конкретно вам нужно?

— Я хотел бы поехать служить на север, ваше высокопреосвященство. В Милан или Варезе либо в их окрестностях.

— Почему?

— Потому что, на мой взгляд, буду там полезнее, чем на Тремити.

— Как вы можете это утверждать? Что вам известно о планах Господних? Вы ведь можете понадобиться и здесь, в Неаполитанском королевстве, даже именно в Апулии.

— Понадоблюсь здесь — пришлете за мной, и я сразу же вернусь. Пока же, ваше высокопреосвященство, в Апулии мне совершенно нечего делать. Тогда как на севере якобинские богоборческие идеи находят все больше сторонников и потому тамошней церкви нужны священники, которые хотели бы активно противостоять этому.

— Одним словом, чувствуете в себе призвание миссионера и, пожалуй, даже мученика. Это так?

— Нет, ваше высокопреосвященство. Я человек дела. И знаю, что церковь нуждается в таких людях…

Падре Арнальдо неожиданно умолк, потому что кардинал вдруг поднялся из-за стола. Не очень высокого роста, в просторной кардинальской мантии он выглядел весьма внушительно. Не торопясь, он направился к священнику. Тот оказался в очень неловком положении — он сидел, а кардинал стоял. Падре Арнальдо поднялся, а Руффо, продолжая разговор, направился к окну. Священник невольно последовал за ним, и они продолжали почти бок о бок прохаживаться по просторному кабинету.

— Конечно, церковь нуждается в таких людях, — согласился Руффо. — Вы полагаете, эти мерзавцы — французские революционеры — сумели бы натворить столько бед, будь у церкви люди дела, а не трусы, думающие только о том, как бы договориться с третьим сословием? И прежде всего низшее духовенство. Позор! Знаете, почему победили якобинцы? Потому что духовенство, вместо того чтобы честно выполнять свой долг, сблизилось с буржуазией и провинциальной знатью. Огромная ответственность лежит на этих тщеславных, подлых, жадных людях, продавших церковь Христову за место в Генеральных Штатах. И сейчас нужны люди дела, конечно, нужны! И люди веры, несгибаемые, как сталь. Не ренегаты вроде продажного епископа Отона или этого шута Талейрана[24], устроившего кощунственную гулянку в честь богини разума!

Кардинал умолк и посмотрел на падре Арнальдо, словно ожидая нужной реакции. Священник не знал, что и сказать. Да, конечно, во Франции большая часть духовенства поддерживала революцию, но многие и погибли от рук якобинцев. Однако ему не пришлось ничего говорить. Кардинал, пристально глядя на него, уточнил:

— Вы, следовательно, не верите, что после июльских событий революционная опасность миновала?[25]

— Не могу поверить, ваше высокопреосвященство. Может, угроза ослабела во Франции, но у меня такое впечатление, что у нас, в Италии, худшее еще впереди.

— Я того же мнения, монсиньор Дзола. — согласился кардинал. — Италия — страна раздробленная, отсталая, и наше Неаполитанское королевство тоже почти нищее. Здесь накопилось слишиом много пороха для революционного взрыва. А что вы намерены делать на севере?

— Хочу организовать школу для священников.

— Но такие школы уже существуют.

— Да, но я имею в виду не обычную духовную семинарию. Я думаю обучать молодых священников умению противостоять антирелигиозной пропаганде. К тому же духовенство очень далеко от народа.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что образованное духовенство живет интересами знати, участвует в светской жизни, не отдает все свои помыслы заботам о душах верующих. Я бы хотел создать нечто вроде милиции — милиции из священников, хорошо подготовленных к отпору, но в то же время смиренных и к тому же способных быть вместе с народом, помогать ему…

— И вести его, — добавил кардинал.

— Да, и вести его.

— Словом, нечто вроде ордена иезуитов? — уточнил кардинал.

— Я знаю, что орден иезуитов всячески порицали и отовсюду изгоняли, ваше высокопреосвященство, но полагаю, что в свое время Игнатий Лойола[26] действовал верно, когда создал институт милиции. Мой план куда скромнее. И вдохновляюсь я, разумеется, не примером иезуитов. Я думаю прежде всего о священнослужителях, которые прочно обосновались в своих приходах, знают свою паству, по-настоящему близки к народу, думаю о приходских священниках, хорошо подготовленных, отважных, смелых, о милиции, упрочившей свои позиции, скажем так, в каждой конкретной местности. Именно на народ мы должны рассчитывать! В народе живет вера, он поверит и в будущее. Сумеем упрочить связь с народом — значит, победим.

Кардинал смотрел прямо перед собой. На лице его отражалось глубокое внутреннее напряжение. Падре Арнальдо ощущал исходящую от него огромную духовную энергию. Теперь он понимал, почему святой отец приблизил кардинала Руффо и сделал его главным администратором Папского государства. Руффо — человек власти, государственный муж, полководец.

— Да, именно народ спасет нас. Нужно иметь мужество признать это — якобинцы верили в народ больше, нежели мы. Они сумели разжечь его, повести на штурм. Теперь настал наш черед. Нам надо отвоевать народ и повести под знаменем веры, как в крестовый поход.

Кардинал быстро вернулся к столу, опустился в кресло и твердо посмотрел на падре Арнальдо.

— У нас нет времени воспитывать молодых священников, — сказал он. — К сожалению, гораздо раньше нам понадобятся солдаты. Революция не закончилась. Эти несчастные обманутые люди думают, будто опасность миновала с убийством Робеспьера.

— Я не гожусь в генералы, мне не по силам создавать армию, — сказал падре Арнальдо. — Я способен заниматься лишь священниками и простыми людьми. Я могу готовить духовенство и привлекать народ на нашу сторону. Борьба между церковью и современной ересью продлится еще очень долго. Разве вы не такого же мнения, ваше высокопреосвященство?

Привыкший задавать вопросы, а не отвечать на них, кардинал несколько удивился, но все же ответил:

— Да, согласен. Это будет война вековая. И она идет уже не одно столетие. Когда-то миром правили мы. Во времена папы Юлия И, Микеланджело, Рафаэля. Потом перешли в оборону. Отошли на второй план. Но церковь должна быть реформирована. Как и государство. Необходимо изменить также и сам институт подготовки священнослужителей. Ваша идея хороша, Дзола, нам нужны надежные священники, прочно укоренившиеся в своих приходах. Да, это тоже необходимо. Но, к сожалению, понадобятся, повторяю, и солдаты. Впрочем, будем надеяться, что Господу Богу кровопролитие не угодно.

Кардинал расслабился и почти улыбался. Падре Арнальдо видел в нем умного, тонкого и хитрого дипломата.

— А на какие деньги вы собираетесь создавать вашу территориальную милицию из священников? От кого надеетесь получить их? Здесь, в Неаполе, все уже разорены после махинации лорда Займе, забравшего у них пятьдесят миллионов дукатов в обмен на клочки бумажек Национального института! А все для чего? Чтобы отправить на север экспедиционный корпус под командованием глупого генерала.

Падре Арнальдо подумал, что, наверное, было бы лучше поставить Руффо во главе этого корпуса, но ограничился толью короткой репликой:

— У меня есть свои деньги. Много денег, и я ни у кого ничего просить не стану.

— Это немаловажно. Уже начинаю верить в вашу милицию. Не спрашиваю, откуда у вас такие деньги. Это не интересует меня, раз тратите их на верное дело. Вы направитесь на север, обещаю вам. И получите соответствующую должность. Однако забудьте про Милан. Он находится во власти кардинала Висконти. Вы поедете в Варезе. Там неспокойно, и общине нужен новый пастырь. Я велю передать вам всю информацию о тамошних беспорядках. Изучите документы и снова приходите ко мне доложить, что конкретно намерены делать. Придем к согласию — поедете. И разумеется, оттуда, — кардинал посмотрел Арнальдо прямо в глаза, — будете регулярно информировать меня. Благословляю вас.

Падре Арнальдо поднялся. Он хотел поблагодарить кардинала, но тот уже углубился в свои бумаги. Священник поклонился и вышел из кабинета.

Спускаясь по лестнице, он возблагодарил Господа. На этой неделе два церковных иерарха отнеслись к нему с таким великим расположением, какого он и не ожидал. И он испросил у Всевышнего прощения за собственную слабость, из-за которой впадал иногда в отчаяние. Права Арианна, подумал он, улыбаясь, будущее лучше настоящего. Однако девушка еще не знает — она слишком молода, — что никогда не следует терять веру в Бога. Ибо Бог — это и есть наше будущее.

Прежде чем пришпорить коня, который домчит его обратно в Неаполь, священник еще раз полюбовался королевским парком — действительно праздник для глаз и услада для души. Прав Платон, подумал падре Арнальдо, красота ведет нас к Богу[27].

ПОРТРЕТ АРИАННЫ

Граф Джулио Веноза вгляделся в полотно и перевел взгляд на падре Арнальдо. Он недоумевал — какая может быть связь между этим элегантным прелатом и девушкой, изображенной на картине. Аппиани сообщил графу, что монсиньор Дзола слыл когда-то блистательным священнослужителем неаполитанской курии, но был сослан в изгнание. Его отправили замаливать грехи на Тремити. Но здесь он сблизился с маркизой Россоманни. Окрестные помещики и апулийская знать величали ее Хозяйкой Даунии. Священник стал ее любовником? И чьей же дочерью была эта девушка? Его? Его и маркизы? Может, потому маркиза и не хотела, чтобы ее сын женился на ней?

Граф безмолвствовал, задумавшись над всеми этими вопросами. Монсиньор Дзола сидел в кресле напротив и тоже молчал, изучая его. Граф снова взглянул на священника: очень интересный мужчина. Несомненно, должен весьма нравиться женщинам.

— Как я уже писал вам, монсиньор Дзола, я специально приехал в Неаполь, желая приобрести этот портрет. По правде говоря, у меня есть тут и другие дела, но покупка картины — самое важное.

Падре Арнальдо продолжал молча изучать аристократа. Этот граф оказался не совсем обычным, вернее, «особым» человеком, как назвал его Аппиани. Среднего роста, изящный, стройный. Каштановые, тщательно ухоженные волосы. Правильные черты лица, умный, проницательный взгляд. Изысканная манера одеваться. Словом, идеальный представитель новой миланской аристократии, образованной, рафинированной, существующей в границах законности.

«Да, мне повезло, — подумал падре Арнальдо, — на такого человека можно положиться, ему можно доверить Арианну».

— Вы готовы продать мне этот портрет, не так ли? — спросил Джулио, подойдя ближе к полотну. Он был доволен, что картина, которую Аппиани так подробно описал ему, теперь находится тут, совсем рядом. И конечно, будет принадлежать ему.

— Да, я готов продать, граф. Но хотел бы получить за эту картину, скажем так, несколько необычную плату.

— Назовите сумму, монсиньор.

— Это не деньги. В обмен за нее я должен кое о чем попросить вас.

— Что-то такое, что я в силах предоставить вам?

— Вы сами решите. Позвольте изложить, граф, что именно и почему я хочу получить за этот портрет.

Веноза не ожидал ничего подобного, но во время путешествий он привык быстро приспосабливаться к самым разным ситуациям.

— Слушаю вас, монсиньор, — сказал он, не отрывая глаз от картины. Девушка выглядела именно так, как описал Аппиани. Непостижимо хороша! «Королева чаек» — назвал художник свою картину. Да, подумал граф, очень точное определение.

— Эта юная девушка — сразу же открою вам — не моя дочь и не моя любовница. Она еще не познала плотской любви. Ей только шестнадцать лет. Я нашел ее новорожденной в ивовой корзинке. И не ведаю, чей это ребенок. Не знаю, как она оказалась на Тремити. Я отдал ее на воспитание управляющему фермой на одном из островов Тремити. И для всех окружающих она — дочь крестьянина. Я же всегда помогал ей. Тремити — крохотный мирок. Священник нередко чувствует себя там очень одиноко. А может, мне просто хотелось иметь ребенка. И в каком-то смысле она для меня словно родная дочь, понимаете? Поэтому я забочусь о ней. Но сейчас она в опасности.

Веноза хорошо разбирался в людях. Он понял, что возникшие у него предположения необоснованны. Священник не лгал. Граф видел это по открытому взгляду, по волнению, прорывавшемуся в голосе падре.

— Девушка очень красива, — продолжал священник, — и сын маркизы Россоманни влюбился в нее. Хотел жениться. Это случилось, когда Аппиани приезжал на остров писать портрет юноши. Тогда же он сделал и этот портрет Арианны. Но маркиза восстала против их брака. У нее есть на это свои веские основания. Если бы Марио женился на бедной крестьянке, двор воспринял бы подобный поступок как враждебный жест. Его могли бы счесть якобинцем. Не знаю, известно ли вам, какая волна насилия прокатилась по Неаполю после казни Марии Антуанетты. Мария Каролина захотела отомстить за сестру… Маркиза Россоманни узнала, что шпионы следили за ее сыном. Тогда она решила укрепить свои связи с двором и для этого женить сына на Марии Луизе фон Граффенберг, мать которой — подруга королевы Марии Каролины.

Джулио Веноза прикрыл глаза. Еще один пример, подумал он, когда красота обладает такой необыкновенной силой, что меняет судьбы людей. Только оттого, что необычайно хороша, эта никому не известная деревенская девушка, не имеющая ни отца, ни матери, оказалась вовлеченной в интриги сильных мира сего.

— На девушку было совершено покушение, — продолжал священник. — Сейчас она укрывается в подземелье аббатства, но я должен помочь ей вырваться оттуда. Вы могли бы содействовать мне в этом? В обмен на картину я попросил бы вас помочь найти девушке убежище в Милане, вдали от маркизы, вдали от Марио Россоманни. Вам нравится портрет, вы хотите его приобрести. И я подумал, что возможен такой обмен. Но я обязан открыть вам всё. Маркиза дала мне деньги, чтобы я удалил Арианну с острова. Большую сумму. Так что с деньгами проблем нет. У девушки теперь есть приданое, благодаря чему ее легко можно выдать замуж. Я же пока не могу покинуть Неаполь, и мне нужно найти в Милане надежного человека, сильного, умного, знающего жизнь человека, который сумел бы спрятать девушку и защищать ее какое-то время — несколько месяцев, может быть, даже год. Аппиани говорил мне о вас немало лестного.

— А сам Аппиани разве не подходит для этой цели?

— Нет, Аппиани — художник, все время в странствиях. И к тому же он друг молодого маркиза. Нет, совершенно не подходит.

— Я слышал, девушка неплохо образованна.

— Да, читает, пишет, немного знакома с риторикой, математикой, другими науками. Хорошо знает литературу и философию. Владеет латынью и французским. Сейчас изучает немецкий язык.

— Немецкий? Зачем?

— Я решил отправить ее на север, в Милан или в Вену, там без знания немецкого не обойтись. Я обещал маркизе сделать это. И еще я взял на себя обязательство выдать Арианну замуж, чтобы не возникало больше никаких проблем с сыном маркизы, Марио.

Джулио Веноза изумился. Этот блистательный прелат дал своей подопечной хорошее образование, совершенно необычное даже для знатной дамы из высшего общества.

— Наверное, вы сами были ее учителем? Лично обучали всему?

— Не только я, одному мне было бы не справиться. Я для нее второй отец. У нас близкие дружеские отношения, я строг, но до известного предела, как всякий отец. В аббатстве на Тремити, настоятелем которого я был, проживают несколько старых монахов. Именно они и стали ее основными учителями. Достаточно надежными и знающими.

Джулио с восхищением смотрел на падре Арнальдо Конечно, он ничего не отпускает на волю случая, подумал граф. Этот священник соединил свой ум, свой жизненный опыт и искусство католической церкви для того, чтобы управлять людьми и обстоятельствами Такие деятели, как он, могут совершенно свободно повести за собой народ. Так же легко и непринужденно, как рассказывал сейчас о своей приемной дочери.

— А что еще собираетесь предпринять для столь необыкновенной девушки? — в словах графа прозвучала ирония.

Однако священник оставался невозмутимым. Лицо его сделалось строгим и твердым.

— Что еще? — отозвался он. — Надеюсь приобрести для нее знатный титул, хотя это и непросто.

— А мне говорили, будто на юге, особенно в Сицилии, за деньги можно приобрести все. В Палермо живет немало княжеских семей, скажем так, «выскочек». Король Испании продавал титулы оптом. Кроме того, там найдется и немало обнищавших аристократов…

— Трудность не в этом, а в Хозяйке Даунии. Она может подумать, будто я стараюсь приобрести Арианне знатный титул, чтобы облегчить ее сыну женитьбу на ней.

— Так или иначе, дорогой монснньор, согласитесь, что прелат с вашими связями может решить подобную задачу. Церковь тут, в Неаполе, еще очень сильна. Я бы даже сказал, она могущественнее самого короля. И все же я не уверен, что неаполитанцы по-настоящему религиозный народ. Во всяком случае, они веруют не так искренно, как мы, миланцы.

— Да, они совсем другие, — согласился священник, — они более древние, нежели северяне, древнее самого христианства. Полны предрассудков, верят в колдовство, в чудеса. Однако я не думаю, что на юге удалась бы кампания по дехристианизации, проповедуемая якобинцами.

— Как в Вандее?

— Может быть, даже нагляднее, чем в Вандее, — ответил падре Арнальдо. — Здесь у нас за плечами все-таки два тысячелетия истории. Наш народ очень гордый.

— Мы несколько отклонились от судьбы Арианны, — заметил граф. — Но может быть, не слишком. Итак, резюме — по социальному происхождению она нежелательна при дворе, но пользуется поддержкой церкви.

Граф улыбнулся, и священник заметил это. Все в порядке, обрадовался он, граф Веноза согласен.

— Хорошо, — заключил Джулио. — Я готов на такой обмен. Увожу картину с собой и жду вашу подопечную на озере Варезе. Сообщите, когда она прибудет, а об остальном позабочусь я лично. И буду опекать ее до вашего приезда. Кстати, с кем приедет девушка?

— С моей кузиной Мартой, которая воспитывала ее, и с Сальваторе, преданным мне до гроба слугой. Я переведу пятьдесят тысяч дукатов, ее приданое, в банк ди Монте.

Услышав такую цифру, граф не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни единым жестом он не выдал своего изумления. Но падре Арнальдо, смотревший ему прямо в глаза, заметил, когда называл цифру, как чуть-чуть расширились его зрачки. Веноза отвел взгляд от священника, прошелся по комнате и вернулся к портрету.

— Это невероятно крупная сумма, монсиньор. Она соблазнила бы многих моих друзей. С таким приданым нетрудно найти мужа. Ну а мне моих доходов достаточно, чтобы жить в полное удовольствие и пополнять свою коллекцию живописи. Единственное, что может поставить меня в самом начале списка претендентов на руку Арианны, — ее красота. Я влюблен в портрет, и если оригинал столь же прекрасен, то могу лишь преклониться перед ним.

Граф повернулся к священнику и увидел, что тот хитро улыбается. Еще бы, тот не сомневался в красоте своей приемной дочери.

— Судить вам, граф, — сказал падре Арнальдо, вставая. — Вскоре напишу вам, а сейчас должен идти по делам. — Он подошел к картине и внимательно вгляделся в девушку на полотне, словно хотел запомнить все до мельчайших подробностей.

— Вам жаль расставаться с ней, не так ли? — спросил граф.

— Я охотно отдаю портрет вам, так как понимаю — он попадет в хорошие руки. Жаль только, что останется пустое место на стене моей библиотеки и я уже ничем не смогу его заполнить.

Веноза протянул руку священнику:

— Падре, я счастлив знакомством с вами. Надеюсь, скоро приедете в Милан. Буду очень рад вновь увидеть вас.

— Спасибо, граф. Я навещу вас, можете не сомневаться, — заверил падре Арнальдо, задержав его руку в своей. — Должен попросить вас еще об одной услуге.

— Слушаю вас.

— Арианна считает, что она дочь управляющего Рафаэля. Не открывайте ей мою тайну. Я сделаю это сам а нужный момент.

— Не сомневайтесь. Спасибо та доверие.

— До встречи в Милане, — попрощался падре Арнальдо, надевая свою шляпу священника.

— До встречи в Милане.

Джулио Веноза проводил гостя взглядом, пока тот шел к выходу, и опять вернулся к картине. Пути красоты сложны и удивительны, подумал он. И Арианна, наверное, еще не знает этого.

ПРОЩАНИЕ С ТРЕМИТИ

Погруженный в чтение Сальваторе не услышал шагов священника и вскочил, оставив книгу на кровати, только когда тот окликнул его.

— Наконец-то! С возвращением, падре! — он просиял от радости. — Мы уже начали беспокоиться. — И бросился навстречу священнику, протягивая руку.

— Ну вот и я, приехал. И у меня подарок для тебя. Поднимись наверх, только очень осторожно. В подвале собора найдешь фра Кристофоро. Он проводит тебя в комнату, где тебя ждет жена. Повидайся с ней. Только не рассказывай ей ничего о подземелье, это должно остаться для нее тайной. Мало ли, вдруг случайно проговорится подруге… Скажи жене, что скрываешься на острове Гаргано и приехал сюда специально для встречи с ней.

— Да, да, понимаю, — взволнованно проговорил Сальваторе. — Спасибо, падре.

— Прошу тебя, часа два, не больше. А я буду у Арианны.

— Когда уезжаем, падре?

— Завтра ночью.

— Хорошо, — сказал Сальваторе, не торопясь уходить.

— А что же ты медлишь? В чем дело?

— Я хочу сказать… Уверяю вас, падре, я сделал это совсем с другими намерениями, чем в прошлый раз… Я опять немного побродил по подземелью.

— И нашел еще одно сокровище?

— Нет, не знаю, не берусь судить. Однако кое-что нашел. Это не сокровище, но я принес его вам. Вот что! — Сальваторе извлек из кармана массивную монету. После разочарования, пережитого раньше, он сомневался, что монета действительно золотая. — Вот, смотрите!

Падре Арнальдо взял монету и внимательно рассмотрел.

— Тут какая-то загадочная надпись, — заметил Сальваторе.— И мне кажется, я понял, как ее нужно читать.

— И как же? — спросил священник.

Сальваторе взял монету и, поворачивая ее, прочитал:

— REGGUNT LONGO DEIG. Что бы это значило, падре? LONGO ведь по-латыни означает «длинный, долгий», так ведь? A REGGUNT— царствуют, верно?

— А почему ты решил, что порядок слов должен быть именно такой? Он может быть каким угодно. Можно начать читать с любого места. И так, как ты предлагаешь, и по-другому, например ONGOD EIGREG GUNT. Или же — GODEIGREGGUNTLON, или.

— Хватит, падре, а то у меня уже голова закружилась. Я тоже вертел ее по-всякому.

— А знаешь, похоже, ты оказался почти у той самой буквы, с го-торой и нужно читать. Попробуем вот так. Напишем все буквы подряд, — он взял бумагу и записал: «GUNTLONGODEIGREG.»

— Ну, теперь совсем уже ничего не понятно!

— А теперь запишем вот так: GUNT. LONGO. DEI. G. REG.

— По мне, так никакой разницы.

— А по-моему, разница есть. Знаешь, почему я решил так записать? Потому что мне кажется, я знаю, что означает это GUNT.

Сальваторе в растерянности посмотрел на священника и принялся разглядывать монету.

— GUNTRUDA — это имя, — объяснил падре Арнальдо. — Имя королевы лангобардов[28]. Она была женой Лиутпранда[29], великого короля. А дальше, смотри, если я правильно догадался, то все сходится: LONGO означает LONGOBARDORUM — лангобарды. Потом следует DEI — божьей, G означает GRATIA — милостью и REG — REGINA — королева. И все подряд это читается так: GUNTRUDA LONGOBARDORUM DEI GRATIA REGINA. И даже ты, Сальваторе, зная ту простую латынь, что слышишь во время мессы, можешь перевести: «Гунтруда, милостью Божьей королева лангобардов».

Сальваторе поразился:

— Выходит, это лангобардская монета?

— Не думаю. Лангобарды не чеканили денег и никогда не стали бы выбивать на монете имя королевы. Думаю, это печать. Личная печать королевы.

— А для чего она нужна?

— Возможно, королева не умела писать и утверждала государственные акты, прижимая свою печать к воску.

— Это очень старинная вещь?

— Лиутпранд правил в первой половине седьмого века, то есть более тысячи лет назад. Он был великим королем. Во времена предыдущих правителей-лангобардов герцоги Сполето и Беневенто стали независимыми, но Лиутпранд подчинил их себе. Он пришел на юг полуострова, с ним и его жена. Наверное, печать осталась в одном из королевских замков, может быть, в Беневенто или в великом святилище лангобардов на острове Гаргано в Монте Сант-Анджело. Видишь, — продолжал падре Арнальдо, — на обороте изображен ангел. Это мог быть Святой Михаил Архангел. Или же…

— Или?

— Или она могла попасть сюда из Монтекассини. Аббатство Тремити подчинялось некогда Монтекассини. Оно обрело независимость значительно позже. В те времена многие монастыри да и церкви переходили из рук в руки. И вполне возможно, что печать лангобардской королевы могла оказаться на Тремити. Однако ее почему-то не унесли грабители аббатства. Где же ты нашел ее?

— На дне колодца. Думаю, что тот пустой ящик с дешевыми камнями, который я нашел раньше, когда-то наполняли настоящие драгоценности, и хранился он именно там. Пираты присвоили его, а монета, вернее, печать, наверное, затерялась в пыли.

— Возможно, — согласился падре Арнальдо. — Спрячь ее и сохрани.

— Нет, нет, падре, возьмите! Когда-нибудь подарим Арианне, чтобы она порадовалась и улыбнулась. Как вы считаете?

Падре Арнальдо взял печать и опустил в карман.

— Как хочешь, Сальваторе, а теперь иди.

Он проводил его взглядом. Сначала Сальваторе шел быстрым шагом, а потом не удержался и пустился бегом. Священник с улыбкой покачал головой — счастливый мальчик, совсем как ребенок. И направился в комнату Арианны.

* * *

Падре Арнальдо неслышно приблизился к кровати и присел на стул, который всегда стоял рядом. Девушка спала, волосы разметались по подушке, и по легкому движению ее век и губ падре понял, что она видит сон. Была глубокая ночь, и в ее возрасте бессонницей не страдают. Священник не собирался будить девушку, он хотел только еще раз посмотреть на нее. Необыкновенно хороша — его мучение, его радость, его искушение. Призыв к гибели и в то же время его победа над искушением, его спасение. А что, он и в самом деле одолел искушение?

Он смотрел на обнаженную грудь девушки — юную и упругую. Ему никогда прежде не приходилось видеть и рассматривать ее. А тут она беспрепятственно открывалась его взгляду. Ему захотелось приласкать эту грудь, хотя бы разок притронуться к ней… Он уже протянул было руку, но остановился.

Нет, сказал он себе, он сильнее дьявола. Священник отвел руку, уронив ее на колено, а потом крепко сжал пальцы. Она вскоре проснется, но ему совсем не хотелось будить девушку. Лучше уж посидеть еще немного рядом и полюбоваться ею — когда-то он опять увидит ее!

Он сделал все для того, чтобы переправить Арианну подальше отсюда. Возможно, даже нашел ей мужа. Этот Веноза показался ему серьезным и порядочным человеком. Так или иначе, он, падре Арнальдо, приедет к ней в Милан. Теперь же осталось сделать последнее — поставить Арианну перед свершившимся фактом. Однако он не знал, с чего начать.

Арианна пошевелилась, словно почувствовала его присутствие, и открыла глаза. Увидев падре, в задумчивости смотрящего на нее, девушка села на кровати, невольно натянув на себя простыню.

— О, простите, падре!

— Да нет, Арианна, ты так прекрасна… Тебе что-то снилось?

— Да, я видела сон, но уже не помню какой, — сказала она и поправила простыню, укрываясь от взгляда падре Арнальдо.

— Не снится никогда, будто ты вышла замуж?

— Снится иногда. Но я страшусь видеть сны, боюсь увидеть другого мужа вместо Марио.

Ну вот, а он не знал, с чего начать разговор! Она же, напротив, со всей непосредственностью и искренностью юности облегчила ему задачу. И он должен воспользоваться случаем.

— И тем не менее, — продолжал он, — было бы разумно с твоей стороны задуматься о замужестве и о другом человеке вместо Марио. Он не для тебя.

— Что вы хотите сказать? — встревожилась Арианна.

— Я хочу сказать, что он не для тебя, — решительно повторил падре. Встал и принялся ходить по комнате. — Дочь крестьянина не может выйти замуж за аристократа, ты это знаешь. Конечно, я виноват, что помог тебе вынашивать подобную иллюзию. Мы хотели… я старался осуществить твое желание, но ничего не получилось. Невозможно совершить скачок через вековые традиции. Невозможно. Только чудо могло бы изменить порядок вещей, установленный за многие столетия.

Падре остановился, низко опустив голову. Он говорил девушке то, во что сам уже не верил. Он очень хотел бы, чтобы ее мечта осуществилась, это верно. Но он не в силах помочь. Во Франции, правда, такой скачок истории уже произошел, и может быть, в Италии тоже через несколько лет молодая, красивая и богатая женщина сможет выйти замуж за аристократа. Очень возможно, и она еще успеет дожить до таких изменений. Она молода…

— Что вы хотите сказать, падре? — повторила девушка дрожащим голосом. Она знала, если падре Арнальдо говорит с нею, глядя в сторону, значит, собирается сообщить нечто неприятное, — Что вы хотите сказать? — воскликнула она, вскакивая с кровати и хватая его за руку — Что вы задумали? — вскричала она, тряхнув его за плечо.

— Я хочу сказать… хочу сказать… что ты не сможешь больше видеться с ним, ты и сама поняла это, сидя здесь взаперти.

— Но я… я все надеялась! Он обещал, что увезет меня, что женится на мне, нужно только подождать…

— Все это лишь слова, юношеские мечтания. Он тоже ошибался. И не сумел преодолеть преграду, которую возвела его семья, не смог одолеть ее, не обладая властью.

— Но он говорил мне, что его не интересует богатство, ему не нужны ни слава, ни высшее общество. Он уверен, что был бы счастлив на Тремити и предпочел бы жить здесь со мной. Он уверял, что для него это самое замечательное место на свете и он постарается сделать все, чтобы переехать сюда и остаться здесь вместе со мной.

— Все это нелепо. Ложись в постель, а то простудишься. Всерьез хочешь заболеть? Это недопустимо. Но… но ты уже встала! И прекрасно ходишь! Совсем не хромаешь, мое сокровище!

Взволнованный, священник хотел обнять девушку, но она отступила к стене и, опустившись на пол, обняла руками колени и уронила на них голову. Падре Арнальдо увидел, что она плачет.

— Ну-ну, не надо плакать. Ты должна быть благодарна Богу и нашим славным монахам за то, что помогли тебе вылечиться и ты можешь опять нормально ходить. Ты понимаешь это? Можешь нормально передвигаться, ходить, бегать…

— Я и прежде это делала.

— Но могла остаться хромой.

— Как бы я хотела умереть! Погибнуть, как Лела.

— Ну что ты говоришь! Не кощунствуй. Жизнь — это дар Господа.

— Нет мне никакого дела до вашего Господа. Если Он посылает мне такой подарок… Полюбуйтесь, как прекрасна моя жизнь! Погибает сестра, кто-то пытается меня убить, уже несколько месяцев я замурована в этом подземелье, любимого человека, за которого хочу выйти замуж, увидеть невозможно. И это, конечно, не все. Вы ведь еще что-то сообщите мне сейчас, ведь приехали сюда не только для того, чтобы оповестить, что я не могу увидеть Марио. Наверняка есть еще что-то.

— Да, кое-что есть. Ты ведь знаешь, — проговорил падре Арнальдо, нервно потирая руки и не решаясь взглянуть на нее, — ты знаешь, что тебе нельзя больше оставаться на Тремити и, значит, необходимо уехать отсюда.

Арианна продолжала сидеть, опустив голову на колени и отвернувшись от священника.

— Да, знаю, — проговорила девушка.

— Понимаешь только это, но пока еще не догадываешься, что сделать это придется тайно.

— Тайно? — вздрогнула Арианна, поднимаясь во весь рост. — Выходит, я даже не смогу попрощаться с мамой, папой, братьями…

— Не сможешь. Я понимаю, как это мучительно для тебя, но не сможешь.

— Почему?

— Потому что опасно. К тому же им уже сообщили, что ты уехала с Тремити, и твое появление стало бы для них неожиданностью.

— Но я была бы рада устроить им такой сюрприз.

— Это исключено. И не надо больше спорить.

Падре Арнальдо пришлось говорить категоричным тоном. Сейчас самое главное — спасти девушку. Все естественные чувства ее должны быть заглушены. А ему необходимо набраться мужества сделать это, пусть даже он будет выглядеть чудовищем в ее глазах. Ну да! Он и так стал чудовищем в ее представлении. Арианна сменила тон. Но она же очень сообразительна, эта умница девочка, его Арианна!

— Выходит, для вас все так просто? — с сарказмом поинтересовалась она. — Ну конечно, проще простого покинуть своих братьев, мать, отца, уйти тайком, подобно воровке… ночью… и уехать Бог знает куда. И не сметь даже ничего сказать в оправдание? Не иметь возможности даже возразить?

— Нет, дочь моя, я вовсе не это хотел сказать. Я понимаю, как тебе тяжело, очень тяжело. Но я полагаюсь на твой разум. Посмотри мне в глаза. Я знаю, как все это больно, но мы должны с чем-то мириться в жизни. Сейчас для нас трудный момент. Но грядущее мне видится совсем иным, если Господу будет угодно. В будущем, я уверен, тебя ждет много радостей. Послушай меня внимательно, Арианна, посмотри мне в глаза. Ты ведь говоришь неправду. В сущности, ты же не любишь ни Марию, ни Рафаэля, разве не так?

Девушка опустила глаза. Она не ожидала от падре такого заявления. Он всегда с таким уважением относился к ее чувствам, даже прощал невинную ложь, которую она иногда позволяла себе. И все же ей не хотелось лгать ему. Помолчав немного, она призналась:

— И да, и нет. Люблю, но не очень. Но я обожаю братьев. Мне очень дорога была Лела.

— Почему же тебе не дороги родители?

— Потому что… Нет, это неверно, что они не дороги мне, просто я рассержена на них. И в конце концов, им же лучше, если я уеду, не повидав их.

— А почему рассержена?

— Ну ладно, падре, не смейтесь надо мной. Я ведь прекрасно понимаю» что, не будь вас и всего, что вы сделали для меня и Лелы, не знаю, как бы я пережила такую несправедливость.

— О какой несправедливости ты говоришь? — удивился священник.

— Ах, не надо, не вынуждайте меня плохо отзываться о родителях. Вы ведь знаете, как они были несправедливы, как обижали нас с Лелой. Для них существуют только сыновья. Думаете, я забыла, как они, съездив однажды в Термоли, купили пальто только им? А нам с Лелой всего лишь по дешевому платку. И мы с сестрой договорились, что не станем носить их, и ни разу так и не надели. Мы предпочли всю зиму обходиться без них и без пальто. С тех пор всегда вы покупали нам с Лелой одежду. Постоянно приобретали нам нужные ткани. А Марта шила. Тогда я и полюбила ее от всей души. По существу, она — моя настоящая мать. А отец — это вы, падре Арнальдо. Папу Рафаэля я никак не могла понять, хотя и пыталась это сделать, изучая его и за работой, и за столом во время обеда… Я смотрела на него и не могла понять, почему я должна любить его. Я не понимала его совершенно. Он оставался для меня совсем чужим человеком. Между нами стояла какая-то непреодолимая пропасть.

Падре Арнальдо попробовал смягчить ее порыв.

— Непреодолимая пропасть! Какие громкие слова! Это что, последний урок фра Кристофоро?

Но Арианна не захотела продолжать разговор на эту тему.

— Ладно, я должна уехать, не попрощавшись… Пусть так и будет, уеду тайком. А что еще?

— Еще…

— Куда я должна ехать? — перебила Арианна.

И священник удивился, почему она не сразу поинтересовалась этим.

— На север.

— На север?! — удивилась Арианна. — Что значит — на север? В какой город, в какую страну?

— Что бы ты сказала о Милане? Хотела бы жить там?

— Не так уж плохо. Но с кем я туда отправлюсь? Кто ждет меня там? Вы поедете со мной?

— С тобой поедут Марта и Сальваторе.

— А вы?

— Я пока ненадолго останусь здесь. Но вскоре и мне придется покинуть остров.

Арианна принялась босиком ходить взад и вперед по комнате. Она запустила руки в свои густые волосы, сжала виски, и слезы ручьями потекли по ее щекам.

— Успокойся, Арианна, — попросил падре Арнальдо, — сядь на кровать, иначе простудишься, а сейчас это очень некстати. Иди сюда. Я совсем неплохо позаботился о твоем будущем. Вот увидишь.

— Вам легко говорить. А у меня что остается после всех испытаний, даже от всей моей жизни? Потеряла любимую сестру, рассталась с братьями, со всеми близкими. Потеряла Марио, а теперь еще и вас. Что же останется у меня от шестнадцати лет, которые я прожила на Тремити? Ничего!

— Ляг в постель, я тебе говорю!

Но она и не подумала слушать его, остановилась посреди комнаты, даже отвернулась.

— Нет! — вскричала она, не двигаясь с места.

Падре Арнальдо не знал, что делать. Он молча смотрел на девушку, ему понятны были ее страдания.

— Знаешь, сейчас тебе кажется, будто жизнь жестоко обошлась с тобой. Я понимаю, больно зачеркивать прошлое, это не совсем то же самое, что стирать рисунок на песке. Но, может, когда-нибудь необходимость начать все сызнова обернется для тебя благом. Кто знает!

Спустя некоторое время Арианна проговорила сквозь рыдания:

— Еще что?

Помолчав, священник ответил:

— Да, это не все. Наверное, я нашел тебе мужа.

Услышав такие слова, она с мокрым от слез лицом порывисто бросилась к ногам падре и, обняв его колени, закричала:

— Нет! Только не это! Как вы можете, как можете распоряжаться моей судьбой? Как можете продавать меня, точно рабыню, первому встречному, выдавать за человека, имени которого я даже не знаю? Я обязана выйти замуж? Да никогда!

Падре Арнальдо взял девушку за подбородок и заставил посмотреть в глаза.

— Послушай, Арианна, то, что ты называешь любовью к Марио, это всего-навсего юношеское увлечение, наивная влюбленность. Тебе только шестнадцать лет, и даже если воображаешь, будто уже взрослая, ты все равно еще ребенок! Хотя мне и нравится в тебе отсутствие умудренности и опыта, привлекают твои кипучие эмоции, жажда жизни, твой протест, я прекрасно понимаю, что такое увлечение может доставить немалые страдания. Но ненадолго.

Арианна, все так же обнимая колени падре Арнальдо, закричала:

— Нет! Откуда вы знаете, что все пройдет? Я люблю Марио! Я хочу выйти за него замуж!

Девушка кричала, но слова ее заглушались рыданиями. Отчетливо звучало только яростное «Нет!».

Падре Арнальдо взял ее за руки, высвободил свои колени и поднялся:

— Я уверен, Арианна, что твое увлечение Марио пройдет со временем. И будешь вспоминать о нем, как о нелепом наваждении. Ведь это всего-навсего эпизод в твоей жизни. Когда повзрослеешь, полюбишь человека, за которого выйдешь замуж. И будешь слишком занята своей новой жизнью, чтобы думать о Марио. Вот увидишь станешь вспоминать о нем, как о товарище по играм, с кем прогуливалась верхом по острову, это будут картинки детства. Со временем поймешь, что Марио, говоря «люблю тебя», на самом деле думал сказать «хочу обладать тобою», так как вы были молоды и полны желаний. Жизнь и возвышенная любовь — совершенно разные вещи. И потому не стоит лелеять в душе столь нелепую мечту. Она вредна для тебя и твоих близких.

Отказываясь слушать священника, девушка крепко тажала уши руками. Потом склонила голову к коленям и тихо сквозь слезы произнесла:

— Нет, нет, это невозможно.

Падре Арнальдо замолчал и снова опустился на стул. Глядя на Арианну, он с трудом сдерживал слезы, которые наворачивались на глаза. Он вынужден проявить жестокость, хотя вовсе не собирался этого делать. Ему обнять бы ее, как ребенка, утешить, пообещать исполнить все желания. Но он не мог позволить себе такое, он должен оставаться суровым и непреклонным.

Спустя некоторое время, видя, что она перестала зажимать уши, он сказал:

— Ну зачем же портить глаза? Не надо столько плакать.

— Не надо заставлять меня делать то, что я не хочу. Вы не любите меня! И я вас тоже больше не люблю. Я ненавижу вас!

Это прозвучало так неожиданно, что священнику показалось, будто его хлестнули плеткой по липу. Он оторопел. Но сразу же понял: она говорит не то, что в самом деле чувствует.

— Я не обольщалась, — продолжала Арианна, — видя ваше расположение ко мне. Я знала, что вы никого не любите, разве что своего Бога.

Падре Арнальдо провел рукой по лицу. Женщины всегда женщины, даже в незрелом возрасте. Они точно знают, как укротить мужчину. И она тоже знала, хотя никто не учил ее этому. Ею руководил инстинкт, а он никогда не подводит. Придется принять вызов, другого выхода нет. И потому он громко и миролюбиво сказал:

— Я люблю тебя, моя девочка, ты это знаешь. Я люблю и других людей. Однако никакие чувства не пересилят мое желание отдавать всего себя Богу. Это приносит мне такое удовлетворение, какого не смогло бы дать мне ни одно человеческое существо. Даже ты, Арианна.

— Это не имеет для меня никакого значения, — возразила девушка. И вдруг неожиданно снова обхватила его колени и зарыдала: — Нет, это неправда, будто я ненавижу вас, неправда… Я не могу жить без вас. Я согласна выйти замуж за человека, которого вы мне нашли, готова уехать, не попрощавшись с родителями, словно воровка, ночью, но только если вы тоже поедете со мной… Я не могу жить без вас! Мне страшно!

Девушка уткнула голову в колени священника, и слезы оросили его сутану. Падре ласково погладил ее по голове, взял за подбородок, поднял лицо и заглянул в глаза. Он был взволнован, губы его дрожали. Арианна изумилась, заметив его состояние, и хотела отстраниться, но его рука крепко удержала ее. Священник, содрогаясь, коснулся губами ее щеки и отпустил девушку. Арианна успокоилась, но тут же удивилась: отчего она так испугалась, почувствовав, как крепко он держит ее лицо? Он и прежде не раз целовал ее в щеку.

— О, простите меня, простите, падре! — прошептала Арианна. — Я не хотела, поверьте. Я говорила все такое, не подумав. Я люблю вас!

Священник поднялся и усадил девушку на кровать.

— Ничего страшного не случилось. Мне не за что прощать тебя. Ты чувствуешь себя одинокой, и я никогда не покину тебя. Не бойся жизни, Арианна. Жизнь помогает тем, кто любит ее. И перестань плакать. Господь пожелал подвергнуть тебя испытанию.

— Но ведь еще несколько месяцев назад у меня были Лела, Марио, вы. И вдруг никого не осталось. Никого! Я потеряла всех, кого так любила, — Лелу, Марио, а теперь еще и вас. Нет, вы должны поехать со мной… Я не в силах одна вынести все это.

— Держись, дитя мое, ты ведь сильная, жизнестойкая девушка, моя надежда, мой шедевр, и надо примириться с реальностью, так угодно Господу Богу.

Но она резко оттолкнула его руку и бросила прямо в лицо:

— Ваш Бог злодей! Ваш Бог жестокий! Я потеряла все.

И тут в дверях появилась Марта. Она бросилась к Арианне, обняла ее. Девушка уткнулась ей в грудь, продолжая кричать:

— Нет!

Падре Арнальдо, не сказав больше ни слова, медленно вышел из комнаты. Марта принялась успокаивать Арианну, обняла ее, приласкала, тоже обливаясь слезами. Обессилев от слез и пригревшись на ее груди, девушка постепенно притихла.

Марта уложила ее в постель, укрыла одеялом, села рядом, сложив руки на коленях, дожидаясь, пока она уснет. Еще в коридоре она слышала, как Арианна кричит: «Я потеряла всех!» И Марта подумала о себе, она ведь тоже всех потеряла. И почувствовала, как сжалось сердце. Что поделаешь, так устроена жизнь. Арианна со временем это поймет. Через несколько дней она вновь увидит солнце, и, может быть, тогда действительность не покажется ей такой уж страшной.

* * *

Арианна спала недолго. Слишком сильно она переживала и слишком много плакала. Проснулась спустя несколько минут и увидела Марту, сидевшую с шитьем: очевидно, заканчивала ее платье. Вот самый подходящий момент поговорить с ней о Марио. Она не думала сдаваться, не хотела забывать любимого, ей неприятно бежать с острова, точно воровке. Нет, она должна разыскать Марио или хотя бы написать ему, а для этого надо выяснить у Марты, где же они будут жить в Милане.

Арианна закрыла глаза и стала обдумывать, что скажет сейчас Марте. В сущности, все то же, что собиралась высказать священнику, но не сумела. Почему-то каждый раз, увидев его, она забывала заранее заготовленные прекрасные речи и могла только плакать да возмущаться. Нет, она не в силах говорить обо всем даже с Мартой. Как она сможет убедить ее в чем-нибудь, если не в состоянии связать двух слов? Как хорошо было бы вот сейчас умереть! Исчезли бы все заботы! Однако и подобная мысль вскоре улетучилась из ее головы. Ей удавалось думать только о Марио.

Да, она любит его, любит в нем все — его смех, его пение, его странное молчание. Ох, если бы вдруг он вошел сейчас сюда и обнял ее! И не нужны были бы никакие слова! Достаточно одной лишь любви. Он увез бы ее отсюда, из этого мрачного подземелья. О Боже милостивый, сделай так, чтобы это случилось! Сделай так, чтобы Марио вошел бы сейчас сюда! Может, будет лучше, если она помолится. И тут вспомнила, какие слова сказала священнику о Боге. И теперь просит Господа простить ее, простить ее кощунства! Молит не быть таким жестоким! Молит простить ее, помочь ей! Она натянула простыню и с головой накрылась ею. Марта, увидев ее движение, удивилась:

— Что случилось, дорогая, отчего прячешься?

Арианна всхлипнула. Значит, Марта заметила, что она не спит. Какая она милая, всегда спокойно и ласково смотрит на нее своими большими карими глазами. Девушка молча привлекла ее к себе. Марта пересела на кровать.

— Ну что? Что скажешь? — спросила она.

Арианна не отвечала. Она была слишком взволнована. Марта увидела в ее синих глазах блеск, какого никогда прежде не замечала. Даже в полумраке заметно было, как пылают ее щеки.

— Что с тобой? — Марта ощутила, как девушка вся дрожит. — Что с тобой, Арианна?

Тысячи разных мыслей теснились в голове девушки, но ей не удавалось ухватить ни одну из них и тем более облечь в слова. Она смогла только покачать головой.

— Что случилось? — повторила Марта. — Секрет? Может, откроешь?

Внезапно Арианна нашла нужные слова.

— Да, секрет. Я хочу бежать сегодня же ночью и найти Марио.

Некоторое время Марта молчала. Девушка перестала дрожать.

Ее вдруг переполнили радость и даже счастье при мысли, что она нашла верный выход из положения. Отчего она не догадалась об этом раньше, когда все можно было проделать легче? Достаточно уговорить Марту, а лучше Сальваторе вывести ее из подземелья тем же путем, каким попала сюда. Она убежала бы ночью, на лодке и добралась бы до Марио. Она разыскала бы любимого во чтобы то ни стало, даже если бы пришлось босиком обойти весь Неаполь дом за домом. Арианна заглянула Марте в глаза и увидела в них растерянность, недоверие и что-то еще. Что? Ведь и падре Арнальдо точно так смотрел на нее в тот момент, когда она призналась, что влюблена в Марио. Отчего она вспомнила сейчас об этом? Какая глупость! Но почему Марта так странно смотрит на нее и молчит? Отчего так печальна?

Марта ласково улыбнулась.

— Тебе недостаточно того, что ты натворила? Разве не понимаешь, ведь все несчастья произошли только из-за твоего желания помчаться за неосуществимой мечтой! — Марта опять заговорила с девушкой мягко, даже шутливо. — А теперь хочешь втянуть в это дело все человечество? Ты знаешь, я всегда любила тебя, я отдала тебе свое сердце, еще когда у тебя прорезались первые зубки, но…

Нет, нет, нет! Она, Арианна, вовсе не такое имеет в виду. В вихре мыслей, обуревавших ее, одна стала вырисовываться отчетливее других. Марта не понимает ее и потому разговаривает с ней так, будто она капризничает, требуя себе новое платье, и не хочет осознать, что нынче все обстоит иначе.

— О, Марта, прошу тебя… Ты должна помочь мне! Не шути, пожалуйста! Ты ведь любишь меня.

— Ну конечно, дорогая, очень люблю.

— Ты должна помочь мне бежать, должна, должна помочь мне, иначе кто еще сделает это?

Марта быстро прикрыла ей рот ладонью.

— Ты не смеешь говорить подобные слова! Потом возненавидишь и себя, и меня, если я соглашусь на такое. Просто воспылаешь ненавистью ко мне, если помогу тебе в столь безумной затее.

Девушка отвернулась и проговорила:

— Я не смогу ненавидеть тебя, потому что люблю, и знаю, что ты тоже любишь меня. — Она помолчала. Никогда еще не видела она в глазах своей второй мамы столько страдания. — Марта, ты ведь любишь меня, правда?

— Да, — еле слышно ответила Марта, — люблю и всегда буду помогать, но только не в столь безумных поступках.

Если бы она сказала, что ненавидит ее, Арианна перепугалась бы меньше. Ее ужаснули твердость и непреклонность, прозвучавшие в голосе Марты. Девушка схватила ее за руку, вся задрожав, но ничего не ответила. А Марта спросила:

— Ты не могла бы уснуть и забыть все, что сказала мне?

— Нет, — тихо проговорила Арианна, — не могу… Не могу выйти замуж за другого, понимаешь? Не желаю! Я хочу только Марио.

Марта ответила так же твердо и спокойно:

— Марио необходимо жениться на фон Граффенберг.

Новая волна отчаяния бросила Арианну в объятия Марты. Девушка крепко обняла ее. Но почему, почему она говорит такую невероятную чушь? Мысли путались у нее в голове. Ни одну не удавалось выразить ясно. С губ слетали лишь бессвязные слова, не производившие на Марту никакого впечатления. Но и доводы Марты тоже с трудом доходили до ее сознания, хотя это и были добрые, ласковые слова, полные сочувствия, уговоры матери, утешающей обиженного ребенка. Но совсем не их хотела слышать Арианна. Неужели Марта ничего не понимает? Нет, она опять повторила:

— Марио необходимо жениться на фон Граффенберг. Скоро состоится их свадьба, вот увидишь. На Рождество будет объявлено о ней. Мне кажется, я слышала разговоры об их помолвке.

Арианна схватила Марту за руки:

— Что ты такое говоришь? Ведь всего несколько месяцев назад он уверял, что любит только меня и непременно женится на мне.

Девушка крепко ухватила Марту за плечи, но та постаралась высвободиться.

— Дорогая, ну зачем вынуждаешь меня говорить о том, что может ранить тебя? — Арианна промолчала, и Марта продолжила свою мысль: — Как тебе объяснить? Ты такая молодая и глупенькая, просто еще не знаешь, что такое брак.

— Я знаю одно — я люблю Марио.

— Одной любви недостаточно для счастливого брака, если вы такие разные. Конечно, любовь крайне необходима в семейной жизни, но ваше несходство… Ты, Арианна, хочешь получить от мужа всё без остатка: сердце, душу, мысли, всего его целиком… Хочешь дышать одним воздухом с ним, видеть мир его глазами. Но если это вдруг не получится, ты ведь будешь очень несчастлива. А он не может дать тебе всего, что ты требуешь. И никому не сможет дать. Он совсем другой человек. Ему вовсе не нужны полностью всё твое сердце, твоя душа. Обнаружив это, ты начнёшь обижаться на него, а вскоре и возненавидишь. Уж позволь сказать правду, потому что я видела многих женщин, таких же молодых, как ты, которые безрассудно бросались в объятия мужчин, выходили замуж в пятнадцать, шестнадцать лет, имея весьма смутное представление о браке. У тебя обычные для всех девушек представления, и я не могу порицать тебя за это. Но если бы я сумела помочь тебе убежать отсюда и мы вдвоем добрались бы до Неаполя, потом, блуждая по городу, отыскали бы Марио, а он, совершив чудо, решился бы жениться на тебе, ты через несколько лет разлюбила бы его, потому что вы совершенно разные люди. Ты невзлюбила бы его друзей и знакомых, с которыми он встречается, возненавидела бы их ложь и лицемерие. А разные вы потому, что для Марио главное — армия, солдаты, война, потому что он любит свою мать, только ее, а она заставляет его поступать, как ей угодно. Она постоянно будет стоять между вами. Ты слишком молода и неопытна, тебе не побороть ее влияния. Ты невольно противопоставишь себя двору, знати, и Марио, почувствовав это, начнет упрекать тебя, ненавидеть. Аристократы всегда поступают именно так, поверь мне. Ему больше подходит фон Граффенберг.

— А она любит его, эта Граффенберг? Любит сильнее, чем я?

— Она вовсе не любит его. Она такая же, как он, из их круга. И потому не ждет от брака любви. Аристократы редко женятся по любви. Этого они ждут от любовницы, а не от женщины, на которой женятся. И они по-своему правы. А ты еще слишком молода. Как объяснить тебе, что брак может быть счастливым и спокойным лишь между равными по положению людьми?

— Но он совсем недавно говорил, что безумно любит меня и жить без меня не может!

— Он не должен был так говорить.

— Но зачем он уверял меня в вечной любви? — возмутилась Арианна.

Марта побледнела:

— Его слишком опьянила твоя красота и твоя жизнерадостность. Говоря тебе пылкие слова, он обманывал и тебя, и себя. Он не должен был говорить тебе этого, потому что прекрасно знал — ты все примешь всерьез. Впрочем, как он мог не влюбиться в такую молодую и прелестную девушку! А ты умеешь любить и ненавидеть с таким пылом, какого у него нет, потому что ты такая же светлая, чудесная и естественная, как твои родные острова, утесы, море.

Но Арианна больше не слушала ее. Она думала о Граффенберг, вспоминала ее блеклые глаза, бесцветные волосы, надменную манеру держаться, руки в кружевных перчатках, кислую физиономию. Именно такой она видела немку и поняла ее характер. И тут гнев девушки обрушился на Марио: он променял ее, Арианну, на этот манекен? Она вдруг заявила Марте:

— Почему не скажешь мне прямо и откровенно, что Марио подлец и потому побоялся жениться на мне? Предпочитает век жить с этой дурой пустоглазой, которая и рот-то свой открывает только для того, чтобы фальшиво улыбнуться. Она нарожает ему кучу таких же глупых и гадких детей. Почему не говоришь мне это?

— Подобное нельзя говорить ни о ком, ни об одной девушке.

— Нельзя? Так пусть отправляется ко всем чертям! А ты, кто ты такая, чтобы указывать, что мне следует делать, а что нельзя? — и она осеклась, поняв, что зашла слишком далеко. Марта нахмурилась. — О, прости меня, прошу тебя! Я не хотела говорить такого, мамочка! — прося прощения, Арианна обычно называла Марту не по имени, а только мамочкой. — Я понимаю, ты, должно быть, права. Он подлец, негодяй. Он заставил поверить, что любит, что женится, а ты…

Марта понимала Арианну. Марио действительно преступил границы порядочности. При мысли об этом ее, как и Арианну, охватывал гнев, возмущалась ее женская гордость. Марио предпочел ей эту дуру пустоглазую, как выразилась Арианна, отказался от чудесной девушки, этого удивительного творения природы, лишь потому, что другой довелось случайно родиться в знатной семье. Арианна вскочила, сжав кулаки, и принялась ходить взад и вперед по комнате. Марта, сочувствуя ее горю, молча наблюдала за ней. Девушка металась в злобном бессилии, как человек, вынужденный принимать реальность, если даже реальность эта — горе.

— Я буду ненавидеть его до конца своих дней! Грязный ублюдок, подлец, негодяй! Какими еще дурными словами назвать его? — обратилась она к Марте, не находя больше ни одного достаточно бранного слова, чтобы обругать его.

— Дорогая, прошу тебя, я никогда не слышала от тебя грубых слов. Никогда, за столько лет! Действительно, что-то случилось с твоей головой. Прекрати сейчас же, прекрати! — Марта подошла к ней и встряхнула за плечи.

Но Арианна продолжала кричать:

— Нет! Нет! Ублюдок!

И тогда Марта изо всей силы ударила ее по щеке. В полнейшей тишине подземелья пощечина прозвучала громко, словно удар хлыста. От изумления Арианна уставилась на Марту. До сих пор та еще ни разу в жизни не поднимала на нее руку. Но от гнева Арианны тут же не осталось и следа. Его сменило отчаяние. Она бросилась в объятия своей второй мамы и опять разрыдалась. Марта подвела ее к кровати, уложила, укрыла одеялом. На бледном лице девушки горел след от удара. Почувствовав, что ноги подкашиваются от усталости. Марта опустилась рядом. Глаза слипались, но она на всю жизнь запомнила расстроенное, опечаленное лицо девушки, ее красные от слез глаза и этот отпечаток ладони на щеке.

ИНТЕРМЕЦЦО

Закончив рассказ, Виргилия еще некоторое время сидела неподвижно, потом покачнулась, открыла глаза и с трудом поднялась с кресла. Она была явно не в себе. Мне хотелось расспросить ее про Арианну, но я поняла, что сейчас вопросы неуместны. Пророчица очень устала. На пороге своего дома Виргилия предупредила меня:

— Завтра не приходи. Завтра праздник.

И я вспомнила, что на острове действительно готовились к торжеству. Говорили, даже будет фейерверк. Я кивнула в знак согласия.

— Важный праздник, — продолжала Виргилия. — Перерыв в работе столь же необходим, как и сам труд. Даже Господь Бог, шесть дней создавая мир и человека, на седьмой отдыхал от трудов праведных. В этом проявилось некое самоограничение Господа нашего, хотя Бог, как учит каббала, пронизывает всё и вся. Он основа всех вещей и явлений. А завтра прими и ты участие в нашем празднике. — И она скрылась в доме, а я направилась к молу.

Теперь я уже представляла Арианну как вполне реального, живущего и поныне человека. И мне не терпелось узнать, что же произошло дальше. Увидит ли она еще Марио? А Марио, что он сделает при встрече с ней? Мне очень хотелось дослушать рассказ Виргилии до самого конца. Но я устыдилась своей мысли. Очевидно, для старухи небезопасно пребывать в трансе слишком долгое время. Я подумала — в трансе, однако не знала, что это означает на самом деле. В одном только я не сомневалась: Виргилия вела свой рассказ из какого-то другого, неведомого мне измерения.

После обеда на следующий день я заметила, что все куда-то исчезли. Готовятся к празднику, объяснили мне. Я вышла из гостиницы около девяти часов вечера вместе с другими постояльцами. Мы спустились в небольшой порт и на крутом повороте дороги, откуда открывается прекрасный вид на Сан-Никола, я поняла, что праздник этот действительно почитаем.

Всю водную гладь между островами покрывали всевозможные суда и суденышки — моторные лодки, на которых обычно переезжали с острова на остров, частные яхты, многочисленные рыбацкие шхуны местных жителей, трудившихся в Термоли, Роди-Гарганико. Вместе, и еще множество других моторок, неизвестно откуда появившихся. Все суда были ярко освещены, украшены гирляндами из лампочек и китайскими фонариками. На просторной набережной пылал костер, стояла огромная жаровня и на ней двухметровая сковорода. Мне сказали, что такая же огромная есть и на Сан-Никола. И действительно, издали виднелись языки пламени. Лодки были заполнены нарядными людьми, загружены едой, плетеными фиаско[30] с вином. Мне тоже дали корзину с рыбой, фруктами, вином и сладостями и усадили в рыбацкую лодку. Моряки были в приподнятом настроении. С ними сидели жены и дети. А некоторые пригласили на праздник и пожилых родителей. Флотилия неторопливо двинулась в море. Покинула проливы между тремя островами и стала огибать остров Сан-Никола. Издали она выглядела гигантским светящимся шлейфом. Отовсюду доносилось пение. Пройдя мимо острова и осветив огнями его циклопические скалы, флотилия вышла в открытое море, направившись к Капрере.

Светящийся шлейф обогнул остров, вышел к Кретаччо, обошел Бриллиантовый мыс, бухту Тонда и двинулся на юго-восток, к бухте Морского Быка. Сидевшие на высочайших скалах альбатросы молчали. Светила полная луна, а эти странные птицы пели только в безлунные ночи. После того как флотилия прошла южный мыс Сан-Домино и миновала Фиалковый грот, вдали показались огни Сан-Никола. Путь завершался. Светящаяся флотилия вернулась к острову Кретаччо.

Моряки бросили якоря. Все весело принялись за ужин. Я с восторгом смотрела на этих довольных людей. Никаких следов озабоченности на их лицах! Все выглядели спокойными, умиротворенными, миролюбивыми. Я обратила внимание, как заботливо относились к старикам, как держали маленьких детей на коленях и кормили их с ложечки, и ко мне обращались уважительно и приветливо.

Ужин закончился, когда прозвучал сильный взрыв — с самой высокой скалы острова Сан-Никола запустили ракету, и все повернулись туда. Небо окрасил самый необыкновенный фейерверк, какой только мне доводилось видеть когда-либо. Ракеты взрывались и над башнями в порту, расцвечивая воду немыслимыми красками. Тысячи разноцветных огней вспыхивали повсюду, в каждом уголке огромного амфитеатра, образованного тремя островами. Ракеты взлетали высоко-высоко, превращаясь в гигантские световые минареты. Каскады света, заполнив все небо, медленно опускались в море.

Я смотрела на черный небосвод, гое беспрестанно рассыпались тысячи фантастических радужных огней. Моему восторгу не было предела. Чудилось, что я присутствую при каком-то космическом событии, словно при рождении Вселенной. Вот так, наверное, взрывались галактики, носились в безграничном пространстве тучи сверкающей пыли, возникали новые звезды. Я испытала сильное, по-настоящему религиозное волнение.

И тут-то появилась Виргилия. Она стояла на носу большой рыбацкой шхуны. На плечи накинута шаль, расшитая золотом, и что-то сверкало на лбу. Я вспомнила, как она сказала мне еще в первую ночь: «Чтобы создать мир, Бог заключил договор с мраком. Его дух заполнил пустоту».

И то, что я видела сейчас — пламя в высоком небе, наполненном сверкающей космической пылью, мириады разноцветных огней вокруг, — все это словно воспроизводило божественное сотворение мира. Потрясение от увиденного было настолько сильным, что я разрыдалась, но душа моя была преисполнена счастьем.

На следующий вечер, поднимаясь к Виргилии, я чувствовала невероятное спокойствие. Колдунья ждала меня, сидя в кресле-качалке из ивовых прутьев. На плечах та же, что и накануне, расшитая золотом шаль, но не оказалось сверкающей повязки на лбу. Она встретила меня молча. И я не стала расспрашивать о вчерашнем празднике.

Мне не терпелось услышать, что же дальше было с Арианной, хотелось узнать, что произошло с ней в Милане, среди людей, столь разительно отличавшихся от жителей Тремити. Я села возле Виргилии, и она продолжила свой рассказ.

ПЯТАЯ НОЧЬ

САЛОН ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

Было позднее утро. Джулио Веноза несколько раз повернулся, разглядывая себя в большом зеркале из венецианского стекла с позолоченной рамой. Он примерял новый костюм, время от времени посматривая на портного и парикмахера, ожидавших его решения. Это был вторник — день, который граф обычно посвящал себе.

Его пришли навестить друзья, и он не отпускал их, даже когда явились портной и парикмахер. Веноза продолжал рассматривать свое отражение в зеркале, примеряя фраки разных фасонов, которые портной ловко надевал на него. Взгляды всех присутствующих были прикованы к графу, будто покрой его фрака представлял собой самую важную вещь на свете. Джулио всегда очень тщательно заботился о своем гардеробе, он любил не спеша выбирать одежду. Ему доставляло удовольствие выслушать, скорее по привычке, нежели по необходимости, мнение приятелей, и друзья охотно подыгрывали ему.

Они с удовольствием посещали его гостеприимный дом — один из самых роскошных особняков Милана. Пятнадцать лет назад Джулио жил в двух комнатах на виа Брера, и пополнять гардероб в те времена ему удавалось только благодаря великодушию очередной любовницы. Теперь же его спальня была обтянута изумительной красоты зеленым шелком с озера Комо. Такие же зеленые подхваты поддерживали горчичного цвета шторы на окнах, выходивших в парк. Личный слуга графа, правда, называл эту комнату золотой, потому что золоченая бахрома украшала все кресла и стулья. Сверкающей позолоченной бронзой был отделан письменный стол черного дерева, а также ручки ящиков и письменные приборы.

Стены гостиной украшали полотна Гвидо Рени[31], Паоло Веронезе[32] и Сальватора Розы[33] — несколько картин на мифологические сюжеты, а также портреты императрицы Марии Терезии Австрийской[34]  и императора Леопольда[35].

Чье-то громкое чихание нарушило тишину. Взгляды присутствующих обратились к Гвидо Горани. Горани был самым знаменитым хроникером в Ломбардии[36]. В последние годы Веноза приглашал его к себе, чтобы тот записывал его мемуары, воспоминания о разных любопытных эпизодах из его собственной жизни, а также из жизни самых известных людей в Милане, особенно постоянных посетителей знаменитого театрального кафе возле театра «Ла Скала». Журналист извлек из кармана платок, шумно высморкался и опять принялся за пирожное.

— Не хотите высказать свое мнение? — поинтересовался Джулио.

Гвидо аккуратно вытер пальцы носовым платком и покачал головой:

— Нет, могу только заметить, граф, что завтрак — превосходный!

Рядом с ним в кресле с подлокотниками сидел Андреа Аппиани. С тех пор как художник вернулся с Тремити, он почти все время проводил у Джулио, работая над его портретом. Пока граф позировал, он рассказывал ему о Неаполе, о Тремити и о портрете Арианны. Он так часто и с таким восторгом говорил об этой своей картине, что Джулио пожелал непременно увидеть полотно. Он коллекционировал произведения изобразительного искусства. Он пожелал, чтобы центром его дома стала галерея, в которой он намеревался разместить свою коллекцию живописи и скульптуры. Во всех коридорах, в вестибюле были предусмотрены ниши для статуй. Но этого графу казалось недостаточно. В особняке имелись отдельные залы богинь и героев, залы для бюстов исторических персонажей и для полотен с батальными сценами. Искусство составляло весь смысл жизни Венозы.

Джулио догадался, почему Аппиани так часто вспоминал о своем портрете Арианны. Художник не мог смириться с тем, что его работа навсегда останется заточенной в станах аббатства на Тремити и будет радовать лишь нескольких монахов да монсиньора Дзолу.

— Это самый замечательный портрет из всех, что я написал за свою жизнь, — не раз повторял художник.

Однако Джулио пока скрывал от него, что портрет этот уже принадлежит ему. Пожалуй, сегодня он раскроет ему эту тайну, подумал граф, глядя на Аппиани. Сегодня утром художник выглядел уж очень скучным.

Джулио опять взглянул на себя в зеркало и нахмурился. Парикмахер и портной затаили дыхание. Каждый из них надеялся, что недовольство вызвано работой другого. Мало того, что Джулио мог приобрести несколько понравившихся ему фраков и оплатить новую прическу. Граф слыл законодателем моды в Милане, а значит, его примеру последовали бы прочие представители высшего света.

— Не покупайте этот фрак, — рассеянно произнес Томмазо Серпье-ри, граф Мерате, высокий рыжеволосый молодой человек с огромными карими глазами, орлиным носом и пухлыми губами. Широкие бакенбарды обрамляли его юное, волевое лицо — самый молодой и самый интересный из друзей Джулио. Немало споров из-за него случилось между миланскими дамами. Он стоял по другую сторону сверкающего стола красного дерева, уставленного серебряными блюдами с яствами.

— Синьор граф, — поспешил вмешаться портной, — уверяю вас, это последний крик моды, дошедший из Парижа. Вы первый, кому я показываю такой фрак.

— Знаю, — сказал Джулио, — но идет ли он мне?

— Дорогой мой, очень идет, и вы отлично это видите, — вступился за портного маркиз Андреа Кальдерара, грузный, чересчур тучный мужчина с подкрашенными губами. Он сидел в кресле немного в стороне от других гостей, сплетя толстые пальцы на набалдашнике палки, и не упускал ни одного движения Джулио. На мизинце левой руки маркиз носил перстень с бриллиантами. Многие в Милане считали его человеком с сомнительным вкусом, но Кальдерара нравился графу, и потому он принимал его у себя.

Джулио продолжал задумчиво рассматривать свое отражение в зеркале. Ему было сорок пять лет. Однако выглядел он лет на десять моложе. Он вскинул голову и посмотрел на себя в профиль. Да, еще молод, подумал он, и мог бы снова жениться. Эта мысль появилась у него недавно, но в последнее время возникала все чаще. Он слишком долго не мог оправиться после смерти жены, но теперь воспоминание о ней стерлось, ушло в прошлое. Странное дело — как будто горе вдруг покинуло его и застыло одной из каменных скульптур. Непонятное и чудовищное само по себе, теперь оно больше не пугало его, не омрачало жизнь.

Ему нужна была молодая женщина, которая принесла бы в дом радость бытия. Граф желал иметь детей, чтобы заполнить пустые комнаты. Он мечтал наполнить их счастливым смехом молодости.

Многие годы Веноза преодолевал душевную пустоту благодаря светским визитам, карточной игре, все новым и новым живописным полотнам и скульптурам, пополнявшим его коллекцию… Ради того, чтобы развеяться, хоть чем-то занять себя, граф устраивал то примерки модных костюмов, то прогулки в парке в обществе молодого Серпьери, с жаром рассуждавшего о Французской революции. Сказать честно, граф дивился тому, что многие его друзья аристократы вели себя так, будто продолжается царствование Марии Терезии. Он же, напротив, старался докопаться до истины, стремился понять, что воодушевило сердца молодых людей, затеявших такую чудовищную революцию.

Голос Серпьери вывел графа из задумчивости.

— По-вашему, этот фрак действительно хорош, Веноза?

Джулио перестал улыбаться.

— Я полагаю… — произнес он и сделал выразительную паузу, отчего на лбу портного выступили капельки пота, — я полагаю, что куплю его.

Облегчение, отразившееся на лице модного мастера, было столь очевидно, что Горани решил утешить себя пирожным. И даже Кальдерара позволил себе саркастическую улыбку.

— Но вот вам он не пошел бы, — съязвил Кальдерара, обращаясь к Горани. Ему никогда не нравился этот писака, но приходилось терпеть его, если хотелось бывать у Джулио. — Что бы вы ни надели, лучше выглядеть не будете.

Журналист посмотрел на толстяка, выразительно крутя ус. Он размышлял, как бы отплатить за обиду. Кальдерара нередко унижал его перед друзьями, но постоянно упоминать о тучности насмешника Горани надоело. Гвидо Горани — известный писатель, и он может навечно припечатать своего врага в собственных мемуарах. Он унизит его перед потомками.

— Беру два фрака, две пары брюк, шесть рубашек и еще… Об остальном подумаю, — заключил Джулио.

Кальдерара устремил взгляд на Серпьери, словно медведь, отвлекшийся от лежащей рядом добычи на другую, поаппетитнее.

— Вам тоже следовало бы купить фрак, Томмазо, — предложил он, — в нем вы смотрелись бы эффектнее. Это пошло бы на пользу и вашим приключениям. — Он приложил к своим подкрашенным губам платочек из воздушной ткани.

Серпьери вспыхнул. Джулио строго взглянул на Кальдерару. Все знали, что последней страстью Серпьери стала балерина из «Ла Скала», но она убежала с каким-то актером. Однако никто, кроме Кальдерары, не позволял себе бестактность намекать на этот конфуз. Аппиани поспешил развеять некоторую неловкость, возникшую из-за столь неучтивого Кальдерары:

— А как поживает графиня Чиконьяра, Томмазо? Что-то давно она не приглашала вас на ужин. Очень жаль, конечно, ведь у нее превосходный повар.

Джулио не интересовали ссоры графини Чиконьяры с другими женщинами.

— Томмазо, расскажите лучше о Париже. Какие там новости? Признаюсь, я в затруднении. Никак не могу понять, что же там происходит. По-моему, Французская революция похожа на театральный спектакль, где без конца меняются декорации и публика каждый раз аплодирует. Поначалу всех устраивал король, а потом его казнили. Сначала все возражали против смертной казни, а потом революционеры обезглавили половину Франции…

— Но я по-прежнему против смертной казни, кроме особо тяжких преступлений, таких, например, как предательство, — ответил Серпьери, не обращая внимания на иронию Джулио. Он уже привык к ней. — Как вам известно, дорогой Джулио, я категорически возражал против казни короля и особенно королевы. Вы не можете приписать ужас террора вообще всем революционерам. Тут не обошлось без издержек и ошибок. Но сейчас, мне кажется, это кончилось. Революция сделала еще один шаг вперед к осуществлению своих идеалов. Идеалов свободы, равенства и, хотя с трудом, братства. Жан-Жак Руссо[37]…

— Видите ли, Серпьери, я имел в виду именно эти ваши «шаги вперед». Что бы там ни произошло, по-вашему, это всегда «шаг вперед». Уверяю вас, никто больше меня не ужасался господином Робеспьером, месье Сен-Жюстом[38] и Кутоном[39], но когда они пришли к власти, вы и тогда говорили о «шаге вперед». Теперь аплодируете… Кстати, кому аплодируете теперь?

— Я вам скажу кому, — вмешался Горани. — Теперь Париж аплодирует гражданам Тальену[40] и Баррасу[41], освободителям от тирана. Аплодирует Богоматери Термидора — мадам Тальен[42].

— Которые составят новый триумвират, — съязвил Джулио.

— Черт возьми, Веноза, не говорите так, — вскипел Серпьери. — Вы же прекрасно знаете, что, после того, как сбросили Робеспьера и Сен-Жюста, Национальное собрание отняло всю власть у Комитета общественного спасения. Теперь вовсе нет места для чьей бы то ни было диктатуры. Прекратились и смертные казни. Народ праздновал победу. Париж снова стал веселым городом. Террор — это стадия крайностей и неизбежных ошибок, возможных при чрезмерной власти Комитета общественного спасения.

— Согласен, Серпьери, террор, я допускаю, возможно, и закончился. Однако не думаю, что порожден он лишь немногими людьми. Революцию привели в движение призывы философов, доктринеров, мечтателей. А потом пришли к власти алчные, без предрассудков люди, насильники. Повсюду, не только в Париже, но по всей Франции. И народ пошел за ними по одной простой причине, ибо веками приучен безропотно склонять голову и повиноваться. Поначалу действовали умеренные, те, что довольствовались немногим. Потом пришли более алчные и при помощи народа свергли первых, гильотинировали их и обогатились. Но и это не всё. В какой-то момент появились те, кто, как Сен-Жюст и Робеспьер, наобещали бедным слишком многое. Тогда те, что прежде обогатились, испугались и казнили их. Да, Робеспьер хотел раздать народу все имущество аристократов и так называемых контрреволюционеров. Именно этого в первую очередь и опасались такие люди, как Талейран, Тальен и Баррас, а не только боялись за собственную голову.

— Говорят, Тальена окрестили «палачом Бордо», — с усмешкой продолжал Горани. — А мадам Тальен тогда звали Терезитой Ка-баррус, она разъезжала с мужем в карете, которую сопровождала охрана. Под окнами их спальни стояла гильотина. Кто хотел снасти свою голову, должен был платить. Супруги безмерно разбогатели. Вы совершенно правы, Джулио, мадам Тальен была кем-то вроде маклера. В результате ее посадили в тюрьму «Консьержери», а оттуда выходят только для того, чтобы отправиться на гильотину. Вот почему палач Тальен пошел против Робеспьера.

— И поэтому, я полагаю, его мадам прозвали Богоматерью Термидора, — пояснил Джулио. — А какова она, эта Тальен? Красива? Ладно, Серпьери, не дуйтесь на меня. Я не возмущаюсь, когда кто-то ловко улаживает свои дела, тем более когда зарабатывает деньги, спасая людей от гильотины. Сейчас меня интересует толью, хороша ли мадам Тальен собой. Вы ведь лицезрели ее собственными глазами.

Веноза, вы невыносимы, — ответил Серпьери. — И ничего не поняли во Французской революции. Вы не верите в человека, не считаете, что люди от природы добры, а полагаете, что все портит плохое правительство. Вы ни во что не верите.

— Пожалуйста, ответьте мне, хороша ли она? Вы видели ее? И где? Расскажите.

— Да, я видел ее в Шомьере, на одном приеме. Там оказался и Баррас, уверяю вас, он мужественный человек. Это он собрал группу вооруженных людей, когда Робеспьер укрылся в Коммуне и пытался разогнать Национальное собрание.

— Значит, видели ее, но так и не сказали нам, хороша ли она.

— Очень хороша.

— Полная или худая, брюнетка или блондинка?

— Ну, круглая, пышнотелая. Шатенка. Этого вам достаточно?

— Определенно не мой тип.

В глубине гостиной открылась дверь, через которую вошел молодой человек. Он направился к Джулио, который очень внимательно следил за парикмахером, занятым созданием его новой прически. Юноша остановился и почтительно замер в отдалении. Это был Франческо Каттанео, секретарь Джулио, надушенный, изящный, с утонченным лицом, тонкими усиками и несколько женственными движениями.

— Пришел Балестриери, синьор граф, — доложил Каттанео, когда Джулио вопросительно посмотрел на него.

Джулио хлопнул себя по лбу:

— Ах, я же совсем забыл о нем! Нужно попросить синьора подождать. Скажите ему… — он прервал свою мысль, провел средним пальцем по бровям, посмотрел на себя анфас, в профиль и скорчил рожицу, а потом вдруг улыбнулся Каттанео. Тот невольно улыбнулся в ответ.

— Скажите, что я назначил важную встречу, на которой решу вопрос в его пользу. А пока проводите синьора в библиотеку и попросите подождать. Велите подать ему чай, пирожные. Все, что пожелает.

Каттанео удалился.

— Дорогие друзья, прошу извинить меня, — сказал Джулио, вставая. — Вскоре мне придется покинуть вас на полчаса. Закончу одно дело с Балестриери и вернусь.

— Синьор граф, — встревожился парикмахер, — а как же ваш парик?

— Парик? — удивился Серпьери. — Да ведь парики уже никто не носит! Вы все злитесь на Французскую революцию, на якобинцев, а придется признать, что хотя бы в смысле моды революция уже победила старый мир.

— Только не для меня, — заметил Кальдерара.

— Маркиз, но вы уже не принадлежите современности, — парировал Серпьери, довольный, что может чем-то отплатить за укол, — вы — пережиток прошлого. Вы не в счет. Не понимаю, почему вы, Джулио, столь преданный моде, все же покупаете парик?

— Объясню вам, Томмазо. Парик нужен мне, когда я бываю в обществе пожилых джентльменов, которых очень уважаю, ну, скажем, в обществе Мельци д’Эрила[43].

— О боже! — воскликнул Серпьери. — И он тоже не желает принимать новую моду. Ничего не понимает в современной эпохе.

— Я не стал бы утверждать столь категорично, маркиз. Ни в коем случае. Мельци — выдающийся человек. Может быть, самый умный и искусный политик в Милане. Но он не хочет изменять своему происхождению, не желает подчиняться вкусам простонародья… И я, признаюсь вам, восхищаюсь им. А вы, Горани, что думаете о Мельци?

— Как представляете его в своих воспоминаниях? — усмехнулся Серпьери.

— Мельци — аристократ старого склада, — ответил Горани. — Испанский гранд. Однако мне кажется, Веноза попал в точку. Мельци многое понял. Хоть он и носит традиционный костюм и парик, у него тонкий ум, и он патриот.

Аппиани поднялся со своего кресла и подошел поближе.

— Старый Мельци, — сказал он, — всегда будет на плаву, это я вам говорю. Я писал его портрет. У него стальные нервы. Он умеет оставаться невозмутимым, когда мы с вами теряем голову. Но вам не надоело говорить о политике, Джулио? Не мешало бы вспомнить, что нам еще надо поработать над портретом.

— Конечно, Аппиани, мы должны закончить его. Но сначала сюрприз, который я приготовил для вас и который, надеюсь, вам понравится. Хочу, чтобы при этом присутствовали и вы, мои друзья. Прошу вас, пройдемте в соседнюю комнату.

Заинтригованный Аппиани последовал за графом, поднялись также Серпьери, Горани и, как всегда нехотя. Кальдерара Джулио Веноза проследовал вперед Все прошли за ним в комнату, обитую светлым штофом. Здесь висело лишь несколько небольших полотен, но в глубине виднелось еще одно, скрытое под покрывалом.

— Готовы? — спросил Веноза.

— Прошу вас, Джулио, не тяните, — проворна,'! Аппиани.

Граф подошел к закрытому полотну и быстрым движением сбросил покрывало. На большой картине была изображена прекрасная светловолосая девушка. Казалось, она, подобно Венере, выходила из пены морской. Над ней летали чайки, как бы образуя венок. И тут раздался возглас Аппиани:

— Но это же моя картина! Моя картина! — художник обрадовался, как ребенок. — Молодец, Джулио, молодец! Вы разыскали ее! Я просто счастлив! Мне так жалко было, что она похоронена в каком-то мрачном аббатстве посреди моря.

Серпьери буквально рот открыл от изумления.

— Боже мой! — воскликнул он. — Какая красавица! Где вы ее нашли?

Кальдерара подошел ближе, изучая картину:

— Поздравляю, Джулио, ваша новая любовница действительно прекрасна. К тому же молода.

— Но это вовсе не любовница, маркиз.

— Ладно-ладно, кого вы хотите обмануть! — цинично усмехнулся Кальдерара.

— Да уж, в чем, в чем, а в женщинах вы разбираетесь, — продолжал Горани.

— Но я показываю вам произведение искусства, — возразил Веноза. — И тут следует отдать должное таланту Аппиани.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Кальдерара. — Теперь всем будем рассказывать, что любовница у вас — неосязаемая девушка с картины.

Серпьери и Аппиани рассмеялись.

Джулио покачал головой:

— Какой же вы… Фома неверующий! Совсем не понимаете, что такое любовь к искусству.

ТЕАТРАЛЬНОЕ КАФЕ

Джулио вошел в заполненную нарядными гостями залу маркизы дель Донго. Большая аллегорическая фреска целиком закрывала потолок. Античные боги и богини возлежали на облаках, а на них с обожанием взирали римские легионеры на колесницах. Боги роняли с пронзительно голубого неба гирлянды роз, вокруг которых порхали пухлые, с безмятежными личиками амуры. Этой умиротворенности явно недоставало простым смертным, прохаживавшимся под величественным плафоном.

Днем после обеда Джулио хорошо отдохнул и потому на вечернем приеме выглядел весьма моложаво. Фрак из черного бархата, отделанный кружевами и серебряным позументом, превосходно сидел на Джулио и отлично сочетался с брюками и черными атласными туфлями, украшенными бархатными бантами. На левой руке сверкало массивное кольцо. Едва граф вышел в гостиную, улыбаясь и раскланиваясь во все стороны, как сразу же оказался в центре всеобщего внимания. Особенно оживились женщины. Каждая старалась заставить Джулио взглянуть на нее.

Стоит ли удивляться, подумал граф, ведь большая часть мужчин в этом зале либо старики, либо уроды. У некоторых на лицах темные пигментные пятна, признак больной печени. У других недоставало зубов или они почернели.

Женщины, конечно, более умело скрывали свои недостатки. Обладательницы плохих зубов старались не открывать рот, когда улыбались, и смеялись одними глазами. Слишком полные бедра дамы скрывали под широкими юбками, а взгляды мужчин привлекали глубоким декольте. Каждая женщина в этом зале умело выставляла напоказ самое красивое, что у нее было. И каждая старалась отодвинуть старость.

Веноза тоже делал все возможное, чтобы не стареть. Каждое утро тщательно осматривал себя в зеркало, был умеренным в еде, много ездил верхом и занимался фехтованием. Граф выбрал этот вид спорта потому, что он приводит в движение все мускулы, а самое главное, заставляет быть бдительным, ловким, гибким. Конечно, физические упражнения требовали немалого терпения, особенно в последние двадцать лет. Каждый день Джулио отрывался от дел на два часа, чтобы поддерживать себя в отличной форме.

В глубине гостиной граф увидел австрийского эрцгерцога, управлявшего Миланом от имени кузена — императора. Рядом с ним стояла его молодая подруга, высокая брюнетка с вытянутым лицом, графиня Розмари фон Шробер. Возле царственной особы полукругом расположились придворные. Засвидетельствовав свое почтение эрцгерцогу, они незаметно удалялись.

Его королевское высочество эрцгерцог Фердинанд Карл Антоний Габсбургский был четвертым сыном императрицы Марии Терезии и всегда служил главной мишенью для нападок всех, кого не устраивали реформы императора Иосифа. Приветливо кивая друзьям и знакомым, Джулио подошел к маркизе дель Донго. В этот вечер она выглядела особенно привлекательной — изумительные глаза, нежный взгляд, чудный овал лица, копна темно-русых волос. Граф с поклоном поцеловал маркизе руку и с видом соблазнителя улыбнулся придворным дамам, окружавшим ее кресло подобно букету цветов. Девушки зашуршали веерами.

— Похоже, эрцгерцог сегодня в хорошем настроении, — заметил Джулио, бросив взгляд в сторону Фердинанда.

— Да, сегодня все как будто неплохо. И мой муж ведет себя скромно, — сказала маркиза, выразительно указав на него взглядом.

Джулио расхохотался. Маркиза намекала на то, что ее супруг, который только что вернулся из родового замка Грианг на озере Комо, в этот вечер был поглощен ухаживанием за своей любовницей.

— Я решила — пусть муж развлекается, так по крайней мере он не будет досаждать мне и позволит жить в свое удовольствие.

— Вы очень искусны, — заметил, улыбаясь, Джулио.

— Вам тоже, граф, известны муки любви. Поэтому вы понимаете меня. А теперь идите, эрцгерцог заметил вас, поговорим позже.

Веноза пробился сквозь толпу гостей. Подойдя к его высочеству, он склонился перед ним в поклоне. Весьма длинный и очень тонкий нос — вот что, безусловно, выделяло лицо Фердинанда Габсбургского. И к этому было практически нечего добавить, говоря о внешности эрцгерцога. Что же до характера, то аристократы хвалили его за скромность. Фердинанд поддерживал хорошие отношения со всей миланской знатью, хотя ни с кем особенно не сближался. Граф Веноза попал в число немногих, с кем у правителя сложились действительно теплые отношения. Возможно, потому, что Джулио никогда ни о чем не просил его высочество, а может быть, потому что не угодничал. И в этот вечер, увидев Джулио, эрцгерцог обрадовался, лицо его осветилось приветливой улыбкой.

— Посмотрите на Венозу, — сказал маркиз дель Донго своей жене, — ведет себя точно хозяин. Держит в руках нашего эрцгерцога и вертит им, как хочет. И это не так уж трудно, — с усмешкой объявил он, — если учесть, какой он тщедушный.

Маркиза ответила ему недовольным жестом и пояснила:

— Джулио — настоящий джентльмен, и эрцгерцог мне нравится. Он не такой вульгарный, как многие из ваших друзей.

Маркиз переменил тему:

— Похоже, граф Веноза влюбился. Я слышал это от Кальдерары. Я не хотел верить, не может быть, решил я, у него столько женщин, никакая не отказывает, стоит только пожелать. Было бы безумием с его стороны попасть в ловушку. Хотя…

Веер маркизы энергично задвигался.

— Если это так, я рада за него.

— А вы разве не знали? — продолжал муж.

— Взгляните на Терезу Бласко Беккарию, — вместо ответа предложила маркиза. — Мне кажется, она скучает. Почему бы вам не составить ей компанию?

— Да-да, — согласился дель Донго, несколько ошарашенный. Он не понимал, чем эта болтовня так раздосадовала его жену. Ведь он хотел только узнать, кто же новая любовь Венозы… Ну кто поймет этих женщин!

Этим вечером Тереза Бласко Беккария выглядела усталой и раздраженной. Она без конца то раскрывала, то складывала веер. Корсаж платья из зеленого бархата, в которое она была одета, приподнимал навстречу любопытствующим взорам довольно плоские груди. Но тот, кто переводил глаза выше, встречал пугающий своей твердостью взгляд уже немолодой женщины. Подле Терезы сидел ее сын, тучный молодой человек в розовой двойке, с равнодушным, пустым лицом, обрамленным тусклыми каштановыми волосами. Расположившиеся неподалеку от хозяев дома граф Серпьери и маркиз Кальдерара лениво перебрасывались замечаниями о присутствующих:

— Сын Терезы, несомненно, совсем не унаследовал красоту отца, — бросил Серпьери.

— И уж тем более его ум, — добавил Кальдерара.

Но вскоре их внимание привлекли графиня Беккария и направившийся к ней дель Донго.

— Маркиз, посмотрите на графиню Беккарию, она, похоже, сейчас взорвется. Должно быть, узнала, что Джулио влюблен, но неизвестно в кого Новость оказалась для нее слишком неожиданной, и она еще не успела переварить ее. Говорят, она устроила заговор даже против молодой Висконти.

Подойдя к Терезе Беккария, маркиз дель Донго завел с ней оживленный разговор, но, очевидно, не смог улучшить ее настроение, так что Тереза решительно отошла от хозяина дома, и он, несчастный, не нашел ничего лучшего, как присоединиться к Серпьери и Кальдераре, появившимся поблизости.

Кальдерара как раз в этот момент сказал Серпьери:

— Маркиза Беккария не удостаивает вас даже взглядом, вы недостаточно богаты, дорогой граф.

— А вы слишком уродливы и толсты, — парировал Серпьери.

— Маркиза вне себя, — сообщил огорченный дель Донго.

— Еще бы, ее Веноза положил глаз на какую-то нимфу, а она даже не знает, о ком речь.

— Так это правда? Я не перепутал?

Неторопливо двигаясь по залу, они приблизились к эрцгерцогу и его окружению.

Джулио разговаривал с правителем на прекрасном немецком языке.

— Спасибо, ваше высочество, большое спасибо. Но я не рассчитываю в ближайшее время посетить Вену. Мне необходимо заняться несколькими имениями тут, в Варезе. Это земли, граничащие с владениями Висконти.

— Хотите сказать, что собираетесь сами заняться сбором винограда, граф? — прощебетала молодая фон Шробер.

— Конечно, графиня, в глубине души я остаюсь земледельцем.

— А ваша прекрасная возлюбленная тоже будет земледелицей?

Лицо фон Шробер оставалось непроницаемым. Она съязвила так, словно преподнесла комплимент. Но Веноза не остался в долгу:

— Графиня, я полагал, что ваши шпионы лучше осведомлены!

— Будет вам, будет! — вмешался эрцгерцог. — Что это за история, которая мне неведома?

— Похоже, наш граф безумно влюблен. Но неизвестно, в кого. Весь Милан говорит об этом.

— Это верно, граф? И вы скрываеге вей от меня?

— Это клевета, ваше высочество. Могу даже объяснить, что кроется за подобными разговорами. Я приобрел картину Аппиани, на которой изображена поразительной красоты девушка. В нее-то я и влюблен.

Между тем к ним приблизился маркиз Кальдерара и привлек внимание Розмари фон Шробер. Маркиз щеголял в ярко-красных ботинках на очень высоких каблуках и, будучи к тому же весьма тучным, заметно возвышался над гостями. Невозможно было не заметить его. Увидев обращенные на него взгляды, Кальдерара поклонился эрцгерцогу и его даме, а Венозе послал кончиками пальцев воздушный поцелуй. Хотя Джулио невероятно скучал, ему пришлось закусить губу, чтобы не улыбнуться.

— Почему, граф, вы так дружны с ним? — поинтересовался эрцгерцог. — Это странный человек, о нем столько сплетничают. Говорят даже о каких-то противоестественных наклонностях.

— Но он удивительно честный человек, ваше высочество. Качество довольно редкое и мне весьма симпатичное.

Эрцгерцог неохотно кивнул, Веноза был человеком искренним и умел постоять за друга в трудный момент. Между тем подошел адъютант эрцгерцога, и они заговорили. Веноза, воспользовавшись этим, попрощался с молодой графиней и нагнал Серпьери и Кальдерару.

— О небо! — воскликнул Джулио. — Смотрите, появился Пьетро Верри[44] со своей подругой.

— Это еще ничего, — сказал Серпьери, — там дальше я вижу и Гаэтано Майорано, причем он направляется прямо к нам.

— Но, к счастью, не торопится, — шепнул Кальдерара, — дабы не испортить укладку на своей шевелюре, — маркиз откинул голову и изобразил, будто приглаживает длинные волосы, которых у него не было и в помине. Друзья улыбнулись.

Джулио все это ужасно надоело. И когда Серпьери подхватила какая-то красивая дама, а Кальдерара заговорил с Верри, Веноза незаметно покинул гостиную. Выйдя из подъезда, он направился домой. С некоторых пор все эти пустые разговоры в гостиных набили ему оскомину. Говорили обо всем и ни о чем. Он предпочел пройтись по улицам Милана.

В начале ноября ночь стояла теплая, безветренная. Граф подошел к церкви Сан-Карло и остановился. А что ему делать дома? Никто не ждет его там. Поставщик из Вальтромпии, с которым у него назначена деловая встреча, сообщил, что товар еще не готов. Впереди много свободного времени. К тому же хотелось узнать последние новости из Франции. Говорили, будто революция вот-вот закончится. Джулио сомневался в этом.

Когда нарушаются вековые законы жизни общества, неизменно вырываются на свободу безудержные варварские силы, которые очень трудно потом укротить. В сущности, подумал он, то же самое происходит и с каждым отдельным человеком. Он может жить себе спокойно, размеренно, даже с робостью в душе, и мы утверждаем, что это зависит от его характера. Однако такое спокойствие — не что иное, как результат воздействия многих внешних сил, определяющих его поведение, направляющих его и управляющих им. Но когда с человеком случается какая-то серьезная беда, когда нарушается его душевное равновесие, тогда прощай спокойствие.

Нет, решил Джулио, когда народ рушит все устои, когда его вожди, безумствуя, гильотинируют друг друга, порядок может быть установлен только извне — новым тираном. Прав англичанин Гоббс[45]в своем «Левиафане». Гоббс жил во времена английской революции и хорошо понимал ее движущие силы.

Сам того не заметив, Веноза направился к Театральному кафе. Там он встретит немало людей, входящих в так называемую французскую партию[46]. Нарастание революционного террора заставило их несколько приумолкнуть, но теперь они наверняка воспрянут духом. Странно, подумал граф, получается, что у него больше друзей во французской партии, нежели в австрийской, в которую он входит. Может быть, Францию поддерживают более современные люди? К сожалению, стремление быть современным нередко соседствует с наивностью.

Веноза вошел в кафе. В большом зале он сразу же увидел столик, за которым сидели Пьетро Москати, Пьермарини и Мельци д’Эрил. Вот, подумал он, и доказательство. Даже старый Мельци составляет компанию такой горячей голове, как Москати. Он подошел к ним и услышал, что разговор идет о болезни Чезаре Беккарии[47].

— Присаживайтесь, Веноза, — предложил Мельци д’Эрил. — Похоже, Чезаре серьезно болен. В последние годы он сильно сдал. К тому же эти неприятности с его дочерью…

Графу очень импонировал Мельци д’Эрил. Высокий, худощавый, он отличался удивительным изяществом жестов и движений, сочетал в себе тонкий ум, необыкновенную честность и — что встречалось еще реже — поразительный талант дипломата.

Поздоровавшись с друзьями, Веноза направился к другому столику, за которым сидели банкиры Карло Биньями и Карло Чани с двумя дамами. Джулио подошел к ним, улыбаясь. Они говорили об изнасилованиях, которые вот уже пятнадцать лет потрясали Милан. Но совершались ли на самом деле такие преступления, или это были только слухи? Дамы не сомневались — да, изнасилования совершались.

— Это дело группы подростков, — сказала одна из них, — они нападают и насилуют женщин, а потом угрожают жуткой местью, если те вздумают заявить в полицию. Вот почему все молчат — из страха.

К ним подошел адвокат Корбетта.

— Ну-ну, синьора, ведь нет никаких доказательств. Ни одного заявления! Представляете, ни одного! И знали бы, сколько в Милане мистификаторов. Джентльмены, которые в пух и прах проигрались и хотят скрыть это, уверяют, будто их ограбили, а девушки, потерявшие честь в постели какого-нибудь знакомого, потом защищаются, придумывая, будто их изнасиловали.

— Да вы просто-напросто циник! — возмутилась дама.

Джулио слушал их и думал, что какая-то доля истины в подобных слухах все-таки есть. Он помнит, как еще в 1778 году, когда открывался театр «Ла Скала» в присутствии августейшей семьи, шеф полиции позаботился об исключительных мерах безопасности.

Веноза сел за отдельный столик. Он мог бы пройти в игорный зал, сразиться в карты или отправиться в игорный салон театра «Ла Скала», но ему почему-то не хотелось. С ним происходила какая-то странная перемена, странное внутреннее преображение. Он прекрасно сознавал происходящее, хотя и не представлял, к чему все это приведет. Такое случалось с ним и прежде. Обычно перемене предшествовал длительный промежуток апатии, прерываемой внезапными интуитивными предчувствиями. Как и в тот раз, когда Аппиани, восторженно описывая ему портрет Арианны, набросал легкий эскиз. Он испытал тогда удивительное, глубокое волнение, заставившее его помчаться в Неаполь на переговоры с этим священником и взять на себя столь необычное обязательство — подыскать мужа красавице, купающейся в деньгах.

Он еще не думал, кто бы мог оказаться счастливчиком, хотя Сер-пьери, к примеру, вполне подошел бы на эту роль. Молод, красив, с покладистым характером, к тому же очень нуждается в деньгах.

Официант принес ему вина.

Граф продолжал размышлять о женихе для Арианны. Что-то здесь явно не складывалось. У него даже испортилось настроение. А почему, собственно, ему не приберечь эту невероятную красавицу для себя? Почему бы не сделать ее любовницей? Но как быть с обязательством, данным священнику? Нет, он человек слова. Определенно, его мысли движутся в неверном направлении. Впрочем, в поисках важного решения мысли его обычно бродили словно впотьмах. Очевидно, и на сей раз нужно ждать озарения. И пока ничего не предпринимать.

Внимание графа привлек какой-то шум у входа. Он обернулся. В дверях, покачиваясь, выпятив грудь, стоял Аппиани. Он был пьян. Художник всегда одевался довольно небрежно, а сегодня выглядел особенно неряшливым; на голове шляпа с огромными полями, пальто желто-зеленого цвета, жилет в желтую полоску и белые носки. Две стройные, ярко накрашенные девушки повисли на нем с двух сторон.

Джулио улыбнулся, увидев, как Аппиани неуклюже продвигается по залу в поисках подходящего столика, останавливаясь на каждом шагу поздороваться, потому что нет в Милане человека, который не знал бы его. Граф ничем не выдал свое присутствие. Если Аппиани ищет его — найдет.

Аппиани наконец выбрал столик, велел официанту принести бокал подогретого крюшона с апельсиновой корочкой, добавив в него сахара и немного водки. Девицы, сопровождавшие его, посмеивались над его смешными, неловкими движениями, когда он объяснялся с официантом. Аппиани еще о чем-то спросил его, и тот вместо ответа указал на Джулио. Аппиани поднялся, гордо откинув волосы со лба.

— Мне нужно закончить одно дело, — бросил он девушкам. — Ведите себя прилично в мое отсутствие.

Девицы засмеялись.

Художник направился к Венозе. Огромный и толстый, он, шатаясь, натыкался на столики, едва не наваливаясь на посетителей, сидевших за ними. Джулио наблюдал за его кренделями, пока тот не приблизился и не остановился перед ним, пошире расставив для устойчивости ноги, и все же долго так удержаться не смог, пришлось опереться рукой о столик.

— Вот вы где, синьор граф, — проговорил он. — Можно присесть?

Джулио кивнул.

— После приема у маркизы вы словно улетучились, граф. Я искал вас повсюду. В вашем доме дворецкий сказал, что вы вернетесь весьма поздно. Искал в игорном салоне «Ла Скала», но там никто не знал, где вы. Я и отправился по тавернам… Пришлось немного выпить… Заставили…

Веноза серьезно слушал его. Аппиани пил очень редко, но когда дорывался до вина, то терял чувство меры. Что ж, он художник, подумал граф, и некоторая распущенность ему простительна.

— Ну так что? Угостите меня? А отчего это вы так печальны? Что с вами случилось? Всегда такой жизнерадостный, а теперь сидите, как на похоронах. Ну же, Джулио, откройте вашему другу Аппиани, что терзает ваше сердце. Представляете, девушки, — обратился он к девицам, которые тоже подошли к столику графа, — Веноза влюбился в картину, а с изображением ведь не займешься любовью.

Девиц заинтересовали слова Аппиани.

— В самом деле, граф? Вы влюблены в девушку на картине? Как это романтично! Кристина, ты не находишь?

Веноза посмотрел на девиц. Натурщицы, а по сути проститутки. И все же их удивление и волнение выглядели искренними. Джулио видел, как они посмотрели на него — они не потешались над его чувством. Есть в женской душе какая-то загадочная струна, подумал граф, но какими же порой женщины бывают отвратительными и вульгарными! Аппиани сел и скривил рот. Джулио дружески похлопал его по плечу:

— Если не ошибаюсь, Микеланджело, закончив своего «Моисея», настолько поразился собственному творению, что воскликнул: «Отчего же ты молчишь?» — и запустил в статую молотком. Вы пренебрегаете божественным созданием, которое сами же написали, потому что в сущности вы бесчувственный человек Хорошо, что я разбираюсь в искусстве.

— Ну, если дело только в этом, — ответил Аппиани, который, похоже, несколько протрезвел, — то я тоже кое-что понимаю в искусстве. Клянусь вам, девушки, моя модель действительно необыкновенна, и мне так жаль, ох, не поверите, как мне было жаль, что священник оставил себе мою картину. К счастью, мой друг, вы купили портрет и способны его оценить, а кто еще разбирается в искусстве в наши дни? Представляете, Джулио, изумительное море, солнце, желтовато-розовые огромные скалы и восхитительное создание. Она казалась Венерой, выходящей из пены. Нет, это была королева чаек. Мириады огромных птиц кружили над ее головой… — Аппиани с трудом сдерживал слезы. — Ну а теперь при воспоминании обо всем этом, о жаре, что стояла тогда, мне хочется выпить. Так что, Джулио, неужели не угостите вашего старого друга?

Граф слушал в задумчивости, представляя портрет Арианны. Ему захотелось поскорее встретиться с этой девушкой. Чувствовалось нечто колдовское во всем случившемся. Даже Аппиани, брюзга и циник, восхищался королевой чаек.

— Официант, вина! — приказал граф и, повернувшись к Аппиани, прошептал: — Сейчас, однако, я должен покинуть вас, друг мой. Завтра рано утром уезжаю в Варезе. А вас оставляю в прекрасной компании. Ваши синьорины очаровательны.

Девицы, польщенные, улыбнулись Джулио.

НА ОЗЕРЕ ВАРЕЗЕ

В десять часов утра 21 ноября 1794 года судно, на котором Арианна тайно отправилась с юга Апеннинского полуострова на север, подошло к причалу возле Кьоджи[48]. В нескольких метрах от пирса девушка увидела две кареты и рядом с ними нескольких всадников. На молу двое мужчин явно ожидали прибытия судна.

«Они ждут нас», — подумала Арианна, спускаясь по трапу. И действительно, мужчины переговорили о чем-то с Сальваторе и вместе с ним направились к каретам. Женщины молча последовали за ними. Прилично одетый молодой человек, ожидавший у карет, учтиво поклонился Арианне:

— Добро пожаловать, баронесса. Примите приветствие от графа Джулио Венозы. Мне поручено доставить вас на его виллу на озере Варезе.

— Премного благодарна, синьор.

— Здесь две кареты. Одна для дам, другая для меня и синьора Сальваторе Колуччи. Граф Веноза полагает, что дамы предпочтут путешествовать отдельно и с удобствами. Дорога предстоит дальняя.

— И за это благодарю вас, — ответила новоявленная баронесса. — Граф очень любезен.

Вечером карета остановилась возле какой-то гостиницы. Каттанео, секретарь Джулио, объяснил, что здесь они переночуют, а на рассвете вновь двинутся в путь. Женщины расположились в комнате, чем-то напоминавшей убежище в подземелье на Тремити: только одна большая кровать, сундук и два простых деревянных стула.

Арианну мало интересовало происходящее. Во всяком случае, так казалось Марте, вот уже несколько дней молча наблюдавшей за нею. Девушка почти не разговаривала со своей спутницей, долгие часы оставаясь на палубе и подставляя лицо ветру. Она ощущала в себе какую-то отчаянную решимость. И больше не плакала. Ее профиль стал строже, лицо утратило детские черты. Она так и сказала Марте однажды вечером, когда плыли на судне:

— Не беспокойся, я послушно сделаю все, что нужно, вот увидишь, я буду примерной дочерью.

Получив на судне свои документы, девушка иронично усмехнулась. Вид на жительство был выдан на имя баронессы Арианны ли Калоре[49] — по названию какою-го горного селения в Апеннинах.

— Невероятно! А я-то думала, что получить знатный титул можно, только имея хотя бы одного знатного предка и кучу денег.

— Ты недовольна? — удивилась Марта. — Сегодня ты стала баронессой, и тебе этого мало?

— Да нет… это, конечно, немало, только не хватает имения и денег. Но все еще впереди, я полагаю. — Потом очень серьезно спросила: — А тебе и Сальваторе тоже поменяли фамилию? У вас тоже где-то объявились имения?

— Меня зовут Марта Джентиле[50], профессия — компаньонка, а фамилия Сальваторе теперь Колуччи, профессия — кучер. Довольна? Мы заново родились все трое, как видишь.

— Так ли уж это все необходимо? — задумчиво спросила девушка.

— Да, необходимо, чтобы затерялись наши следы, ведь у наших врагов повсюду шпионы.

В тот вечер в гостинице, когда Арианна забралась под одеяло рядом с Мартой, она не произнесла ни слова. Девушка очень изменилась. Она не обнимала Марту, как прежде, не ласкалась, не просила рассказать какую-нибудь смешную историю про неаполитанских женщин или сказку. Она лежала, уставившись в потолок, и вдруг спросила:

— А долго ли ехать до Варезе?

— Думаю, дня два или три. Завтра узнаем у Каттанео.

— Неважно. Я просто так спросила.

Наутро кареты графа Венозы двинулись по дороге в Милан. Арианна поразилась, сколько понадобилось лошадей. Кареты везли две черные и три гнедые лошади. И еще конный эскорт по сторонам, ни на минуту не оставлявший путников всю дорогу. Девушка не могла поверить, что все это делалось в ее честь.

Как забавно, думала она, столько пыли поднимается ради Арианны Калоре, баронессы, у которой никогда в жизни не было других сопровождающих, кроме ее матери или Марты.

Она осмотрела карету — очень нарядно, удобно, стены обиты зеленым атласом. Новые шляпа и пальто того же цвета. Наверное, их прислал Веноза. Марта, конечно, знала все, Арианна не сомневалась в этом, но ей не хотелось расспрашивать. Теперь, когда она потеряла Марио, ничто не интересовало ее. Правда, ей нравилось рассматривать пейзаж, менявшийся на глазах.

Вдоль дороги росли густые деревья — тополя, вязы, каштаны, бук, ясень, рябина, — в просветах между ними виднелась бескрайняя равнина, уже по-осеннему желтая. Местами веселые ручейки подтачивали корни деревьев, образуя сверкающие водовороты. Но чаще всего по сторонам дороги тянулись спокойные каналы, полные воды. Все вокруг создавало удивительное ощущение свободы, печального покоя и полного безразличия к ее горю.

Глядя на стадо, за которым ходил рыжеволосый подпасок, рассматривавший из-за кустов карету с эскортом, Арианна подумала, что в глазах мальчишки она какая-нибудь прекрасная миланская синьора или же дама из Габсбургской династии. Она должна гордиться всем происходящим, обязана быть счастливой. Ее мечта, сказка, которую она придумала в надежде, что обретет другую жизнь, не такую, как у матери, осуществляется. Ох, сколько же раз она представляла себе эту сцену — ярко освещенное судно увозит ее ночью с Тремити, она стоит на носу и, не оборачиваясь, смотрит вперед на материк. А утром, на рассвете, ее ожидают на берегу роскошная карета, запряженная несколькими белыми лошадьми, и высокий, сильный человек. Он берет ее на руки и несет с судна в экипаж. И до тех пор пока не появился на Тремити Марио, у мужчины этого не было никакого определенного лица. А потом мечта сделалась более конкретной, более волнующей.

Марио стал ее героем. Именно его она называет своим мужем, он входит к ней в спальню, и ей нисколько не страшно, наоборот. От волнения она еще крепче прижимается к нему, такому сильному, надежному любимому и закрывает глаза. Но сейчас все происходит по-другому.

Роскошная карета с эскортом везет ее по незнакомым местам, везет в неведомый город, и она не знает зачем. Не знает даже, к кому.

Она вздрогнула, прижалась лбом к окошку. Рыжеволосого пастушка уже не видно. Он тоже сделался частицей прошлого. Девушка откинулась на спинку сиденья. Марта мечтательно смотрела в окно и чему-то улыбалась, качая головой. Наверное, нарочно улыбается, хочет обратить на себя внимание, подумала Арианна и закрыла глаза.

Конечно, она несправедлива к своей воспитательнице. Столько времени провела, замкнувшись во враждебном молчании. Марта такого не заслуживает. Нельзя быть эгоисткой. Однако так ей и надо. Молчанием Арианна хоть чуточку отплатила ей за сговор со священником и всеми другими, кто стерег ее и помешал убежать.

Это верно, она многим обязана им, они спасли ей жизнь. Одного только не понимают, что, потеряв Марио, она утратила желание жить. Конечно, Марта права, Марио оказался слабым человеком, подлецом, столько наобещал, а потом бросил. Но все равно ей недостает его. Боже, как недостает! Однако она не будет плакать, а изгонит его из своих мечтаний и из сердца, во что бы то ни стало изгонит из своей памяти. Пусть даже при этом загубит себя! И ему, проклятому, придется умереть ради того, чтобы она могла жить! Она почувствовала, как слезы ручьями потекли по щекам. Она приблизилась к окошку и прижалась носом к стеклу, всеми силами сдерживая себя. Ах, эти слезы!

Марта не должна видеть их. Сейчас же надо поговорить с ней. Она уже достаточно наказана. Слезы высохли. Девушка повернулась к Марте и встретила, как всегда, теплый и ласковый взгляд. Как это ей удается, удивилась Арианна.

— Я заметила, ты сегодня часто улыбалась. Что так радует тебя? Если не секрет, конечно.

— Какой же секрет, дорогая? Я только представила, как будет потрясен граф Веноза, когда встретится с тобой.

— Почему же?

— Потому что, увидев тебя в своей карете, такую нарядную, такую очаровательную, граф будет сражен твоей красотой, вот я и улыбаюсь при мысли об этой встрече.

— Почему ты так считаешь? Что ты знаешь об этом графе?

— Мне известно достаточно, чтобы догадаться, как он отнесется к тебе. Это человек, для которого главное в жизни — искусство, так говорили мне. А ты, я уверена, ты — самое великое произведение искусства, какое мне когда-либо доводилось видеть.

— А как выглядит этот граф? Наверное, старый, толстый, противный? — поинтересовалась девушка, глядя на нее.

— Не говори глупостей, дорогая. Это джентльмен, которому падре Арнальдо доверяет, порядочный человек.

— Лишь бы он помог мне наказать маркиза Россоманни! — зло бросила Арианна. Глаза ее сверкнули гневом.

— Прошу тебя, дорогая, изгони ненависть из своего сердца. Забудь все и никогда не оборачивайся назад. Ненависть — спутник завистливых, низких и подлых натур, предателей. Это они брызжут слюной, они отравляют атмосферу вокруг себя и заражают злобой других. А ты не годишься для такого чувства. Ты великодушна. И не забывай, тебе надо беречь свою красоту, это твое приданое, знак душевного благородства. А ненависть, если позволишь ей угнездиться в сердце, погубит твою красоту. Не следует делать этого. Оставайся такой, какая ты есть. Люби, и в этом твое призвание. Забудь Марио.

— Но мне не удается забыть его! Стоит подумать о нем без всякой ненависти, как сразу опять вспоминаю прежние мечты, снова тоскую и просто умираю, оттого что его нет. А стоит подумать с ненавистью — и уже могу свободно вздохнуть и делаюсь сильнее. Чувствую, что в состоянии изгнать его из своего сердца.

— Да, вот именно такая ненависть и пускает корни в нашей душе, — предупредила Марта. — Поначалу мы находим ей оправдания, но чем больше ненавидим, тем сильнее она разгорается. Ненависть — как вино для пьяницы, она входит в нашу кровь, мы привыкаем к ней и дурнеем душой и телом. Будешь по-прежнему ненавидеть Марио, быстро подурнеешь, кожа на лице увянет, глаза потускнеют, губы потрескаются, голос сделается резким, злым, руки станут холодными, как лягушачьи лапы…

Марта увидела, что девушка беззвучно заплакала и слезы тихо потекли по ее лицу. Значит, удалось достучаться до сердца. Наконец-то она заплакала. Марта предпочитала видеть эти слезы, чем мириться с презрительной миной на лице и молчанием, как было всю дорогу, пока они путешествовали. Наконец-то удалось пробить брешь в защитной стене, и Марта попробовала увеличить ее:

— И все, буквально все начнут избегать тебя, а я в первую очередь. И окажешься среди нищих, среди них станешь искать союзников, которые помогут тебе ненавидеть Марио Россоманни. Ведь именно этого ты добиваешься от меня. Хочешь сделать своей союзницей в ненависти к маркизу. Все последнее время я с уважением относилась к твоему молчанию. Но теперь довольно. Я согласна быть союзницей, но только в твоей счастливой жизни, в любви.

Арианна соскользнула к ногам Марты и, содрогаясь от рыданий, уткнулась лицом в ее колени.

— Нет, прошу тебя, я не хочу становиться уродливой и одинокой. Скажи, как быть, как не думать о нем?

Ho Марта не отмстила Она почувствовала, что карета ост анаяли-вается, и выглянула в окошко.

— Что-то случилось?

Молодой человек, всю дорогу ехавший на котлах, спрыгнул на землю и пояснил:

— Синьор граф едет навстречу баронессе.

— Уже? — взволновалась девушка и быстро села на свое место напротив Марты, проверила, хорошо ли вуаль прикрывает лицо. Она не хотела, чтобы граф видел ее такой усталой, в пыли, с красными от слез глазами.

— Не беспокойся, дорогая, ты замечательно выглядишь! Положись, как всегда, на меня. Я ведь никогда тебя не обманывала.

Молодой человек, сопровождавший их, открыл дверцу. Каттанео и Сальваторе тоже вышли из своего экипажа и помогли женщинам сойти на землю. Марта оглядела платье Арианны, а девушка осмотрелась вокруг.

Молочно-голубое небо, воздух свежий и прохладный. Тишину долины нарушали только голоса кучеров, понукавших лошадей сойти на обочину, чтобы пропустить карету графа. Арианна издали увидела его статную фигуру. Джулио Веноза стремительным шагом направлялся к ней. Широкий лоб, прямой нос, светлые глаза, виски с проседью. Она сразу заметила на лице графа восхищение, которое по мере его приближения все росло.

— Граф Джулио Веноза, баронесса, — учтиво представил его Каттанео.

Джулио поклонился и поцеловал Арианне руку. Она стояла, скрыв лицо вуалью. Граф заговорил с ней, и она что-то ответила наобум. Все затаили дыхание. Джулио помог ей вновь занять место в экипаже. Его взгляд полон огня или желания, в смущении подумала девушка. Она еще не научилась различать эти чувства. Надо будет узнать у Марты.

— Путешествие было долгим, и вы, должно быть, устали, — произнес Джулио. — Но теперь уже совсем близко. Эта неширокая река зовется Олона, а за ней сразу же увидим озеро Варезе.

Арианна осмотрелась. Ее удивила здешняя растительность — такие высокие, такие могучие деревья! А сколько пресной воды в этой местности! На юге такое даже представить себе невозможно. По дороге она видела высокие горы, несколько вершин, покрытых снегом. Она знала, что это Альпы.

Теперь они, должно быть, находились почти у подножия величественной грады, но снега нигде не видно, и погода очень мягкая. Бескрайние леса, через которые пролегала дорога, усыпаны золотисто-красными и коричневыми листьями, среди деревьев встречались и зеленые, хвойные, напоминавшие растительность на Тремити, только выше и стройнее. И всюду множество светлых, прозрачных озер, а воздух — необыкновенно чистый. Почти всю дорогу светило, словно улыбаясь, нежаркое, но яркое ноябрьское солнце, отражаясь в зеркале воды.

Однако до сих пор она почти не замечала всей этой красоты и только сейчас впервые посмотрела вокруг с интересом. Появление графа сделало реальностью сновидение, в котором она пребывала и которое казалось ей порой кошмаром.

Экипажи вновь двинулись в путь. Джулио Веноза, сев верхом на лошадь, некоторое время скакал рядом с каретой, у окошка, где сидела Арианна. Потом девушка видела, что граф пересел в экипаж и поехал впереди.

Небольшой караван еще некоторое время двигался по долине. Теперь по обеим сторонам дороги простирались обширные луга, а впереди возвышалась высокая гора, покрытая лесом. На одном из ближайших холмов слева Арианна увидела небольшое селение. Может, это и есть Варезе, подумала она. Но дорога пошла в гору, мимо большого озера и еще долго петляла вдоль берега. Лучи послеполуденного солнца оживляли яркую зеленую листву.

Так они ехали еще часа полтора, а потом стали спускаться. Впереди показалось селение, но экипажи его тоже миновали и, проехав еще немного, оказались на неширокой полосе земли. Тут она заметила вдруг, что вода омывает дорогу с обеих сторон. Они ехали по чрезвычайно узкому перешейку или полуострову, и влага вокруг почему-то придала девушке чувство уверенности, ощущение чего-то хорошо знакомого. Но вот карета стала подниматься на холм, который посреди всей этой водной глади казался островом. Дорога шла все выше и выше.

Вдали появились церковь, несколько домов и большая вилла, окруженная парком. Перед ней на каменистой площадке экипаж графа остановился.

— Это что же, полуостров посреди озера? — с любопытством спросила Арианна Каттанео, подошедшего к ней.

— Нет, баронесса. Это холм. Он расположен на узкой полоске земли, отделяющей озеро Варезе от озера Бьяндронно. Однако, когда подъезжаешь сюда, действительно кажется, будто попадаешь на полуостров.

Вилла находилась на перешейке между озерами и очень походила на охотничий домик Марио. Именно в нем, а не на вилле у матери предпочитал жить маркиз. Интересно, что еще общею у Марио с графом Венозой? Пока она может сказать только одно: он лучше, чем она ожидала. Не так уж плох этот граф.

Когда вошли в дом, пожилая, двигавшаяся вперевалку горничная Амелия провела женщин в отведенные им комнаты. Они поднялись по широкой лестнице, прошли по коридору. Амелия открыла одну из дверей.

— Вот, баронесса, ваши апартаменты. Пожалуйста.

Арианна, а за нею Марта и горничная вошли в просторную гостиную, откуда двери справа и слева вели в другие комнаты с примыкавшими к ним ванными. Осмотревшись, девушка воскликнула:

— Как чудесно! Как прекрасно! Марта, посмотри, посмотри, здесь просто великолепно!

К ней вновь вернулось ее обычное жизнерадостное настроение. Впервые после стольких месяцев Марта опять увидела на лице своей воспитанницы искреннюю радость, какая бывает у детей, когда они видят что-то удивительное, а радость и изумление — это счастье.

Марту тоже поразила красота и роскошь уютных апартаментов, а особенно спальни, приготовленной для Арианны. Стены этой комнаты были затянуты светло-голубым шелком. Изголовье кровати задрапировано огромным занавесом. Вся остальная мебель, как и кровать, была цвета слоновой кости. Шелковые шторы на широком окне блестели так же, как и штоф на стенах. На полу лежал ковер с яркими крупными цветами на таком же бледно-голубом, как стены, фоне. Огромное зеркало возвышалось над невысоким столиком, уставленным множеством флаконов с духами и баночками с кремами, а перед ним стояла банкетка. Чуть подальше на другом столике красовался огромный букет дивных белых роз.

Девушка в изумлении и с искренним восторгом оглядывалась вокруг. Она была так счастлива, так счастлива!.. А пожилая горничная смотрела на них с Мартой, сложив руки на животе, и довольно улыбалась.

— Пройдите сюда, синьорина, — предложила она и открыла дверь. — Это ваша ванная комната.

Марта проследовала туда, а девушка подошла к окну своей новой спальни, чтобы взглянуть, куда оно выходит. В наступающих сумерках она увидела густой лес, спускавшийся к озеру. Она обернулась и окинула взглядом комнату. Кроме кровати здесь стояли еще и кресла, обитые таким же штофом, что и стены.

Она просто не верила своим глазам, ей казалось, будто все происходит во сне. А она отчаивалась, отчаивалась… И напрасно, вот чему ее учит жизнь — нужно всегда верить в будущее.

В спальню вернулись Марта и Амелия. Горничная удалилась, а Марта подошла к Арианне и обняла ее.

— Видишь, как все замечательно, дорогая? Довольна? Вот какой сюрприз приготовил тебе падре Арнальдо, этот поистине необыкновенный человек.

— О да, — согласилась Арианна, — падре Арнальдо действительно необыкновенный человек.

— А теперь хватит. Не будем поддаваться эмоциям. Идем в ванную. Тебе нужно приготовиться.

— Приготовиться? — удивилась она, — К чему?

— Ко сну.

— А где будем ужинать? Ты ведь знаешь все, что полагается делать светским дамам.

— Попросим принести что-нибудь в твою комнату. Обычно после долгого путешествия дамы не выходят к ужину. И граф, конечно, учтет это.

В ванной комнате она увидела просторную ванну, отделанную бело-голубыми цветами, а на кресле шелковое белье. Напротив бассейна на очень просторной консоли сверкало большое зеркало, а рядом стояло еще одно кресло.

— Даже в ванной комнате кресло! Никогда бы не подумала, — удивилась она.

— Как все чудесно! Ты видела шелковую ночную рубашку? А халат? Посмотри, как все прекрасно, посмотри! — Марта поднесла ночную рубашку к лицу Арианны.

— Мне все это кажется волшебной сказкой, — сказала девушка, обнимая Марту. — Надеюсь, никто не пробудит меня от этого волшебства.

— Раздевайся, выкупаю тебя. Однако должна посоветовать тебе кое-что, — предупредила Марта, подходя к ванне и пробуя воду. — Отныне и впредь, я думаю, тебе не стоит столь откровенно проявлять свои восторги при посторонних людях, кроме меня, конечно. Твоя радость должна быть более сдержанной. Надо меньше удивляться обстановке и вообще всему, что окружает тебя. Не забывай, ты ведь баронесса, а значит, привыкла к таким вещам.

— Ты права, — согласилась Арианна. — Должно быть, я держусь как деревенская девушка.

— В деревне ты родилась по ошибке, и теперь судьба исправляет ее. Здесь, именно здесь твое истинное место, такая обстановка для тебя, ты очень скоро поймешь это.

Вернувшись в спальню, они обнаружили то, чего вначале не заметили, — на середине комнаты стояли два больших чемодана.

— Ох, надо же! — улыбнулась Марта.

Арианна тем временем подошла к зеркалу полюбоваться на халат. Как приятно ощущать этот шелк! Такого удивительного чувства она не испытывала еще никогда в жизни: наслаждение для кожи, истинное наслаждение!

Марта открыла чемодан и принялась выкладывать содержимое на кровать и кресла.

— Дорогая, иди-ка сюда, посмотри, какая прелесть! — воскликнула она, доставая из чемодана светло-желтое бархатное платье. Необычайно красивое кружево украшало вырез, а лиф был весь расшит жемчугом. Тот же рисунок повторялся на темно-зеленом пальто и на шляпе такого же цвета. — Просто необыкновенный наряд! — восхитилась Марта.

Арианна прикинула на себя платье и, посмотревшись в зеркало, радостная и счастливая закружилась по комнате, прижимая одежду к груди. И вдруг, словно спохватившись, остановилась:

— А откуда ему известны мои размеры? Граф ведь никогда не видел меня.

— Это я сообщила ему размеры твоих платьев, — объяснила Марта. — Я дала их падре Арнальдо, а он — графу.

— Судя по всему, тебе ведомо больше, чем ты открыла мне, — заметила девушка, кладя платье на кровать. — Но рано или поздно ты все-таки расскажешь мне все.

— Ну, ну, не ворчи. Разве не понравился сюрприз? Иди-ка сюда, давай посмотрим. Сюрпризы еще не кончились.

Арианна села на диван и стала смотреть, как Марта раскрывает коробки и достает оттуда белье, ленты, кружева, веера из пергамента и пуха, скромные, но очень элегантные платья, пояса, перчатки и бесконечное множество еще каких-то предметов, о существовании которых девушка даже не подозревала и о назначении которых понятия не имела.

Она была счастлива, испытывая одновременно с детской радостью и женский восторг. Обладая врожденным вкусом и чувством прекрасного, она, пожалуй, впервые осознала это. Она открыла коробочку и ахнула: на голубом атласе светились две нитки жемчуга. Ни одно украшение не могло лучше подойти для молодой девушки.

Арианна поначалу решила, что перед ней браслеты.

— Нет, нет, эта нитка предназначена для волос, — объяснила Марта. — Такой нитью можно укрепить прическу. Завтра попробуем. А другая — ожерелье.

— Но зачем откладывать на завтра? Давай попробуем сейчас, — сказала Арианна, усаживаясь перед зеркалом.

— Ну ладно, — Марта подняла ее пышные волосы и ловко перевязала жемчужной нитью, а потом надела на тонкую шею девушки ожерелье.

Глаза Арианны заблестели. Она увидела себя в зеркале — все на ней сияло! Неожиданная радость вызвала у нее прелестную улыбку. И тут в дверь постучали.

Девушка вздрогнула.

— Войдите! — ответила Марта.

В дверях появился Джулио.

Он приблизился к Арианне, а она так и осталась сидеть перед зеркалом. Граф взял ее руку и поцеловал:

— Вы поразительны! Господь необычайно милостив ко мне, раз позволил восхищаться столь редкостной красотой.

Не зная, что сказать, она побледнела и смущенно проговорила:

— Благодарю вас, граф. Премного благодарна за все.

— Выходит, — сказал Джулио, весело оглядываясь, — вам понравилось тут?

— Здесь изумительно! — ответила она. — Я никогда не видела ничего подобного.

— Я рад. Но это же мой загородный дом. Когда увидите миланский, думаю, он понравится вам еще больше. А если вдруг не понравится, всё заменим.

— О нет, он, конечно, тоже прекрасен, не сомневаюсь! — воскликнула Арианна.

— Да, но женщины любят все переделывать в доме на свой вкус. И я помогу вам. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Хочу окружить вас самыми красивыми вещами. Примите всё как дань восхищения вашей красотой.

— Вы очень любезны, граф.

— Этот жемчуг создан для вас, — сказал Веноза, беря ее за руки и разводя их в стороны, как бы желая получше рассмотреть лицо девушки. — А теперь я покидаю вас, вы, наверное, устали. Увидимся завтра. Приглашу вас, если пожелаете, на прогулку в лес и…

— О, спасибо! — прервала его Арианна. — С большим удовольствием. Здесь лес совсем другой, не как у нас. Я не знаю даже названий многих растений, которые увидела.

— Я все объясню, — пообещал Джулио.

— И кроме того, научите меня немецкому языку, — обрадовалась она. — Я только начала заниматься им.

— О, я был бы несказанно рад, дорогая, но я не очень-то хороший педагог. В Милане я приглашу вам отличного учителя немецкого языка.

— А еще я хочу изучать философию, — торопливо добавила девушка.

— Хорошо, хотя обычно красивые женщины в Милане занимаются не философией, а нарядами, встречаются с интересными молодыми людьми, посещают театр «Ла Скала». Их интересуют, как правило, совсем другие вещи, моя дорогая. Но вы, очевидно, не похожи на них. Хотя допускаю, что, пожив немного в Милане, вы заразитесь иными интересами. Так или иначе, я дам вам все, что пожелаете. А теперь отдыхайте. — Граф поцеловал Арианну в щеку. — Синьора, — с легким поклоном попрощался он с Мартой и удалился.

* * *

Арианна шла, опираясь на руку Джулио. Они недавно позавтракали и теперь прогуливались в одном из уголков парка, спускавшегося к острову Вирджиния.

Прошло две недели с того дня, когда она приехала на озеро Варезе, но ей никак не удавалось избавиться от двух противоречивых впечатлений, какие испытывала почти все время. Первое — необыкновенное изумление красотой природы, когда граф показал ей Лаго-М ад жоре. Огромные водопады, стремительно низвергавшиеся с гор в прозрачные воды озера, вызвали у девушки удивительное волнение, какое пробуждает иногда музыка. Да, очевидно, существует некое высшее существо, способное создать такое чудо. За одними горами поднимались другие — целый венок горных вершин, а над ними возносилась в голубизну неба покрытая ледниками вершина Монте-Роза, которая при всей своей величественности и грандиозности не закрывала горизонт. Сияние, исходившее от этой горы, говорило о бескрайнем пространстве по ту сторону ледников — еще об одном безграничном мире.

А как она изумлялась, когда граф повез ее в Кампо деи Фьори на гору Варезе! Отсюда, точно с высоты птичьего полета, видны сразу все крупные озера — Лаго-Маджоре, Лугано, Комо, Варезе и вокруг них целое ожерелье мелких, таких как Бьяндронно и Монате. А вершина Монте-Роза отсюда, с высоты, выглядела еще величественнее.

От волнения у Арианны даже слезы навернулись на глаза, и она невольно сравнила маленький мирок своего детства со столь грандиозным пейзажем, совершенно иным и бескрайним. На Тремити, на островах, словно сотканных из волшебных солнечных красок, утрачивалось ощущение времени и пространства. Туманная дымка над морем ограничивала горизонт, видимый с маленьких островов, создавая у жителей ощущение вечной неизменности их жизни и бесполезности каких-либо странствий. Даже чайки не улетали далеко со своих утесов. И для птиц мир тоже ограничивался лишь островами. И они не считали нужным долетать хотя бы до Гаргано.

Другим чувством, волновавшим Арианну, было ощущение благополучия и покоя на новом месте. Ей казалось, она приехала домой. Будто всегда жила здесь и гуляла вот так под руку с графом среди этого удивительного простора. Для нее оказаться тут, на этом холме, возвышавшемся между двух озер, было точно так же естественно, как для изгнанника вернуться на родину.

Тремити — это место ее золотой ссылки, а также кошмара, ужаса, постоянной боязни, что она никогда не сможет вырваться оттуда, не пробудится от страшного сна.

Для нее вполне естественно прогуливаться под руку с мужчиной, который смотрит на нее как зачарованный и обращается как с богиней. Вполне естественным оказалось и предложение, которое он сделал ей теперь:

— Арианна, хочешь выйти за меня замуж?

— Да, Джулио, но почему ты хочешь жениться на мне?

Он нежно дотронулся ладонями до ее лица, и прикосновение его было совсем легким, почти воздушным. Не стоило никакого труда выскользнуть из его ладоней, нисколько не удерживавших ее. Напротив, его прикосновение, как ни странно, только усиливало ощущение свободы. Джулио склонился к ней и посмотрел прямо в глаза, как бы гипнотизируя ее, нижняя губа его чуть-чуть дрожала.

— Почему? Потому, — отвечал Джулио, — что твои глаза — это две голубые жемчужины, рожденные морем, а солнце одарило их своими искорками. В них нежность лепестков розы и сияние алмаза. Это глаза богини, рожденной из пены морской, озаряющей благословенным светом душу моря.

Чем больше он говорил, тем больше удивлялась она. Отчего он обращается к ней такими высокими словами, какими поэты взывают к музам? Почему у него трепещут губы, дрожит голос, а глаза пылают каким-то волшебным блеском? Нет, это уж слишком!

Ее пугало такое бурное проявление чувств, хотя и сдерживаемое рамками приличий. Его руки все так же нежно, ласково и трепетно прикасались к ее щекам. Она опустила глаза и в растерянности отступила от графа. Джулио расстелил плащ на траве среди кустов, желая укрыться от ветра.

— Иди сюда, Арианна, присядем здесь. Расскажу тебе сон, который мне приснился недавно и в гатором ты найдешь ответ на свой вопрос.

Она села рядом с ним, сложив руки на коленях и опустив на них голову, как слушала, бывало, фра Кристофоро, когда тот рассказывал сказки.

— Однажды, — заговорил Джулио, — я лежал вот так же на земле, смотрел на ласточек и незаметно уснул. И приснился мне сон, будто ко мне подходят какие-то три странные женщины. Я пугаюсь, я не хочу смотреть на них, отворачиваюсь, а они приближаются, вот уже рядом, и все трое зовут меня. «Взгляни на меня, Джулио, — просит первая, и я слышу голос матери, — посмотри в будущее, взгляни, что я тебе дарю». А я не хочу ни смотреть, ни слышать, но вдруг вижу — стада коров, отары овец, шахтеры, множество судов, вижу оливковые рощи, поля пшеницы и загорелых жнецов с серпами, морской берег, холмы и зеленую долину с бесконечной дорогой, уходящей к горизонту. Удаляясь по ней, женщина снова говорит голосом матери: «Выберешь меня, получишь все это!» А потом танцует другая женщина, рядом с нею маленькие дети — кудрявый белокурый мальчик и темноволосая девочка с глазами как у газели. Но вот уже они идут по цветущему лугу к мраморному дворцу в окружении чудесного сада, звучит чудесная музыка. Женщина взмахивает плащом… Детей больше нет, а на спине она держит тяжелый мешок.

«Выбери меня — не пожалеешь!» — просит женщина и уходит. Тут начинает танцевать третья незнакомка. Движения ее легкие, грациозные. Она выбегает, босоногая, из моря и поднимается на холм. Волосы развеваются на ветру, длинные пряди застилают глаза, но она все равно стремится вверх. Порыв ветра опять ворошит ее волосы и захлестывает ими лицо. Оно все в слезах. И я понимаю — ей обидно, что никто не видит ее удивительной красоты. Женщина поворачивается ко мне с просьбой: «Выбери меня, и я подарю тебе любовь!»

Когда граф закончил рассказ, Арианна некоторое время молчала. Потом посмотрела ему в глаза:

— И кого же ты выбрал?

Джулио опустил голову ей на колени:

— Первые две женщины не предлагали мне ничего нового, все это я уже познал, и все это хотя бы отчасти выглядело иллюзией. И я выбрал третью женщину, обещавшую мне любовь, к тому же она нуждалась в человеке, который помог бы показать всему свету ее красоту. И теперь, встретившись с тобой, я точно знаю: третья женщина — это ты.

Арианна поднялась и, протянув ему руку, сказала:

— Вставай, Джулио, пойдем домой.

РАЗДУМЬЯ АРИАННЫ

Она придирчиво оглядела себя в большом зеркале с позолоченной рамой, всматриваясь, нет ли где-нибудь хоть незначительного дефекта. Взяла красивую баночку. Нет, это не пудра, не грим, которыми можно оттенить ее природный нежный цвет лица, хотя Джулио и объяснял, что на расстоянии даже самая ухоженная кожа выглядит бледной. Она слегка подалась вперед и тонким перышком, легкими, как поцелуй возлюбленного, касаниями стала подкрашивать коричневым тоном свои соски, желая сделать их темнее.

Потом сбросила халат и, глядя в зеркало, внимательно осмотрела свое тело. И обнаженная тоже очень хороша. Прав Джулио, уверяя, что она бесподобна.

До встречи с ним Арианна никогда прежде не проводила столько времени у зеркала и не умела ценить собственную красоту. Наоборот, сравнивая себя с Лелой и ее подругой Анджелиной, не на шутку расстраивалась. Сестра и Анджелина были очень похожи: обе толстушки, невысокого роста, с черными курчавыми волосами. Они восхищались одна другой, сравнивали и щипали друг друга, выясняя, у кого крепче грудь. Иной раз, не полагаясь на зрение, поскольку каждая утверждала, будто у нее грудь полнее, а талия тоньше, они брали ленту и принимались измерять груди, талию, бедра, ляжки, да, да, даже ляжки, потому что слышали от соседок, будто эта часть тела тоже весьма ценится мужчинами.

Арианна смотрела на их старания и выступала судьей, отдавая предпочтение то одной, то другой девушке. Потом, возбужденные и довольные своими фигурами, они принимались рассматривать и ее, сравнивая, разумеется, с собой. Она слишком отличалась от них. Волосы светлые и гладкие, совсем как у козочки, кожа уж чересчур белая и нежная. Шея и руки чересчур длинные, как у паука. Грудь слишком маленькая, а мужчинам не нравится маленькая грудь. А уж ноги, ноги-то какие тощие! Подруг каждый раз что-нибудь не устраивало в ее фигуре.

И она мало-помалу поверила, что сложена на редкость плохо. Настолько поверила, что даже не решалась раздеваться, а только издали смотрела, как Лела и Анджелина забавляются перед зеркалом. Они рассматривали себя, обменивались комплиментами, ласкались и озорно смеялись. Она вспомнила, что именно Анджелина показала ей, как целуются мужчина и женщина, потому что из подруг она первая нашла себе жениха.

Молодые люди встречались тайком в скалах, у моря или в сосновой роще. Потом она, взволнованная, прибегала назад и показывала девочкам, как обнимала и целовала своего жениха. Леле недостаточно оказалось одних рассказов, сгорая от любопытства, она хотела немедленно обучиться всем премудростям любви. Тогда они прятались в комнате Арианны и, стоя перед зеркалом, Анджелина одной рукой обнимала Лелу за талию, другой прижимала затылок и целовала ее. Целовала долго, крепко прижимаясь губами, так что Лела в конце концов не выдерживала и со смехом отталкивала ее:

— Даты задушишь меня так!

— Нравится? — спрашивала Анджелина.

— Нет, не нравится. У тебя слюна какого-то странного вкуса.

— Потому что моя, а будь это слюна твоего жениха, наверняка понравилась бы, — лукаво объясняла Анджелина. — Спорю, что понравилась бы.

Арианна стояла в дверях на страже, как бы кто не вошел случайно. Увидела бы только мать, чем они занимаются, набросилась бы на них с метлой. А однажды она вдруг сказала:

— Я тоже хочу научиться. Покажи, как это делается.

— А тебе-то зачем? — удивилась Анджелина. — Тебе еще рано учиться, все равно не найдешь жениха, ты ведь совсем девчонка еще, посмотри на себя. У тебя нет зада, нет грудей, и вообще на козу похожа.

— Нет, я найду жениха! И не такого мужлана, как твой. Мой жених будет с материка, интересный, нарядный и богатый, — и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Слезы ручьями текли по ее щекам. Она пошла в хлев, взяла своего гнедого и вихрем умчалась в лес. Боже, как она ненавидела этих кривляк в такие моменты!

В тот же вечер Лела, сожалея о том, что наговорила Анджелина, попробовала показать Арианне, как целуются жених и невеста. Хоть и без особого желания, Арианна все же подошла к зеркалу, встала в нужную позу, и Лела поцеловала ее. Но она сразу же отстранила сестру.

— Если так целует парень, то мне это нисколько не нравится.

Лела рассмеялась:

— Нет, совсем не так. Когда целует парень, это гораздо лучше! А что же тебе не понравилось?

— Не знаю. Не нравится, и все.

И в самом деле, она ничего не почувствовала. Вернее, если разобраться, ощутила язык сестры в своем рту, и ей стало неприятно. Нет, не противно, потому что все же это сестра, а именно неприятно. И она не понимала, почему подруга Лелы с таким восторгом рассказывала о поцелуях жениха. Но Лела возразила:

— Уверяю тебя, целоваться с парнем — совсем другое дело.

Арианна резко повернулась к ней:

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

— Значит, и ты пряталась с кем-то в кустах?

— Но, Арианна, что ты такое говоришь! Знаю, потому что мне рассказывала Анджелина.

— Не сочиняй. Знаешь, потому что кто-то из парней целовал тебя.

— Говорю тебе, нет.

— Не откроешь, кто это был, расскажу маме.

— Ты с ума сошла!

Арианне хотелось отомстить. Лела обидела ее, встав на сторону своей подруги. Прежде, когда они бывали вдвоем, сестра нахваливала Арианну, восхищалась ее волосами, цветом глаз. А с тех пор как на Сан-Домино появилась Анджелина, Лела изменила свое мнение. Теперь подруги важничали перед ней и твердили, что она дурнушка. Марта старалась разубедить Арианну, но та не верила. Она так разительно отличалась от всех девушек на Тремити.

— Я сейчас же пойду и скажу маме, — пригрозила Арианна.

Лела схватила ее за руку.

— Дорогая, не надо, прошу тебя! — стала она умолять со слезами на глазах. — Я все расскажу тебе.

— Ну так кто же это?

— Антонио. Мы обручились с ним.

— И ты ходила с ним в кусты?

— Только раз. И сразу же убежала. На днях Антонио придет к папе просить моей руки, а иначе больше не пойду с ним. Клянусь тебе.

Обо всех подобных детских играх Арианна рассказывала Джулио, и тот от души смеялся. Ему нравилось слушать девушку, и он подробно расспрашивал о забавах с подругой и сестрой на Тремити. А потом подвел ее к зеркалу и, трогая и поворачивая, наглядно показал, что все измышления подруг неверны. Это у деревенских девушек всегда короткие и толстые ноги, а грудь их нравится только крестьянам и морякам. А у нее, Арианны, ноги длинные, тело гибкое, стройное, таз узкий, бедра красивые и груди нормальной величины.

— Встретила бы ты свою подругу через пару лет, то увидела бы, что груди у нее обвисли до самого живота и нужно немало китового уса[51], чтобы поддерживать их в прежнем положении.

Вспоминая шутку Джулио, она рассмеялась и снова посмотрелась в зеркало. Да, конечно, именно он помог ей осознать свою привлекательность и быстро обрести уверенность в себе. Однако она догадывалась, что предстоит проделать еще немалый путь, прежде чем сумеет полностью освоиться с собственной красотой.

— Ты должна держаться легко и непринужденно, — повторял ей Джулио, — и ни в коем случае не нужно стесняться своей внешности. И не надо бояться завистливых взглядов других женщин и пугаться вожделенных взглядов мужчин. Быть красивой — вовсе не грех. Это дар Божий.

Арианна смотрела в зеркало, любуясь собой. Вот так она откинет голову, так протянет руку, а так посмотрит на Джулио. Она вновь и вновь повторяла разные жесты.

— Лучше бы ты подражала графине Бальделли, — заметила Марта, входя в комнату с пяльцами в руках. И глядя на Арианну, добавила: — Тебе незачем так накрашивать лицо, думаешь, делаешься красивее? Мне бы очень хотелось, чтобы твой муж выбросил всю эту косметику.

— Ну что ты говоришь? Мы только вчера вместе с ним выбирали ее. Ты должна не порицать меня, а научить, как всем этим пользоваться. Ты что, забыла, ведь сама же показывала, как приукрасить лицо.

— Да, но я учила тебя лишь слегка подкрашивать его, а не так грубо. Ты чересчур усердствуешь.

— Но так нравится моему мужу.

Марта не понимала вкуса Джулио и потому расстроилась и обеспокоилась. Нет, Марта не права, подумала Арианна. Джулио любит ее, очень любит, и потому он бросил вызов самому себе: он решил заставить ее полюбить его. Смелый шаг, ом и сам понимал это. Он не мог обходиться с нею с той же легкостью и непринужденностью, с какой вел свои дела.

Не мог, и она поняла это по тому, как он наблюдал за ней порой, когда она читала или прихорашивалась у зеркала. Взгляд бдительный, настороженный, полный ожидания. Однажды она спросила Джулио, почему он так смотрит на нее. Тот засмеялся и тут же придумал какую-то забавную историю. В сущности быстро сменил тему разговора. Он очень ловко умел это делать, и она восхищалась, как у него все получается. Надо бы и ей тоже научиться поступать так же, решила она. И случай представился очень скоро.

Она нежилась в объятиях Джулио при свете луны, падавшем из окна на кровать, и неожиданно обнаружила, что думает о Марио. Представила себе, как было бы сказочно прекрасно, если бы сейчас так же крепко ее обнимал Марио. Если бы это он целовал ее губы, шею, волосы, грудь. При мысли о молодом маркизе она тяжело вздохнула и отвернулась к окну.

И тут же почувствовала, как рука Джулио, обвивавшая ее талию, вдруг напряглась, стала твердой, как железо. Он резко поднялся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, уединился в библиотеке и провел в одиночестве всю ночь. Такое случилось впервые, и она очень встревожилась. Нет, подобное больше не должно повториться ни разу. Нельзя допускать, чтобы он заставал ее врасплох, погруженную в свои мысли, а самое главное, никак нельзя, чтобы угадывал их. Вот так она постепенно научилась притворяться. Теперь она постоянно была настороже с Джулио и чутко прислушивалась ко всему, что он говорил.

В постели всегда обнимала его, заставляя себя полностью отдаваться любви или думать о том, что они станут делать завтра. Она с большим усилием гнала от себя мысли о Марио. Гнала со злобой, ведь он — негодяй, подлец, и не стоило тратить силы даже на ненависть к нему, как советовала Марта. Арианна научилась не терять бдительности даже в мыслях, в невольных жестах. И когда в одиночестве гуляла по саду, тоже непрестанно контролировала себя, ведь Джулио мог наблюдать за ней из-за шторы.

Нет, она больше не попадется в ловушку. Подсматривая за ней, Джулио должен быть уверен, что сейчас она ни о чем не думает, кроме как о цветах. И действительно, прохаживаясь по саду, она внимательно рассматривала растения, прикасаясь к цветам, вдыхала их аромат. Она научилась отделять свои мысли от жестов и сама удивлялась, как быстро наловчилась делать это. Но однажды у нее не хватило сил на притворство.

Ей снова приснился тот страшный сон, какой привиделся на Тремити. Она как-то рассказала о нем Джулио. И теперь, когда жуткий сон повторился, Арианна заплакала. Джулио разбудил ее. Открыв глаза, она увидела, что он внимательно смотрит на нее. Не говоря ни слова, он бережно взял ее, как ребенка, на руки и прижал к себе. Его крепкое объятие успокоило, но он еще долго нашептывал ей нежные слова, пока она не перестала плакать.

— Ох, Джулио, как было холодно на том камне! Каким холодным, каким твердым он был, и как плакали альбатросы! И еще я не могу понять…

— Чего не можешь понять, сокровище мое?

— Не могу постичь, как это я могла находиться сразу в двух местах — и лежать на камне, и летать вместе с альбатросами!

— Но это же сон, — успокоил Джулио, отыскивая в темноте канделябр. При свечах он увидел, что лицо ее напряжено и непроницаемо, словно высечено из мрамора.

Рубашка Джулио расстегнулась до пояса, и обнажилась грудь, заросшая волосами. Все еще дрожа от страха, она прижалась к этой крепкой, мускулистой груди и шепнула:

— Держи меня крепче, Джулио, держи крепче, мне страшно!

Он опять поднял ее на руки и сел в кресло, укачивая, как ребенка.

— Должно быть, действительно ужасно и очень страшно, когда снится, будто лежишь на холодном камне, после обильного ужина со множеством перемен, — засмеялся он, целуя ее волосы.

— Нет, нет, не смейся надо мной! — воскликнула Арианна. — Это ужасно — чувствовать, что одна половина тебя лежит на камне, а другая летает с птицами.

— Дорогая моя, одна твоя половина, которая лежала на камне, — не что иное, как часть прошлого, а другая, в небе — летит ко мне. И ты уже проделала свой путь, ты уже здесь, в моих объятиях.

— Ты не можешь не пошутить, — проговорила она, все так же крепко прижимаясь к нему.

— Но я вовсе не шучу. — Она почувствовала, как изменился его тон. Он поцеловал ее в волосы. — Дорогая, пойми простую вещь: когда привыкнешь к новой, спокойной жизни, привыкнешь встречаться с людьми, которые тебе нравятся, привыкнешь красиво одеваться, развлекаться, этот сон больше не повторится, я же позабочусь, чтобы ты всегда и всем была довольна. А иначе ответу обратно на Тремити!

Она резко отстранилась от него:

— Нет, никогда! Никогда больше не вернусь туда!

— В таком случае будь умницей и каждое утро, проснувшись, повторяй: «Я больше не живу на Тремити, не лежу на холодном камне, я теперь графиня Веноза, и мой дом в Милане». Вот увидишь, станешь говорить себе это каждое утро — больше никогда не будет сниться такой противный кошмар.

— Твой муж сгущает краски, — объяснила Марта, — как всегда, все преувеличивает, когда дело касается тебя. И представляя тебя своим друзьям или позволяя танцевать с ними, мне кажется, он допускает что-то лишнее. И его болезненное желание почаще слышать, как все говорят тебе комплименты, мне тоже не нравится.

— Вызывать у мужчин желание и не позволять удовлетворять его, мне кажется, это самая большая дань признательности, какую я способна предложить Джулио, — сказала Арианна. — И не понимаю, почему ты осуждаешь меня. Что же в этом плохого? Нет, я буду делать так, как хочет мой муж, чтобы не мешать всем окружающим восхищаться его женой.

— Теперь ты говоришь словами твоего мужа, — сухо возразила Марта. — Хорошая жена проводит свободное время за пяльцами, а не валяется на диване да в постели и не сидит часами перед зеркалом, любуясь собой.

— Правильно, если подобная хорошая жена не должна во всем угождать столь требовательному мужу! — воскликнула Арианна, надевая на шею золотое ожерелье и слегка наклоняясь вперед, чтобы подвеска легла ровно в ложбинку между грудями. — Я стараюсь быть красивее ради счастья моего мужа. И все же мне нравится, когда ты называешь меня женой, хотя и имеешь в виду обычных жен на Тремити, которые только и делают всю жизнь, что прядут, вяжут, шьют, штопают да растят детей.

— Я говорю не о женщинах на Тремити, а о графине Бальделли. Тоже графиня, однако ведет себя не как ты, а уделяет время и вышиванию. Скажи, разве тебе не хотелось бы поступать как она? — спросила Марта.

— Но она стара и уродлива! И женщины вроде нее ненавидят меня, ты же знаешь. Сама видела. Как же я могу стремиться походить на них? Ни за что! — Она накрутила на палец прядь своих светлых волос, делая локон. — Я рождена вот для этого, Марта. Для того, чтобы ухаживать за своим лицом и телом, чтобы готовиться к встрече с мужем, чтобы нравиться мужчинам, — она засмеялась.

— Вот и опять повторяешь слова мужа. Но не могла же ты так измениться всего за несколько месяцев. Как ты можешь так думать?! — возмутилась Марта, гневно втыкая иголку в ткань.

— Не сердись, милая! — взмолилась Арианна, подбежала к ней, обняла и прижала голову к груди. — Не сердись, — попросила она, беря Марту за подбородок и приподнимая ее лицо, — ты ведь знаешь, я не переношу, когда ты дуешься. Ну посмотри на меня, улыбнись! Все снесу, только не твою недовольную физиономию!

— Ах, ты же знаешь, что я не могу долго сердиться на тебя, иди, иди… — сказала Марта, высвобождаясь из ее объятий.

Арианна отодвинулась.

— А ты еще любишь меня? — спросила она, с улыбкой глядя на нее.

— Конечно, люблю.

— Ну разве я не по-прежнему твоя дочь?

— Перестань, дорогая. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что мне не нравится поведение твоего мужа. Совсем не нравится, и мне не по душе, что ты одобряешь его.

— Я всего лишь учусь играть свою роль, Марта, — ответила Арианна, снова подходя к зеркалу, — и начинаю понимать, что я не такая женщина, как все, и даже если бы захотела вести себя иначе, мне не позволили бы. Поэтому лучше приспособиться и смириться, — и вдруг она резко сменила тон: — И к тому же мне нравится наряжаться, делать себя еще привлекательнее.

— Если ты настолько уверена в своих поступках, отчего же с такой грустью говоришь об этом? — Марта заглянула в ее голубые глаза. В них не ощущалось покоя — слишком печальны для женщины, уверяющей, будто она счастлива, и утверждающей, что хочет беречь свою красоту и посвятить жизнь только себе. — Если ты настолько всем довольна и так любишь своего мужа, почему тебя волнует, что думает о тебе жалкая старуха вроде меня?

— Волнует? — изумилась Арианна. — Какие глупости! Ничто меня не волнует, совершенно ничто! — И она, казалось, целиком занялась прической, закрепляя волосы золотой заколкой. — И почему это должно волновать меня?

— Спроси у себя. Поинтересуйся, почему тебя постоянно что-то тревожит. Я-то все вижу, ты же знаешь, от меня ничего не скроется. Чего только стоит тебе лавировать между мужем и этим графом…

— Томмазо Серпьери, ты хочешь сказать?

— Да, Томмазо Серпьери. Разве не понимаешь, что Джулио позволяет тебе кататься с ним верхом, постоянно приглашает его на ужин, играет с ним в карты, вообще открыл ему свой дом с одной-единственной целью? Ему нравится наблюдать, как кто-то ухаживает за тобой. Более того, он очень любит, когда ты рассказываешь ему обо всем, что граф Серпьери говорит тебе, как общается с тобой, какие делает комплименты.

— Откуда тебе известно все это? — удивилась Арианна, затягивая пояс на тонкой талии и поворачиваясь, чтобы взглянуть, как выглядит сбоку. Да, платье сидело на ней замечательно, и рукава достаточно широкие, и грудь видна более чем наполовину — красивая, пышная. Ничего не скажешь, она действительно хороша. Потом, обернувшись к Марте, добавила: — Но ты не беспокойся, это ведь только игра. Джулио любит поиграть.

— Слишком опасная игра для твоего возраста. Для подобных забав нужно быть взрослее и хитрее, а ты еще очень молода.

— Не говори глупостей, пожалуйста!

— И еще ты чересчур усердствуешь с туалетами — невероятно много у тебя платьев, излишне увлекаешься драгоценностями!

— Почему излишне? — рассеянно спросила Арианна.

— Поинтересуйся у жен своих друзей, они тебе быстренько объяснят, что к чему. Когда-нибудь узнаешь, как безжалостен их гнев. Ну а я… Я уже немало наслушалась о тебе, и ты понимаешь, конечно, как огорчают меня сплетни о тебе.

— Но как же я могу у них поинтересоваться? Сама говоришь, что они ненавидят меня. Будто я виновата, что их мужья глаз не сводят с меня. С такими-то безвкусными женами еще бы не смотреть! И если хочешь знать мое мнение, они напрасно не следят за собой. Помню, однажды я прямо так и сказала графине Бальделли, что ей следовало бы подрумянить щеки и поменьше сидеть за пяльцами, а то она скоро совсем сгорбится, высохнет и окончательно подурнеет.

Марта покачала головой;

— И ты еще удивляешься, что тебя не любят?

— И что же я должна делать, чтобы они перестали ненавидеть меня? — поинтересовалась она, подходя к Марте.

— Нужно хоть немного польстить им, — ответила Марта, даже не поднимая головы, — нужно заметить, как они красивы, нарядны, вместо того чтобы давать советы, как пользоваться косметикой или наряжаться. Может, стоило бы немного поговорить и о себе, о своей жизни, посвятить их в свои заботы, поделиться желаниями, мечтами…

— Нет! Такого я не могу! Это наше с мужем личное дело.

— Но совсем не обязательно выкладывать всю правду. Что ты счастлива, и так видно, они и сами знают. Это, между прочим, и раздражает их больше всего. Женщины терпеть не могут общаться с теми, у кого нет затруднений и проблем, ведь у них-то они есть. Им нужны подруги-союзницы, единомышленницы, с которыми можно поделиться надеждами, тревогами, рассказать о своих прегрешениях.

— Но мне вовсе не хочется делиться чем-то с этими сплетницами. Скажу что-нибудь — и назавтра мои слова будут обсуждать во всех миланских гостиных. Ты единственный человек, кому я доверяю.

— Но этого недостаточно. К тому же нет нужды раскрывать мне свои секреты только потому, что я тебя люблю.

— Так, значит, они ненавидят меня? — спросила Арианна, беря из шкатулки золотой браслет и подходя к Марте, чтобы та помогла застегнуть его.

— Кто может ненавидеть мою прекрасную жену?

— О, Джулио! Вернулся? — Она бросила браслет на колени Марте и с протянутыми руками бросилась к мужу.

Марта неслышно вышла из комнаты.

Арианна прижалась к Джулио, смеясь, приласкала его лицо обеими руками.

— О, Джулио, — проговорила она, — теперь в твоих объятиях я снова спокойна, как прежде. Ты — мое прибежище, мое счастье.

— А ты — мое, — Джулио слегка отстранил ее, желая взглянуть в лицо. — Моя богиня, моя королева, моя Арианна, мой шедевр! — он прижал ее руку к своим губам. — Подобная красота требует дани. Позволишь принести ее тебе? Или столь чудный цвет кожи и эти дивные губы позволительно лицезреть лишь твоим кавалерам?

— О да, они требовательны, — с иронией произнесла она, высвобождаясь из объятий мужа.

Джулио удержал ее за руку:

— Подожди, что это? Что с тобой случилось?

— Нет-нет, ничего, — сказала она, отнимая руку. — Утром оцарапалась в лесу.

— Охотилась, да?

— Нет, прыгала с лошадью через барьер.

— С Серпьери? — уточнил Джулио.

— Да, знаешь, он очень ловок. Видел бы ты, как он хорошо берет барьер. У меня тоже неплохо получается.

— Ты слишком часто рискуешь упасть, ушибиться…

— Ерунда! Существует немало более страшных способов умереть, чем прыжки через барьер, да к тому же со мной такой учитель, как Томмазо. Он очень умелый наездник!

— Я вовсе не хотел упрекать тебя.

— Нет-нет, я ничего дурного и не подумала. Я же знаю, ты доволен, когда я развлекаюсь.

— Конечно, — согласился Джулио, внимательно глядя на нее.

Он невольно отметил, что такое счастливое лицо у Арианны бывает только после прогулок с Томмазо по лесу. Это значит, в обществе Серпьери она чувствовала себя лучше, чем с ним. Может быть, он преувеличивает и не должен позволять себе такое?

— Я понимаю, ты разрешаешь мне кататься с Серпьери, потому что не хочешь, чтобы я скучала дома одна. — Она уселась мужу на колени и ласково провела пальчиком по его носу. — За это люблю тебя еще больше. Одно лишь досадно, что женщины сплетничают обо мне.

— А тебе так важно мнение всяких старых мегер?

— Нет, это Марта переживает из-за сплетен по моему адресу.

— Но почему переживания кормилицы волнуют графиню? Жене достаточно знать, что думает о ней муж.

— Хотелось бы верить тебе, — отозвалась она и, отвернувшись, посмотрела на его отражение в зеркале.

— Он ухаживал за тобой упорнее, нежели обычно, наш Серпьери?

— Нет, утром он был слишком занят лошадьми. И совсем ничего не говорил мне.

— В самом деле? Начинаешь лгать мне, значит, тут дело нечисто, — заявил граф, вставая. И направился к двери.

— Какие нелепые мысли приходят тебе в голову! Только не запирайся в своем кабинете! — Она обняла мужа за шею и прижалась к нему всем телом. — Я не люблю оставаться без тебя.

Джулио улыбнулся:

— Вот колдунья! Ты могла бы всех своих поклонников держать на привязи в собственной комнате, как собачек под диваном, и заставлять их подбирать крошки. Красивая женщина не бывает счастлива, пока не погубит хотя бы одного мужчину за свою жизнь. Но я не позволю погубить себя, дорогая, я слишком люблю тебя!

— Обещай, что сейчас же вернешься!

Джулио покачал головой:

— Пока ты все утро позволяла ухаживать за тобой этому прекрасному чичисбею, я вел переговоры и обсуждал дела с маклером из Брешии. И знала бы ты, как они мне надоели. Однако я должен заниматься такими неприятными делами, ведь деньги нам нужны.

— Твой маклер из Брешии мне не нравится. Он хитрый человек, не переоценивай его. Ему ничего не стоит повернуть в другую сторону.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что он думает только о собственной выгоде.

— Но деловые люди всегда думают о своей выгоде, это вовсе не новость для меня.

— Джулио, мне страшно, — вдруг с тревогой проговорила она.

Он поспешил к жене и обнял ее:

— В чем дело, дорогая?

— Сегодня утром я слышала, как одна служанка сказала: «Вот придут якобинцы, и они за все заплатят!»

— Кого же она имела в виду?

— Я не очень поняла, имела ли она в виду тебя и маклера из Брешии. Но я испугалась, у меня мурашки побежали по коже, когда услышала ее слова.

— Что это за женщина?

— Я не видела ее, только слышала голос из кухни.

— Не узнаешь по голосу?

— Нет. Якобинцы движутся на Милан, это верно?

— А почему тебя это волнует?

— Но об этом говорят все женщины в гостиных.

— Ты уверена?

— Уверена.

Однако на самом деле это было не так. Если кто и говорил ей о якобинцах, так только Томмазо. Он с восторгом рассказывал о новых идеях, идущих из Парижа, о воззваниях просветителей, о Робеспьере. Только ей, уверял Серпьери, мог он высказать подобные мысли. Под большим секретом беседовали они на такие темы во время прогулок на лошадях по лесу и клялись, что все останется только между ними. Она слушала Серпьери с интересом, так как хотела понять, что за свежие идеи, как он называл их, волнуют итальянцев.

— Не обращай внимания на слова какой-то служанки, — успокоил Джулио, направляясь к двери.

Арианна поспешила за ним.

— Нет, мне страшно, — простонала она и вдруг схватилась за голову. — Мне плохо… — еле слышно произнесла она.

Джулио бросился к жене и успел подхватить на руки. Она потеряла сознание, он поднял ее и отнес в постель, позвал Марту.

— Что случилось? — испугалась женщина.

— Ей плохо, принесите нюхательную соль и скажите Сальваторе — пусть поедет за врачом.

Несколько часов спустя доктор вошел в кабинет Джулио, который с волнением ожидал его, и сообщил, что осмотрел больную, но ничего серьезного не обнаружил. Все дело в том, что супруга графа ждет ребенка. Джулио обрадовался, как никогда в жизни. Услышав от врача столь чудесную новость, он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и влетел в спальню. Арианна встретила его с улыбкой:

— Мне очень жаль, Джулио, что я так напугала тебя. Должно быть, я переутомилась на прогулке. Впредь буду осторожнее.

— Нет, дорогая, дело в другом. Я только что говорил с врачом, ничего страшного, это не болезнь, — голос его звучал еще нежнее, мягче, глаза светились радостью. — Ты ждешь ребенка.

— Ребенка? Я? В самом деле? О, Джулио, у меня будет ребенок?

Как странно слышать такое! Сколько раз она думала, что у нее может быть ребенок. Но никогда не связывала это событие с Джулио. Еще совсем недавно она весело болтала с Мартой о собственной красоте, о том, как вести себя с другими дамами. А теперь, оказывается, ей вскоре предстоит стать матерью. У нее будет ребенок, малыш, которого надо кормить грудью, о котором надо заботиться, водить на прогулку.

— Я так рада, так рада и за себя, и за тебя! Джулио, мне просто не верится. Теперь все изменится, не так ли? Буду матерью, перестану быть девчонкой.

— О любовь моя, ты будешь самой прелестной матерью во всей Ломбардии!

Арианну переполняла радость. И все же в глубине души таилось нечто вроде озабоченности, какое-то небольшое темное пятнышко. Она закрыла глаза. Джулио удалился, решив, что жена слишком утомилась.

Она лежала с закрытыми глазами и вдруг вспомнила Марио. Когда она влюбилась в него, ей сразу же захотелось иметь от него ребенка. С Джулио такого не было. Она знала, что ребенок будет, но нетерпения не проявляла. В каких случаях женщина хочет иметь ребенка, спрашивала она себя. Девушки на Тремити не задавали себе подобных вопросов. Они выходили замуж и сразу же рожали детей. Иногда такое случалось и до свадьбы.

Она же, думая о будущем ребенке, мечтала о герое, который прибудет на ярко освещенном судне и увезет ее с Тремити. Но разве Джулио не тот самый герой? Разве не он совершил то, о чем она мечтала в своих детских фантазиях? Нет, мрачное пятнышко в душе означало, наверное, что-то совсем другое.

Может, опасение, что из-за беременности она располнеет. Вместе с огромным животом на коже появятся темные пятна, ужаснулась она. А после кормления ребенка грудь обвиснет, и она, Арианна, утратит свою красоту. Джулио не захочет больше смотреть на нее.

Думать-то она так думала, но в глубине души понимала, что на самом деле все обстоит совсем иначе. Конечно, подобные мысли приходили ей в голову и прежде. Но теперь у нее рождалась совершенно новая уверенность. Она сама удивлялась появлению этого чувства — словно какой-то свет разливался вокруг нее и все озарял. Родив ребенка, она еще больше будет любить всех людей, даже тех женщин, которые сейчас завидуют ее красоте.

Она не сомневалась, что, став матерью, сама сделается добрее и к ней тоже начнут относиться благожелательнее, ибо вместе с ребенком в ней росла и некая неодолимая сила, а сама она как бы становилась носительницей благой вести. Ей вспомнились слова молитвы, которую она повторяла множество раз: Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum benedicta tu mulieribus et benedictus fructus ven-tris tui…[52]

Теперь чудо повторилось и с нею.

Арианне захотелось поскорее увидеть падре Арнальдо, чтобы немедля сообщить ему важную новость.

О ЧЕМ ГОВОРИЛ ТОММАЗО СЕРПЬЕРИ

Стоял солнечный ноябрьский день. Арианна сидела под колоннадой собственного миланского дома. Последние дни беременности утомляли ее. Осталось совсем немного, подумала она, и родится ее ребенок. В день святого Амвросия, уверял домашний врач.

Марта сидела рядом, целиком поглощенная вышивкой одеяльца для колыбели. Арианне удивительно повезло, что ей помогает такая женщина. Она знала о детях все — какое нужно приданое, как ухаживать за младенцем, чем дети болеют, словом, все, и Арианна счастлива, что растить его будет, конечно, она. Марта так переживала, будто сама находилась на сносях. Она очень хотела, чтобы родилась девочка, и в этом они с Джулио оказались союзниками. Арианна же, напротив, ожидала мальчика, даже поспорили, и она не сомневалась, что выиграет спор.

Она устала читать и, отложив книгу, взглянула на Марту, склонившуюся над работой. Как дорого Арианне ее поистине материнское лицо, сколько от него исходит покоя. И созерцание сада тоже привносило в душу ощущение безмятежного спокойствия. Едва ли не вечного.

Просторная лужайка раскинулась от колоннады до небольшого пруда, где среди кувшинок свободно плавали лебеди. Вилла была настолько великолепна, что подобную красоту Арианна не могла представить себе даже в самых смелых мечтах. Она беззаботно провела здесь немало счастливых дней с Джулио, готовым выполнить каждый ее каприз, малейшую прихоть. Бесконечное удовольствие получала она, когда они вместе выбирали наряды или обсуждали фасоны. Иногда отправлялись в роскошные миланские магазины, но чаще Джулио вызывал из Комо поставщиков, которые привозили им все, что нужно. Когда те приезжали с товарами, в доме начинался настоящий праздник, буквально пиршество для рук и глаз. Какое наслаждение перебирать эти дивные ткани — шелк, бархат, атлас, рассматривать их цвета и рисунки самых мыслимых и немыслимых сочетаний. Создатели их смело соединяли лучшие краски природы с чудесными их оттенками в разные времена года.

И Джулио никогда не ограничивал жену в расходах! Случалось, она, довольная и опьяненная радостью, говорила: достаточно, хватит… Но граф все выискивал какой-нибудь новый фасон, предлагал еще одну краску и всегда находил, что добавить.

А как приятно делать разные модные прически и надевать разнообразные шляпки! Женщины, посещавшие их дом, не накрывали голову платками, как ее мать и апулийские крестьянки. И даже чепчиков не носили, как апулийские синьоры, отправляясь к мессе или на ярмарку. Ах, какие прелестные в Милане шляпки! Их носили чуть-чуть набок.

А тонкое белье, вышитое монахинями в монастырях, какое же оно чудесное и как много его! Ночные рубашки, комбинации из тончайшего льна, украшенные изящными узорами и мельчайшими складочками.

А эти атласные туфли с каблучками и блестящими пряжками! А чулки, какое их множество, этих шелковых чулок, какое богатство!

Особенное удовольствие получила она, когда выбирала ткань для платья, в котором собиралась отправиться в «Ла Скала», — платье из какой-то безумно дорогой белой ткани. Джулио сам выбрал фасон и материал, и она пришла в невероятный восторг. Она никогда не видела такого богатства и такой красоты. А кроме платья он заказал еще и манто из белого меха. Арианна не уставала перебирать эти чудесные вещи, любоваться ими, прикладывать к лицу, наслаждаться их едва осязаемой нежностью. Она никогда не думала, что прикосновение к ним способно вызвать столь удивительное ощущение и так волновать. Она и мечтать никогда не могла ни о чем подобном, пока жила на Тремити.

Джулио окружил жену бесконечным вниманием, можно сказать, был поглощен ею и только ею, ласкал и баловал, как ребенка. Иногда по утрам отпускал горничную и сам подавал ей завтрак. Кормил с ложечки, точно маленькую девочку. Отбирал у нее щетку и сам расчесывал ее длинные светлые волосы. Бывало, утром вдруг будил жену, сбрасывал одеяло и начинал играть с ней, как с ребенком. Иногда рассказывал какой-нибудь пикантный анекдот, а потом упрекал за то, что она смеялась.

Он побуждал ее быть искреннее, смелее, непринужденнее. Она училась у него колким словам и насмешливым фразам, но не обладала присущим ему чувством юмора, смягчавшим его лукавство. Не умела она и посмеяться, как он, над другими, а самое главное — над собой. А игры у Джулио получались гораздо лучше, чем у братьев Арианны или падре Арнальдо.

Но и тут он держался отнюдь не мальчиком, а мужчиной, что бы ни делал. Поэтому невозможно было смотреть на него с высоты своего женского превосходства и снисходительно улыбаться, как обычно поступают женщины, насмехаясь над мужчинами, сохранившими детское сердце.

Даже обед в ресторане вместе с Джулио превращался в увлекательное приключение, потому что он как никто умел заказывать блюда, знал их особенности, способ приготовления. Вина и ликеры, которые он выбирал, всегда были великолепны.

Арианна вспоминала полуголодное существование на Тремити или страхи, пережитые в подземелье под островом Кретаччо, и ей казалось, что она никогда не насытится столь изысканными кушаньями — суп из проскурняка, раки по-креольски, голуби в вине, паштет из устриц под соусом, грибы, нежное мясо, куриная печень, запеченная рыба…

Аппетит у нее оказался поистине неуемный, потому что ей достаточно бывало вспомнить деревенское меню, как снова хотелось отведать всех этих изумительных яств.

Наблюдая у жены такой аппетит, Джулио говорил:

— Ты ешь всегда, словно в последний раз в жизни. Дорогая, не вычищай тарелку хлебом. На кухне еще много еды, достаточно позвать официанта. А не перестанешь так объедаться, растолстеешь, как наши местные крестьянки. И тогда я покину тебя. Найду себе любовницу.

— Нет, нет, нет, не растолстею!

— То-то, ведь это же преступление — портить такую фигуру, — мягко добавил он.

Чудесно тратить какие угодно деньги, не считая, даже не представляя сколько. Восхитительно сознавать себя богатой и веселой молодой женщиной, а не нищей и печальной, как почти все женщины на Тремити. Упоительное наслаждение доставляли эти шуршащие шелковые и бархатные платья, подчеркивавшие ее красоту — изящество талии, шеи, рук, груди. Волнение, даже возбуждение охватывало ее, когда она ловила на себе восторженные взгляды мужчин и читала в их глазах вожделение. Замечательно пробовать какие пожелаешь ликеры и не слышать постоянных одергиваний матери, вечно готовой упрекнуть ее и напомнить: «Мужчины не женятся на пьяницах!» — из-за чего на Тремити она перестала пить даже легкое вино.

Она вспомнила, как впервые попробовала ликер. Мысли стали путаться, все вокруг затянулось туманом. На другой день она проснулась с сильной головной болью, и Джулио прикладывал к ее лбу мокрый платок. Она плохо помнила, что происходило накануне. Что-то она пела вместе со всеми, а потом… В памяти вставали лишь какие-то смутные, расплывчатые образы.

Джулио очень смеялся. Что бы она ни делала, его все забавляло, и он поддразнивал ее, подшучивал, нередко высмеивал, особенно если она чего-то боялась.

Огромное удовольствие доставляло ей бывать с мужем в свете — на приемах, в гостях, в «Ла Скала», в ресторанах, потому что граф выглядел интересным, импозантным элегантным мужчиной, а прежде она никогда не придавала значения внешности мужчин. На Тремити людей слишком заботило другое — как выжить, заработать на хлеб, не погибнуть в шторм, уберечься от молнии в грозу, справиться с опасностями на рыбной ловле. Но больше всего обитатели островов любили выискивать недостатки в своих соседях, именно поэтому никогда не говорили о красоте, а всегда только об уродстве.

Находясь рядом с Джулио, Арианна замечала, с каким восхищением смотрели на него другие женщины, а в глазах его друзей при встрече с ней вспыхивало трепетное желание. Одни с чувством целовали ей руку, а кое-кто задерживал ее в своих ладонях слишком долго. Другие, делая обычный комплимент, вкладывали в него особую пылкость, надеясь найти в ее глазах желанный ответ.

Она милостиво выслушивала и отвечала всем одинаково ровной улыбкой. Мысль о том, что многие женщины завидуют, потому что Джулио целиком посвящает себя ей, балует, ласкает, нежит, пробуждала у нее гордость. Ей доставляло большое удовольствие появляться в обществе с ним под руку. Он тоже радовался, тоже гордился женой и никогда не уставал повторять друзьям:

— Да, мы действительно счастливая пара.

Каждый день приносил ей всё новые удовольствия и открытия. Супружеская жизнь оказалась совсем не похожей на ту, что рисовала ей Марта.

— Мужчины, — предупреждала та, — неистовы, эгоистичны… и думают только о своем удовлетворении.

Джулио обнаружил совсем иной характер. Он проявлял нежность и лукавство. В интимной близости умел подвести ее к тому, чего хотелось ему. И что только они не вытворяли! Любовные забавы Джулио обычно начинал с ухаживания. Или же шептал:

— Сейчас научу тебя новой игре — игре молодоженов.

С Джулио она, конечно, не испытывала тех чувств, какие переживала с Марио. С юношей она непрестанно ощущала неодолимое страстное томление, тревожное ожидание, сменявшееся неожиданной радостью. А после взрыва радости опять наступало волнение и страдание. То было какое-то непрестанное кипение чувств, не знавших покоя. С Джулио отношения сложились безоблачные. С ним ей было приятно, забавно, беспечно — словом, хорошо. Но что же такое настоящая любовь? Какая она, настоящая любовь?

То ли это чувство, какое она питала к Марио, состоявшее из нескольких мгновений счастья и долгих дней тревожной тоски? Или же счастье — вот эта беззаботность, эта веселость, эта бесконечная радость от сознания, что она существует, живет, словно в сказке? Но почему, собственно, она должна задаваться этим вопросом — что такое счастье? Жизнь с Джулио — безмятежная, действительно похожая на сказку — неожиданно выпала на ее долю, и ей не хотелось портить райскую идиллию воспоминаниями о прошлом.

Надо думать только о грядущем, будущее куда важнее. Постепенно Арианна научилась разбираться в характере Джулио. Она поняла, что его голос может быть мягким, как мех дорогого манто, которое он купил для посещения «Ла Скала», а через минуту может зазвучать резко, иронично. Таким его голос становился только тогда, когда она спрашивала про Французскую революцию. Он не желал говорить с ней на эту тему.

Казалось, и других мужчин, бывавших в их доме, события во Франции нисколько не волновали. Всех, кроме Серпьери.

В то же время Джулио познакомил ее со множеством роскошно одевавшихся женщин с холеными руками, которые обычно всё высмеивали и никогда не опускались до разговоров о таких глупостях, как приготовление супа, например, или воспитание детей, зато на равных говорили с мужчинами о политике. Французской революции, Робеспьере, Сен-Жюсте, Талейране. Никто на Тремити никогда не касался никаких политических событий, происходивших в мире. Имена Вольтера и Руссо даже не упоминались. Фра Кристофоро и падре Арнальдо обычно знакомили ее лишь с далекой историей, рассказывали о древних греках или о Данте, Петрарке и Возрождении. И всё. Для них время остановилось в прошлом.

И она думала, живя на Тремити, что ей повезло — она может заниматься философией и литературой. Жаль только, уж очень ограничен круг ее собеседников — беседовать о серьезном она могла лишь с падре Арнальдо и фра Кристофоро. Приехав в Милан, она обнаружила, что здесь никто не обсуждает идеи великих древних философов и писателей, чтению которых она уделяла на Тремити столько времени и столько спорила о них. В миланских гостиных никто и не вспоминал о Платоне или Аристотеле. Все предпочитали говорить о Просвещении. Она не хотела выказать себя провинциальной простушкой и потому молча жадно слушала разговоры в салонах, а вечером забрасывала мужа множеством вопросов, так что он нередко сердился. Джулио советовал ей заниматься своими нарядами, быть счастливой и веселой и умело переводил разговор на другое.

Кто такие Робеспьер, Баррас, Талейран? Почему, когда она называла эти имена, не только ее муж выходил из себя, но и некоторые его друзья теряли спокойствие? Иногда она искала ответа у Кальдерары. А он, смеясь, уверял, будто это настоящие чудовища, кровопийцы, вынуждавшие своих солдат жечь все подряд и рубить головы аристократам, да и всем, кто предан монархии. И каждый полк на марше нес перед строем гильотину. Слушая подобные рассказы Кальдерары, женщины обычно смеялись, а мужчины — и не только ее муж — смотрели как затравленные волки. Мрачнели точно так же, как Джулио, когда она расспрашивала о революции. В их взглядах появлялась настороженность, предчувствие внезапной угрозы посреди привычного празднества. Только когда речь заходила об Австрии или об австрийском императоре, глаза мужчин начинали блестеть, сиять радостью, едва ли не торжеством.

Отчаявшись понять их, Арианна просто пожимала плечами. В сущности, она неплохо чувствовала себя и в обществе единомышленников своего мужа. Все одеты по моде, чрезвычайно любезны и горячо восхищаются ею. В общем, муж прав: друзьям необходимо иметь пять добродетелей. Они должны быть умными, богатыми, воспитанными, преданными и снисходительными. Так однажды объяснил ей Джулио.

— Мне очень нравятся твои друзья, — ответила Арианна.

— Я так и думал, — лукаво заметил он.

— Почему? — поинтересовалась она, что-то заподозрив.

— Потому что все они очень достойные люди. Превосходные люди, которые составляли свое состояние из поколения в поколение, весьма осмотрительно и мудро вкладывая деньги в дело. Они умеют ценить красивые вещи, разбираются в искусстве, восхищаются природой. И любят красивую жизнь. Они изворотливы, не спорю, но в то же время гурманы, — заключил, смеясь, граф.

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит быть изворотливым, и почему ты смеешься?

— Я говорю, что они изворотливы и нередко даже мошенники, они знают, как делать деньги, и не очень щепетильны. Но они умеют жить, и это главное.

Она возразила:

— Не верю. Ты говоришь так, лишь бы посмеяться надо мной. Это порядочные люди.

— Порядочные люди — в твоем понимании — умирают от голода в таких лачугах, в каких мы с тобой не выжили бы. Понимаешь? Наши друзья — умные люди, но они веками во времена злосчастных войн использовали свой ум для того, чтобы нажить капитал. И я тоже, как могу, устраиваю свои дела. А с чего это вдруг ты интересуешься этим?

— Это же твои друзья. Или ты смеешься надо мной?

— Но мне нравятся ловкие люди. Большую часть своей жизни я провел с ними, играя в азартные игры, устраивая разные дела. Я не питаю иллюзий в их отношении. Их изворотливость многому научила меня. А ты еще совсем не умеешь разбираться в людях, знаешь толк лишь в красивых вещах, а отличить хорошего человека от плохого не способна. Иногда я думаю, что единственные женщины, с кем ты общалась в жизни, это твоя мать и Марта. Но и они никак не повлияли на тебя. И потому ты представляешься мне рябиной.

— Рябиной? Но это же дерево!

— Ну да, самая настоящая рябина. Она возносит к небу свой ствол, тоненький, стройный, и тянет ветки к солнцу, не подозревая о бурях, какие нередко случаются и могут сломать ее. Вот так и ты. Но мне именно это и нравится в тебе. Впрочем, можешь не опасаться никаких бурь, я уберегу тебя от них. Ты же думай только…

Размышления Арианны прервал неслышно появившийся у колоннады дворецкий, который с поклоном доложил:

— Графиня, граф Серпьери просит принять его.

— Благодарю вас, Джованни. Охотно приму.

Серпьери подошел с улыбкой.

— Как себя чувствует будущая молодая мать? — он поклонился и поцеловал ей руку. — А где будущий отец?

— Его нет. У него дела. А вы расскажите мне поскорее последние новости. Верно ли, что французские войска расположились у Генуи и вскоре двинутся на Милан?

Серпьери опустился в кресло:

— Хотите, графиня, чтобы Джулио выставил меня за дверь? Вы же знаете, он не любит, когда мы с вами разговариваем о политике.

— Но его нет дома. А мне не терпится узнать, что происходит на свете. Я чувствую себя спокойнее, когда нахожусь в курсе событий. Не люблю бродить в потемках.

Марта с неодобрением взглянула нее.

— Не волнуйся, дорогая. Я скоро стану матерью. И уже сейчас более трезво смотрю на вещи.

— Да, знаю, знаю, горячая твоя голова. Говорите о чем угодно, а я пойду куплю кое-какие вещи, которые скоро понадобятся, когда в доме станет на одного человека больше.

Марта ушла. Арианна поудобнее расположилась в кресле и озабоченно посмотрела на графа.

— Я серьезно говорю, Томмазо. Джулио сердится, когда я расспрашиваю его, что происходит вокруг. В моем образовании и падре Арнальдо, и фра Кристофоро остановились на событиях до пятнадцатого века. Мне нужно серьезно поговорить с понимающим человеком, все обсудить. Как по-вашему, разве мое желание неразумно?

Серпьери улыбнулся. Его удивляло, что такая красивая женщина, к тому же на последнем месяце беременности, интересуется политикой, вместо того чтобы думать о собственном здоровье и о будущем младенце. Но он знал, что Арианну отличают живой ум и необычное для молодой женщины образование. Конечно, Джулио обходился с ней едва ли не как с ребенком. Возможно, даже опасался, а вдруг она повзрослеет.

— Согласен, — поклонился Серпьери. — Вы убедили меня. С чего хотите начать?

— С Французской революции. Почему она произошла? В чем ее причины? И почему она разразилась во Франции, а не в Австрии, скажем, или в Англии?

Причин тому много, — ответил Серпьери. — Во Франции скопилось немало противоречий. В чем-то она оказалась очень передовой, а в чем-то — весьма отсталой страной. Слишком сложной была земельная проблема. К примеру, большая часть плодородной земли принадлежала духовенству и знати. А они не обрабатывали ее. Земли оставались запущенными или отдавались на откуп жадным интендантам — правителям провинций.

— Вы хотите сказать, что крестьяне во Франции беднее, чем у нас?

— В некоторых департаментах — несомненно. У нас Мария Терезия, а за ней и император Иосиф провели немало полезных реформ. Правительство закрыло монастыри, упразднило бенефиций[53], приносивший церкви огромные доходы, снизило налоги, обременявшие прежде всего крестьян. А во Франции положение стало нестерпимым. За многие века накопилось столько всяких законов, множество привилегий для дворян. Кто угодно имел право ворваться в жалкую лачугу земледельца и отобрать у него даже самое необходимое.

— А почему ненавидели аристократов? За жестокость?

— Нет, они вовсе не жестокие. Видите ли, Арианна, когда Людовик XIV, Король-Солнце, захотел приструнить аристократов, он призвал их ко двору и вынудил следовать причудливой и весьма дорогостоящей моде, заставляя участвовать в балах и празднествах, лишь бы только они не возвращались в свои имения, в свои замки, ведь там они могли восстать против него и ослабить монаршую власть. Таким образом, французские аристократы, все время пребывая в Париже или, вернее сказать, в Версале, отрывались от своих латифундий и теряли связь с народом. Для простых людей столь далекие хозяева, которые занимались лишь тем, что получали доходы и взимали налоги, были эксплуататорами.

— И бездельниками.

— Бездельниками, если вам так больше нравится. Однако надо учитывать еще одно обстоятельство: эти бездельники помимо того, что получали доходы и взимали налоги, имели еще исключительное право занимать и все офицерские должности в армии. Служба эта оплачивалась очень хорошо. Во Франции насчитывалось более тысячи генералов и десять тысяч офицеров, и все из знатных фамилий. Они обходились казне гораздо дороже, чем все солдаты, вместе взятые.

— А кто же платил им?

— Король.

— А где он брал столько денег?

— Он получал их, взимая налоги с любой деятельности. Аристократы были освобождены от налогов. Их выплачивали все остальные граждане.

— Выходит, аристократы немало обогатились?

— Ничего подобного. Когда стали конфисковывать имущество эмигрантов, оказалось, что большая часть его заложена. Почти все именитые французские аристократы жили в долг. И нередко король выручал их средствами из своей казны.

— Это, видимо, обходилось государству очень дорого?

— Невероятно дорого. И духовенство — я имею в виду высшее духовенство — получило такие же права, как аристократы, и стоило фантастических денег. Чтобы содержать церковь, король кроме сбора налогов принялся продавать общественные должности. Потом стал издавать законы, вынуждавшие кустарей раскошеливаться за право заниматься своим ремеслом — платить и за само право работать, но государственный долг все рос и рос, так что настал момент, когда государство объявило себя банкротом: перестало выплачивать долги. И тогда разорились те, кто прежде давал деньги в долг.

Арианна задумчиво слушала Серпьери.

— Выходит, аристократов ненавидели вовсе не за жестокость, а за то, что они обходились слишком дорого, эти транжиры. Люди поняли: это за их счет, их трудами те жили в роскоши…

Серпьери кивнул.

— А король разве не стремился что-то изменить, провести реформы, как Мария Терезия, как император Иосиф? — недоумевала Арианна.

— Конечно, стремился. Сначала Людовик XVI назначил министром финансов Тюрго, весьма образованного человека, который стал сокращать расходы, отменив многие должности при дворе, сняв таможенные пошлины, ограничивавшие приток товаров в страну. Он подготовил также административную реформу. В административных округах должны были выбирать ассамблею, та, в свою очередь, — ассамблею провинции, а она — ассамблею всего королевства. Но против такого плана Тюрго выступили двор и духовенство, и король отправил министра в отставку.

— Выходит, виноват не только король, но и другие жители Франции — народ, аристократы, духовенство, все оказались причастны к разорению страны.

— Нет такой страны, дорогая, где бы жители радовались реформам. Люди привыкают к установившемуся порядку, поэтому решительные изменения всегда приходится навязывать силой. Тюрго оказался прав, а остальные ошибались. Король обязан был проявить большую настойчивость, действовать решительнее. Но у него не хватало мужества настоять на реформах.

— Бедный король! И все же ему удалось найти человека, который смог помочь ему?

— Да, он нашел вполне подходящего премьера — Неккера — который оказался не столь категоричен, как Тюрго. В ту пору Франция еще воевала с Англией, и дела шли неплохо. Неккер сделал новые государственные долги, надеясь со временем увеличить налоги. Но он тоже задел интересы слишком многих людей, и придворная камарилья постаралась, чтобы он впал в немилость. После его отставки расходы сделались прямо-таки сумасшедшими. За несколько лет государственный долг достиг астрономической цифры в три миллиарда франков. Тогда Людовик XVI принял решение созвать Генеральные Штаты. Иными словами, ассамблею духовенства, знати и третьего сословия. Вот тут-то и вспыхнула революция.

— Никогда бы не подумала, что причиной революции может стать отсутствие денег.

— Но это отнюдь не единственная причина революции. Народ возмущала социальная несправедливость. Народ потребовал свободы, равенства и братства. Король же — абсолютный монарх.

— Но вы сами сказали: если б он провел реформы Тюрго, то спасся бы.

— Возможно, он всего лишь отсрочил бы революцию.

— Или, напротив, она вообще не состоялась бы, потому что люди, выбранные в новые парламенты, постепенно заняли бы место аристократов законным путем. Со временем король отправил бы по домам бездельников-аристократов, сэкономил бы на них, и не случились бы эти ужасные события, которые все-таки произошли. Вы должны согласиться, граф, что была возможность предотвратить революцию.

— Возможно. Но получилось иначе. Когда Генеральные Штаты собрались, сразу же стало ясно, что их участники расходятся во мнениях. С одной стороны знать и богатое духовенство, а с другой — третье сословие, низшее духовенство и менее богатая знать.

— И тогда началось нечто вроде гражданской войны. Бедные пошли против богатых. Победили бедняки. Некоторые из них потом разбогатели. И теперь именно они командуют парадом. Это так?

— Вы слишком циничны, дорогая, — возразил Томмазо. — Революция — это ведь не только война, кровь и гильотина. Это также Генеральные Штаты, Национальное собрание. Комитет общественного спасения. И Декларация прав человека. И общественный договор. Французы пытались осуществить философские идеи Жан-Жака Руссо.

Слуга принес им напитки. В ожидании, пока тот удалится, Сер-пьери задумчиво смотрел в сад. Трудно оказалось объяснить Арианне внутренние перемены, которые произошли в результате Французской революции с ним самим, как и со многими другими людьми во всей Европе. Но он попробует сделать это.

— А что конкретно проповедует Руссо? — вдруг спросила Арианна. — Признаюсь вам, у меня нет точного представления о его философии. Я немного теряюсь в ней.

Серпьери отпил из своего бокала и посмотрел на нее. Эта молодая женщина действительно жаждала знаний, буквально впитывала в себя все новое.

— Руссо, — продолжал граф, — задался вопросом, почему люди несчастливы, и обнаружил, что причиной тому является социальный прогресс. Когда-то в первобытном обществе люди — грубые, невежественные — жили порознь, в лесах. Они не располагали никакой собственностью, все были равны и потому не ведали ни ревности, ни зависти, ни жадности. А потом кто-то обозначил границы своего поля и заявил: «Это мое!» Другие люди поверили ему. Так появились частная собственность и социальная несправедливость.

— Но все это происходило в очень далеком прошлом, — прервала его графиня. — А кто же теперь захочет возвращаться к первобытному образу жизни? Почему мы должны это делать? Ведь жить дикарем ужасно, без крыши над головой, без цивилизации… Я видела дикарей, я знаю их, Томмазо!

— Но Руссо вовсе не призывает нас вернуться к истокам и жить как первобытные люди.

— Не пытайтесь запутать меня, граф. Руссо только и делает, что восхваляет простой, примитивный образ жизни. Я знаю точно, одна моя подруга читала мне отрывки из «Рассуждений о начале и основаниях неравенства».

— Да, это верно. Но Руссо понимает, что человечество не может вернуться в прошлое. Напротив, он предлагает двигаться вперед. Не надо перечеркивать достижения цивилизации, нужно идти дальше и развивать их. Именно поэтому люди должны заключить общественный договор. При несправедливой системе, в которой мы живем, короли, аристократы, знать действуют исходя только из собственных интересов, побуждаемые алчностью. И командуют таке только они. Равенства нет. Единственный способ изменить положение, считает Руссо, заключить общественный договор. Этим договором каждый человек связывает себя со всеми другими людьми и в то же время ни от кого не зависит. Он повинуется лишь самому себе и по-прежнему остается свободным. В сущности, человек повинуется только общему, общественному интересу.

Арианна внимательно посмотрела на Серпьери.

— Вот этого-то я и не могу понять, — сказала она.

— Общего интереса? Но это же очень просто. Каждый из нас, в общественном договоре, подчиняет себя и свою силу общей воле, которая хочет добра всем самым безупречным, самым безошибочным образом.

— А как это узнать?

— Что?

— Ну, что безупречным и безошибочным образом?

— Но ведь общественная воля всегда справедлива, иначе она не стала бы общей волей.

— А как ее определить?

— Что определить?

— Как определить общую волю? Предположим, я хочу одно, вы другое, Джулио — третье, и так у всех свои интересы, у каждого человека в Милане, каждого во всей Ломбардии. Я знаю, чего хочу я, и вы все тоже. Но как мне понять, чего желает общая воля, и как вы распознаете это? И Джулио…

— Хватит, хватит, дорогая. Я не догадывался, что вы такой тонкий философ. Общая воля — во всех нас.

— Как мировой дух?

— А что такое мировой дух?

— Это идея некоторых греческих философов. Мне рассказывал о ней фра Кристофоро. Эти философы считали, что у мира есть душа и воля. Точно так же, как у Руссо общество имеет душу и волю. Во всяком случае, я так поняла. Непонятно только, как эта воля выражается. Вот смотрите, в церкви есть церковный собор, есть папа, который выражает волю Божью. А в обществе Руссо кто выражает эту общую волю?

Серпьери растерялся. Ему не удавалось вложить в столь прелестную головку такое простое понятие, как общая воля. Но ведь во Франции все поняли идеи Руссо. Революционное правительство вдохновлялось ими. Серпьери попытался объяснить это.

— Во Франции революционное республиканское правительство пробовало руководствоваться общей волей.

— Вы хотите сказать, что эти кровопийцы — Сен-Жюст и Робеспьер — действовали в соответствии с общей волей?

— Конечно, они старались истолковать ее.

— Теперь понимаю, почему они оказались такими жестокими, — догадалась Арианна.

— А я вот не очень понимаю. Так отчего же, по-вашему?

— Оттого, что были совершенно убеждены в своей правоте и непогрешимости. Разве не вы сами говорили, будто общая воля никогда не ошибается? Они глубоко верили, что просто не могут допустить никаких ошибок. И потому убивали всех инакомыслящих. Знаете, что я вам скажу, Томмазо? Этот ваш Руссо — сумасшедший. Но еще безумнее вы, верящие всему, что он проповедует. Вы возомнили себя людьми, во всем безгрешными, только потому, что стали рупором общей воли. А на самом деле никакой общей воли вовсе не существует. А есть только наши желания, то есть воля Робеспьера, а теперь вот и Барраса. Я же, напротив, полагаю, что мы должны быть очень осторожны. Нельзя противоестественно навязывать всем собственную точку зрения, тем самым мы вредим другим, подавляем их, убиваем. Это безумие!

— Нет, нет! Все совсем не так! — в волнении воскликнул Серпьери и принялся ходить взад и вперед, нервно жестикулируя.

Арианна с тревогой посмотрела на него. Ей вспомнились слова фра Кристофоро: «Никогда не доверяй человеку, который кричит и кипятится, доказывая свою правоту. Это значит, он и сам не уверен в том, что говорит».

— Вот оказались бы вы, дорогая, в Париже тогда, весной 1789 года, — Серпьери все более и более горячился, — вы бы почувствовали, поняли бы, что существует общая воля. Да, да! Не ваша воля, не моя, не чья-то еще, а воля всех нас вместе, когда наши личные желания сливаются воедино, когда все желают только одного, что хорошо для всех сразу. И как только люди захотят одного и того же, они тотчас почувствуют себя свободными. Ох, бесконечно свободнее, нежели прежде! Эх, вам бы тоже пережить этот волнующий, необыкновенный день, когда мы клялись в зале для игры в мяч! А вскоре пришло известие о падении Бастилии — тюрьмы, символа деспотии и средневековья. До поздней ночи третьего августа, когда Национальное собрание в праздничной обстановке единодушно с радостью и волнением положило конец феодальным привилегиям! Присутствовали бы вы на Ассамблее двадцать шестого августа, когда все, как один, голосовали за Декларацию прав человека и гражданина! Это была поистине общая воля, которая несомненно желала блага всем, провозглашая человеческие права! Каждый пункт Декларации отменял какое-нибудь нестерпимое злоупотребление. Декларация провозгласила свободу передвижения, свободу печати, свободу совести, право частной собственности, всеобщее равенство, разделение доходов поровну… И каждую статью французы одобрили всем сердцем. Да что я говорю! Любой человек одобрил бы, если б только присутствовал на Ассамблее.

Арианна молчала. Ее трогало волнение Серпьери. И она не стала высказывать дальше свои мысли. Тогда помыслы, думала она, оставались неиспорченными. Они чувствовали себя братьями, были воодушевлены и преисполнены восторга. Но когда начались разногласия, они решили утвердить и укрепить единство силой, а братство — гильотиной. Это поступки безумцев. Безумцев.

БАЛ В «ЛА СКАЛА»

Когда карета остановилась возле театра «Ла Скала», Арианна почувствовала, что сердце ее вот-вот выскочит из груди. Слуга открыл дверцу, и Джулио помог жене выйти. Она обеими руками придерживала платье. В фойе к ним подошел капельдинер — с поклоном принял манто и плащ и отнес их в ложу.

Арианна любила бывать в «Ла Скала». Едва только входила сюда, всегда испытывала особое волнение. Случалось, плакала, слушая арию или же любуясь на балерин, порхающих по сцене, словно мотыльки. Однако не только музыка влекла ее сюда, но и вся его атмосфера. Театр не считался королевским, но оказался волшебным, чем-то невероятным, что в своих детских мечтах она даже представить не могла. Ее фантазия, опиравшаяся на рассказы падре Арнальдо, на книги и изредка попадавшиеся гравюры, не в состоянии была вообразить что-либо подобное.

Миланцы гордились своим театром. «Ла Скала» занимал важнейшее место в жизни города, определял ее ритм. Он, можно сказать, отсчитывал пульс великосветской жизни миланского общества и возбуждал немало страстей.

Любители музыки жили ожиданием новой оперы либо спешили на возобновление старой, а то сходили с ума по необыкновенному балету или обсуждали предстоящее празднество. Дамы с волнением готовились к очередному событию в его стенах и шили новые роскошные туалеты. Влюбленные с трепетом ожидали встречи в ложе, любовники украдкой договаривались в фойе о часе и месте тайного свидания на следующий день. В казино театра игроки оставляли свои состояния едва ли не до последнего гроша. Все прошли через этот игорный зал, испытав радость успеха, а то и горечь проигрыша. Все без исключения. И ее муж тоже.

Арианна и Джулио направились к центральному входу в партер. Из переполненного зала в фойе доносился оживленный гул голосов. Сияя от счастья, Арианна повторяла себе, что все это слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Но именно сегодняшним вечером еще одна причина делала ее особенно возбужденной и заставляла повторять эти слова. Ожидая ребенка, она очень долго не выходила в свет и не посещала «Да Скала» с августа прошлого, 1795 года.

Она твердо решила не появляться в обществе, пока не обретет прежнюю стройность. Джулио не удалось переубедить ее. Первые два месяца после рождения сына она тоже предпочла провести в уединении. Конечно, она гордилась ребенком и своим решением принести небольшую жертву, отказавшись от празднеств, балов, театра и салонных игр.

Она с удовольствием провела несколько месяцев дома, часами гуляя по парку, и все же ей казалось странным, что в столь раннем возрасте, в восемнадцать лет, она уже стала матерью, представлялось иной раз, будто такое произошло, как во сне.

Ребенку она уделяла не много времени. Младенец не доставлял ей радости, она не знала, как с ним обращаться, боялась причинить боль. Когда хотела что-то сделать, все получалось неловко, неумело. А Джулио, смотря на жену, только смеялся. И потому она отдала сына на попечение Марты.

— Ты ведь привыкла, вырастила меня, можешь вырастить и моего сына, — с улыбкой сказала она. И больше не переживала, спокойно ожидая, пока младенец подрастет и можно будет играть с ним.

Наконец-то графиня могла снова появиться в свете, занять свое место среди дам, любоваться их нарядами и вызывать восхищение своей красотой. После долгих месяцев страданий от подступающей тошноты и мучений в просторных платьях, когда ей казалось порой, что сойдет с ума от скуки, она вновь приехала на праздник, на самое большое празднество в Милане — бал-карнавал, который давал эрцгерцог.

Нарядная публика, оживленно переговариваясь, заполняла зал. Арианна мельком взглянула на дам, что оказались поблизости, но сейчас им было не до нее. Они придирчиво рассмотрят ее позже — еще успеют хорошенько изучить и оценить ее наряд и украшения.

Подойдя к центральному входу в зал, она затрепетала от волнения, у нее даже слегка закружилась голова. Джулио заметил состояние жены и пожал ей руку:

— Не бойся, дорогая, ты сегодня восхитительна, как никогда!

— Прости меня, но я почему-то очень волнуюсь. Так волнуюсь, что просто ужас.

— Сокровище мое, но тебе нечего бояться, когда ты со мной. И к тому же, если разобраться, опасаться должны другие женщины, а не ты.

— У тебя всегда наготове шутка.

— Нет, серьезно, вот увидишь, как они будут смотреть на тебя. Сегодня ты необычайно хороша, просто блистательна, и я горжусь привилегией быть твоим кавалером и супругом.

Она посмотрела на мужа сияющим и в то же время робким взглядом — и сам комплимент, а главное, тон, каким он был сказан, смутили ее. Джулио волновался не менее жены, только он лучше владел собой. Она все еще не привыкла к его комплиментам и каждый раз краснела и терялась, не зная, что ответить. Приходилось маскировать свою растерянность кокетством.

— Итак, ты готова? — спросил Джулио, когда они подошли ко входу в зал.

— Да, готова. Знал бы ты, как я счастлива, что пришла с тобой сюда, на этот бал, — сияя улыбкой, сказала она.

Войдя в зал, они сразу же оказались у всех на виду. Арианна окинула собравшихся взглядом, изображая равнодушие. Ложи и партер были заполнены гостями. Вдоль стен зала стояли ряды кресел, в которых расположились дамы и кавалеры. Над оркестровой ямой возвышался помост, выстланный золотистым бархатом, к которому вела покрытая красным ковром лестница. На помосте разместились в креслах эрцгерцог и его друзья. А за ними, на сцене, помещался оркестр.

Зал был освещен тысячами свечей и украшен многоцветьем дамских нарядов. Одно чудеснее другого мелькали платья из шелка, атласа, бархата, с тончайшими вышивками. Арианна шла под руку с Джулио гордо и грациозно, шла, улыбаясь и шурша своим белым платьем, расшитым золотыми листьями плюща, символа любви, ослепляя белизной плеч, блеском волос и сиянием бриллиантов и сапфиров в медальоне на груди. Она двигалась, ни на ком не задерживая взгляд, но всем улыбаясь. Она чувствовала, что на нее смотрят. Необычайная красота всегда настойчиво привлекает всеобщее внимание.

А кроме того, тут еще всем любопытно посмотреть на молодую жену графа Венозы, на таинственную юную баронессу, завладевшую сердцем графа, очарованного ее портретом. Она знала, что некоторые из гостей, когда она безмятежно проходила мимо, решили, будто молодая графиня нарочно выставляет напоказ упругую грудь, белоснежные плечи, смело обнаженную спину. Но она вовсе и не думала этого делать, не собиралась ни рисоваться, ни проявлять высокомерия. Ей хотелось даже как-то притушить свою красоту хотя бы на время, пока будет идти у всех на виду по залу. Однако все глаза были устремлены на нее.

Стараясь преодолеть собственный страх, желая задобрить всех этих женщин и унять вожделение мужчин, она мягко улыбалась. Вот так, глядя на всех, но почти никого не видя, словно олицетворяя собой блеск бала, она приблизилась к помосту, где находились эрцгерцог Габсбургский и его жена Мария Беатриче д’Эсте. Оказавшись перед царственными особами, графиня опустила глаза и замерла в глубоком поклоне, пока Мария Беатриче не произнесла, обращаясь к графу Венозе:

— Так это и есть прекрасная синьора, о которой говорит весь Милан?

Джулио посторонился, пропуская Арианну.

— Подойдите, графиня. Как же вы молоды! Подойдите ближе, дорогая.

Эрцгерцог тоже приветливо смотрел на нее. Арианна подняла взгляд и похолодела, увидев человека, сидевшего чуть позади правителя Милана и смотревшего на нее широко раскрытыми от изумления глазами. Не может быть! Нет, этого не может быть! Она опустила глаза, решив, что ей, наверное, померещилось. Но сомнение тотчас развеял резкий голос эрцгерцога:

— Маркиз Россоманни, это граф Веноза со своей прелестной супругой, — и, обращаясь к Джулио, добавил: — Граф Веноза, маркиз Россоманни женат на моей кузине, графине Марии Луизе фон Граф-фенберг.

Марио! Марио здесь! У него хватило смелости явиться в Милан, в «Ла Скала», вторгнуться на ее территорию, ворваться в ее жизнь, разрушить ее покой. Какая наглость! Она не знала, что сделать, чтобы не задохнуться от негодования, и в недоумении перевела взгляд на оркестр.

Дирижер задумчиво перелистывал партитуру. Как же легко ему не смотреть вокруг и думать только о своих нотах!

Марио тоже был потрясен. Это она? Неужели она? Нет, не может быть! Определенно, тут всего лишь невероятное сходство. Сколько раз после исчезновения Арианны маркизу казалось, будто он случайно встречает ее. На пыльной дороге в апулийском селении он принимал за нее какую-нибудь молоденькую крестьянку, и на улицах Неаполя тоже. Однажды увидел, как садилась в экипаж какая-то светловолосая синьора, и ему почудилось, будто это она, Арианна.

Маркиза охватило такое неистовое, безумное волнение и он так бешено бросился догонять экипаж, что обратил на себя внимание прохожих. Хорошо, что неподалеку оказался Кафьеро и остановил его.

— Ну что с тобой, Марио? С чего это вдруг ты бросился вслед за молодой графиней Брауншвейг? Ухаживай за ней сколько угодно, но только делай все в рамках приличий, а не так рьяно.

Марио покраснел от стыда. Как он мог принять Брауншвейг за Арианну? Ну что у них общего? Обе блондинки, и только. Может, и сейчас он допускает такую же ошибку? Он должен успокоиться, должен успокоиться, мысленно уговаривал он себя, ведь уже давно у него не было этих галлюцинаций. Именно так называл его видения домашний врач, заставивший пить множество успокоительных настоев помимо обычных кровопусканий. Действительно, галлюцинации постепенно прекратились.

И спустя какое-то время Марио разобрался, что же все-таки с ним происходит. Но что творилось поначалу! Он пережил ужасные дни! Больше месяца до него доходили лишь случайные сведения о ней. Их приносил Анджело, его адъютант. Но ни одного письма, ни одной записки от нее он так и не получил. Потом его перевели на Сицилию. Он много раз писал прямо Арианне, позже падре, даже ее родителям. Ничего, никакого ответа. Он не понимал, что произошло.

Наконец он получил письмо от матери девушки, осторожное, робкое, полное намеков, но не сообщавшее ничего определенного. Сначала он так и не понял, то ли девушка больна, то ли ей пришлось почему-то уехать. Так или иначе, на Тремити ее больше не было. Дошли слухи о каком-то громком скандале — убили какого-то лейтенанта и исчез моряк Сальваторе. Он помнил этого Сальваторе. Моряк всегда находился рядом с Арианной и Мартой. И падре Арнальдо тоже. Мать Марио в письме дала понять, что убийство лейтенанта произошло из-за нее. Вроде бы этот моряк ревновал девушку и убил офицера, который ухаживал за ней. Темная история, бросавшая на Арианну зловещую тень.

Прошло еще немало времени, пока он встретил в Неаполе падре Арнальдо, словно помолодевшего, очень элегантного. Священник весьма туманно поведал ему совсем другую, явно выдуманную историю. Мол, Сальваторе, конечно, горячая голова, но не имеет никакого отношения к убийству. А тем более сама Арианна. Просто девушка поняла, что она неровня маркизу, слишком много препятствий на пути: ее брак со столь знатным юношей, маркизом, единственным наследником одной из самых древних фамилий королевства, невозможен. Она ведь всего лишь простая крестьянка. Кроме того, Арнальдо сказал ей, что Марио обручен с графиней фои Граффенберг.

О, конечно, она плакала, много плакала, но потом образумилась. К тому же ведь он, Марио, не писал ей больше. Ни одного письма. Маркиз исчез, испарился. Что же могла подумать девушка? Тут Марио не выдержал:

— То есть как испарился? Я отправлял ей сотни писем!

Священник, похоже, искренне удивился. Но и он тоже не получил от маркиза ни одного письма. Марио не сомневался, что тут кроется какой-то обман. Но кто подстроил его? Арианна? Нет, она слишком молода и неопытна для таких интриг. Сальваторе? Да этого и представить себе невозможно. Ее воспитательница Марта? Она вряд ли способна на подобное. Оставался только священник. Конечно, это он обманул всех. Марио решил, что Арианна — любовница падре. Он все и придумал! Желая оставить девушку при себе, обманул ее, сказав, что брак маркиза с крестьянкой невозможен. А потом уговорил уехать с ним. И Марио в гневе закричал:

— Куда вы увезли Арианну? Где спрятали ее? Она ваша любовница, ведь так? Признавайтесь!

Но священник оставался невозмутим.

— Нет, — ответил он, — Арианна не была моей любовницей и никогда не будет. Она вышла замуж. За человека, достойного ее. Теперь она вас забыла и счастлива. Поверьте, маркиз, так лучше для вас обоих.

После встречи со священником Марио стал думать, что она просто глупа. Настолько неразумна, что не нашла в себе мужества бороться за свою любовь. И испугалась. Во что бы то ни стало захотела выйти замуж, дабы обрести защиту и опору. Сколько раз по ночам он спрашивал себя, кому же отдал ее в жены этот священник? Какому-нибудь мелкому собственнику в окрестностях или богатому старику, пожелавшему иметь в постели молодую девушку. Марио представил себе Арианну растолстевшей, расплывшейся, подобно крестьянкам, пожалуй, даже с двумя или тремя детьми. И женился на Граффенберг.

Он часто бывал при дворе, вскоре стал полковником. А теперь приехал в Милан. Марио склонился к своей даме:

— Вы не знаете, как зовут молодую супругу графа Венозы?

— Мне кажется, Арианна, — она посоветовалась с соседкой и добавила: — Да, да, Арианна. Это неаполитанская или апулийская баронесса, но не уверена. Не бог весть какое знатное происхождение, но очень мила, не находите?

Это она, она! Значит, старый священник нашел ей достойного мужа! Граф Веноза — очень известная личность, человек без предрассудков, невероятно богат, редкостный знаток искусства. Ай да крестьяночка, далеко пошла!

Арианна была потрясена. Она оперлась на руку Джулио, который повел было ее в зал, к другим гостям. Но эрцгерцог остановил графа:

— Нет, друг мой, ваше место в нашей ложе. Присаживайтесь.

Рядом стояли два свободных кресла, и они заняли их. Справа от нее сидела какая-то раздобревшая дама, а подальше — Марио с молодой женщиной. Но это была не Граффенберг. Все приближенные эрцгерцога образовали полукруг, и Джулио оказался визави с Марио Россоманни.

Граф посмотрел на маркиза, потом на Арианну. Бледная, она держалась с большим напряжением, лицо потемнело от злости. Рано или поздно они должны были встретиться, подумал Джулио. Это было неизбежно.

А молодой человек весьма недурен собой, однако повел себя глупо, на мое счастье. Джулио с гордостью посмотрел на жену. Она с трудом приходила в себя от потрясения. Джулио почувствовал огромную нежность к жене и погладил ее руку:

— Ты довольна, сокровище мое?

— Да, конечно. Спасибо, — она раскрыла веер и стала неторопливо обмахиваться, глядя вдаль. Очень возможно, подумала Арианна, Джулио заметил, как она переменилась в лице, увидел, как побледнела. Нужно уметь контролировать себя, надо поступать как он. Когда-нибудь она научится этому. Она прижала руки к груди.

Все внутри дрожало, как ни старалась она усмирить свое волнение. Надо на чем-то сосредоточить внимание, тогда можно будет немного успокоиться. Нужно забыть про свое тело, внимательно посмотреть на ложу напротив и притвориться, будто отыскиваешь знакомых. Надо все сделать именно так, дрожа говорила она себе.

Она почувствовала, как пальцы Джулио сжимают ее руку. Не глядя на него, ответила ему таким же пожатием и обвела взглядом ложи. Она не решалась взглянуть на своего мужа, боялась, что расплачется, словно девочка, и посмотрела на окружавших эрцгерцога гостей. Прежде всего на даму, сидевшую рядом с Марио.

Вспомнила, что это молодая графиня Шробер, подруга эрцгерцога, потом мельком взглянула на Марио. И заметила, что он пристально смотрит на нее. Его взгляд выражал удивление и в то же время ледяную холодность. Неожиданно i рафии я Шробер пришла на помощь.

— Какое великолепное украшение, графиня, просто восхитительное! — сказала она с ярко выраженным немецким акцентом, наклоняясь, чтобы рассмотреть медальон. — Судя по всему, вешь очень старинная.

— Да-да, очень старинная, графиня. Я очень люблю этот медальон, — наконец-то нашлось спасение от безумной дрожи, охватившей ее. — Я получила его в подарок от моей бабушки. А муж так мил и щедр, что украсил его бриллиантами и сапфирами.

— Просто очаровательная вещь, — еще раз похвалила Шробер, обращаясь к Джулио. — Великолепно исполнена, в современной манере. Да что я говорю, вы ведь знаток искусства, так что, вполне естественно, из медальона мог получиться только шедевр.

— Я лишь указал, что, как мне кажется, стоило бы сделать, а мой ювелир действительно молодец, — усмехнулся Джулио. — Он немало постарался, чтобы подчеркнуть красоту такой необыкновенной драгоценности. Представляете, это печать лангобардской королевы Гунтруды. Относится к восьмому веку. Арианна никогда не расстается с нею. Это ее талисман.

— Да, — с улыбкой подтвердила Арианна, — это мой амулет.

Между тем музыканты у них за спиной начали настраивать инструменты. Вскоре дирижер легко постучал палочкой по пульту, привлекая внимание оркестрантов. В зале воцарилась тишина, и звуки вальса заполнили театр. Эрцгерцог поднялся, взял за руку свою жену и изящно провел ее на середину зала. Он открыл бал.

Другие пары еще не решались выйти в центр. Все смотрели на эрцгерцога и избранных гостей, сидевших на возвышении. Именно они должны в первую очередь последовать примеру правителя. Арианна почувствовала, что Джулио берет ее за руку. Она поднялась, граф вывел ее в центр зала и вступил в танец рядом с эрцгерцогом.

Марио точно так же вывел свою даму, графиню фон Шробер.

И только тогда к ним присоединились другие пары. Что за чудный вальс, подумала Арианна словно в каком-то тумане, обняла мужа, закрыла глаза и отдалась во власть танца. Было что-то захватывающее в чудесной мелодии и в опьяняющей любви, которую Джулио стремился передать жене, увлекая ее в водоворот танцующих пар. Его искреннее чувство усиливало ее возбуждение, доводя до неистовства.

— Что случилось? — спросил Джулио.

Она посмотрела на него полными слез глазами. Как она могла объяснить, почему так резко от трепетной радости и веселья к гневному, мучительному волнению изменилось ее настроение? Она ничего не смогла ответить мужу. Только покачала головой. Но Джулио и не настаивал.

— Ты восхитительна, когда так взволнована. В твоих глазах, полных слез, еще больше цвета морской волны.

Вместо ответа она всем телом прильнула к мужу, прижалась щекой и шепнула на ухо:

— Мне повезло, дорогой, мне повезло, что рядом со мной такой человек, как ты.

Джулио слегка отстранил ее, желая заглянуть в лицо.

— Но что случилось, дорогая? Ты впервые делаешь мне подобное признание, впервые говоришь слова, которых я ждал так давно. Нужно ли мне теперь чего-то опасаться?

Она не в силах была вымолвить ни звука, еще немного, — и слезы ручьем хлынут из ее глаз. Она только покачала головой и крепче прильнула к нему. Джулио обнял жену и, покачивая, повел в вальсе. А она уже ничего не видела вокруг, все смешалось в одно яркое пятно: огни свечей, позолота лож, блестящие наряды дам и их ослепительные улыбки. И в пьянящем вихре вальса, в водовороте красок и музыки ей удалось проглотить комок, стоявший в горле, сдержать рыдания и найти силы овладеть собой.

Когда танец закончился, она, гордо выпрямив стан и высоко подняв голову, проследовала рядом с Джулио на свое место.

Марио, опускаясь в кресло, бросил на нее презрительный взгляд. Арианна резко отвернулась от него. Вскинула голову и принялась обмахиваться веером. Она кипела гневом. Какой наглец! Как он смеет смотреть на нее вот так после своего поступка? Мало того что бросил ее, больную, и скрылся, не сказав ни слова, не прислав ни единого письма, теперь явился сюда, полный желчи, и еще смеет обливать ее презрением. Какой негодяй!

Он разозлился, узнав, что она стала графиней Веноза, а не вышла замуж за рыбака на Тремити или крестьянина с побережья. Именно этого он не может пережить. Он, неаполитанский маркиз, который не смог опуститься до женитьбы на девушке из низшего сословия. Проклятый аристократ, проклятый!

Впредь она не удостоит его даже взглядом, а подойдет к ней и пригласит на танец — откажет ему, пусть даже ценой громкого скандала. Но очень скоро она поняла, что сделать это будет не так-то просто. Когда оркестр заиграл прелестную мазурку, эрцгерцог поднялся и пошел танцевать с графиней Шробер, а Марио предложил руку принцессе. В следующем танце мужчины снова обменяются дамами, и ей придется танцевать с Марио.

Арианна почувствовала, как у нее закружилась голова, и испугалась, что потеряет сознание. Она заметила, как Джулио не спускает с нее глаз. Нет, она не может упасть в обморок, она не должна доставить такое удовольствие этому мерзавцу! Никогда!

Если протокол заставит танцевать с ним, она все время будет думать о Джулио и смотреть только на мужа. Танцуя с принцессой, Марио не отрывал взгляда от Арианны. Лицо у нее было злое. «Ненавидит меня, — подумал он. — Ненавидит, потому что я раскрыл ее проделки вместе с этим священником, разоблачил их обман. А они определенно стали любовниками».

Как жаль, что Марио гость эрцгерцога. В Неаполе он устроил бы ей грандиозный скандал, такой скандал, что вынудил бы вмешаться этого чичисбея, ее мужа, и заставил бы вызвать его на дуэль. Мысль о поединке несколько успокоила маркиза. Он знал, что ему нет равных в фехтовании и в стрельбе из пистолета. Этот Веноза может считать себя уже покойником, а Арианна — вдовой.

Он с удовольствием представил во всех подробностях будущую дуэль — вот где он совершит свою кровавую месть.

Но тут его отвлек голос принцессы:

— Как поживает ваша жена, маркиз? Знаете, я помню Марию Луизу еще маленькой, пятилетней девочкой, в Вене. Вы бы видели, какой это был очаровательный ребенок! Умница и к тому же хитра, знаете ли, помимо огромных глаз ее отличает еще и превосходный ум. Вам очень повезло, что вы женились на ней… Знаете ли, мой отец, а он серьезно занимался историей, утверждает, что Россоманни — сподвижники Альтавиллы и из Нормандии вступили вместе с ним в Италию. А вы же родом из Мельфи, не так ли?

— Да, принцесса, мои предки жили в Мельфи вместе с монархами, потом их наградили ленным владением[54] в Апричене.

— Мне не довелось побывать в Апулии, но, должно быть, там изумительные места. Знаете ли, мы большие друзья с герцогом Сан-Северо. Возможно, когда-нибудь и я посещу эти места.

— Мы с матерью будем счастливы видеть вас, ваше высочество, — радужно улыбнулся Марио. — Самый прекрасный цветок появится под солнцем Апулии.

На следующий танец Арианне действительно пришлось выйти в паре с Марио.

Она поднялась, не глядя на маркиза, взяла предложенную ей руку и, пунцовая от гнева, позволила проводить себя в центр зала.

Злость захлестывала ее до такой степени, что внутри все дрожало.

— Поздравляю вас, графиня Веноза, вы сделали неплохую партию. Хорошо устроились, — заговорил Марио.

Графиня молчала.

— Вы оказались очень ловкой особой, никогда бы не подумал, — продолжал маркиз, с презрением глядя на нее.

Она не хотела отвечать ему, но не сдержалась:

— В сущности, вас удивляет только то, что нашелся аристократ, у которого хватило смелости жениться на девушке из народа. Не все знатные господа подлецы.

— И не все импотенты.

— Что вы хотите сказать? — взорвалась Арианна, с ненавистью глядя на маркиза.

— Ничего, ровным счетом ничего. Вам это должно быть лучше известно, чем мне, — ответил Марио.

— На что вы намекаете? Что это еще такое? Кого вы имеете в виду? Боже мой, какой же вы презренный человек!

— Кстати, о Боге. Как поживает ваш священник, графиня Веноза?

— Какой священник?

— Не притворяйтесь святошей. Тот, с которым вы жили на Тремити.

— Падре Арнальдо? Но я жила не с ним, а со своими родителями… Какой же вы гнусный человек! Это же наговор! Вы отвратительны! Явились сюда обливать меня грязью! Почему вы не в Неаполе? Почему не исчезли с глаз моих навсегда?

— Кто бы это говорил! Вот вы действительно умеете мастерски исчезать! Ваш план давно заготовлен, не так ли? С этим, как его прикажете называть? С вашим прелатом, вашим любовником, вашим… — Марио слепил гнев, но он почувствовал, что Арианна вот-вот разразится рыданиями. Он охотно довел бы ее до слез и заставил бы убежать из зала, но вовремя спохватился, поняв, какой скандал может спровоцировать.

Арианна принялась отчаянно искать глазами Джулио. Муж оказался поблизости, спокойный и улыбающийся. Он ободряюще кивнул ей, потом указал глазами на Марио, покачал головой и наконец подмигнул. Мимика и жесты Джулио были более чем красноречивы. «Да-да, я здесь, я рядом, — хотел сказать он, — не волнуйся, это же сумасшедший, но мы с тобой всё понимаем, и не нужно ничего бояться».

Когда Джулио и Шробер, вальсируя, отдалились, Марио и Арианна сумели взять себя в руки. Она, однако, решила не отпускать Марио, не кольнув его хотя бы раз как следует. Ах, будь у нее опыт Шробер! Или появилась бы возможность попросить совета у принцессы! Нет, она должна все решать сама. Этот человек — подлец! У него не хватило смелости жениться на ней, он подчинился настояниям матери, воле королевы и всех аристократов, окружавших его.

— Знаете, маркиз, — спокойно сказала графиня, — здесь, в Милане, я осознала, почему во Франции произошла революция, поняла, кто на самом деле виновен в казни королевы и короля.

— Ах вот как, вы, значит, пополнили свое образование? Так кто же?

— Аристократы, ослепленные гордостью, заботившиеся только о своих кастовых привилегиях, бессильные что-либо решать, не способные действовать, не умеющие чувствовать. Бесхребетные, впавшие в детство, черствые аристократы, такие же ничтожества, как вы.

Танец окончился.

Марио, не ожидавший столь решительного нападения, был ошеломлен. Арианна воспользовалась его растерянностью, высвободилась из объятий и стремительно направилась к мужу. Джулио шел ей навстречу вместе с графиней Шробер, продолжая оживленный разговор. Извинившись перед нею, он заботливо обратился к жене:

— Ты хорошо себя чувствуешь, мое сокровище?

— Я немного устала.

— Графиня, наша Арианна недавно стала мамой и еще не совсем окрепла. Как вы считаете, простим ее?

— Моя дорогая, поскорее присядьте сюда, отдохните, — предложила Шробер, дружески беря графиню под руку. — Идите ко мне! Мы, женщины, должны помогать друг другу в этом мире неистовых и грубых мужчин.

Когда все разошлись по своим местам, Арианна заметила, что Марио нет в ложе эрцгерцога. Она опустилась в кресло и поискала его глазами. Молодой маркиз разговаривал с графиней Сербеллони.

Теперь публика разошлась по всему залу. Протокольная часть завершена, каждый мог располагаться, где хотел. Арианна обратилась к мужу.

— Не оставляй меня одну, — шепнула она ему. — Никогда.

ИНТЕРМЕЦЦО

На другой день после встречи с Виргилией со мной произошла глупая история.

Вернувшись в гостиницу, я долго не могла уснуть. Ее рассказ перенес меня далеко от Тремити, вернул в Милан, где я прожила большую часть жизни.

Разрушилась чудесная атмосфера отдыха. Я вспомнила про все свои служебные дела, прерванные из-за отпуска, про тягостную историю с моим немецким издателем. Как всегда, одна неприятность словно напоминала о другой, всплыли и все прочие огорчения, разочарования и досадные мелочи, навалившиеся на меня в последнее время. Я чувствовала себя очень усталой.

День выдался жаркий; гуляя, я спустилась в бухту на южном побережье Сан-Домино, и на обратном пути в гору совсем измучилась. Я наспех перекусила и ушла в свою комнату, собираясь отдохнуть. Но едва я уснула, как меня разбудили женские голоса.

Еще вчера в соседнем номере жили две американки — полные приветливые дамы. Они уехали, и там появились какие-то другие женщины. Они оживленно болтали. Я различала только отдельные фразы. У одной голос был высокий и резкий, у другой — низкий и глухой. Отчетливо слышались лишь отдельные восклицания первой, а вторая все время что-то нудно бубнила. Они обсуждали жениха чьей-то дочери. Высокое сопрано подробно; до мелочей перечисляло все его недостатки. Другой голос выставлял свои соображения, подливая масла в огонь. Женщины громко разговаривали у самого моего окна, и я рассердилась — в таких условиях невозможно отдохнуть!

Я всегда терпеть не могла наглецов, которые не считаются с удобствами других людей и не замечают чужих проблем. Ну, к примеру, стараются обогнать тебя на машине, чтобы занять присмотренное тобою на стоянке место. Ненавижу и себялюбцев, что беспардонно сигналят клаксоном, оповещая весь мир о своем существовании. Мои соседки принадлежали к той же категории — самые настоящие эгоистки. Разве не знали они, что люди здесь в два часа дня ложатся отдохнуть? Неужели не понимали, что живут в гостинице, где самое дорогое — тишина? Хотела было позвонить хозяину и попросить его вмешаться, но подумала, что он тоже, наверное, отдыхает в этот час.

Я набралась смелости, открыла окно и выглянула на террасу. Молча с укором посмотрев на женщин, я захлопнула ставни. Соседки перестали разговаривать и ушли в свою комнату. Я легла, и только уснула, как вдруг они снова разбудили меня громким смехом. Вне себя от возмущения, я выскочила на террасу. Они преспокойно расположились, обнаженные, в шезлонгах и загорали. Увидев их бесформенные голые тела, я разозлилась еще больше.

— Пожалуйста, разговаривайте потише, — сухо произнесла я, — я отдыхаю.

— Ну и отдыхайте себе на здоровье, — ответила мне обладательница резкого голоса. — Вы нам не мешаете!

Я вскипела негодованием и высказала все, что думаю о них. До драки дело не дошло, но мы обменялись всеми самыми ядовитыми фразами, какие только могли придумать. Мы орали друг на друга, разбудив всю гостиницу. Под конец я громко хлопнула дверью и упала на кровать, задыхаясь в приступе неистовой ярости. Женщины перестали разговаривать, но возбуждение мое оказалось, видимо, таким сильным, что уснуть я уже не смогла. Встала и ушла из номера, а позднее, увидев хозяина, пожаловалась ему, и он пообещал поговорить с ними.

Мое самолюбие было удовлетворено. Вечером я увидела соседок за ужином. Они сидели за соседним столиком и притворились, будто не замечают меня.

К Виргилии я пришла уже в нормальном состоянии, но в глубине души что-то еще свербело: мучила какая-то опустошенность и острое недовольство собой.

Виргилия пристально посмотрела на меня.

— Что случилось? Поругалась с кем-то?

Меня поражала ее способность угадывать чужие мысли, она всегда безошибочно определяла, что я делала.

— Действительно, поругалась с соседками. А вы откуда знаете?

— Поняла по твоему виду. Гнев оставляет на лице неизгладимый отпечаток. Совсем иные следы возникают от страха или усталости. Когда человек ругается, он так распален и возбужден, словно с кем-то физически борется. И взгляд у него тупой, как у человека, который не соображает, что творит.

— Утром я проснулась в дурном настроении, — объяснила я, — после вашего вчерашнего рассказа.

— Мой рассказ вернул тебя в привычный мир, и ты с удовольствием окунулась в него. Тебе хотелось побушевать, и ты спровоцировала людей на скандал.

— И не думала, уверяю вас!

Мне хотелось оправдаться перед Виргилией, и я коротко рассказала о случившемся в гостинице.

— Вот видишь, ты сама вызвала их на ссору, — сказала Виргилия. — Когда выглянула на террасу, следовало вежливо попросить женщин помолчать, объяснить, что тебе нездоровится. Они уважили бы твою просьбу. А ты лишь смерила их надменным взглядом, тем самым только озлобив. И они отомстили тебе. Ссора, как и война, похожа на западню, она колдовски заманивает нас в ловушку и становится преградой на пути к нашей цели.

— Почему вы так говорите, Виргилия? Как вас понимать?

— Я наблюдала за тобой на празднике, когда, восхищаясь фейерверком, ты смотрела, как взлетали и падали искры. Божественные искры — это души людей, рассыпанные во Вселенной. И они должны вернуться к Нему, к Его небесному простору. Вот таков наш путь. И наша цель.

— И тут неизменны какие-то препятствия, которые с помощью колдовства держат нас в плену, мешают нашему устремлению к Всевышнему, не так ли? — поинтересовалась я.

— Наше тело тоже колдовство, и жизнь — колдовство. Каждая божественная искра не однажды проникает в наше тело, переходя в разные жизни. Так произошло и с тобой. Подумай, чего ради я провожу ночи напролет, рассказывая тебе историю женщины, которая жила два столетия тому назад? Чтобы ты потом тратила время на ссоры со своими соседками? Затевала эту жалкую личную войну?

— Виргилия, — взмолилась я, — не понимаю, в самом деле не понимаю, какая связь между тем, что вы рассказываете, и моей собственной жизнью, моей дочерью, моей судьбой. Почему прямо не объясните?

Виргилия строго посмотрела на меня:

— Но я говорю совершенно ясно, я сообщаю тебе все, что можно сказать, А ты должна лишь осмыслить сказанное.

Удрученная и растерянная, я нерешительно опустилась в плетеное кресло и закрыла глаза. Как чудесно!

Я опять слышала голос Виргилии. Она продолжала свой рассказ.

ШЕСТАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В ПАЛЕРМО

Неаполитанский военный флот горел в столичном порту. Языки пламени взвивались по пеньковым тросам и взлетали вверх по парусам. Едкий дым окутывал палубы, вырывался с бортов, опускался к воде, куда падали горящие обломки и бочки со смолой, стелился над вылившимся в море мазутом. Корабли горели в окружении лодок, заполненных моряками и рыбаками, с болью в сердце смотревшими на пожар — смотревшими, как пылает среди бела дня великолепный неаполитанский флот, хотя поблизости и в помине не было никакого врага.

Его подожгли англичане. Союзники англичане. По причине отнюдь не убедительной для потрясенных донельзя людей. А она состояла в том, что с суши к Неаполю приближались французские войска. Поэтому Нельсон[55] и приказал уничтожить почти весь флот. Дабы он не попал в руки врага.

Только нескольким кораблям, в том числе «Самниту», флагману под командованием старого адмирала Франческо Караччоло[56], разрешили уйти в Палермо, куда поспешно удалился на своем грозном «Авангарде» и сам Нельсон. На нем спаслись также король, королева, знать, самая близкая к короне, и, разумеется, премьер-министр Эктон и супруги Гамильтон.

Глаза Марио покраснели от дыма и слез. Он, человек военный, конечно, не имеет права распускать нюни. Но когда «Самнит» вышел из порта и Марио увидел, как скрывается за горизонтом Неаполь, то почувствовал, что теряет нечто очень дорогое. Неаполь стал для него необыкновенным городом, который он покидал теперь как рядовой солдат, не будучи в силах сделать что-либо для его защиты. Прежде маркиз никогда не замечал, как любит этот город, как много он значит для него, да и не только Неаполь, а, наверное, весь полуостров, вся Южная Италия, и его родная Апулия прежде всего. Раньше у Марио не находилось времени хорошенько поразмыслить об этом.

Его захватил водоворот этой невероятной войны: победное наступление на Рим и позорное отступление. Маркиз прибыл в Неаполь вместе с отступающими войсками, с потоком нищих и рабочих, не желавших допустить вступления французов в Неаполь и грудью вставших на защиту родного города. Под грохот барабанов они волокли пушки, тянули ящики с амуницией.

Откуда знали они, где находится враг?

Марио не понимал этого.

Кто командовал ими?

Казалось, никто не отдавал никаких приказов.

И все происходило как в муравейнике, где каждое насекомое точно знает, что ему делать. Странная это оказалась война. Говорили, будто она началась случайно из-за устроенного королевой заговора. После гибели на гильотине своей сестры Марии Антуанетты неаполитанская королева Каролина словно с ума сошла. Она поставила цель во что бы то ни стало отомстить французам. И воспользовавшись уничтожением флота Наполеона при Абукире, договорилась с Нельсоном, что он поможет ей изгнать французов из Рима и возвратить город папе. Но король решил посоветоваться с австрийским императором. И тогда королева заплатила тысячу дукатов курьеру за то, чтобы он доставил ответное письмо императора ей, а не мужу.

Марио помнил, как ему тайно рассказал об этой интриге маркиз Карапелли, когда они гуляли по королевскому парку, опасаясь посторонних ушей.

— Королева поступила весьма и весьма неосмотрительно, — почти шепотом говорил старый маркиз. — Она вскрыла письмо в присутствии лорда Эктона. Они вместе зачеркнули слова императора, советовавшего не предпринимать никакого похода. Потом при помощи умельца подделали почерк и вписали новый текст, подтверждающий согласие монарха начать войну. Так что в письме, которое получил король, подлинной осталась лишь подпись императора. Так мы и ввязались в войну с французами. Начало ее, как видите, весьма предосудительно.

Но достойно порицания и все остальное, подумал Марио. Командующим армией союзников был назначен австриец Мак, а его помощниками — генералы Так и Пак, и народ тотчас придумал речевку: «Слава Маку, Таку и Паку, что в Неаполе сделали каку!» Марио заметил, что невольно улыбается.

Неаполитанская армия по численности в три раза превышала французскую. Но командующий разделил ее на три части, и каждая оказалась слабее противника. В результате войска потерпели поражение. Впрочем, поражение ли это? А состоялось ли вообще какое-либо сражение?

Марио удивился, при всей путанице и сумятице он никогда прежде не видел происходящее так ясно, как теперь. Раньше он, помнится, кипел, протестовал. А сейчас, осмыслив все события в целом, он по-другому увидел их — гротеск, да и только! Нет, неаполитанская армия не терпела никакого поражения — она просто сдалась на милость неприятеля.

Одна за другой без всякого сопротивления сдавались крепости. Командующие поднимали руки. Казалось, они только и ждали возможности сдаться. И поступали так потому, что одни стояли на стороне противника, а другие считали себя якобинцами, третьи, хоть и не были якобинцами, сдавались потому, что им словно бы надоел король и они мечтали только об одном — чтобы их оставили в покое!

Зато сопротивлялся народ. Города Абруцци и соседних областей превратились в крепости. Простые люди вооружались против французов старыми охотничьими ружьями, шпагами, пиками, серпами, складными ножами и даже вилами. Сражались в Борго Велино, Читтадукале, Антродоко, Акуиле, Пеполи и самым отчаянным образом — в Неаполе.

Сколько невозвратных потерь понесла армия? Лишь несколько сотен. А жителей погибли тысячи, многие тысячи. Но сопротивление французам продолжалось, не ослабевая ни на час.

Марио утер глаза платком. Все было поставлено с ног на голову. Народ взял на свои плечи то, что надлежало совершить армии, а армия делала то, что должен был делать народ. А зачем сам он плывет на этом корабле? Он же солдат. Почему не остался со своим народом? Почему отправился вслед за двором? Не из страха же, разумеется. И не за своей женой. Он может преспокойно обойтись без нее, а она — без него. Она вышла замуж за его титул. Он удирает из-за лени и глупости. И ведь он уже не впервые безвольно следует за событиями.

Он женился на Марии Луизе из политических соображений. Или, быть может, ради того лишь, чтобы забыть Арианну, эту гадкую лгунью! Как он ненавидит ее! Он вдруг заметил, что до боли вцепился в ванты. Разжал пальцы и усмехнулся. Нужно вычеркнуть ее из памяти, только тогда он сможет действовать и думать как мужчина.

Он осмотрелся. Неаполь уже исчезал в дымке. Справа оставался остров Капри. Слева на горизонте виднелись берег Сорренто и гора Фанто. Впереди по курсу — волны. Марио почувствовал усталость. Направился было вниз, в каюту, и увидел на полубаке адмирала Караччоло, который приветливо махнул ему рукой. Марио так же ответил на приветствие и спустился по трапу.

* * *

«Самнит» прибыл в Палермо, счастливо избежав ужасной бури, едва не потопившей «Авангард» адмирала Нельсона, на котором находились король, королева, Матильда и Мария Луиза фон Граффенберг. Марио вспомнил, что королева собственноручно составляла список пассажиров, которые могли подняться на борт «Авангарда», и позаботилась о своей подруге и ее дочери, но, конечно, не о каком-то апулийском маркизе, который никогда не вызывал у нее симпатии.

Караччоло, лучше Нельсона знавший этот маршрут, поскольку проходил его сотни раз, не вышел в открытое море, а обогнул Усти-ку, укрывшись таким образом от бешеного ветра.

Марио вспомнил, как прибыл в Палермо «Авангард» с изодранными парусами, как после шторма весь королевский двор находился в полнейшей прострации. Ночью у принца Альберто, которому было всего шесть с половиной лет, вдруг начались судороги, и он скончался на руках Эммы Гамильтон. Корабль пришел в Палермо с маленьким покойником на борту. Разумеется, без пушечного салюта. Одна только Эмма Гамильтон отлично владела собой с чисто английским хладнокровием.

Палермо встретил их холодом, даже снегом.

Сначала Марио с остатками своего гарнизона оставался в окрестностях Багерии, а потом отправился к жене в небольшой, плохо отапливаемый особняк неподалеку от палаццо Колли — временной резиденции двора. Король, обвинивший жену в поражении, пытался отстраниться от нее. И королева еще более сблизилась с Эммой Гамильтон и Нельсоном, расположившимися в палаццо Пелагония. Обе Граффенберг, естественно, почти все время находились при королеве, утешая ее и терпеливо выслушивая горячечные рассуждения о мести, которую она вынашивала.

Павший духом Марио чувствовал себя униженным и одиноким. Он медленно поднялся по широкой беломраморной лестнице. В дверях стояли часовые в светлых мундирах. Они ничего не спросили у него, и маркиз направился в апартаменты своей жёны.

Марио застал жену в небольшой гостиной, отделанной в стиле рококо. В комнате больше никого не было, но чувствовался какой-то чужой запах. Должно быть, отсюда только что вышла подруга. Мария Луиза сидела перед большим зеркалом и наклеивала на щеки мушки. Мода на них давно прошла, но его жена все еще придерживалась ее. Наверное, потому что подражала матери.

Маркиз посмотрел на жену и еще раз убедился, что нисколько не любит ее, не испытывает к ней никаких чувств. Даже желания нет, осталась только привычка к этой высокой женщине с холеной кожей, с розовыми от природы щеками. Здоровая женщина, крепкая. Уверенная в себе. Вся в мать, подумал Марио. Каждый раз, глядя на нее, он видел старую Граффенберг, высокую, внушительную старуху, надменную, немного глуповатую. Однако преданную. Да, Граффенберг оставалась преданной королеве. Как собака своему хозяину. Она была не советницей королевы, а всего лишь ее эхом. Что бы ни подумала ее величество, то же самое тотчас думала и Граффенберг. А потом сообщала высочайшее мнение своей дочери. Так что существовал как бы канал прямой связи от короны к нему, Марио. Канал, который функционировал только в одном направлении — сверху вниз.

Марио почувствовал сильнейшую досаду. И все же она оставалась его женой, никуда не денешься. Ну как ей не надоело слушать одну только мать! Как могла она внимать только тому, что говорилось в англо-австрийских кругах? Столько лет прожила в Неаполе, но ничего, совершенно ничего не постигла, подумал он, и никого не поняла. Даже его. И теперь оказалась вот тут, на Сицилии, в городе, который так же далек от нее, как Африка. Потерпеть поражение, находиться в опасном окружении, которому нельзя доверять. — асе это ему понятно, как понятно и одиночество королевы, а также его теши. Всем им невероятно страшно.

В молодые годы королева слыла чистосердечной женщиной. Хотела записаться в масонскую ложу. Но ее идеалы просветительства развеяли Французская революция и жестокая казнь сестры Марии Антуанетты. С тех пор словно ураган пронесся над ней, над двором, над королевством.

Марио вздрогнул — жена с удивлением уставилась на него.

— Что с тобой? — встревожилась она. — На тебе лица нет.

— Я размышлял о тебе и твоей матери, — ответил маркиз, усаживаясь в причудливое кресло и закидывая ногу на ногу. — Думаю, что вы чувствуете себя тут одиноко и в опасности, — он проговорил это без какой-либо язвительности, а только с печалью в голосе.

— Но у нас есть для этого основания, тебе не кажется? — заметила Мария Луиза, продолжая заниматься макияжем — неторопливо, тщательно. Она прихорашивалась, конечно, не для него, не ощущалось в ее движениях оживленности и волнения влюбленной женщины, которая беспокоится, как бы не показаться своему мужу недостаточно привлекательной. А вот он зачем пришел сюда, в ее комнату?

— У нас у всех есть основания чувствовать себя здесь одиноко. Мы остались один на один с врагом, который сильнее нас.

— Это неправда, что французы сильнее нас!

— Кто бы это говорил! — с раздражением заметил Марио.

— Это я тебе заявляю. Адмирал Нельсон вскоре выступит в поход на Неаполь. Туда прибывает русский десант под командованием Суворова. Он высадится в Апулии, и французы будут изгнаны. Тогда мы вернемся в Неаполь и всех перевешаем.

— Мария Луиза, прошу тебя, оставь эти бредни. Давай попытаемся лучше как-то иначе наладить нашу жизнь. Нельсон, это уж точно, со своим флотом помешает французам высадиться в Сицилии. Мы в надежном укрытии.

— Выходит, и ты уже попятился, да? — произнесла Мария Луиза, оборачиваясь к мужу. — И ты отступил, как все неаполитанцы?

— Что ты хочешь этим сказать, Мария Луиза?

— То, что сказала. Ты тоже, как все, думаешь только о собственном покое и хочешь бросить королеву на произвол этих canaille[57], — Мария Луиза решительно поднялась и принялась ходить по комнате, иногда останавливаясь и трогая то кресло, то балдахин над кроватью, то оконные занавеси. Она проделывала все это с явным недовольством. Ничто в комнате не устраивало ее.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул Марио, тоже поднимаясь с кресла. — Видишь ли, мы не во Франции. Здесь нет canaille, а есть народ, который стоит за короля и королеву, — Марио постарался успокоить жену, голос его звучал дружески.

Но она вдруг закричала:

— Помолчи!

Ее грубый приказ прозвучал, словно неожиданная пощечина. Он никогда бы и не подумал, что эта глупая кукла способна дойти до такого взрыва. Подобным тоном говорить с ним! Так, возможно, могли разговаривать друг с другом разве что старые супруги, но молодые, недавно поженившиеся люди — это уж слишком! Даже его собственная мать никогда не приказывала: «Помолчи!» ни мужу-маркизу, ни своему сыну. Его мать — деспот по натуре, но и она все же употребляла более соответствующие своему положению выражения. С ним она тоже бывала иной раз тверда, иногда ласкова, но никогда не позволяла себе грубить. А Мария Луиза сейчас вела себя, словно деревенская баба.

Марио хотел было сказать жене: «Сама помолчи! Так ты можешь обращаться к матери или к своей горничной. Со мной никто никогда не разговаривал таким тоном. И ты должна бы уже понять это. Но ты не знаешь меня и знать не желаешь, и нам не о чем больше говорить». А потом следовало бы выйти из ее спальни, хлопнув дверью. Но она ведь до такой степени глупа, что даже не поймет его поведения. Она побежит в слезах к королеве, и обстановка накалится еще больше. Нет, сейчас поступать так, как ему хочется, не стоит. Марио опять опустился в кресло и, снисходительно посмотрев на жену, спросил:

— Почему?

— Помолчи! Ты же знаешь, что все обстоит совсем не так! И отлично понимаешь, что весь этот сброд только и ждет случая уничтожить нас всех, гильотинировать. И ты заодно с ними.

— Но твои слова лишены всякого смысла. Кто тебе внушил подобную чушь? Твоя мать? Королева? Мария Луиза, поверь, я видел своими собственными глазами, клянусь тебе! Сдавались генералы, коменданты крепостей, аристократы. А народ, чернь, напротив, никогда не шли на поклон к французам. Простые люди сражались за короля, тысячи итальянцев погибали за него.

— Не верю. Эмма сказала, что еще в Неаполе чернь хотела убить короля.

— Может, кто-нибудь и хотел это сделать, но, конечно же, не народ. Короля любят, ты себе и представить не можешь как. И даже королеву…

— Что значит — даже королеву? Чем, интересно знать, она не угодила? Отчего вы все так ненавидите ее?

— Я совсем не против королевы, с чего бы мне ненавидеть ее? Я сражался за нее. Я только утверждаю, что и народ ее любит.

— Это неправда. Народ ненавидит королеву. Сочиняет про нее свои ужасные песенки.

— Так уж устроены неаполитанцы. Они всегда всех высмеивают. Но это вовсе не означает, что они ненавидят тех, над кем смеются. Постарайся понять их. Думаю, королева напрасно доверилась одним англичанам. Лорд Эктон, супруги Гамильтон, Нельсон — всемогущи. Что они ни подумают — закон для всех. Боже, если бы вы захотели понять, что происходит на самом деле! У нас все совсем не так, как во Франции. У нас все наоборот. Во Франции народ ненавидел короля. Здесь его любят. Во Франции народ сражался против короля. Здесь борются за него. Единственные друзья короля и королевы — это неаполитанцы. Я бы положился скорее на них, чем на самого императора.

— Не хочу и слушать тебя! Не хочу больше слушать! Ты лжешь, ты никогда не говоришь правду! Ты как Караччоло, как все остальные! — и глухим от слез голосом она добавила: — Зачем только я вышла за тебя замуж? Зачем, если ты даже не можешь защитить меня?

Марио поспешил к ней, обнял:

— Ну ладно, Мария Луиза, не надо плакать. Черт возьми, не будем преувеличивать. Разве я не с тобой? Уверяю тебя, ну посмотри на меня, я готов умереть за моего короля и мою королеву. Я верный подданный и преданный муж.

* * *

Утром Марио проснулся в плохом настроении. И адъютант Анджело только ухудшил его, принеся плохую весть. Адмирал Карач-чоло покинул Палермо. Единственный человек при дворе, с которым Марио охотно разговаривал. Оставался еще король. Но Фердинанд по-прежнему был чересчур занят любимым делом — охотой. Казалось, он превосходно чувствует себя в этой провинции своего королевства, где никогда не бывал прежде. Тут нашлось немало богатых любителей праздновать и развлекаться, а также знатоков охотничьих секретов. Однако Марио не любил охотиться, а праздники его раздражали. Сейчас не до веселья, ведь королевство в опасности.

Мария Луиза спала в своей комнате. Он и не подумал будить ее. Ему нечего было сказать жене. Он молча спустился во двор, взял лошадь и выехал за город. Может, прогулка верхом снимет нервное напряжение, подумал он, хоть на несколько часов освободит от лицезрения проклятых ленивцев.

Золотая котловина очаровала его — необычайно плодородная, с пышной разнообразной растительностью долина. Тропинка, по которой он ехал, вела мимо полей с превосходным урожаем, мимо оливковых рощ, по каменистой почве выходила к зарослям смоковницы и подводила к небольшому озеру, обрамленному стреловидными листьями папируса. Особенно нравился маркизу подъем к селению Монреале по крутой дороге, серпантином обвивавшей гору, откуда открывался чудесный вид на Палермо и Монте Пеллегрино.

Совсем незаметно Марио подъехал к средневековому городку. Простые низкие здания соседствовали с внушительным романским собором. Марио вошел в необычайно красивый монастырский дворик. Монахи, уже привыкшие к его молчаливому появлению тут, почтительно приветствовали посетителя и исчезли, оставив дверь приоткрытой, чтобы он мог уйти, когда захочет, никого не беспокоя.

Марио прошел по галерее, с восторгом оглядывая все вокруг. Дворик восхищал его, хотя он бывал здесь уже не раз. Он не мог понять, что так влекло его сюда — простота, в которой таилась огромная сила, или какая-то загадочная нежность, смягчающая душу. Маркиз присел на невысокую каменную ограду, украшенную тонкими витыми с позолотой колоннами, и невольно предался размышлениям. Подумал о далеком времени, когда много веков назад Сицилию покорили норманны.

Красота острова побудила императора Рожера основать здесь столицу своей империи. Было что-то общее между этой землей и его родиной, думал Марио. В Апулии также остались следы тех времен. Кастель дель Монте всегда производил на него неизгладимое впечатление. Простота архитектуры, ощущение силы и таланта, слитые воедино, — вот что такое Кастель дель Монте. Но почему Монреале, загадочный, по-восточному витиеватый, напоминал ему Апулию? Марио не раз задавался таким вопросом, но обычно почти сразу же забывал о нем. А сегодня неожиданно для себя понял наконец, что же роднит Монреале и его родину. Монастырские дворики аббатства на Тремити! В аббатстве на Сан-Никола не строили витых колонн, только прямые, но там ощущалась такая же атмосфера простоты и загадочности.

Марио почувствовал острую тоску по Тремити, по Арианне, по столь недолгому, но счастливому времени, проведенному вместе с ней. И сожалел об ошибке, которую совершил тогда, женившись на Граффенберг. Вспомнил и обман Арианны, и ее ненависть к нему. Тогда, в «Ла Скала», она выглядела непримиримой. Злоба сверкала в ее голубых глазах, подобно острию бритвы. Конечно, он словно ослеп, поверив сказке про ее бегство с каким-то рыбаком. Конечно, он женился на Граффенберг для того, чтобы осчастливить мать, но отчасти и оттого, что опротивел самому себе. Но и Арианна хороша: обманула его и предала! Да-да, обманула с этим Венозой. Ее предательство заставило навсегда разувериться в каких-либо добрых чувствах, вообще в существовании настоящей любви.

И все же ему мучительно недоставало Арианны. Марио почувствовал, что комок стоит в горле. Стиснул челюсти. Он не будет жалеть самого себя, не имеет права. Его вынудили пойти на поводу у событий, и теперь он должен расплачиваться. И вполне справедливо.

Маркиз поднял голову и обнаружил, что он во дворике не один.

В другом его конце неподвижно сидел какой-то человек в темной одежде, видимо, глубоко задумавшийся. Марио встал и направился к своей лошади. Ему ни с кем не хотелось вступать в разговоры. Пришлось пройти мимо незнакомца, и маркиз узнал его. Это оказался кардинал Фабрицио Руффо.

Не узнать его было невозможно. Осанка, жесты прелата невольно оставались в памяти даже самого невнимательного человека. Марио встречал кардинала в Неаполе и Казерте. Двор Бурбонов относился к нему с недоверием. И все же кардинал слыл одним из самых влиятельных иерархов церкви.

Еще малышом Руффо приглянулся папе Пию VI, вырос на глазах его святейшества и со временем стал в Ватикане премьер-министром. Кардинал прославился как неутомимый реформатор, едва ли не якобинец. В знак приветствия Марио склонил перед кардиналом голову. Руффо посмотрел на маркиза. Взгляд кардинала веял холодом. Однако в нем сквозила и печаль.

«Может быть, он тоже одинок, — подумал Марио, — и так же, как я, приезжает в эту обитель покоя, огорченный тем, что произошло в Неаполе и что делается сейчас в Палермо».

Внимательный взгляд кардинала слегка посветлел. Руффо узнал Марио.

— Дорогой маркиз, — заговорил он. — Отчего вы не в Палермо? Там столько веселья в эти дни…

Сердце Марио словно пронзила стрела. Что хотел сказать кардинал? Упрекнуть, что двор проводит все свое время в празднествах, а иноземцы тем временем грабят его родину? Но на лице священника не было заметно ни тени иронии. Напротив, он дружелюбно улыбался. И печаль, которую Марио заметил в глазах прелата, исчезла.

— О нет, я не вас порицал, маркиз, — поспешно добавил Руффо, заметив смущение молодого человека. — Я не хотел упрекнуть именно вас, будто вы тратите время на праздники. Я только не мог не выразить свое недовольство тем, что двор и знать не находят лучшего занятия в столь тревожное время.

Марио вдруг сообразил, что ведет себя бестактно. Перед ним сидит князь церкви, а он стоит как истукан и молчит.

— Простите меня, ваше высокопреосвященство, — извинился он, подходя ближе к кардиналу. — Эта встреча настолько неожиданна для меня… Никак не думал встретить вас тут.

— Может быть, мы с вами здесь по одной и той же причине, не находите?

— Ваше высокопреосвященство, признаюсь, я чувствую себя ужасно в наши дни. Очень плохо.

— Об этом говорят ваши поступки, маркиз. Я узнал от аббата, что вы часто приезжаете сюда в одиночестве. Обдумываете, очевидно, что делать.

— Я растерян, ваше высокопреосвященство. Королевство, на мой взгляд, в безвыходном положении. Мы пядь за пядью отдаем свою землю. У неприятеля силы настолько превосходят наши…

— Вы полагаете, маркиз? Действительно считаете, что вражеские силы превышают наши?

Кардинал поднялся и дружески взял его под руку, иаправля-ясь к аббатству. У главных ворот двое монахов низко поклонились им.

— Какими силами располагал генерал Шампионне? Раше они превосходили наши?

— Конечно, нет, ваше высокопреосвященство. По данным штаба, барон Мак располагал гораздо большей численностью войск, но они были менее дисциплинированными. Не армия, а сброд какюй-го.

— Совершенно верно. А кто сражался с большим мужеством, кто действительно противостоял французам?

Марио растерялся. Куда клонит прелат? О ком он говорит? И маркиз решил высказать все, что думает, со смелостью, которая представлялась ему огромной:

— Может быть, все, что я скажу сейчас, окажется для вас неожиданностью, ваше высокопреосвященство. Но если быть искренним до конца, то я думаю, единственные, кто действительно отважно сражались, это… люмпены. Да, простой народ и люмпены, нищие.

— Совершенно верно! — воскликнул кардинал. — Только они и сопротивлялись французам, когда все наши солдаты разбежались. И даже наши «дорогие друзья» французы признали, что лаццарони[58] оказали им героический отпор, который, несомненно, войдет в историю войны. Но у народа не было ни генералов, ни офицеров. Как, по-вашему, маркиз, почему французам, несмотря на все злодеяния, чинимые ими, удается завоевывать Европу?

Марио молчал. Он понял, что кардинал задал вопрос, на который сам же собирается ответить.

— Потому что сумели воодушевить свой народ. Да, маркиз, несмотря на все гнусности, французский народ идет вместе с правителями. И Бонапарт умеет пользоваться этой силой. Но и наш народ показал, что стоит на стороне своего короля. Даже нищие. И для нас народ — это сила. Огромная сила, которую нужно только пробудить и направить к достойной цели.

— Вы имеете в виду создание народной армии, как в революционной Франции?

— Да, я думаю о народной армии. Теперь только народ победит в войне. Профессиональные военные, которыми руководили придворные, приказали долго жить. Наполеона в один прекрасный день свергнет его же народ.

Они вошли в большой зал. Их встретил аббат — человек лет пятидесяти плотного сложения. Он с улыбкой приблизился к кардиналу и низко поклонился:

— Приглашаю вас на обед.

— Дорогой аббат, благодарю вас. Но я попросил бы об одной любезности. Мне хотелось бы отобедать не в трапезной, а в какой-нибудь келье и с вашего позволения пригласить нашего друга, маркиза Марио Россоманни.

Аббат охотно выполнил просьбу прелата, и вскоре все трое оказались в небольшой комнате.

— Так что вы собирались мне посоветовать? — продолжал разговор Руффо.

— Я и не думал советовать, ваше высокопреосвященство. Я только хотел понять, действительно ли возможно создать народную армию в Неаполитанском королевстве. И за что должен бороться народ? Якобинцы пообещали простым французам раздать богатство, принадлежащее знати, а мы что можем предложить ему?

— Дорогой маркиз, — ответил кардинал, — разве вы не понимаете, что якобинцы не сумели выполнить ничего из обещанного? Более того, вызвали недоверие, подозрения своими антирелигиозными идеями. Наш народ ждет от своего короля справедливости и улучшения жизни. В моих владениях в Калабрии простые люди ненавидят французов. Так что же необходимо нам в первую очередь? Дельные командиры, естественно, и оружие.

Аббат, до сих пор молчавший, внимательно посмотрел на Марио и миролюбиво спросил:

— Вы ведь из Апулии, верно? А что думают ваши крестьяне?

— Моя мать пишет, что поначалу они прислушивались к так называемым патриотам, но сейчас среди них возрастает недовольство.

— Сколько солдат вы могли бы собрать при необходимости в ваших владениях в Термоли и Виесте? — неожиданно спросил кардинал.

Марио не удивился вопросу. Он уже догадался, что встреча с кардиналом, приглашение аббата и долгий разговор о войне не случайны. Руффо хотел выяснить отношение маркиза к дальнейшему ведению войны и насколько он готов мниться чем-го, что кардинал держал пока в секрете. Марио знал, что этот человек слыл превосходным организатором и тонким дипломатом, и сейчас заметил у прелата душевный подъем, какой видел у якобинцев, — тот же энтузиазм, та же решимость, та же вера в народ. С неколебимым оптимизмом смотрел он в будущее и совсем не походил на молодых якобинцев в Неаполе. Хорошие люди, к тому же ученые, интеллектуалы, но в целом нерешительные. Мечтатели, не имеющие никакого опыта управления войсками.

— Так что скажете, маркиз?

— Не знаю, что и ответить, ваше высокопреосвященство. Я никогда не думал об этом. Сомневаюсь, чтобы крестьяне захотели последовать за аристократом вроде меня, но если бы согласились… Ну, конечно, нетрудно было бы собрать несколько сот солдат. Куда серьезнее другая проблема — чем их вооружить, как обучить?

— Вы могли бы за это взяться?

— Если я правильно понял, вы хотите захватить Неаполитанское королевство с помощью народной армии, созданной в Апулии, в моих владениях?

— Не совсем так. Начнем с тех мест, которые я знаю, с моей Калабрии и с моих владений в Шилле и Баньяре.

— А что думает король? Вы говорили с ним? А королева?

— Король не очень-то верит в такую возможность, но дает мне карт-бланш. Королева считает меня безумцем. Леди Гамильтон совсем ничего не поняла в моем замысле, а Нельсон, поскольку речь идет не о море, пребывает в полной растерянности.

Слушая кардинала, Марио почувствовал, как его бросило в жар. Он пришел в такое волнение, на какое, казалось ему, был уже не способен. Даже слезы выступили на глазах. Ему захотелось тут же закричать: «Да здравствует король! Да здравствует Неаполь! Смерть якобинцам!» Должно быть, он даже покраснел или побледнел от возбуждения. Решительные слова Руффо разожгли в нем гордость, патриотизм.

Наконец-то он повстречал влиятельного человека, который твердо стоял на стороне короля и верил в неаполитанский, апулийский, калабрийский народ, человека, у которого достаточно мужества, чтобы продолжить войну с Францией. И не собирается унижаться перед Нельсоном, а намерен сам сделать все для победы. Даже если надежда на успех будет невелика, дело это достойно апулийского аристократа и станет подвигом, подобным тому, что совершали его предки.

Марио впервые испытал гордость за свое аристократическое происхождение. Наконец-то он в полной мере осознал, что по праву носит титул маркиза. Ведь когда-то его предки были очень знатными синьорами, чьи владения располагались на границах королевства, и в их главнейшую обязанность входило первыми сдерживать врага. А разве французы не стали новыми захватчиками? Разве не аристократы призваны в первую очередь защищать границы Неаполитанского королевства, оборонять его от тех, кто угрожал законному королю?

— Согласен, ваше высокопреосвященство, — подтвердил Марио, — я пойду вместе с вами: хотя мне кажется, что такое предприятие непосильно, но оно вернет нам достоинство.

— Нет, предприятие нам по силам, если сумеем как следует организовать дело. И действовать надо очень быстро. Я рад, что вы пойдете со мной. Вы будете особенно незаменимы в Апулии. Народная армия непобедима, когда сражается за родную землю. Защищать родную землю — то же самое, что оберегать мать, жену, детей. И представляете, ведь вы первый из знати, кто поддержал мой план.

В комнату вошел молодой священник и почтительно остановился, склонив голову перед кардиналом.

— Дорогой маркиз, — произнес Руффо, — позвольте представить вам Аннибале Капоросси. С ним моя армия насчитывает шесть человек. С вами нас уже семеро.

ОСВОБОЖДЕНИЕ НЕАПОЛЯ

Небольшой отряд медленно поднимался по горному серпантину, ведущему к вилле Россоманни. Сотни затаившихся глаз следили за ним из окон палаццо, из крестьянских домов на склонах гор. Часовой на вершине Стиццо уже давно заметил группу вооруженных людей, еще когда они двигались по равнине Лезина, и предупредил Джузеппе. Дворецкий сообщил маркизе. И когда отряд подошел к колоннаде виллы, его ожидали Джузеппе и два конюха.

Дворецкий спросил человека, пришедшего во главе отряда:

— Вы командир?

— Да, я.

— Как прикажете доложить маркизе?

— Генерал Этторе Карафа, командующий Неаполитанским легионом.

Джузеппе удалился доложить и вскоре вернулся. Тем временем Карафа сошел с лошади, а бойцов проводили к конюшням и в комнаты, где они могли расположиться.

Маркиза ожидала генерала в большой гостиной, окна которой выходили на север, к морю. Май 1799 года подходил к концу, и уже начиналась жара, однако в доме сохранялась прохлада. Карафа по-военному четко представился маркизе.

— Я помню вас, Карафа, — сказала она, — как видите, не называю ваш титул, зная, что вы республиканец и, вероятно, считаете титулы предосудительными. Я называю вас просто Карафа. Однако скажите, кем вы явились на мои земли? Командующим Неаполитанским легионом, а следовательно, имеете право реквизировать здесь все, что заблагорассудится, или же другом, у которого есть ко мне просьба?

— Буду искренним с вами, маркиза. Это все, что осталось от моего войска. При всем желании я не мог бы защитить виллу от нападения противника, хотя она и занимает превосходное стратегическое положение.

— Очень хорошо, если так, генерал, потому что, как вы легко можете догадаться, сюда тоже дошли известия о наступлении кардинала Руффо, да и народ вооружен. Вы, конечно, никого не заметили, но между Роди и Санникардо затаилась по крайней мере тысяча вооруженных мужчин. А кроме того, на их стороне корабли. Вот посмотрите.

Маркиза поднялась и подошла к широкому окну, выходящему к морю.

— Там, на рейде, взгляните, Карафа, стоят корабли, а вдали виднеются острова Тремити.

Карафа не тронулся с места, только взглянул в сторону окна. Маркиза улыбнулась:

— Итак, если вы явились не как военный чин, значит, пришли как друг. Поэтому вам прежде всего нужно поесть и отдохнуть. Поездка оказалась долгой, а погода на дворе стоит слишком жаркая. — Маркиза позвонила в колокольчик, появился дворецкий. — Джузеппе, принеси легкого белого вина и что-нибудь поесть. — Дворецкий молча удалился. — Итак, какова цель вашего визита?

— Прошу у вас приюта на одну или две ночи. Мы никого не побеспокоим. Мои солдаты измотаны, а некоторые ранены, хотя и легко. Мы хотели бы продолжить путь завтра или послезавтра утром. Мы двинемся на север.

— Лучше скажите мне все как есть, Карафа, — попросила маркиза. — Если вас преследуют, то не скрывайте этого. Если же вам надо спрятаться у меня, так и говорите. Я могу помочь вам, но вы должны быть честны со мной. — Маркиза увидела, как исказилось лицо Карафы, как трудно ему владеть собой.

— Да, меня преследуют, маркиза. За мной идут по пятам два батальона под командованием де Чезаре. Я хотел добраться до Пескары.

— Генерал, люди ведь все знают. Слухами земля полнится. Доходят они и сюда, хотя мы и живем вдали от мира. Уверяют, будто ваша армия, разграбив Бари, отступила с огромной добычей. В частности, вы захватили сокровища Сан-Никола. Куда они делись?

— Все осталось в Сан-Северо. В Манфредонии высадился какой-то русский десант, и кардинальские войска при поддержке русских двинулись маршем на Фоджу. Де Чезаре спешит к Термоли…

— И вы боитесь, что вас окружат. Легион разбит, а добыча брошена. — Генерал согласно кивнул. — Значит, не можете податься ни на юг, ни на запад. А на востоке и на севере — море. Я все поняла. Вам некуда деться. Вопрос нескольких часов, дней, вас схватят и доставят к кардиналу. Перспектива, конечно, не из приятных. Кстати, а где сейчас кардинал?

— Мне известно, что, покинув Алыамиру, он расположился лагерем в Мельфи. Большая часть его армии находится там.

Слуга внес большой серебряный поднос с едой и вином, поставил на стол и удалился.

— Выпейте, Карафа. Я велела покормить и ваших солдат, а также разместить их на отдых. Лошади в конюшне. Вы — мой гость.

Впервые на лице Этторе Карафы проявилось некоторое спокойствие. При всем своем мужестве он всерьез был удручен положением, в котором оказался Генерал приказал своим солдатам добираться до Пескары небольшими отрядами, дабы избежать преследования кардинальских войск. Сам же остался в ловушке в горах Гаргано. Но так как маркиза контролировала все высоты, все дороги, все порты и предлагала ему гостеприимство, он мог считать себя в безопасности. Однако ему казалось странным, что эта женщина не поинтересовалась собственным сыном.

Когда Руффо перебрался из Сицилии в Калабрию, у него не было офицеров, не было людей, имевших практический военный опыт. А Марио получил выучку в королевской армии, слыл доблестным офицером, пользовался большим авторитетом. Его появление обескуражило солдат, да и многие офицеры последовали примеру маркиза и присоединились к кардиналу — начальник военного округа Реджо Натале Перес де Вера, опытный воин и опасный враг; артиллерист де Роза, который…

Этторе Карафа вдруг почувствовал, что очень устал. Он съел немного сыра и выпил бокал вина, а маркиза продолжала изучать его.

— Я видела немало беженцев из Андрии, Карафа, — вновь заговорила она, когда генерал закончил еду. — Не знаю, насколько верно все, что рассказывают о жестокостях, совершаемых кардинальскими войсками, но я встречалась и с беженцами из ваших земель.

— Это люди, восставшие против законного правительства, — ответил он.

— Я видела беженцев, Карафа, многие нашли приют в моих владениях. На их лицах написан ужас. Вы сами проявили немало отваги, вас видели под обстрелом артиллерии со шпагой в одной руке и красно-желто-синим знаменем в другой. Вы лично водрузили знамя на башне. Но сразу же после этого французы с помощью артиллерии разрушили ворота Трани. Заняв город, они забирались на крыши, срывали кровлю, проникали сверху в дома и убивали людей.

— Вижу, вы неплохо информированы, маркиза.

— Мне рассказывали обо всем беженцы. Потом вы отдали приказ уничтожить всех, кто сдался в плен. Люди выходили с поднятыми руками, а ваши солдаты стреляли в них. Потом велели расстрелять всех пленных. Это бесчестный поступок, Карафа! Наконец, вы отдали приказ поджечь город и стереть его с лица земли. Сегодня Андрии больше нет. Все ее жители уничтожены.

Этторе Карафа словно окаменел. Когда маркиза закончила, он поднял на нее глаза:

— Но ведь это гражданская война, маркиза. Как, по-вашему, обойдется с нами кардинал Руффо, если мы попадем к нему в руки? У него же не армия, а банда убийц и грабителей. Они пойдут на невообразимые преступления. Да, я хотел наказать своих бывших вассалов, потому что они опозорили мое имя. Я ответил варварством на варварство. А вам известно, что кардинал платит за убийство якобинцев наличными? По шесть дукатов за голову. Ему приносят их мешками. Он велит класть головы к своим ногам и покупает. Да к тому же торгуется. А вам известно, маркиза, что молочный брат короля Дженнаро Ривелли выискивает беременных женщин, так как одним выстрелом может получить сразу две головы для продажи?

— Хватит, Карафа! — вскипела маркиза. — Даже если это и так, все равно нет никакого оправдания вашему поведению на родной земле. Нет никакого оправдания вашему поведению! Вас преследует армия кардинала под командованием де Чезаре, и вы явились в мое палаццо просить помощи во имя старинной дружбы наших семей. Я помогу вам, несмотря на то что мы находимся в разных лагерях, несмотря на то что за эти несколько месяцев ваши соратники-якобинцы не раз угрожали мне и оскорбляли. В Термоли, Санни-кардо, Роди-Гарганико, Вместе народ поднял знамена свободы. Но потом люди устали. И без помощи кардинала Руффо освободились от тех, кто мешал. — Маркиза поднялась. — Не беспокойтесь, генерал, здесь вы в безопасности, — продолжала она. — Сегодня ночью от правитесь с вашим отрядом в Роди-Гарганико. Велю приготовить две лодки. Вас проведут на север так скрытно, что с суши никто и не заметит. И ваш отряд избежит столкновения с де Чезаре. Передайте привет адмиралу Караччоло, когда увидитe его. Это мой старый друг. Знаете, что я больше всего ценю в нем? Человечность. Караччоло — выдающийся флотоводец, но он к тому же отличается удивительной гуманностью. Когда в Тулоне[59] Наполеон победил англичан и вынудил их отступить, перепуганные роялисты бросились в море, моля о помощи. Они цеплялись за борта английских судов и кричали, прося поднять их наверх. И англичане перестреляли всех, чтобы избавиться от них. Только Караччоло приблизился к ним с немногими судами, которые у него остались, и под огнем французов постарался спасти как можно больше этих несчастных. Я желаю только одного: чтобы поскорее закончилась зверская бойня между нами. Идите и отдыхайте!

На лице Карафы не отразилось никаких чувств. Он по-военному четко поблагодарил маркизу и вышел. Маркиза позвонила в колокольчик, вызвав Миранду.

— Попроси Джузеппе немедленно прийти сюда, а сама приготовь все, что необходимо для длительного и весьма трудного путешествия. Скажем так, недели на две.

— Куда поедем?

— В Мельфи, к моему сыну и Руффо. Хочу поговорить с ними, хочу понять, что происходит.

* * *

Маркиза рассматривала из своей кареты необъятный лагерь, который армия кардинала раскинула на обширной равнине возле Мельфи, близ озера Абате Алония. Картина, представшая перед маркизой, поразила ее: тысячи палаток различной формы и разнообразных цветов, и над каждой реяло знамя Армии святой веры. На одной стороне полотнища багровый крест с девизом In hoc signo vinces[60], а на другой — бурбонские золотые лилии. Ветер был довольно сильным, и знамена празднично развевались.

Однако изумление вызывали не только масштабы лагеря. Маркиза не представляла, что армия кардинала Руффо столь велика. Но самое странное заключалось в том, что этот необъятный лагерь оказался пуст, совершенно пуст. Конечно, маркиза заметила часовых, и само поле охранялось, но войск нигде не было видно.

Карета проследовала по пыльной дороге дальше. Маркиза не отрываясь смотрела в окошко. Справа тянулись огромные загоны, где паслись сотни превосходных лошадей, наслаждаясь свободой и свежим воздухом. Потом она увидела впереди десятки, многие десятки пушек. И опять весьма удивилась. Никак не думала, что кардинальская армия оснащена мощной артиллерией. Во всяком случае, когда войска прибыли из Калабрии, пушек у них, конечно, не было. Должно быть, одну за другой отобрали у неприятеля в разных городах. Наверное, немало стволов прикатили к ним и восставшие после удачного изгнания со своей земли французов и якобинцев. Было тут все: лошади, пушки, часовые. Но где же солдаты?

Когда дорога поднялась на пригорок, внизу неожиданно открылось озеро, и на обширном лугу возле него маркиза увидела впечатляющую картину. На берегу расположилась целая армия, которая… Но что они делают? Что все это означает? Тысячи солдат поднимаются с колен… Поют… Она не верила своим глазам и ушам. Солдаты служили мессу!

Маркиза присмотрелась внимательнее — тысячи, десятки тысяч людей, и все в самых разных мундирах. Она не сумела бы точно описать их. Некоторые одеты в бурбонскую военную форму, а дальше, совсем недалеко, виднеются какие-то красные мундиры. Наверное, русские под командованием генерала Мишеру? И еще кто-то в зеленых мундирах с султанами на головном уборе. Но больше всего солдат в коричневой форме, и сбоку на шапках у них белые кокарды.

Войска располагались полукругом — великолепным конным строем. Подразделения, вплоть до самых мелких, каждое со своим командиром. Впереди, рядом со знаменем — офицерские чины в белых мундирах. В центре — огромный помост под бело-золотым балдахином. На нем алтарь, и перед ним человек десять священников — епископы в митрах, с посохами. Посередине помоста — прелат в пурпурной мантии. Сомнений быть не могло. Это сам Фабри-цио Руффо. Он служил мессу в сопровождении епископов. А где же Марио? Ее сын должен быть среди офицеров возле помоста.

Когда служба закончилась, к карете маркизы подъехал верхом молодой офицер в бурбонской форме.

— Маркиза Россоманни? — спросил он и в ответ на утвердительный жест добавил: — Его высокопреосвященство кардинал просит вас, синьора, расположиться в ставке вашего сына, полковника. Он вскоре подъедет туда.

Маркизу провели в просторную палатку, и она опустилась в кресло. Взглянула на подлокотники — весьма потерты. Нет сомнений, подумала маркиза, кресла где-то украдены. Бог (мает, какой происходит грабеж. Через полчаса появился Марио. Он показался матери выше ростом, возмужавшим. Маркиза поднялась и обняла сына. Она была взволнована, горда, счастлива. И хотела сказать о своих чувствах, но решила, что не стоит поддаваться эмоциям. Она привыкла держать себя в руках. Надо поговорить о другом.

— Я видела Этторе Карафу, — сказала она, глядя на сына блестящими глазами. Марио сел рядом.

— Где? — встревожился он.

— Он поднялся со своим отрядом ко мне на виллу. Ушел из Сан-Северо от преследования де Чезаре.

— Карафа угрожал вам? Захватил нашу виллу? Кто-нибудь убит? — забеспокоился Марио, сжав ее руку.

— Нет, с ним было всего человек двадцать, — успокоила его маркиза, слегка коснувшись рукой щеки сына. — Он отступал. Попросил на время гостеприимство.

— И вы не отказали?

— Нет. Наши семьи когда-то были очень дружны.

— Карафа — отличный воин, — сказал Марио. — Он — единственный, кто действительно мог бы создать нам проблемы, будь у него достаточно войска. Однако он проявил себя чересчур безжалостным. И народ возненавидел его. Даже люди из его владений не любят генерала.

— Я высказала ему почти то же самое. Как ты считаешь, он доберется до Неаполя?

— Не думаю. Он сейчас уже наверняка в Пескаре, а оттуда ему не вырваться. Там полковник Пронио контролирует все проходы в Абруцци.

— С вами много бандитов? — поинтересовалась маркиза.

Марио покосился на мать:

— Вам любопытно, не правда ли? Но подождите немного. Я познакомлю вас с ними. Скоро они разъедутся, и больше никому уже не выпадет такой случай увидеть их всех вместе.

Маркиз поднялся, предложил матери руку и повел на луг, где она увидела несколько офицеров в бурбонской форме и еще каких-то военных в довольно странных одеждах.

— Так это и есть знаменитые бандиты? — шепотом спросила маркиза, с любопытством рассматривая их.

— Не бандиты, мама, — поправил Марио, — а руководители частей Армии святой веры. Их нерегулярные войска — это и есть народное ополчение. Так или иначе, они борются за свободу. Обычно действуют в своих родных краях и определяют там погоду. Но предстоит наступление на Неаполь, и кардинал хочет согласовать действия всех своих формирований. Стремится прежде всего, чтобы ополченцы изгнали французов, а не занимались грабежами и убийствами. Насчет первого пункта программы они, похоже, договорились, а вот насчет второго — гораздо труднее. Некоторые из них вроде Панедиграно, фра Дьяволо и Саломоне законно носят звание генерала. Но есть еще Маммоне, это просто чудовище, отвратительный тип. Еще Шарпа — душегубец, мстит очень жестоко. Мы собрали их здесь как раз для того, чтобы управлять ими. Я бы их всех посадил, но кардинал считает, надо подождать окончания войны. Еще… Впрочем, пойдемте, у нас мало времени. Потом расскажу подробнее.

Подойдя ближе к группе офицеров, маркиза увидела огромного мужчину с крупной головой, выпученными глазами, толстогубого и рябого, невольно вызывавшего отвращение. Страшилище это поклонилось, когда маркиза поравнялась с ним, и Марио представил его:

— Гаэтано Маммоне, хозяин Казерты, гроза французов и якобинцев.

Другой офицер был высокого роста, с умным, приятным лицом. Маркиза подняла брови, удивившись, как могли оказаться рядом два столь непохожих человека. Марио продолжал:

— Представляю вам Саломоне, командира восставших в Акуиле. Он трижды одерживал победу над французами. Под Акуилой, у Рокка ди Корио и Антродоко. Это были самые серьезные поражения французов после Абукира!

Потом Марио подвел мать к тучному, простоватому вояке с добродушным лицом и умными тазами.

— А это Панедиграно, мама. Вам надо бы знать, что после взятия Кротоне англичане освободили тысячи заключенных, содержавшихся в Мессине на каторге. Когда об этом узнали калабрийские солдаты, то все захотели немедленно вернуться домой защнщать собственных жен и детей. Тогда вместе с кардиналом и епископом Капиати мы вышли навстречу каторжникам. Но мы ни за что не смогли бы убедить их, если бы не Панедиграно. Он взял на себя командование этой бандой и превратил уголовников в превосходное воинское соединение, преданное нам и прекрасно организованное. Именно Панедиграно контролирует весь район Поликастро и поддерживает отношения с английским адмиралом Троубриджем.

Панедиграно улыбался, ему приятно было слышать похвалу. Рядом стоял высокий человек в нарядном костюме. Маркиза с недоверием взглянула на него. Он выглядел уж очень сурово. Совсем непохож на Панедиграно, который, судя по всему, обладал очень уравновешенным характером и был, по-видимому, благородным альтруистом, чем и покорил сердца своих воинов.

— Познакомьтесь. Это Шарпа, завоеватель Пичерно и Потенцы.

Маркиза сдержанно приветствовала его и с любопытством посмотрела на стоящего рядом офицера.

— Полковник Пронио, мама, командующий народным ополчением области Абруцци.

Между тем подошел поближе элегантный мужчина с изысканными манерами и открытым лицом. Увидев его, Марио улыбнулся:

— А это, мама, фра Дьяволо, хозяин областей Чочария и Лацио, от него без ума все женщины.

Фра Дьяволо склонился в изящном поклоне:

— Маркиза, надеюсь, вы не откажетесь быть моей гостьей в Риме, когда мы освободим его?

— Я слышала о вас, дорогой полковник Пецца, — сказала маркиза. — Или вы предпочитаете, чтобы я тоже называла вас фра Дьяволо? Благодарю за приглашение… До встречи в Риме.

* * *

Марио подошел к парапету на башне замка Мельфи, одного из самых благородных строений в Апулии. В тысячном году, когда крепость эта была резиденцией семьи Альтавилла, норманны явились сюда на боевых судах, высадились тут и завоевали королевство. Предки столь знаменитого рода были соратниками Роберто Гуискардо и видели, как строилась красивейшая и совершенно неприступная крепость, обращенная на северо-восток.

Стоял мягкий летний вечер, но ощущалась прохлада. Легкий ветерок дул с горы Вультуре в долину. Гора Мельфи была высокой, издали даже походила на вулкан. Марио помнил это место еще с детства, когда ребенком бывал здесь с отцом, поднимался по дороге из Манфредонии в Чериньолу.

Залитая солнцем долина с бескрайними пшеничными полями в июне всегда окрашивалась ровным золотистым цветом. А вдали виднелась вершина Вультуре, и отец обычно говорил:

— Там, внизу, лежит город Мельфи, откуда родом твои предки.

Отец, высокий, крепкий человек, очень любил его. Марио понимал, что обычно в знатных семьях родители уделяют детям слишком мало внимания. Отец всегда брал его с собой, отправляясь проверять имения. Гораздо реже они отправлялись вместе на охоту. В отличие от большинства местных аристократов, отец Марио не был заядлым охотником. Он предпочитал рыбную ловлю. Иногда вместе с рыбаками из Виесте или Роди-Гарганико отец и сын оставались в море до зари.

Марио вспомнил неповторимые запахи теплых летних ночей, когда небо усыпано мириадами звезд. Лодки бесшумно отходили от берега с зажженными факелами, огни которых ярко отражались в воде. Он испытывал тогда загадочное волнение и непонятную тоску. Расставание с берегом всегда приятно, потому что в море нет препятствий. Даже вдали от суши при свете луны отлично виден был знакомый силуэт Гаргано и родные места побережья, усыпанного огоньками. А дальше приветливо мигали сигнальные огни островов Тремити. Место неизменно отрадное, уютное, необычайно приветливое. Добирались туда обычно из Роди. Путешествие длилось недолго — всего несколько часов. Причаливали к молу на Сан-Никола, где обычно кто-нибудь встречал их. А потом он увидел там Арианну, тогда еще совсем юную.

Марио почувствовал, что его сердце вдруг заколотилось как сумасшедшее. Он постарался отогнать воспоминание, не хотел снова вскипеть гневом, не желал больше страдать. Арианна где-то очень далеко, и он никогда больше не увидит ее. Это был всего лишь печальный, несчастный эпизод в его жизни. Сколько куда более страшных событий повидал он во время боев. Война изменила его, ожесточила. Теперь у него хватит сил и не такое припомнить и вытерпеть любые воспоминания, сказал он себе, сжав кулаки. И маркиз стал перебирать в памяти былое, подобно исследователю: осторожно, но решительно.

Какой он помнит Арианну? Удивительно легкой, воздушной; светлые волосы, проникновенный глубокий взгляд и какая-то своя, неповторимая манера взмахивать необыкновенно длинными ресницами. Увидев ее, Аппиани сказал, что, несомненно, это самая прекрасная девушка, какую он когда-либо встречал. И он, Марио, увлекся ею. Боже, да он тогда просто голову потерял!

Остров сиял на солнце. Анжуйская башня тоже была светозарной, все отливало золотом в те дни — и его душа, и волосы Арианны. Но все это уже минуло, подумал он. Однако к прошлому относится и его брак. Зря он женился — ради того только, чтобы быть ближе ко двору! Хотя польза была, несомненно. Королевская власть казалась в то время такой прочной и нерушимой, а покровительство королевы столь очевидным. И вдруг ветер революции смел корону. И теперь он. Марио, воевал за восстановление власти короля. Он — и народ, крестьяне… среди которых выросла Арианна. Это ли не злая ирония судьбы!

Восстановив королевство, они вернут его королю, монарху, который совершенно ничего не понимал в событиях, происходивших вокруг, властителю, жившему в своего рода гареме из знатных сицилийских дам, откуда выходил только для того, чтобы отправиться на охоту. А народ готов был умереть ради подобного короля, так как ожидал от него справедливости и благополучия.

Что же предпримет Фердинанд, когда вернется на трон? Ничего. Марио с печалью обнаружил, что уже не верит королю. Теперь он больше доверял Руффо. Кардинал принадлежал к семье преданных служителей трона. Наверное, к самой знатной фамилии в королевстве. Ее представители были военачальниками еще во времена Римской империи и Византийской, были предводителями норманнов, анжуинов, сражались при Лепанто с Францем Австрийским. А сейчас они отвоевывали страну для своего короля.

Но многое изменилось. В сущности, все теперь шло по-другому. Началась новая эпоха. Военные, сражающиеся за короля, захотят получить награду за преданность. Но способны ли Бурбоны что-либо дать им? Да и Руффо — что он может им предложить?

Марио отвлекся от размышлений. К нему подошли мать и Анджело. Все вместе спустились во дворик, где ждала карета, чтобы доставить их на ужин к кардиналу. Руффо решил принять гостей в своей полевой палатке, где проводил военные совещания перед решающим наступлением на Неаполь, так как хотел находиться поблизости от солдат.

Спускаясь с горы Мельфи, они видели лагерь, раскинувшийся у подножия холмов, целиком, как на ладони.

— Сколько же тут человек? — поинтересовалась маркиза.

В ее голосе чувствовалось восхищение.

— Около сорока тысяч. А за Апеннинами, возле Неаполя, нас ждет еще столько же. По нашим расчетам, вся армия составит более восьмидесяти тысяч человек.

— А французов сколько?

— Если наш план удастся, французов не останется ни одного.

— Как это понимать, Марио? Возможно ли такое?

— Мы не хотим войны с Францией и любыми способами избегаем столкновения с ее войсками. Более того, мы откроем им все пути для отступления. Гарнизоны у французов остались только в Капуе и фортах Сант-Эльмо и Кастель Нуово. Они не в состоянии выдержать наш натиск. Если только не прибудет им на помощь какой-нибудь флот. Мы же попытаемся сделать все, чтобы они отступили с честью. Лишь бы только поскорее ушли.

— Я вас не понимаю! — воскликнула маркиза. — Сейчас, когда они у вас в кулаке, почему бы не разбить их окончательно? Почему раз и навсегда не отбить у них охоту возвращаться сюда?

— Я уже сказал вам, мама, мы не хотим воевать с Францией, не хотим доводить дело до кровопролитных сражений. Наша цель — заключить мир. Если даже австрийская империя не смогла остановить натиск Наполеона, то нам с нашей армией такое тем более не по силам. Французы должны понять, что им лучше держаться подальше от Неаполитанского королевства, потому что здесь слишком трудно закрепиться. При этом они не должны ощущать угрозы с нашей стороны. Иначе захотят вернуться и уничтожить нас.

Ставка командующего размещалась на скальном выступе, нависавшем над равниной подобно балкону.

Карета остановилась у палатки кардинала. Десятки ярких факелов освещали площадку перед ней, а внутри было светло от сотен свечей. Гостей встретил Фабрицио Руффо в пурпурной мантии с бурбонскими лилиями. Маркизу поразила его крепкая фигура. Руффо был уже немолод на вид — должно быть, лет шестидесяти, с седыми волосами, однако впечатлял статью, подвижностью, бодростью. За военную кампанию он, наверное, изрядно устал. Но его энтузиазм, его вера помогали преодолевать любые трудности.

— Дорогая подруга, — сказал кардинал, — какой подарок для меня! Как хорошо, что вы приехали навестить нас… Но дайте-ка хорошенько посмотреть на вас. Вы очаровательны, как и прежде.

Кардинал подал марки tv руку и проводил в налажу, где уже собралось человек двадцать, почти все в офицерских мундирах.

— Сначала познакомлю вас со всеми. — предложил кардинал Впрочем, вижу, вы уже узнали моего брала князя Франческо.

Франческо Руффо приблизился и с изящным поклоном поцеловал маркизе руку.

— А это маркиз Антониу Мишеру, — продолжал кардинал. — полномочный представитель его величества в русских частях. Генерал Белли, командующий войсками его величества императора России. Его светлость Ахмет, командующий турецкими войсками и представитель Высокой Порты,[61] адмирал Фут, представитель правительства его величества британского короля. А это маркиз Такко-не, которого лорд Экгон прислал казначеем Армии святой веры.

Маркиза, уловив в последних словах кардинала иронию, заметила, что и Такконе в этом обществе чувствовал себя не совсем в своей тарелке, но не могла понять отчего.

— Позвольте представить вам также полковников Армии святой веры, — продолжал Руффо, — французский полковник Джильо, полковник де Филиппис, полковник де Сектис, полковник де Чезаре, полковник Карбоне, полковник д’Эпиро, полковник Пальмьери, полковник Перес де Вера. А эти два синьора — наши искуснейшие инженеры Винчи и Оливьери.

Все расположились за нарядно сервированным столом, кушанья оказались превосходными. Руффо попросил маркизу рассказать о Карафе.

— А теперь давайте немного поговорим с вами, маркиз Такконе, — сказал Руффо, закончив ужин. — Вот пришла депеша лорда Эктона, который просит меня назначить вас казначеем Армии святой веры.

Маркиз Такконе почтительным жестом выразил согласие. Маркиза Россоманни слышала о нем прежде, но никогда не видела. Он сразу же не понравился ей.

— Как вам хорошо известно, дорогой маркиз, вы должны были передать нам еще до выступления нашей армии сюда пятьдесят тысяч дукатов. Но в Мессине мы не получили от вас ни сольдо. Мы начали военную кампанию без денег и без оружия, без единого ружья. Как по-вашему, можно ли вот так снаряжать армию в военный поход?

Маркиз смутился. Взгляды всех присутствующих устремились на него.

— Но, ваше высокопреосвященство, никаких ассигнований и не предусматривалось, вы же знаете, в тот момент армия только… армия…

— Считалась фантазией, глупостью, не так ли?

— Не совсем так, ваше высокопреосвященство, но…

— Нет-нет, именно так, и поэтому вы сочли неуместным выделить столько денег людям, которые могли присвоить их себе.

— Но уверяю вас, ваше высокопреосвященство, что денег не было.

— Кто же в таком случае лжет, маркиз? Король, поручивший мне получить их, лорд Эктон, ваш начальник, или вы сами?

Лицо маркиза пылало, он оглядывался, пытаясь найти в ком-нибудь поддержку. Но теперь уже все смотрели на него сурово и твердо.

— Отвечайте, маркиз, кто взял деньги? Их действительно не было, или же король ничего не знал о них, или же лорд Эктон приказал вам не передавать мне деньги? Или, быть может, вы действовали по собственной инициативе?

— Ваше высокопреосвященство, я всегда действовал по распоряжению начальства.

— Давайте пойдем по порядку, Такконе. Были деньги или нет?

— Нет, не было.

— Значит, король лгал.

— Но, ваше высокопреосвященство, что вы такое говорите?

— Тогда лгал лорд Эктон.

— Ваше высокопреосвященство!

— Лгали вы!

— Клянусь честью!

— Маркиз Такконе, вас прислал сюда лорд Эктон в качестве казначея. Но сам же Эктон по поручению короля отдал вам приказ вручить мне эти пятьдесят тысяч дукатов для нужд войска. Поэтому приказываю вам, как казначею нашей армии, немедленно отправиться в Мессину, получить деньги и доставить их сюда. А не сделаете этого, доложу королю, что вы потеряли их.

— Но, ваше высокопреосвященство, поручение лорда Эктона…

— Лорд Эктон, если хотите знать мое мнение, послал вас сюда для того, чтобы проверить, что я тут делаю. И я немедленно удовлетворяю его любопытство, демонстрируй ему, как я действую. Здесь я — генеральный викарий короля и его oiler ego[62]. Я располагаю всей полнотой власти. Прикатываю вам получить деньги которые вы должны были передать мне прежде, когда они были нам крайне необходимы. Но вы ничего не сделали. Потрудитесь заняться этим теперь. Вам нет необходимости задерживаться за столом. Я велел приготовить карету, которая и доставит вас в Мессину. Я позволил себе отдать распоряжение погрузить в нее и ваши вещи. Вы только что прибыли и еще не успели распаковать багаж. Можете идти.

Маркиз Такконе поднялся, потрясенный. Он стоял неподвижно, не веря своим ушам.

— Прошу вас, маркиз, идите. Это приказ. А вы, господа, не беспокойтесь. Синьор Такконе отлично сумеет найти выход сам.

Когда маркиз удалился, разговор пошел оживленнее. В какой-то момент кардинал обратился к полномочному представителю султана:

— Ахмет, что я вижу? Вы пьете апулийское вино? Я думал, ваша религия запрещает употреблять алкоголь. Я даже приказал приготовить специально для вас чай с мятой, апельсиновый сок и напиток с янтарным цветочным медом…

— Ваше высокопреосвященство, — ответил турецкий генерал, уже явно разогретый алкоголем, — Высокая Порта воюет с неверной Францией и ее генералом Бонапартом. Мы здесь для того, чтобы защитить христианского короля обеих Сицилий, оказавшегося в опасности. Мы союзники христиан…

— А вино, генерал?

— В знак единения.

Ахмет высоко поднял бокал, и все присутствующие принялись провозглашать тосты за здоровье короля Неаполя, за Высокую Порту, за императора всея Руси и за английского короля. Ахмет, хоть и смущаясь, с удовольствием осушал один бокал за другим.

— А теперь, — строго сказал кардинал, — поговорим о серьезных делах. Как вы знаете, уже несколько месяцев, как я получаю настойчивые письма от короля и королевы и лорда Эктона, которые, похоже, обеспокоены только одним — нашим чрезмерным милосердием, проявляемым к патриотам, которые сдают оружие и просятся в плен. Они требуют наказаний, наказаний и наказаний. Вы знаете, я неизменно отвечал им, что наша задача освободить королевство и обеспечить монархам преданность подданных, а отнюдь не беспощадно мстить и проливать реки крови. Чем ближе мы к Неаполю, тем все более вероятно, что наше продвижение превратится в кровавую бойню, которая вознесет ко Всемогущему вопли ужаса. Не будем строить иллюзий. Большая часть командиров в народном ополчении — люди темные и жестокие, а их воинские соединения состоят из лаццарони — негодяев, привыкших грабить, насиловать и убивать. И мы должны сделать все, чтобы помешать им творить зло. Неаполь — огромный город, там живут сотни тысяч людей, и мы вряд ли способны контролировать толпы лаццарони, практически ничего не можем сделать. Что посоветуете?

— Ваше высокопреосвященство, — заговорил генерал Ми-шеру, — на меня тоже оказывали сильнейшее давление, требуя применять крутые меры к патриотам. Кое-кто при дворе… — он осмотрелся, словно хотел убедиться, что рядом нет нескромных ушей, — хотел бы вешать всех восставших. Я полагаю, этого следует избегать. Император России глубоко огорчился таким поворотом событий. Не так ли, генерал Белли?

Белли степенно склонил голову в знак согласия.

— Я тоже такого мнения, — присоединился адмирал Фут. — Англия — страна демократическая. Общественное мнение там очень много значит. После того, что случилось во Франции, после якобинского террора король хочет мира и не простил бы других кровопролитий. Уже сейчас разграбление Кротоне и Альтамиры вызвало серьезное недовольство при дворе. Главнокомандующий адмирал лорд Кейт в письме контр-адмиралу Нельсону выразил опасения в связи со случившимся.

— Вы знаете, что в Альтамире, — подчеркнул кардинал. — я оставил открытыми ворота, выходящие в сторону Неаполя, предоставив тем самым осажденным вражеским войскам возможность покинуть город ночью, чем они и воспользовались. А остались бы — их безжалостно уничтожили бы. Я намерен сделать нечто подобное и в Неаполе. Следует что-то придумать, чтобы французы и республиканцы могли сдаться как можно быстрее, и надо выпроводить их из города по суше. Как вы считаете?

— Совершенно с вами согласен, — ответил Мишеру.

— Да, так и следовало бы поступить, — подтвердил Ахмет.

Генерал Белли поднялся.

— С живейшим удовольствием, ваше высокопреосвященство, присоединяюсь к этому предложению, — сказал он. — Мы хотим, чтобы в Неаполитанское королевство вернулись мир и покой. Необходимо предотвратить разбой и грабежи. Нужно сдержать аппетиты командиров народного ополчения. Его величество император России будет счастлив узнать о подобном проявлении цивилизованности.

* * *

Шлюпка быстро продвигалась по воде, приводимая в движение крепкими английскими матросами. Марио и кардинал сидели на корме, а Троубридж и Белли стояли в отдалении — на носу. Маркиз тоже вполне мог бы стоять там, он с детства привык к морю, но решил разделить компанию с кардиналом, чтобы не оставлять его в одиночестве.

На середине бухты бросил якорь внушительный «Грозный», новейший, поразительной постройки корабль контр-адмирала Нельсона с восемьюдесятью пушками на борту. Вокруг него расположилась вся английская армада. От неаполитанского флота осталось лишь несколько деревянных судов, в том числе флагманский корабль адмирала Франческо Караччоло «Минерва».

Это Марио убедил старого адмирала бежать несколько дней тому назад, когда капитулировал Сант-Эльмо и другие замки, находившиеся в руках республиканцев. Обезумевшие банды разбойничали на дорогах, грабили и поджигали дома якобинцев, истребляя всех, кто носил короткие волосы. Захват Неаполя произошел стремительно и по военным меркам почти без кровопролития.

13 июня 1799 года сторонники короля атаковали Портичи и нанесли поражение республиканцам у моста Магдалины. Республиканский генерал Виртц погиб в сражении. Уже ночью калабрийские охотники, а следом за ними и лаццарони вошли в Неаполь через Капуанские ворота и стали освобождать из тюрем роялистов — сторонников короля. Тем временем республиканский генерал Скипани бежал в Сорренто, полагаясь на защиту англичан, но его переправили оттуда в Прочиду, где специальный суд быстро решил его судьбу — повесить. Сдались многие республиканцы: Гульельмо Пепе, Винченцо Руссо, Марино Гуарино, Карафа. Всех заключили в тюрьму «Гранили». Вызволением их оттуда занялся лично Марио.

Сейчас он с ужасом вспоминал жуткие камеры этой тюрьмы, забитые грязными ранеными людьми, которых к тому же терзали насекомые. Там находились солдаты, знатные синьоры, священники, профессора университетов, немало студентов-медиков и даже сумасшедшие. Все содержались в чудовищных условиях.

Совсем иной оказалась обстановка на дорогах. Кардинал отправлял повсюду дозорных и патрульную службу, но люди словно сошли с ума и орали во все горло:

Кто же предал вас, король?

Догадаться сам изволь:

Рыцарь знатный и прелат

Видеть вас в тюрьме хотят!

Многих женщин раздевали донага, набрасывали на них простыню и заставляли изображать статую свободы, а потом насиловали. Стало известно даже о случаях каннибализма. Двоих якобинцев, оказавших сопротивление, убили и тела их зажарили, а потом предлагали всем желающим отведать жаркое. И все это творилось до тех пор, пока Шипионе ла Марра не навел порядок и не арестовал преступников.

15 июня 1799 года кардинал Руффо учредил правительство и поставил во главе его Грегорио Бизоньи. Был издан суровый указ против грабителей. В то же время начались переговоры о сдаче фортов Сант-Эльмо, Кастель Нуово и Кастель дель Ово. Договорились и об освобождении королевского дворца. Всем этим занимался Мишеру.

Республиканцы, к несчастью, не доверяли кардиналу. Они во что бы то ни стало добивались содействия англичан. Но вот в дело вступил славный Фут, и двадцать первого июня республиканцы наконец капитулировали. Напрасно кардинал Руффо, Марио, Мишеру и сам Фут советовали потерпевшим поражение уйти по суше на север. Армия святой веры пропустила бы их, а фра Дьяволо прикрыл бы их отступление. Но они и слышать об этом не хотели.

Они доверяли только англичанам и требовали, чтобы им позволили добраться до Тулона морем. Они погрузились на корабли. Марио со злостью вспомнил, как упрямо настаивал на этом генерал Масса, отвергая его предложение. Не доверял неаполитанцам! Точно так же постоянно поступал и король. Не доверял своим, а полагался исключительно на англичан — на супругов Гамильтон, лорда Элона и Нельсона. Вскоре прибыл Нельсон.

Спустя три дня после капитуляции замков, двадцать третьего июня, адмирал блокировал в порту корабли, полные патриотов. Гамильтон послал за кардиналом шлюпку (ту самую, на которой они плыли сейчас) с сообщением, что адмирал Нельсон не одобряет капитуляцию. Кардинал ответил ему, что он — генеральный уполномоченный короля и его alter ego, он главнокомандующий в этой войне и своей подписью одобряет капитуляцию вместе с представителями союзнических сил — России, Османской империи и даже самой Англии. Теперь Руффо решил лично отправиться к Нельсону разъяснить ситуацию.

Шлюпка подошла к борту «Грозного». В знак приветствия с корабля произвели одиннадцать пушечных залпов. Потом спустили трап, и кардинал, а следом за ним Марио и двое англичан поднялись на борт. Их ожидали сам Нельсон, английский посол Гамильтон и его жена Эмма. Марио сразу же почувствовал ледяной холод приема.

Все направились в роскошно обставленную кают-компанию. Нельсон держался несколько в стороне, предоставив вести переговоры Гамильтону. Марио заметил, что Троубридж и Белли присутствуют, но нет Фута. Плохой знак, потому что Фут был на стороне кардинала.

Первым заговорил Гамильтон, сразу же заявив, что король поручил ему сообщить его высокопреосвященству свое недовольство помилованием восставших, а сам он, Гамильтон, уверен, что его величество не одобрит капитуляцию.

— Это бунтовщики, — настаивал посол, — они восстали против своего короля. Никакое снисхождение невозможно, они должны быть наказаны, должны быть казнены. Совершенно необходимо дать хороший урок!

Кардинал слушал молча, не двигаясь.

— Я не однажды объяснял его величеству причины моего милосердия, — произнес наконец Руффо. — С того момента, как мы высадились в Калабрии, продвижению армии постоянно предшествовало заверение: если противники сложат оружие, им будет сохранена жизнь. Именно таким образом я и выиграл войну с минимальным кровопролитием. Король неизменно одобрял мой подход, что и подтвердил, назначив меня своим генеральным уполномоченным и своим alter ego.

— Но его величество не знает о капитуляции.

— Его величество не знал даже о сдаче Козенцы, Кротоне и Аль-тамиры, но возражает вовсе не поэтому, — ответил Руффо.

— Однако сегодня его величество передает через нас приказ аннулировать капитуляцию, — мирным тоном сказал Гамильтон.

— Покажите мне приказ короля.

— Это устный приказ.

— Этого недостаточно! — воскликнул кардинал. — Капитуляция подписана мною от имени короля на основании полученных полномочий. Она подписана также представителями Высокой Порты, императора России и адмиралом Футом — от английского правительства.

Тут леди Гамильтон гневно воскликнула:

— Ваше высокопреосвященство, как вы могли помиловать предателей, взбунтовавшихся против своего короля? А королева, что подумает королева?

— Леди Гамильтон, я постоянно поддерживал переписку с королевой и всякий раз объяснял ее величеству мотивы своих поступков, — парировал Руффо. — Будь королева здесь, я пояснил бы ей причины подписания капитуляции. Я еще раз повторю их вам, поскольку вы ее подруга. Наше стремительное продвижение и быстрая победа оказались возможны только благодаря тому, что мы все время оставляли врагам возможность отступать. И прежде всего французам.

— Боже мой, боже мой! — вскричала Эмма Гамильтон. — Зачем же вы такое сделали? Они ведь завтра вернутся! Нельсон уничтожил французский флот в Абукире, он не дал им отступить!

— Миледи, адмирал Нельсон присутствует здесь. Спросите его, палил ли он из пушек по утопающим, расстреливал и вешал ли пленных?

— Но это совершенно разные обстоятельства. Там были солдаты, а тут — предатели, — сказал Нельсон, вставая, а потом обратился к Эмме Гамильтон: — Хватит, миледи, не нужно больше ничего говорить, — и посмотрел на кардинала: — Это пустые разговоры. Вы всеми силами старались завоевать Неаполь до прибытия английского флота и ради этого согласились на постыдную капитуляцию. Король просил меня поступить с Неаполем точно так же, как я поступил бы с английским городом, восставшим против своего монарха.

— Крайне жаль, что тут нет ни короля, ни королевы, ни лаже премьер-министра, а будь они ыесь, я сумел бы понять, кто же все-таки командует в Неаполитанском королевстве — они или вы. Так или иначе, адмирал, моту заверить вас, что ваш флот никогда не смог бы захватить Неаполь. И договор о капитуляции следует соблюдать.

— Договор расторгается! — воскликнул Нельсон.

— Послушайте, адмирал. Знаете, как я поступлю в таком случае? Отдам приказ Армии святой веры отойти на позиции, которые она занимала двадцать первого июня, вернуть замки республиканцам. А вы уж тогда сами позаботитесь выбить их оттуда.

Кардинал поднялся и обратился к Марио:

— Идемте! — Потом повернулся к Нельсону: — Надеюсь, вы не вздумаете задерживать нас как заложников? Этого я вам весьма и весьма не советую делать.

Леди Гамильтон переменила отношение к Руффо. Она в слезах бросилась к ногам кардинала:

— Прошу вас, ваше высокопреосвященство, очень прошу! Мы стольким обязаны вам! Королева все эти месяцы только о вас и говорит. Она любит вас, она признательна вам. Конечно, конечно, ваше высокопреосвященство, без Армии святой веры никто не смог бы отвоевать королевство.

Пока леди Гамильтон говорила все это, Нельсон отошел в сторону вместе с Троубриджем и Белли. Марио прислушался к их разговору.

— Сейчас отправлю его в Палермо, — заявил Нельсон, — и там его осудят за столь постыдное предательство.

— Ради бога, адмирал, — возразил Троубридж. — В городе восемьдесят тысяч солдат, все бесконечно преданы кардиналу. Если вы так поступите, они пойдут маршем на Палермо и посадят на трон Руффо. Подобные идеи уже бродят в некоторых лихих головах.

— Предательство, вот что это такое, предательство! — настаивал Нельсон.

— Но мы ничего не можем сделать, — продолжал Троубридж. — Если кардинал вернет французам и республиканцам позиции, которые они занимали двадцать первого июня, Неаполь будет для нас потерян.

В кают-компании образовались две группы. С одной стороны Эмма Гамильтон, ее муж, кардинал и Марио. С другой — три английских высоких чина. Некоторое время все молчали, посматривая друг на друга и соображая, как же быть. Когда кардинал опять направился к выходу, а леди Гамильтон тщетно старалась удержать его. Нельсон сказал:

— Хорошо, ваше высокопреосвященство, я принимаю капитуляцию. И не буду мешать отступлению вражеских войск.

Марио обрадовался, невольно выразив свое чувство жестом, а кардинал улыбнулся. Леди Гамильтон бросилась в объятия Нельсона.

— О, дорогой, дорогой, как ты великодушен! Я увижусь с королевой и все расскажу ей. Как я счастлива, как я счастлива!

* * *

Руффо стоял возле своего письменного стола. Одной рукой перебирал бумаги, а другую прижимал к груди. Марио заметил, как постарел кардинал. Он еще помнил его в Мельфи энергичным, моложавым, горячим, всегда готовым пошутить. За два ужасных месяца после захвата Неаполя он сильно изменился. Теперь его полномочия ограничивались только армией. Его отстранили от управления городом и юридической власти.

В июле и августе Руффо всеми силами старался по возможности предотвратить грабежи, казни, конфискацию имущества. Но это удавалось ему все хуже и хуже. В конце концов ему самому пришлось посылать прошения и сносить унижения. Однако, по всей видимости, произошло что-то еще более серьезное. У Марио мелькнуло подозрение, не грозит ли Руффо уголовная ответственность.

— Как поживаете, дорогой Марио? — спросил кардинал. — Извините, что вызвал вас, но мне хотелось ввести вас в курс дела. Вчера в Валенце скончался его святейшество Пий VI. Он умер в плену у французов.

Руффо сообщил об этом глухим голосом, подбородок у него дрожал. Марио опустил голову, не зная, что сказать, чтобы облегчить горе кардинала. Руффо рос на коленях у папы. Он всегда оставался его помощником, занимал важные административные посты в Ватикане.

— Да, в плену у французов, — повторил кардинал с тяжелым, горестным вздохом. — И мне ничего не удалось сделать для его освобождения. Я никогда не забывал о нем, вы знаете. Конечно, не только лояльность по отношению к Бурбонам побудила меня начать войну, но и обида, нанесенная папе. Я думал о нем и тогда, когда позволил французам безнаказанно отступать. Мне необходимо было получить возможность вести с Францией переговоры.

Кардинал опустился в кресло.

— Я потерпел неудачу, нет, скорее — полный провал. Понимаю теперь, что не должен был начинать войну. Не следовало высаживаться в Калабрии. Для этой войны мне пришлось собрать бандитов, головорезов, убийц, чудовищ. Конечно, я всеми силами старался контролировать их действия, всячески сдерживать. Пытался умерять их жестокость. Но не сумел. Разбои в Кротоне, в Альтамире, бойня в Неаполе — все произошло по моей вине. А к тому же заключенные в тюрьме «Гранили». Там их, наверное, тысячи полторы. Полсотни расстреляли у меня на глазах. Я пришел в ужас. Но меня уверяли, что это мошенники, очень влиятельные республиканские главари. Я надеялся, что так оно и было. Лишь бы заглушить свой собственный страх, свою совесть.

Кардинал, оперевшись локтями на стол, опустил голову на руки. Он говорил едва слышно, словно исповедовался. Марио так разволновался, что не мог вымолвить ни слова.

— Я знал, — продолжал Руффо, — что король, королева, лорд Эктон и Нельсон думают только о мести. И не хотел верить в это, старался убедить самого себя: ведь в конце концов они проявят великодушие и согласятся на почетную капитуляцию, которую я подписал с республиканцами. Когда Нельсон взял назад свое слово, мне надлежало тотчас подать в отставку и с возмущением уйти, а не вступать с ним в игру. Мне не следовало оставаться в Неаполе, пока там бесчинствовали их палачи.

Солнце садилось в море, отражавшее привычный темно-красный августовский закат. Тени в комнате удлинились.

— Когда Нельсон повесил Караччоло и его труп целый день оставался на мачте адмиральского корабля, я должен был сложить с себя полномочия, — продолжал Руффо, — но у меня не хватило сил. Я хотел спасти человеческие жизни. Думал уберечь от смерти как можно больше людей. Но тем самым обрек их на гибель. Вот если б я сразу ушел в отставку, только тогда король понял бы, возможно, какую ужасную совершает ошибку.

Кардинал поднял залитое слезами лицо:

— Да, Марио, у меня хватило смелости развязать войну, но не хватило мужества уйти. И не только из желания спасти человеческие жизни, но и ради него, ради папы. Я надеялся войти в Рим и начать переговоры с Францией об освобождении его святейшества. Вот почему я не до конца порвал с королевой. Мне требовалась поддержка Габсбургов. Но я ошибся. Я вернул им королевство, но не сумел помешать торжеству мести. Я пытался спасти жизнь пленным, но их убили. Я думал освободить папу, а он скончался. Надо сложить с себя все полномочия. И я решил отправиться в Венецию на конклав.

Кардинал взял со стола конверт и протянул Марио:

— Тут приказ о вашем производстве в генералы. Понимаю, что момент не самый подходящий, но…

— Не волнуйтесь, ваше высокопреосвященство. Я тоже подумываю, как бы покинуть Неаполь. Мне не хочется ждать здесь возвращения короля. Мне претит атмосфера ненависти, какой дышит весь город. Каждый день на торговой площади вешают людей и рубят головы. Вчера обезглавили герцога Этторе Карафу, и толпа вокруг плясала от восторга. Не могу больше выносить подобное. Когда король, королева и весь двор прибудут сюда, они начнут устраивать празднества, церемонии, балы. Я не хочу в них участвовать.

— И даже свою жену не хотите видеть?

— Моя жена убеждена, что я почти предатель. Она доверяет только австрийцам и англичанам. И даже больше, чем королева. Окажись я рядом с нею, она чувствовала бы себя неловко. Единственное, что могу дать ей, это деньги.

— Но вы ведь можете быть очень полезны короне, генерал.

— Прошу вас, ваше высокопреосвященство, называйте меня по-прежнему Марио. Я не откажусь от высокого звания только потому, что не хочу вызывать новых подозрений при дворе и навредить жене и матери. Однако скажу вам откровенно, не думаю, что могу быть полезен короне. Король уже стал иностранцем на своей земле. Сначала против него восстали республиканцы. Теперь его ненавидят все неаполитанцы. Даже умеренные. Да и за рубежом разве кто-нибудь уважает его сейчас? И с кем он будет править нашей страной? Все с тем же лордом Эктоном, который никогда ничего не понимал в неаполитанцах и умел только превращать все в руины? С маркизом Такконе, что беззастенчиво грабит государственную казну? С разбойниками вроде Маммоне и фра Дьяволо?..

— Не будьте так строги к королю, — сказал кардинал, вставая. Он обошел письменный стол и остановился перед Марио. — Король вовсе не коварный злодей, просто он имел несчастье жениться на дочери Марии Терезии Австрийской, женщине сильной и упрямой.

— Пусть так, ваше высокопреосвященство. Но скажите мне, ответьте честно, вы в самом деле полагаете, будто меня могут радушно принять при дворе и я смогу завоевать доверие короля, королевы, Эктона?

Руффо вместо ответа обнял Марио.

— Друг мой, друг мой, — произнес он с горечью и крепко сжал его в объятиях.

ЭЛЕОНОРА

Он увидел их издали, но узнал только Анджело и Луку. С ними ехал еще кто-то, тоже верхом. В плаще с капюшоном, среднего роста, нет, пожалуй, немного ниже. И какая-то особенная посадка в седле. Женщина. Определенно женщина. Марио удивился, кто же это мог быть? Анджело и Лука двигались ему навстречу. Всадница следовала за ними.

— Она не пожелала ехать с Филиппо, когда тот отправился в Тре-вико, — сказал Анджело. — Забилась в угол. А подходили к ней — кричала. Отказалась от еды. И заявила, что никуда не уедет без вас. Попросила достать мужскую одежду. Переоделась и успокоилась. Я поинтересовался, умеет ли она ездить верхом, ответила, что умеет. Ездит и в самом деле очень неплохо.

Марио подъехал ближе и вспомнил ее. Накануне, когда они поздно ночью проезжали с Анджело по виа Толедо, он увидел, как несколько мужчин волокли какую-то женщину, срывая с нее одежду. Та сопротивлялась, а мужчины гоготали во все горло.

— Давала якобинцам, потаскуха? Теперь и нам дашь, сколько душе угодно!

Кто-то содрал с женщины платье, и обнажились огромные груди. Их вид еще больше распалил мужчин. В ужасе женщина громко закричала. Тогда кто-то подскочил к ней с кинжалом и заорал:

— Замолчи, шлюха! Не заткнешься — горло перережу!

И тут как раз подъехал Марио. Мужчины остановились. Это оказались лаццарони из бригады Эджидио Паллио, которые восстали против кардинала, но потерпели поражение. И теперь бродили повсюду, убивая, насилуя и грабя. Марио понимал, что находится в опасности, однако рассчитывал на трусость подлецов. Не сходя с лошади, он приказал:

— Хватит, расходитесь, не то велю арестовать всех.

Человек с кинжалом шагнул навстречу.

— Мой генерал, она же якобинка, я уверен. Их вожди всех шлюх превратили в своих сторонниц.

Но Марио повторил спокойно, почти дружелюбно:

— Ладно, кончайте, идите домой, оставьте ее. Не ввязывайтесь в неприятности.

В ответ человек покачал головой. Но через минуту нападавшие удалились. Анджело усадил женщину на свою лошадь. И тогда Марио велел ему позаботиться о том, чтобы она покинула Неаполь и нашла укрытие в надежном месте.

— Почему не выполнили мой приказ? — подъехав ближе, обратился он к женщине.

— Я и не подозревала, что числюсь в вашей армии, — с еле заметной улыбкой ответила она.

В самом деле, подумал Марио, ведь она женщина. И почувствовал себя неловко. Он, оказывается, забыл, что с женщинами надо разговаривать по-другому. Тот же вопрос, заданный подобным тоном солдату, вызвал бы совсем иную реакцию. Возможно, заставил бы задрожать от страха. А она не испугалась. И от нее нельзя требовать повиновения.

— Вы рисковали, — сказал он более мягко.

— С вами я почувствовала себя в безопасности.

У нее были пухлые губы и спокойная улыбка. Она умело подвела свою лошадь ближе к Марио.

— Генерал, отныне и навсегда я ваша раба. Обещаю.

— А где мой багаж? — обратился Марио к Анджело.

— Он отправлен прямо в Роди-Гарганико. А все необходимое в дорогу — в Тревико.

— У вас, синьора, есть что-нибудь с собой?

— В этом свертке все мое состояние, — ответила женщина по-прежнему спокойно.

Уже светало. Марио пришпорил коня, и они двинулись в путь. Миновали несколько сел. Иногда люди узнавали Марио и выходили из домов, приветствуя его. Мужчины пожимали ему руку. Предлагали угощение — еду и вино. Марио вежливо благодарил, но не мог задержаться — необходимо было засветло добраться в Тревико.

Около полудня они остановились на тенистой поляне передохнуть и поесть. Анджело и Лука расстелили скатерти прямо на траве. Еды было в изобилии. Женщина ушла поискать воду, чтобы вымыться и переодеться. Вернулась она, перекинув плащ через руку. Марио рассмотрел ее.

Высокого роста, с очень черными, коротко постриженными по французской моде волосами, в золотистой шелковой блузке, юбка спускалась ниже колен. Марио поразили ее огромные груди. Когда женщина двигалась, они поднимались и опускались, плавно колыхаясь. Он со смущением заметил, что женщина пристально смотрит на него, и отвел взгляд. Потом снова взглянул на нее:

— Прошу вас, синьорина…

— Элеонора. Элеонора де Кристофорис.

— Подойдите, Элеонора. Садитесь сюда. Мы ждем вас.

Женщина опустилась на землю напротив генерала. Во время еды при движении рук в разрезе кофточки то обнажались, то прикрывались полные груди, и Марио все время посматривал на них. Женщина, видимо, заметила его интерес и села иначе, вытянув ноги на траве. Теперь Марио мог рассмотреть и их. Слишком толстые икры, подумал он. Однако в целом фигура у нее неплохая, привлекательная. От нее веет силой, здоровьем, жизнелюбием. Она с удовольствием ест и пьет. И несомненно, любит жизнь.

— Как вы намерены поступить со мной? — вдруг спросила Элеонора, глядя генералу прямо в глаза.

— Думаю, для вас было бы лучше некоторое время находиться подальше от Неаполя. Хотите, можете погостить у меня в Термоли.

— А я не скомпрометирую вас?

— Каким образом?

— Я имела в виду… Я ведь сочувствовала республиканцам.

— Насколько мне известно, вас никто ни в чем не обвиняет. Вы не входили в правительство. Не участвовали в военных действиях. Не сделали ничего…

— А моя дружба со Скипани…

Марио на минуту задумался и продолжил:

— Хорошо. Скажите мне честно, с кем у вас были отношения, которые можно посчитать опасными?

— Только со Скипани, моим большим другом, — ответила Элеонора.

— Видите ли, мне совершенно безразлично, чем вы занимались со Скипани и другими мужчинами. Я хочу знать ваши связи только для того, чтобы трезво оценить положение. Чтобы защитить вас, мне нужно понять, от чего защищать. Ну так что же?

— Ноу меня со всеми сложились хорошие отношения. Я дружила с Роккаромаио, а он из ваших приверженцев. Потом я…

Марио оказался в затруднении. Роккаромано поначалу сражался в Каяцио и в Капуе против французов, а потом захватил королевское казино в Кьятамонте, то самое, где Казанова демонстрировал свою сексуальную мощь князю Франкавилле, и устроил там настоящий гарем. Он сделался республиканцем, но не покинул виллу, а проводил все дни в пирах и оргиях. Элеонора, значит, участвовала в них. Потом, узнав о приближении Армии святой веры, Роккаромано написал кардиналу Руффо, прося его о прошении. И согласился сражаться за короля простым солдатом.

— Но я устала от него. Он заставлял меня… — Элеонора замолчала. — Я устала от него. Поэтому убежала в Неаполь. Явился генерал Скипани и взял меня к себе.

— А до Роккаромано какие еще у вас были связи? Это правда, что рассказывают про генерала Шампионне?

— Не знаю, я всего лишь была знакома с ним.

— А еще раньше, до Роккаромано?

— Все, что было раньше, не имело никакого отношения к политике. Я дружила с Миммо Ферруцци. У нас сложилась веселая компания, и мы прекрасно развлекались. Без всякой политики.

Марио в этом не сомневался. Миммо Ферруцци — известный жуир. Невероятно богатый, он сделал все возможное, чтобы растратить свое состояние на роскошные пиршества. Сначала ему благоволили при дворе, но потом он впал в немилость. Какие отношения сложились у него с Элеонорой? Была ли она его возлюбленной, официальной любовницей или только одной из хористок? А с Роккаромаио?

Кто же на самом деле эта женщина? Марио вспомнилась жена. Мария Луиза, конечно, смогла бы ответить на подобный вопрос. Хоть и молодая, она располагала несметной информацией о личной жизни многих дам. Конечно же, она рассказала бы ему обо всех любовниках Элеоноры. Вроде Шампионне, например. Что Элеонора имела в виду, когда заявила: «Я всего лишь была знакома с ним»? Всего лишь однажды занималась с ним любовью?

Марио вдруг обнаружил, что женщина весьма заинтересовала его, настолько, что он даже разволновался. С чего бы это, черт побери? Так уж ему важно знать, чем она занималась с Роккаромаио? И почему он считает, будто и Роккаромаио, и Ферруцци распутники? И противно ли ему прошлое Элеоноры, либо, напротив, его привлекает эта женщина, проведшая почти всю свою жизнь в пиршествах и оргиях?

— Вот и всё, — заключила Элеонора, устремив на него безмятежный взгляд.

Маркизу хотелось побольше расспросить ее, узнать подробности. Нездоровые подробности, подумал он и поднялся.

— Как вы полагаете, можем двигаться дальше? Или хотите еще отдохнуть?

Элеонора осмотрела свою одежду, взглянула на плащ, лежавший на траве, и покачала головой.

— Мне больше невмоготу спать на земле. Я вся грязная. Мне хочется принять ванну, лечь в нормальную постель. Хотелось бы, чтобы меня немножко приласкали, поиграли бы со мной.

Марио уловил ее взгляд, который не смог сразу разгадать. Он не понял, то ли Элеонора крайне наивна, то ли чересчур развращена. Пожалуй, скорее наивна, решил он и протянул ей руку, желая помочь подняться. И его снова взволновало плавное колыхание ее груди. В его жизни слишком много войны и слишком мало женщин, подумал он. Чего же тут удивляться. В сущности, сегодня у него первый день отпуска.

И он со смехом повлек женщину к лошадям.

* * *

Они приехали в Тревико уже затемно. На небольшой средневековой площади их ждали. Увидев Вито Берлинджери, Марио соскочил с седла и обнял друга. Вито был высоким сильным мужчиной, словно вырубленным из цельного ствола дерева.

И при этом умел быть очень нежным.

Берлинджери разглядывал женщину, и Марио представил ее:

— Элеонора де Кристофорис. У нее случились неприятности при разгуле анархии в Неаполе, и я предложил ей свое гостеприимство.

Вито Берлинджери весьма галантно помог Элеоноре сойти с лошади. Маркиз припомнил, что Вито всегда пользовался у женщин исключительным успехом. Поначалу Марио объяснял его амурные победы мужественным, суровым обликом. Потом понял, что Вито отличала и другая черта, наверное, более существенная. Вито умел как-то особенно разговаривать с женщинами — мягко, проникновенно. Прекрасный пол просто млел от его речей.

Марио сказал Вито, что Элеоноре пришлось бежать, не успев захватить хоть какие-то вещи, и поинтересовался, не может ли тот попросить у своей сестры Марии или у кузины что-нибудь из одежды для нее. Вито предложил проводить женщину к сестре. Элеонора вела себя очень непринужденно. Марио слышал ее серебристый смех, когда они направились к дому Берлинджери.

Маркиз поднялся в отведенную ему комнату отдохнуть часок. Потом спустился в большую гостиную, где был накрыт стол к ужину. Никто еще не появился. В камине пылал огонь, и Марио опустился в кресло перед ним. Тревико расположен высоко в Апеннинах, и по вечерам тут бывает прохладно.

Уже очень давно не ужинал маркиз в такой гостиной. Стол украшали серебряные приборы, уютно потрескивали дрова в камине, мягко светили канделябры. И от всей этой обстановки веяло тишиной и покоем. Вдруг раздался звонкий смех. Марио обернулся — Вито и Элеонора входили в комнату.

Женщина опиралась на его руку, словно они давние друзья. Она была в красной блузке с обширнейшим декольте и длинной черной юбке. На плечах золотистая шаль, стянутая на груди.

— Мы уже подружились, — сказала Элеонора. — Мария очаровательна. Сейчас и она подъедет сюда. А ее одежда прекрасно сидит на мне, правда? Я очень рада, просто невероятно! Знали бы вы, сколько страха я натерпелась за последние дни! А сегодня словно возвращаюсь к жизни.

Тут послышался стук подъехавшей кареты. Вскоре в зал вошла молодая женщина.

— Вы ведь помните Марию? — обратился Вито к маркизу.

Марио пошел ей навстречу. Последний раз он видел ее еще девочкой. Теперь перед ним стояла женщина — темноволосая, с черными, красивыми глазами — и смотрела на маркиза с нескрываемым восхищением.

— Марио, Марио, неужели это вы? Генерал Марио Россоманни! Подумать только, Вито, Марио у нас! Вы должны рассказать все, что случилось в Неаполе. Я хочу понять, насколько правдивы те истории, что долетают до нас. Верно ли, будто кардинал всегда ходит в пурпурной мантии?

Марио усмехнулся, но все же ему пришлось поведать несколько эпизодов из военной жизни. Мария слушала, ловя каждое его слово. Вито тоже был внимателен и молча кивал. Элеонора сидела на диване рядом с Вито, прислонившись к его плечу. Марио поймал себя на мысли, что ему очень хотелось бы оказаться на месте друга. Маркиз рад был вновь увидеть его сестру, но его огорчало, что Элеонора, такая томная, нарядная, расположилась возле Вито.

Теперь говорил Вито — о Тревико, о горах, лесах. Рассказывал про разные случаи на охоте. Одной рукой Вито непринужденно обнял Элеонору, и та опустила голову ему на грудь. Он творил ярко, красочно, его слова позволяли представить молодую зеленую листву, почувствовать запах дождя в лесу, как бы вдохнуть резкий дым костра на бивуаке, ощутить ледяную воду, когда ступаешь по болоту, увидеть свежую кровь раненого животного и трепыхание сердца подстреленной птицы. Голос Вито едва ли не гипнотизировал, вызывая в воображении различные образы, чувства, картины. Марио, привыкший к логически точной речи или к резким словам приказов, обращенных к солдатам, слушал как зачарованный. Рассказы друга возвращали его к мирной жизни, к повседневному существованию — словом, ко всему, что заполняло жизнь простых людей и придавало ей смысл без всяких там высоких идеалов. И без вождей, без разных тронов, которые надо спасать. Он обращался к чувствам и шел от чувств. Язык этот был особенно понятен женщинам, ох, как хорошо понятен! Все эти запахи, ощущения, переживания… Марио показалось, будто он опять сделался ребенком и смотрит на Вито как на старшего.

Дети понимают слова взрослых, но не улавливают оттенки, потайной смысл их речи. В детстве, припомнил Марио, он слушал, как старшие ребята делали комплименты девушкам. А те краснели и посмеивались. Или же старались отхлестать юношей по щекам. Сердились. Потом, однако, все обходилось, и он видел, как они отправляются вместе под руку, загадочно близко прижимаясь друг к другу. Отчего же девушка, которая поначалу так сердилась на юношу, потом становилась столь ласковой, такой возбужденной? Это были слова, полные какого-то значения, ему непонятного. И девушки эти тоже были существами, которых он не мог постигнуть. Как теперь Элеонору, как Вито.

Нет, сейчас-то он понимал их. Прекрасно понимал этот древнейший язык чувств, эти слова, выражающие сексуальный призыв, ощущения, стимулы, запахи. Вито оставался вдали от войны, вел нормальный образ жизни. Он продолжал источать запах мужского пола, привлекать самок. Элеонора, он это видел, прекрасно реагировала на подобный запах. Марио почувствовал, что его душит бессильная злоба. Глупо, сказал он самому себе, нелепо реагировать именно так.

— Я устала, — вдруг объявила Элеонора. — И хотела бы пойти спать. Генерал, надеюсь, вы извините меня? Я не привыкла так долго ездить верхом.

Вито поднялся:

— Вы можете лечь в красной комнате. Я провожу вас Моя спальня недалеко. А ты, Мария, что будешь делать? Хочешь, тебя проводит Марио?

Марио резко поднялся. Его охватило сильнейшее волнение. Он уже понимал, что происходит. Пока он будет провожать Марию, Вито приведет Элеонору в ее комнату и уляжется с нею в постель. Элеонора не из тех женщин, которые отказывают мужчине. Она же сама сказала, ей хочется, чтобы ее приласкали, поиграли бы с ней. Будь он, Марио, половчее, поувереннее, она пошла бы с ним. Он в этом не сомневался. Такая женщина идет с тем, кто берет ее. Сейчас ее брал Вито, а он, Марио, должен сопровождать Марию и рассказывать ей всякие истории про войну. А Вито в это время разденет Элеонору и утопит свое лицо в ее груди, в такой груди!

У Марио закружилась голова, он растерялся.

— Прошу вас, генерал, — обратилась к нему Элеонора, — позвольте Вито проводить меня. А вы побеседуйте с Марией. Вы ведь давно не виделись.

Несчастная, подумал Марио, неужели она не понимает, что ему вовсе не хочется оставаться с Марией, во всяком случае сейчас. Вито между тем взял Элеонору под руку. Она, казалось, едва держалась на ногах и шла, опираясь на его плечо. У Марио не хватило мужества возразить.

— Спокойной ночи, — сухо произнес он и, не глядя на них, взял под руку Марию. — Пойдемте, Мария, подруга моя, пойдемте, мы с вами любим друг друга.

Проводив Марию домой, маркиз вернулся и снова расположился на диване у камина. Он очень расстроился. Продолжал повторять себе, что он кретин, скотина, что теперь эти двое там, наверху, занимаются любовью. И, наверное, говорят о том, какой он доблестный воин! А может, и вовсе не вспоминают его. Да, конечно, им больше делать нечего, как только говорить о нем! Они заняты совсем другим.

Марио взял щипцы и помешал дрова.

Отчего, подумал он, отчего же он не отдал сухой приказ: «Нет, вы останетесь здесь, мне нужно поговорить с вами. А вы, Вито, проводите Марию и отправляйтесь спать!» Почему у него не хватило смелости сказать эти простые слова? Ведь он военный человек, умеет в одно мгновение решить сложнейшую тактическую задачу.

А сейчас словно превратился в ребенка, внезапно вернулись давние ощущения, возникла прежняя неловкость. Эта женщина нравилась ему. Она влекла его. Он вспомнил, как мальчиком влюбился в одну девочку и не решался заговорить с ней.

Он с детства отличался застенчивостью. Может быть, подумал он, в детстве мы все такие. И только потом, уже в молодости, набираемся нахальства и теряем остроту впечатлений, свойственную робким юношам. Застенчивость и впечатлительность почти всегда соседствуют. И с Элеонорой он чувствует себя неловко именно потому, что она замечает, как он разглядывает ее грудь. А ведь мог бы просто приказать ей раздеться и отдаться ему. Она тотчас выполнила бы его приказ. Но тогда он не испытывал бы тех чувств, какие переживал сейчас, не знал бы теперешнего желания.

О боже, как он все преувеличивает. Рассуждает о застенчивости, а они тем временем занимаются любовью в красной комнате! А может, нет? Возникшее сомнение, похоже, принесло некоторое облегчение.

Марио свободно вздохнул. Может, ничего и не произошло.

Да нет, нет, они поднялись в обнимку. Он хорошо представил себе, что последовало дальше. Вито уложил ее на кровать, расстегнул лиф. Она полусонная что-то лепечет…

Марио решил пойти и посмотреть, что там делается. Он знал, что в доме два крыла. В одном находилась его спальня, в другом — спальня Вито, и рядом — красная комната. Марио взял свечу и поднялся наверх.

Он понимал, что делает глупость. Зачем-то отправился беспокоить свободную женщину, которая вправе делать, что ей угодно. И рискует поставить в неловкое положение друга, который, самое большее, хотел доставить ей удовольствие. Что, собственно, он собирается открыть?

Однако теперь он ясно понимал, как поступит. Если застанет их вместе, то на другой же день уедет из Тревико один. Оставит Вито деньги, чтобы тот помог Элеоноре, но не возьмет ее с собой в Термоли. Вот почему и хотелось узнать, что происходит в красной комнате. Элеонора вольна делать что угодно, но и он тоже.

Дом был погружен в тишину. Марио вышел из своей спальни и направился в другое крыло. Здесь тоже всюду было тихо. Одна дверь оказалась приоткрытой. В комнате никого. За следующей дверью раздавался громкий храп. Вито! Вито спит, и женщина лежит рядом!

Спокойнее, приказал он себе, есть еще одна дверь, последняя. И она заперта. Проклятье! У него не хватало смелости постучать. Если там никого нет, а от стука все проснутся, как же он будет выглядеть? Он старался придумать какой-нибудь предлог. Какой? Услышал подозрительный шум. Он так привык на войне быть настороже, что не мог удержаться и не узнать, в чем дело. Предлог, конечно, ничтожный, но как оправдание сойдет.

Он постучал. Никакого ответа. Постучал еще раз. И увидел, что под дверью появилась полоска света.

— Это я, Марио.

— Подождите, я сейчас.

Дверь открылась, и появилась Элеонора в чем-то вроде халата. Он увидел ее огромные голые груди и не мог отвести от них взгляда. Элеонора запахнула халат. Она выглядела совсем заспанной.

— Что случилось? — спросила она сонным голосом.

— Ничего, совершенно ничего. Не беспокойтесь ни о чем, можете спать спокойно. Доброй ночи, дорогая.

Элеонора смутилась. Она неожиданно подошла к маркизу и коснулась губами его щеки.

— Доброй ночи и спасибо, большое спасибо.

Марио закрыл дверь и ушел. На душе стало легко. В своей комнате он упал на кровать, не раздеваясь. Он вспомнил, что и Гораций[63]тоже когда-то хотел провести с девушкой холодную ночь именно тут, в Тревико. Он постарался вспомнить. Гораций писал: Hie ego mendacem stultissimus usque puellam ad mediant noctem exspecto[64].

* * *

Наутро Марио проснулся очень поздно, около одиннадцати. Вот уже год как он привык вставать с зарей. Кардинал был жаворонком и передал свои привычки всем, кто работал с ним. Что происходило накануне, Марио помнил очень смутно. Появилась какая-то женщина, в которую, как ему показалось, он влюбился.

Странно, почему могла прийти в голову подобная мысль. Нелепая мысль. Какое ему дело до этой женщины? Он даже не знал как следует, кто она такая. Его не касалось, что она делала прежде и что собирается делать дальше.

Утренний свет разогнал все ночные призраки. Или, по крайней мере, так ему представлялось. Маркиз не спеша оделся и спустился в просторную гостиную. Там он застал Вито, который, очевидно, только что вернулся с верховой прогулки — сапоги его запылились, лицо раскраснелось. Он беседовал с Элеонорой. Совсем еще сонная, она, видимо, только что спустилась из своей комнаты, выглядела отдохнувшей и теперь казалась моложе, едва ли не подростком. Вито обрадовался, увидев Марио.

— Я очень рано вышел из дома. Проехал даже до самой Валлаты. Чудесный день! Что собираетесь делать?

Марио подошел к окну и взглянул на небо.

— Думаю, лучше сегодня же двинуться дальше. Хотелось бы к вечеру добраться в Фоджу. Завтра утром Элеонора сможет сделать покупки, сходить к портнихе. Там, конечно, не как в Неаполе, но кое-что найти можно.

— Я не отпущу вас до обеда, — возразил Вито. — Иначе зачем же я так рано отправился на охоту?

— Конечно, — согласился Марио, — уехать раньше значило бы весьма обидеть охотника.

— Но я все равно огорчен. Вы слишком быстро уезжаете.

— Но и тут можно выйти из положения. Проводите нас до Деличето. А на следующей неделе жду вас в гости, Вито. Поймите, я так давно не был дома. Столько дел накопилось в моих имениях. Я расскажу вам о своих планах, — с горячностью добавил он. — Но сначала мне надо отыскать свои заметки. Мне необходимы ваши советы и помощь.

Вито поинтересовался только одним:

— Надолго ли возвращаетесь в Торре ди Милето?

— Возможно, на многие годы, — ответил Марио. — Я напишу вам. Я не передумал — не хочу возвращаться к придворной жизни. У меня много дел и на моих землях. Во время военной кампании я перевидал всякое и у меня было время поразмышлять. Видел Калабрию, ступал по развалинам Матеры и прекрасно понимаю, насколько бедна наша страна и как плохо ею управляют.

Вито молчал, сочувственно кивая.

* * *

К вечеру они добрались до Фоджи и на другой день на закате прибыли в Термоли. Город встретил их праздником. Жители прослышали о приезде Марио в Фоджу. Известие молниеносно облетело всю округу. В Термоли создали специальный комитет для подготовки торжества. Пылали факелы, сверкал фейерверк. В центре площади мэр Рокко Павончелли торжественно вручил Марио ключи от города. Обнял его и произнес длинную речь о злодействах республиканцев и великодушии короля. Затем выступил монснньор Дзецца, архиепископ Термоли, с панегириком кардиналу, без меры расхваливая его человеколюбие. Потом говорили другие люди. И чем дольше продолжалось славословие, тем более навеселе выходили ораторы.

Вино оказалось отличное, но Марио не любил предаваться излишнему питию. Настал его черед произнести речь. Он сказал, что счастлив вновь увидеть выборный муниципалитет. Республиканцы, отметил он, думали насадить в Италии демократию французского образца. Но во Франции никогда не было такого городского управления, как здесь. Революционное правительство распустило муниципалитеты, заменив их нелепым избирательным механизмом, поэтому у них в Термоли и появились неаполитанские невежды, изгнавшие выбранных демократическим путем представителей. Но теперь, заключил он, не будет больше подобных безобразий. Во всех городах к северу от Даунии, от Термоли до Виесте, будут восстановлены прежнее городское управление и муниципальные порядки.

Слова маркиза встретили нескончаемой овацией. Позднее, когда празднество закончилось и они с Элеонорой прогуливались по просторной, обращенной к морю террасе замка Термоли, она спросила его:

— И все действительно так и происходило, как вы говорили? Будто управление избиралось и прежде?

— Еще в эпоху императора Фридриха, в 1200 году, когда эти края были богаче и плодороднее, чем сейчас, муниципалитеты стали общепринятой формой управления в независимых государствах. Феодалы обладали меньшей властью, чем сегодня. Тогда царил республиканский дух. Это наши корни. На них мы и должны опираться в своих реформах. Но сначала надо привести в движение экономику.

Элеонора прижалась к плечу маркиза. Они остановились у балюстрады. Перед ними простиралось освещенное луной море. Марио заметил, что и он тоже приник к Элеоноре. Он продолжал говорить, но в то же время еще немного подался вперед. И женское тело, глубокое и необыкновенно мягкое, словно вобрало его в себя. Чувствует ли Элеонора, что с ним происходит? Он прижался еще плотнее. И опять возникло ощущение, будто его вбирает в себя что-то нежное и глубокое. Марио пришел в возбуждение, его пенис напрягся и уперся в живот Элеоноры. Она молчала. И ему показалось, что женщина поддается ему все больше и больше и наконец словно окутывает его всем своим телом.

Марио обнял ее одной рукой и почувствовал, как ее пышная, мягкая грудь прижалась к нему. На мгновение ему припомнилось, что в молодости, когда он оказывался рядом с женщиной, которую ему хотелось поцеловать, он не знал, как это сделать. Может быть, и тогда какая-нибудь из них точно так же прижималась к нему, а он не сумел понять скрытый смысл ее поведения. Иной раз просто пугался. А бывало, напротив, женщина держала его на таком расстоянии, что он не мог преодолеть его. Во всяком случае, он никогда не знал, как надо действовать, потому что женщины не приглашали к сближению ни словами, ни движениями своего тела. Теперь же, напротив, Элеонора призывала его. Он уверен. Но отодвинься он сейчас от нее, ничего бы и не произошло.

Марио прервал воспоминания. В эту минуту соприкосновение их тел, их сближение имело вполне очевидный смысл — Элеонора хотела его. Она прижималась к его напрягшемуся твердому члену, искала его. Однако она не возьмет на себя инициативу. Интересно, почему это женщины никогда не начинают первыми? А ведь Элеонора знала немало мужчин. Это доступная женщина.

Он понял все еще два дня назад, когда увидел, как она разговаривала с Вито. Кто знает, сколько у нее было любовников? Часто ли она вела себя так? Что делали те мужчины? Наверное, целовали ее? Ладно, сейчас он тоже поцелует ее.

Марио склонился и заглянул в лицо Элеоноре. Голова запрокинута, глаза закрыты. Он прижал свои губы к ее губам — крупным, полным. Женщина ответила на поцелуй и в свою очередь обняла его. Она проделала это так, будто скользнула по нему, и в то же время ведь обняла. Ее тело сделалось словно текучим. Марио всегда удивляли подобные метаморфозы женской плоти. Порой она твердая, неподдающаяся, точно из дерева, а в иных случаях будто вообще без костей. Как сейчас у Элеоноры. Его руки легли на грудь женщины. Ему хотелось потрогать ее, ощупать. Он легко отодвинул блузку, ощутил под ладонью мягкое, горячее тело. И ему тут же захотелось увидеть эту грудь, рассмотреть ее. Элеонора, словно угадав его желание, ни слова не говоря, выскользнула из его объятий и быстрым движением сбросила лиф. Огромные груди нацелились прямо на него.

Он держал Элеонору за талию и видел перед собой колышущиеся, высвободившиеся из-под одежды массивные холмы — они надвигались на него, предлагая себя. Он опустился на колени и уткнулся лицом в мягкую теплую плоть. Поискал сосок, стал целовать его, пощипывать, сжимать губами. Сосок затвердел, но Марио не решился сжать крепче, боясь причинить боль. А Элеонора подняла грудь, как делает мать, когда кормит ребенка, и опять поднесла к его губам.

Он долго стоял так на коленях, уткнув лицо между ее грудями, лаская их, целуя, наслаждаясь тем, что давит их, мнет, меняет их форму, приподнимает и опускает, сближает, превращая в одну огромную груду, лежащую между их телами. На мгновение Марио оторвался от Элеоноры, чтобы получше рассмотреть груди. Он чуть отодвинул освещенную луной женщину и присел на балюстраду, словно желая спокойно осмотреть ее всю целиком. Фигура крупная, статная; круглые плечи, высокая, молочно-белая при свете луны грудь.

И Элеонора снова привела его в замешательство.

Ни слова не говоря, она опустилась к его ногам и, глядя вверх прямо ему в глаза, расстегнула брюки и вынула пенис, теперь уже напряженный до предела, потом опустила голову и принялась целовать его.

Марио удивился, но в то же время почувствовал благодарность. Наверное, все шло так, как ему всегда хотелось. Эта женщина угадывала его желания и осуществляла их прежде, чем он успевал это выразить. Марио вздрогнул. Он не помнил в своей жизни подобного наслаждения. И не понимал, что делает Элеонора, но такого он не переживал ни с одной женщиной. Волны наслаждения разливались от пениса по всему телу. Марио затрепетал, содрогаясь в немыслимых конвульсиях. Это не походило на обычное сексуальное удовлетворение. Какой-то невообразимый ураган возбуждения, исходивший от губ женщины, охватил все его существо.

Во время полового акта обычно возникает движение в каком-то определенном направлении. Совершает ли его мужчина или женщина, оно неизменно одинаково — вперед и назад, в строгом, четком ритме. А тут он ощущал только вихрь, катаклизм и лихорадочное чередование ритмов. Его тело отвечало дрожью, конвульсией, судорожным вздрагиванием. Потом возникло чувство, будто что-то медленно всплывает из самой глубины его существа. Словно какое-то второе его тело, которому необходимо выйти из первого, высвобождается из оболочки. Конвульсивное вздрагивание и означало, что ему необходимо высвободиться, родиться, подобно бабочке из кокона. Это стремление вырваться наружу сопровождалось с одной стороны сильнейшим напряжением, а с другой — все более растущим, непередаваемым наслаждением, пока наконец сила, стремившаяся высвободиться, не превзошла ту, что ее сдерживала. И произошел взрыв, освобождение, принесшее ощущение триумфа. В этот момент Марио вновь вспомнил о женщине, о ее губах, о том, что его пенис сильными длинными струями выбрасывает сперму.

Он оказался на земле, и Элеонора склонилась над ним, почти обнаженная. Ее голова утопала между его ног. Теперь, после оргазма, прикосновение ее губ стало неприятным, едва ли не болезненным. Он отодвинулся.

— Спасибо, — произнес Марио, — спасибо.

Он испытывал глубокую признательность Элеоноре. Благодарил ее за то, что она бросилась в его объятия, что занималась с ним любовью, что делала все вот так, избавив его от застенчивости и нерешительности. За то, что подарила столь необыкновенное возбуждение.

Спустя некоторое время они оказались на просторной двуспальной кровати в комнате, выходившей на террасу. Осенний воздух был еще теплым. Элеонора лежала обнаженная, и он рассматривал ее. Огромные груди обвисли, расплылись, образовав как бы два крыла по сторонам туловища. Марио склонился, чтобы посмотреть сбоку.

Со стороны грудь по-прежнему выглядела монументальной. Ему опять захотелось прикоснуться, потрогать, поласкать ее. Он прильнул к ней и скользнул вниз по телу, к самому лону. Элеонора раздвинула ноги, и он увидел красную, блестящую плоть. Он забыл про грудь и окунулся в эту плоть, неистово целуя ее. Странно, думал он, насколько сексуальное влечение гасит отвращение. Он чувствовал, что рот его полон нежной мякоти, ощущал тонкие губы влагалища, трепетно влажные ткани. Элеонора двигалась, ритмично выгибая спину. Она тоже вот-вот должна была испытать оргазм, и ему хотелось доставить ей это удовольствие. Он целовал лоно, лизал его, сжимал губами клитор. Его движения были ритмичны. Он не ускорял их и не замедлял. Он знал, что оргазм имеет свой ритм и ни в коем случае нельзя нарушать его. Поэтому он повторял движения языком и губами. Элеонора выгнула спину и стала вздрагивать, стонать, кричать. Спустя некоторое время она постепенно успокоилась. Марио привстал над женщиной, рассматривая ее.

Глаза закрыты, лицо пылает. Она подняла веки и улыбнулась ему. Вскоре ему опять захотелось войти в ее лоно. Но Элеонора остановила его.

— Не делай этого, — попросила она, — боюсь забеременеть. У меня нет с собой моего прибора.

Марио не понял, о каком приборе она говорит, но постеснялся спросить. Он кивнул и лег рядом.

— Я сама сделаю все, что надо, — продолжала Элеонора и мягким движением соскользнула в конец постели, а потом приподнялась, огромные груди повисли над ним, и она стала двигаться взад и вперед. Груди касались его живота, ног, пениса. Очень скоро он снова стал твердым, и Элеонора опять взяла его в рот. Марио вновь охватило безумное возбуждение, какое он испытал на террасе.

Теперь он видел всю Элеонору. Ее черные волосы метались над ним. Ему казалось, какая-то сила пожирает его, вырывает что-то из его нутра. А потом опять некое второе его существо стремилось вырваться, чтобы добраться до этого рта, заполнить его, залить спермой все это тело, эти громадные груди, это море, в которое можно окунуться и из которого трудно выплыть. Еще один оргазм. Несколько минут короткого отдыха, и он опять полон желания. Его состояние походило на опьянение.

Ему хотелось видеть женщину, склонившуюся над ним и плененную его пенисом. Он опять задвигался. Еще один оргазм. Затем еще. Пять-шесть раз подряд. Прошло много часов.

— Ты не устал? — спросила Элеонора.

— Нет, не устал, напротив, теперь чувствую себя очень хорошо, отдохнувшим.

— Знаешь, а ты очень редкий тип.

— Почему?

— Столько времени занимался любовью и не устал. И потом, потом… Ты всегда так? Без остановки?

— Да, если нравится, то так.

— А может, только потому, что изголодался, давно не занимался любовью?

— Это верно, давно, но если женщина нравится мне, я всегда поступаю именно так.

— Еще никогда не встречала мужчину, который мог бы без остановок столько раз кончать. Даже у Роккаромано не видела такого.

— Да? А как же это делал Роккаромано?

— Он, представь себе, был почти импотентом и потому требовал, чтобы я в его присутствии занималась любовью с кем-нибудь другим. Там бывало много молодых людей. Луиджи, Карло… ну, в общем, неважно. Они брали меня, а он смотрел. Ну знаешь, обычное развлечение.

— Нет, я ничего не знаю об этом.

— Никогда не занимался групповым сексом?

— Никогда.

— Ну… У Роккаромано это обычное дело. То один тебя берет, то другой. В общем, как попало.

— Повторяю, я ничего об этом не знаю.

Отвечая ей, он вновь почувствовал сильное возбуждение. Он не ревновал к прошлому Элеоноры. Ему даже показалось, будто он доволен тем, что узнал. Потому что сейчас он обладал ею и, покоряя ее, как бы побеждал всех, кто обладал ею прежде.

— Хочу еще.

— Нет, невозможно, смотри, какой он дряблый.

— Попробуй.

Элеонора покачала головой, но снова склонилась над ним. Марио почувствовал, как его пенис мгновенно выпрямился, напрягся и с силой вошел в рот женщины. Теперь его сознание внимательнее контролировало каждое движение, он понимал, что в состоянии управлять извержением семени. И он вспомнил, что именно в том самом загородном доме, где Элеонора устраивала свои оргии, Казанова, поспорив с князем Франкавиллой, победил соперника, бросившего ему вызов. Он больше него кончал лишь благодаря собственной воле.

Марио знал, как действовал Казанова, понял еще в детстве — понял, что разумом вполне возможно управлять своим организмом и извержением семени. Необходимо возбудить себя с помощью воображения и сознательно замедлять темп. Конечно, подумал он, при этом нужно, чтобы женщина очень нравилась. Он требовательно посмотрел на Элеонору.

— Еще раз, — сказал он и влил остатки спермы ей в рот. — Не убирай губы, продолжай, — приказал он.

— Что ты задумал?

— Хочу показать тебе, что можно продолжать в том же духе. Казанова тоже так делал именно в доме твоего Роккаромано.

Марио еще раз спокойно сосредоточился, ясно представив себе все происходящее. Пенис послушно реагировал на работу воображения. Марио вновь припомнил то огромное наслаждение, какое пережил несколько часов назад на теppace, когда Элеонора расстегнула лиф и обнажила грудь. Потом вспомнил свои ощущения в тот момент, когда она расстегнула ему брюки, и вот его пенис опять встал. Марио подумал о губах Элеоноры, ритмично двигавшихся взад и вперед, о размеренно колыхавшихся грудях. Он попробовал посмотреть на себя со стороны — вот он лежит на постели, а эта красивая женщина безумствует с его пенисом. Потом постарался представить, как она проделывает такое же с кем-нибудь другим, с двумя-тремя партнерами. Вот один входит в нее и в то же время другой изливает сперму на ее губы. Последний шаг, и вот он — оргазм.

— А теперь хватит, — проговорил Марио. Он привлек Элеонору к себе, дрожащую от возбуждения и волнения. — Давай поспим, — он закрыл глаза и тотчас уснул.

* * *

Три дня провели они, запершись в своей комнате. И все это время без конца занимались любовью. Марио прижимался к обнаженному телу Элеоноры и начинал щекотать его, пока окончательно не овладевал ею.

Слуги приносили стол с завтраком. Элеонора, к удивлению Марио, пила много молока и ела немало фруктов. Потом они снова катались по постели. Они даже обедали в спальне. И только на закате выезжали в карете погулять, но недалеко — в порт или на пляж.

Марио категорически приказал не беспокоить его. Велел сообщить матери о своем приезде, но просил также передать, что очень устал и хочет немного отдохнуть в Термоли, а потом навестит ее.

У него возникло ощущение, будто столь неожиданная любовная история и его возвращение домой подобны чудесному возрождению. Он позволил своему телу расслабиться, раскрепоститься, даже распуститься. Любовные конвульсии приносили восхитительное отдохновение. Голова становилась ясной, светлой, вернулась жизнерадостность, как бывало в детстве, когда наконец-то можно было отдаться любимой игре или наесться желанных сладостей. И он не понимал, влюблен ли в Элеонору, и, странное дело, даже не задумывался, отвечает ли она взаимностью. Может быть, потому что эта женщина во многом зависела от него. Любовь требует свободы выбора. А у Элеоноры выбора не было.

— Как ты думаешь, почему люди влюбляются? — спросил он ее как-то вечером, когда они сидели на большой террасе и смотрели на море.

— Потому что один нуждается в другом, — ответила Элеонора. — Как мы с тобой. После войны ты нуждался в женщине, и вот я тут как тут, грудастая такая, — Элеонора засмеялась. — Я шучу, — добавила она. — Кто знает, отчего у тебя возникла прихоть взять именно меня. Ведь ты можешь иметь каких угодно женщин. Я думала об этом, знаешь. Ты — знаменитый генерал Марио Россоманни, полевой адъютант кардинала, победитель. Все женщины Неаполитанского королевства готовы отдаться тебе. Я совершенно уверена, все хотели бы переспать с тобой.

— Aw?

— Для меня все немножко иначе. Ты спас мне жизнь, я тебя близко знаю. Ты не символ…

— А что, женщины влюбляются только в символы? — поинтересовался Марио. — Мне как-то странно, им ведь нужен конкретный мужчина, а не абстрактный символ.

— Видишь ли, они влюбляются в конкретные символы, в мужчин, ставших символами. Вроде короля, вроде Шампионне, даже кардинала… А кстати, кардиналу нравились женщины?

— Возможно, но у него их не было. Кардинал человек высочайшей нравственности.

— А знаешь, иногда ты пугаешь меня.

— Чем?

— Я чувствую, что ты… Не знаю, как бы это выразить словами… Опасный мужчина.

Марио показалось, что Элеонора имеет в виду свое увлечение им, и это польстило ему.

— А сколько раз ты влюблялась?

— О, множество, я без конца влюбляюсь.

— Но я хочу сказать — по-настоящему, безоглядно.

Элеонора сделалась серьезной.

— В пятнадцать лет я по-настоящему полюбила человека, которому было тогда за сорок. Друг моей матери. Наверное, если разобраться как следует, ее любовник. Женат, пятеро детей. Да ты, наверное, знаешь его. Сказать кто?

— Не надо, — ответил Марио, — разве это имеет значение?

— Это он научил меня заниматься любовью. Представляешь, мне всего пятнадцать лет… А он — настоящий развратник, который знал о сексе все. Ради него я готова была даже умереть.

— И чем это кончилось?

— Я стала одной из его любовниц, самой молодой, может быть, даже самой красивой. Однако мне хотелось, чтобы он принадлежал только мне. И он, наверное, устал от меня.

— А с другим, как его зовут — Ферруцци?

— Ах, Миммо… Он был очень забавен. Чего только не придумывал! Совершенно сумасшедший тип.

— Значит, не была в него влюблена?

— Нет… Так, как в первого, нет.

— Ав Роккаромано и Скипани?

— К Роккаромано я привязалась. Он же знатный синьор. Хоть и боров, но знатный. Я уже говорила тебе, он импотент, но я все равно привязалась к нему. Не знаю почему. А ты сколько раз влюблялся?

— Думаю, только однажды.

— В кого, в жену? В эту австрийскую графиню? Познакомился с нею при дворе?

— Нет, не в нее, в другую девушку.

— Во время войны? В Неаполе?

— Нет, много раньше. Очень давно.

— Как ее звали?

— Арианна.

— Она была красива?

— Необыкновенно.

— И почему не женился на ней?

— Она была бедна и не имела никакого титула. Меня заставили жениться на знатной австриячке по политическим соображениям. А я не сумел воспротивиться.

— А где она теперь?

— В Милане.

— И ты видел ее?

— Да.

— Что же случилось?

— Ничего. Она вышла замуж.

— Ты все еще любишь ее?

— Нет. Теперь мне нравишься ты.

Элеонора поднялась:

— Мне сказали, что там вдали есть какие-то острова. Отвезешь меня как-нибудь туда?

Марио отозвался не сразу.

— Возможно, — ответил он. Но его настроение изменилось. — Ладно, идем в дом.

После ужина Марио решил:

— Завтра утром поеду к матери, а ты живи здесь, в этом крыле замка, сколько хочешь. Тут есть Аделе и Пьетро, которые будут прислуживать тебе. Несколько месяцев тебе не стоит возвращаться в Неаполь. Однако ты говорила, будто у тебя есть родственники в Апулии. Где?

— Кузина в Фодже и тетушка в Бари.

— Хорошо, свяжись с ними. И напиши своим родителям в Неаполь. Анджело позаботится, чтобы письмо дошло без препятствий. Однако тебе не следует встречаться с другими людьми, особенно с твоими политическими друзьями. Узнаю, что не послушала меня, немедленно отправлю в Неаполь и даже не поинтересуюсь, что там с тобой сотворят.

— Я же дала слово, что никому о себе не сообщу и буду сидеть тихо.

— И не хвастайся никому, что ты моя любовница. Моя жена при дворе может создать тебе серьезные проблемы. Именно поэтому не беру тебя с собой.

Слушая его, Элеонора подумала, что, скорее всего, тут кроется какая-то другая причина. Его жену, видимо, нисколько не интересует, есть у мужа любовница или нет. Лишь бы только ничто не угрожало ее положению и богатству. Нет, это он, Марио, не хочет серьезно вводить Элеонору в собственную жизнь. Он спас ее, защитил, занимался с нею любовью, но предпочитает держать на расстоянии.

РАЗДУМЬЯ ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

Джулио лежал рядом с Арианной. Этим утром он проснулся рано. Свет, поначалу бледный, а потом все ярче, проникая в комнату, вызывал множество воспоминаний. В памяти возникла первая ночь с Арианной в этой постели, когда он окончательно уверился, что будет счастлив с нею. Вспомнил, как восхищалась она, когда вошла в его дом, где ее встретили, словно королеву. Искренняя радость девушки стала для Джулио самым большим подарком в жизни. Он гордился всем, чего достиг; еще не подозревая о встрече с Арианной, вспомнил, сколько принес жертв, сколько проявил изворотливости, сколько боролся и сколько вытерпел, прежде чем занял свое важное место в кругу миланской знати.

Он сумел сколотить значительное состояние. Конечно, больше всего доходов ему приносила торговля оружием. Это была его работа, и она нравилась ему, как и любая другая, приносящая богатство: он любил устраивать свои дела. Однако больше всего на свете Джулио любил красоту. Прекрасное составляло высшую ценность в его жизни. Бог — это тоже красота, и Арианна явилась для него земным отблеском божественного сияния.

Граф посмотрел на жену. Она сладко спала, улыбаясь во сне, и веки ее чуть-чуть трепетали. Наверное, снится что-то хорошее, решил Джулио. Он подумал о прошедшей ночи, о той радости, какую доставила ему близость с нею. Он не сомневался, что жена безраздельно отдается ему, правда, она никогда первой не проявляла инициативы к сближению, всегда немного как бы упрямилась, ей хотелось, чтобы за нею хорошенько поухаживали, прежде чем она подарит себя. А потом отдавалась, сначала с томлением, потом бурно.

Она удивительно хороша и потому может позволить себе поиграть в невесту даже после пяти лет супружеской жизни. Это именно такая женщина, о какой он мечтал с ранней молодости. Ему нравилось обладать ею утром, когда она бывала более расположена к близости. Ее чувственность, подумал он, просто сокрушает. При одной только мысли, что может прикоснуться к ней, он уже приходит в возбуждение. А уж ее поцелуй дарит ему такое счастье, какого он не помнит за всю свою жизнь. И сейчас, когда лежат рядом, даже не касаясь друг друга, они составляют единое целое.

Они — само олицетворение любви. Настолько сильной, что ему лаже страшно делается. Арианна глубоко вздохнула, повернулась, прильнула к мужу и уткнулась лицом в подушку рядом с его мускулистой рукой. Граф не шелохнулся. Он не должен будить ее.

Если бы она узнала, как сильно он привязан к ней, думал Джулио, как любит ее, он пропал бы. Иной раз, слишком часто сжимая жену в объятиях, он просто боялся утратить рассудок. Он не мог позволить себе такое. А тут еще этот Нава замучил его.

Его присутствие в Милане и прежде, до появления в этих краях Наполеона, сказывалось пагубно, а теперь стало еще губительнее. Сначала Нава восставал против австрийских реформ, теперь против французских. Никакой он не президент-викарий правительства, а просто-напросто оппозиционер. Возражает против всего. Реальность, по его мнению, должна оставаться недвижимой, как мозаика. И рассчитывал, что выкрутится с его, Венозы, помощью, поручив ему ведать общественными работами и культурными ценностями. На этом месте он, по мнению Навы, стал бы стражем порядка. Дурак он, ведь Наполеон уже подошел к Маренго[65], и ему нужен здесь отнюдь не покой.

Арианна слегка застонала во сне, обняла подушку и прижалась к ней лицом. Спина ее обнажилась, и Джулио залюбовался ею.

— Зачем рассматриваешь? — вдруг спросила она.

— Откуда ты знаешь, что я что-то рассматриваю, если у тебя закрыты глаза?

— Вижу тебя нутром. Иногда мне кажется, будто знаю, что ты делаешь, даже когда тебя нет рядом.

Джулио пугало и это ее умение столь глубоко понимать его. Словно она могла читать его мысли. Все? Он надеется, что все-таки не все. Он ласково погладил Арианну по спине.

— Чем будешь заниматься сегодня с Навой? Опять станете спорить о Наполеоне? — спросила она, все так же уткнувшись лицом в подушку.

— Не напоминай, пожалуйста, ни о том, ни о другом. Ты ведь знаешь, от них у меня сразу портится настроение.

— Тогда поцелуй меня, — попросила она, повернувшись к мужу.

Бреясь в ванной, Джулио продолжал любоваться в зеркало улыбкой жены и копной ее волос. Арианна как бы символизировала его новую жизнь, небывалую радость этой жизни. До знакомства с ней случалось порой, что, проснувшись утром, он ощущал бессмысленность своего существования. Как будто все, что он сделал и что еще мог сделать, вдруг утрачивало всякий смысл и значение. И поведение людей, окружавших его, тоже казалось ему иногда бессмысленным или безумным. Даже если он выглядел веселым на блистательных празднествах, те, кто знал его, могли заметить некую горечь в его глазах, неверие в человечество, и он мог показаться циником. Но с тех пор как в его жизнь вошла Арианна, он даже не замечал низостей и глупостей, творящихся вокруг, и больше не ужасался.

Думая об Арианне, Джулио с нежностью смотрел на людей. Вспоминая жену, ее звонкий, юный смех, ее восторженность, он готов был любить всех на свете. Всех — и глупых, и умных, и злых, и добрых. Он часто вспоминал, какой увидел ее в первый раз и какой она бывала в разные минуты жизни. Перед этим видением отступали все его сомнения о смысле существования. Сам ее облик переносил его в какую-то иную, светлую, духовную сферу, где не могло быть виновности или невиновности.

И в это утро он тоже говорил себе, глядя в зеркало: ну и пусть австрийцы медлят, воздвигая по привычке бюрократические препоны, пусть Наполеон снова войдет в Милан, пусть продолжает грабить не только произведения искусства, но и народ, — важно, что сегодня утром она улыбнулась ему и поцеловала, и ее кожа была такой теплой, гладкой, когда она прижималась к его груди, и никто никогда не узнает, как он любит ее. Возможно, даже она не узнает, ведь она так молода и неопытна.

Он расцвел улыбкой. Ее молодость не тревожила его, не доставляла беспокойства, как многим мужчинам, чьи жены были намного моложе них. Напротив, она приносила ему ощущение покоя и ясности во всем. А веселое щебетание сына!

Как разносилось оно по всем комнатам, как заполняло его сердце! Каждый час, проведенный в разлуке с женой и сыном, становился для него тягостным. Но ему приходилось заниматься делами, управлять своими земельными угодьями и нести государственную службу, постоянно встречаться с разными людьми. С возвращением австрийцев граф охотно вошел в правительство. Он думал, что сможет изменить положение страны, всеми силами постарается улучшить жизнь миланцев. Но слишком много оказалось противников, консерваторов, мешавших переменам, а также недругов, желавших отомстить. Народ тоже разочаровал его.

С театра военных действий стали поступать все более тревожные для австрийской армии известия, а Наполеон все ближе подходил к Милану, и этот самый народ, который ликованием встретил возвращение австрийцев, теперь готовился так же торжественно приветствовать Наполеона. Такой народ не мог больше вызывать сочувствия графа и желания помочь.

Какое-то странное беспокойство охватило Джулио. У него возникло мучительное предчувствие, что его счастью с Арианной не суждено быть долгим. Прибытие Наполеона вырвет его из волшебного круга собственного, только ему принадлежащего мира. И он ничего не сможет поделать, как бывает в сновидениях.

Джулио на цыпочках вышел в коридор. Он не хотел будить жену, боялся невольно передать Арианне свое беспокойство.

В вестибюле граф увидел Серпьери. Подходя к нему, он подумал, стоит ли помогать молодому человеку после прихода французов так же, как помогал, опекая его при австрийцах. Он назначил его своим личным секретарем. Друг дал слово, что будет хранить ему верность. Серпьери болел за Наполеона, но он был еще так неопытен и поступал как и все другие молодые люди. Его привлекала новизна. К счастью, австрийцы не собирались мстить противникам. Они держали под контролем якобинцев и только в крайних случаях сажали в тюрьму самых фанатичных из них. И действительно, после нескольких месяцев заключения они возвращали в строй даже тех офицеров, которые проявляли активную деятельность в наполеоновской армии. Австрия пожелала править с помощью великодушия, а не террора.

Серпьери, увидев Джулио, широко улыбнулся ему. Да, подумал граф, он поступил бы как я, и крепко пожал руку друга.

— Добрый день, Томмазо. Пройдемся по парку. Нужно поговорить.

Серпьери молча последовал за графом. Джулио шел и бездумно смотрел по сторонам, стараясь отогнать прочь мрачные мысли. Сад хорошо ухожен. Цветы радостно тянут к июньскому солнцу свои лепестки.

Небольшой серебристый ручеек вывел их к парку, заросшему платанами, буком, каштанами и тополями. Между стволами высоких деревьев там и тут попадались магнолии Их вечнозеленые листья вызывали сомнения в тленности бытия. День вы да ятя очень жаркий, и не предвиделось ни малейшего ветерка. Садовники, склонившиеся над клумбой с цветами, увидев графа, разогнули спины и вежливо улыбнулись ему.

— Синьор граф, здесь душа радуется…

Джулио, погруженный в свои мысли, не сразу понял их и переспросил:

— Что?

— Душа радуется, когда смотришь на такую красоту. Полюбуйтесь, синьор граф, на эту чудесную магнолию. Видите, как она расцвела в этом году?

Джулио согласно кивнул и пошел дальше. «Что сказал садовник?» — подумал граф. Ах да, он прав, в этом году парк необычайно красив. Он обратил внимание на огромный платан, самый высокий из деревьев, раз в десять древнее магнолии. Двое мужчин не смогли бы обнять его ствол. Платан походил на сказочное чудовище, влюбленное в магнолию.

«Какое счастье быть любимой!» — словно говорила платану магнолия.

«И как только тебе не надоело это нелепое заблуждение. Нет ни любви, ни солнца, ни счастья», — казалось, отвечал ей старый платан.

«Да будет тебе, и что ты все ворчишь! Ведь и у тебя каждую весну появляются свежие ростки и пробиваются новые листочки. Точно так же, как и у меня распускаются цветы. Вот смотри, поднимаю вверх свои руки, и на моих пальцах раскрываются бутоны».

Джулио внимательно посмотрел на магнолию и платан, точно сам хотел вступить в их беседу. Корни великана, недвижные, толстые, упрямо впивались в почву, а длинные ветви тянулись к веселой улыбающейся магнолии. Казалось, древний старик собирается выразить свою неколебимую любовь. И через несколько лет они, конечно, обнимут друг друга, подумал Джулио, сплетут свои ветви в вечном объятии. Но кто знает, увижу ли я их торжество. Граф еще раз взглянул на столь несхожие деревья.

— Да, она права, — прошептал он. — Она права, эта великолепная магнолия, тысячу раз права.

Продолжая путь, Веноза заметил, как изменилось его настроение. Удивительно, но от тревоги не осталось и следа, а возникло ощущение покоя. Никакого следа горечи и печали. Старый платан и молодая магнолия, казалось, олицетворяли собой его и Арианну. И в то же время стали символами силы и глубокой разумности природы. Деревья, думал Джулио, смиряются со своей участью, не восстают, не кричат, не плачут, не срываются с места. Мирятся со своим положением до конца и всё же хотят жить. Терпят долгую зиму, а весной начинают заново порождать листья и цветы. Даже когда стареют.

Через сто лет этот платан, уже совсем дряхлый, все равно выпустит несколько новых листочков. Вся его жизнь сосредоточится лишь в одной части ствола. Его соки побегут только к единственной веточке, но он не сдастся до последнего мгновения, не станет сетовать на свой многовековой возраст.

На что же жалуется он, Джулио Веноза? Он прожил хорошую жизнь. И счастлив с Арианной. Пока у него останется хоть какая-то возможность продолжать действовать по-прежнему, он будет жить так, как жил до сих пор. Он постарается еще полнее слиться со своей красавицей женой. И примет любые перемены. Наполеон ли, австрийцы ли — не все ли равно? Он примет болезнь и даже смерть. Примет все так же спокойно, как сейчас.

Серпьери ждал, пока Джулио сам заговорит с ним. Сейчас, по всему видно, он чем-то озабочен. Странный день, подумал Серпьери, хоть и напряженный, но повсюду радость. Солнце все вокруг делает праздничным, рисует будущее в радужном свете. В последние годы он, Томмазо, смирился с реальностью. После возвращения австрийцев он чувствовал себя потерпевшим поражение.

Как это ужасно — пережить поражение! Казалось, ничего особенного и не произошло, и все же в душах побежденных что-то ломается. Они теряют веру в самих себя. Человек, потерпевший поражение, вынужден со смирением смотреть на победителя и в конце концов начинает видеть его превосходство, верить, будто триумфатор сильнее, лучше, даже нравственно выше его.

Поражение в бою — это всего лишь начало. Подлинное изменение наступает позже. По-настоящему сдаются потом. И выглядит это как бы данью уважения, восхищения, добровольным служением, которое победитель милостиво дозволяет побежденному.

Кто знает, что заботит сейчас Джулио, думал Серпьери, искоса поглядывая на него. Можно просто спросить. Но ему не хотелось прерывать размышления друга. Дружба ведь проявляется и в умении вовремя помолчать и быть готовым распутать клубок мыслей друга.

Как Серпьери признателен тому человеку, что молча шел рядом с ним по парку! Граф защитил Серпьери, помог ему, взял к себе на службу. У него Серпьери научился жить, рисковать Выучился управлять, руководить. И все-таки в одном Джулио не удалось изменить друга. Неизменным осталось его отношение к австрийцам. При виде эрцгерцога или любого австрийского генерала Джулио охватывало смешанное чувство восхищения, зависти, бессилия и протеста. Но теперь все изменилось, подумал Серпьери. Известие о приближении Наполеона сопровождалось сиянием солнца. Джулио, словно прочитав его мысли, спросил:

— Вы довольны? Довольны, что австрийцы уходят и возвращаются французы? — Серпьери посмотрел на Джулио с улыбкой. — Да, довольны, вижу по глазам.

— Нет-нет, это совсем не так! — с горячностью солгал Серпьери. — Я думал сейчас совсем о другом, потому вы и заметили в моих глазах радость, — не мог же он признаться другу, что радуется, когда тот огорчается.

— Значит, о своей Шарлотте? — спросил Джулио, отнюдь не убежденный ответом друга, но оценивший его деликатность.

— Да, о Шарлотте. А что до Наполеона, то я отнюдь не в таком же восторге, как четыре года назад. Тогда Бонапарт был освободителем. А сейчас — какой же он освободитель? Хотя на словах он стремится многое изменить, хочет дать народу образование, воспитать его…

— Народ! Все без конца твердят это слово — народ. Вы тоже, Томмазо, обманываетесь. Мы — не народ, мы еще только должны стать им.

— Что вы хотите сказать, Джулио, не понимаю вас…

— Мы, итальянцы, не народ. И даже не нация. И никогда не были ни народом, ни нацией. Франция сформировалась как государство много веков назад, и Англия тоже. А на территории Италии всегда размещались чужие империи. Сначала империя Цезарей, потом — римских пап. Даже наши небольшие города были отдельными империями. Вспомните, к примеру, Амальфи. В самое дремучее средневековье этот город господствовал на всем центральном Средиземноморье. Потом его примеру последовали Пиза, Генуя, Венеция. А итальянцы втиснулись где-то между империей и городским кварталом. И в середине — пустота.

— Вы хотите уверить меня, будто мы отличаемся даже от американцев? А ведь там создана собственная нация. Хотите сказать, что мы отличаемся от корсиканцев? Но Паскуале Паоли превратил их в нацию.

— Да, мы не похожи на них. Наша история непоправимо другая. У нас нет понятия государства. Мы приемлем либо все, либо одну лишь деталь. Понятие государства требует принятия незыблемых границ, любви к ним. А наши границы все время находятся между всем миром и кварталом, где обитаем. Вы, патриоты, на самом деле нисколько не любите Италию. Вы любите идеи и идеалы. Народ же, напротив, любит только свой дом, свою лавку и завидует чужим странам. Мы восхваляли французов, затем австрийцев, теперь опять будем петь дифирамбы Наполеону, а потом снова проклянем его.

Серпьери задумался. Он понимал, что его друг приводит серьезные, продуманные доводы.

— Вы забываете, — ответил Серпьери, — что у нас всегда оставался некто, активно мешавший формированию нации и государства: церковь. После падения западной империи сразу же установилась итальянская монархия. Теодорих Великий был готом, но вырос он в Византии. Он ввел римское управление. Но папы опасались его власти. Они призвали в Италию византийцев, и в течение двадцати лет полуостров сотрясали готические войны. Вы сами как-то рассказывали мне, что еще во время правления Тотилы, последователя Теодориха, Милан был цветущим городом. И здесь воздвигались императорские дворцы. Но войны все разрушили. Потом вслед за готами пришли лангобарды и восстановили королевство. Король Лиутпранд собрал под своей властью территорию от Альп до Сицилии. Тогда папа призвал на борьбу с ним французов. Церковь всегда выступала против создания Итальянского королевства. Но теперь-то наконец и церковь укрощена. Не сможет больше противодействовать. Вот почему я думаю, что положение изменится.

— Да, это верно, — согласился Веноза. — Именно церковь не хотела никогда видеть Италию королевством. Она хранила державную железную корону в своих сейфах. Однако, согласитесь, нашему народу, и нашей буржуазии, и даже нашей аристократии недостает понятия государства.

— Вот почему так полезна помощь Франции и, в частности, Наполеона. Полководец по своей культуре итальянец, говорит по-итальянски, и у него правильное представление о том, что такое гоеударсгво, ведь он еще и француз. Мы можем рассчитывать на такого человека.

— Знаете, Томмазо, я иногда думаю, что французы и сами ничего не поняли в своем Наполеоне. Ведь он вовлекает их в такие сумасшедшие авантюры, какие во Франции никому никогда и в голову не пришли бы.

— Что вы хотите сказать?

— Именно потому, что он итальянец и у него итальянский менталитет, Наполеон тоже лишен понятия нации и государства. Ему известно лишь одно понятие — мировой империи. И он вовсе не собирается сделать великой только Францию. Он мечтает создать империю, подобную Римской, или повторить завоевания Александра Македонского. Империю, которая разрослась бы на всю Европу. Его тщеславие не знает границ.

— Но Наполеон хочет распространить повсюду идеалы революции.

— Вы так полагаете? Революцию распалила ненависть различных социальных слоев. Наполеону не свойственен никакой тип ненависти. Он стремится только к одному — завоевывать, подчинять, править. Он хочет установить новый порядок — свой собственный.

— По-моему, вы забываете, что во Франции есть революционная Директория.

— Да какая там Директория! Это же мошенники, пробравшиеся к власти, потому что вожди революции перебили друг друга. А там сидят воры, у них менталитет бандитов. Наполеон действовал в их интересах. Потом будет вынужден грабить для других, им подобных. А под конец станет реквизировать все, чтобы финансировать свои военные кампании.

— Значит, вы согласны, что Наполеон не такой, как все.

— Да. Это грабитель особого рода, какого не знали тысячелетия. Однако для нас результат один и тот же, Томмазо. В Италии он беспощадно грабил наши произведения искусства. И сейчас, возвратившись, будет делать это более систематично. А произведения искусства — это ни с чем не сравнимое достояние, какое унаследовали мы от наших предков. Единственное, чем можем гордиться. Единственное, о чем можно сказать: это то, что мы есть.

— Понимаю ваше огорчение, — посочувствовал Серпьери, — вы любите искусство. Меня столь наглый грабеж тоже очень печалит. Французы лишили нас бесценных шедевров, это верно. Однако они посеяли у нас национальную идею, идею итальянского народа, и этого уже никто не может вычеркнуть из нашего сознания.

— Да, не отрицаю, посеяли такую идею. Но это лишь семя. И потребуется много времени, прежде чем оно принесет плоды. И пожинать плоды будем не мы с вами. То, что вы называете народом, падет под игом Наполеона и будет валяться в пыли. Народу придется учиться на собственных ранах, и, уж конечно, ни Наполеон, ни французы не предоставят ему возможность создать единое государство, возродить Италию.

— Прибытие Наполеона ускорит события.

— Возможно, — заключил Джулио, — не стану развеивать ваши иллюзии. Но я убежден, что Наполеон вернулся в Италию только для того, чтобы укрепить свою власть во Франции и поднять свой авторитет у других европейских государств. Так что миланцы будут плакать горькими слезами и еще не раз поставят в церкви свечу, моля Бога заставить французов покинуть нашу землю.

— Сегодня вы что-то уж очень мрачны, друг мой.

— Может быть, — согласился Джулио, — и прошу простить меня. Желаю вам всего наилучшего, пусть небу будет угодно подтвердить вашу правоту.

Между тем они подошли к крепостной стене возле Порта Риен-ца. Прохожие двигались не спеша, радуясь прекрасному летнему дню. И все же в их облике Джулио ощущал неуверенность, какое-то беспокойство. Молодые люди с девушками шли, держась за руки, и о чем-то взволнованно переговаривались. В тени каштанов там и тут стояли кареты, несколько солдат верхом на лошадях медленно ехали по улице, поглядывая на проходивших мимо девушек. Стояла здесь и карета Венозы, и верный Сальваторе ждал на козлах. Он остался моряком, хотя и приноровился к необычной для него роли и к новым людям. Наверное, сильно тоскует он по Тремити, решил Джулио. А вот Арианна не тоскует. Она думает о родных островах будто о мачехе.

— А вот и Оресте! Идемте! — сказал Джулио. — Идемте к нему.

Серпьери вопросительно посмотрел на графа.

— Я никогда не говорил вам об Оресте?

— Нет. Кто это?

— Слепой старик. Он часами сидит здесь на скамье. И не однажды удивлял меня своими пророчествами.

Подойдя к слепому, Джулио опустил руку ему на плечо и спросил:

— Как дела, Оресте? Позвольте сказать, что вы день ото дня молодеете!

Слепой погладил руку графа и улыбнулся.

— Джулио, я ждал вас. Но вы не один.

— Да, со мной граф Серпьери.

Старик пожал руку Томмазо.

— Ваши усы все гуще, — продолжал Джулио все так же шутливо, — а борода все длиннее. Вы похожи на францисканского монаха.

— Присядьте, Джулио, — обратился к нему старик, — а то у меня кружится голова, когда смотрю вверх.

Джулио сел. Томмазо опустился рядом. Они переглянулись, улыбаясь.

— Когда-то, — сказал старик, — я считал, что дружить — это значит думать одинаково. Но это не так. Я видел друзей, очень непохожих, однако дополнявших один другого.

— Как мы, верно?

— Возможно. Ваш молодой друг весело смеялся сегодня утром. А вас, Джулио, что-то беспокоит. Гроза на горизонте. Ваш друг ждет дождя для своих полей. А вы опасаетесь молний, как бы они не навредили вашему стаду.

— Намекаете на приближение французов?

— Французы уже не раз являлись в Италию и приносили с собой как добро, так и зло. Кое-кому такое было на руку, и эти «кое-кто» специально призывали их, другие же опасались ущерба, какой нанесут французы. То же самое происходит и сегодня.

— Мы говорили об Италии, об итальянцах, — сказал Серпьери. — Веноза считает, что в действительности не существует ни Италии, ни итальянского народа. Вы прожили такую долгую жизнь. И как вы считаете, он прав?

— Я всегда оставался свободным от самого себя. Когда человек свободен, уходящие годы укрепляют душу. А итальянцы уже давно слуги. Они были слугами, еще когда родился дед моего деда. И когда я был ребенком, они тоже были слугами. Прошли века. Итальянцы забыли даже свое имя.

— Но я утверждаю, что прибытие Наполеона встряхнет их.

— Конечно, встряхнет. Подожгут дома, пойдут воевать, захотят обогатиться. И снова прольется кровь, много крови.

— Кровь и война — это испытания народов, — заметил Томмазо.

— Есть люди, которые полагают, будто дуэль — доказательство духовной силы мужчины. Я считаю, что это варварский обычай, сохранившийся до наших дней. Я — христианин и думаю, что война и кровопролитие на дуэли — это лишь разные формы убийства.

Слова слепца явно рассердили Серпьери. Однако старик странным образом внушал ему уважение.

— Так или иначе, вам нечего опасаться, Серпьери, ваш герой прибудет. Он победит и станет править в Милане. Тут будет восстановлена республика, и кто знает, может быть, даже итальянское королевство. Что вам еще надо? Дорогой Джулио, пришло лето. Деревья оделись листьями. Зимой деревья кажутся одинаковыми — высохшими, голыми. А весной, летом они все разные. Одни выглядят цветущими, другие слабыми, а третьи — мертвыми.

— Нам пора идти, — сказал Джулио, поднимаясь, — а то мы слишком поддались печали, — он протянул старику руку.

— Думайте о сегодняшнем дне, Джулио. Сегодня светит солнце. А заботы завтрашнего дня оставьте на завтра.

— Могу ли чем-нибудь помочь вам, Оресте?

— Можете. Верните мне тишину.

— Тогда до свиданья.

— Прощайте, Джулио, прощайте.

Веноза направился к своей карете, возле которой его ждал Серпьери. Графу захотелось вернуться и задать старику еще один вопрос, но тот, безразличный ко всему вокруг, уже опустил голову.

* * *

Она на ходу выпрыгнула из кареты и взлетела по лестнице еще прежде, чем экипаж остановился у особняка Венозы, пронеслась мимо Каттанео и изумленных слуг, выстроившихся в вестибюле, примчалась в библиотеку, сообщавшуюся со спальней Джулио, распахнула туда дверь — его нет. Удивленно уставилась на пустую кровать.

Не может быть! Наверное, он в ее спальне. Бросилась в другую сторону, у порога остановилась, глубоко вздохнула и открыла дверь. В спальне находилась только Марта, складывавшая ночную рубашку. Увидев ее в дверях, она побледнела от испуга, но ничего не сказала.

Арианна вздрогнула, направилась к постели, и ей показалось, будто она идет по какому-то длинному коридору, погруженному во мрак, и единственная светящаяся точка в конце его — это кровать. Она видит человека, лежащего на ней.

Это Джулио. Он неузнаваем. Лицо серое, вздутое, глаза закрыты. Она прикасается к мужу щекой. Он холоден. Она резко оборачивается к Марте, собираясь спросить, что происходит. Но та, побледнев еще более, говорит: «У тебя такой вид, будто призрак повстречала». Она хочет что-то ответить. но внезапно подкашиваются ноги, и она упала бы, если бы Марта не подхватила ее. Милая Марта, она всегда рядом, всегда готова принять ее в свои объятия. А Арианна может только с трудом проговорить: «Что с Джулио?» Марта начинает что-то объяснять, но слова не доходят до ее сознания. В отчаянии девушка вырывается из объятий Марты, но так и не может произнести ни звука.

И тут Арианна проснулась. Она все еще держала в руках книгу, горели свечи. Она взяла стакан с водой и отпила глоток, взглянула на часы. Два часа ночи, а Джулио еще не вернулся. Может быть, он уже здесь, но не захотел будить ее и прошел в свою спальню, — с этой мыслью она поднялась с кровати и, набросив халат, поспешила на половину Джулио. Постель была не тронута.

Она вернулась к себе, вспоминая сон, который только что видела, и ее охватил ужас. Она пойдет искать Джулио. В гардеробной дрожащими руками она надела первое же попавшееся платье, в коридоре возле комнаты Марты помедлила. Нет, лучше пока ничего не говорить, а то еще подумает, что она сошла с ума.

Надо идти дальше, она сама посветит себе лампой. В конюшне Арианна отвязала лошадь, отыскала седло. Черт возьми, как давно уже она не седлала лошадь. Ей даже показалось, будто она разучилась это делать, не понимает, с чего начать. Одна из лошадей заржала.

— Тише, а то разбудишь весь дом. Сейчас поскачем. Знаю, ты любишь ночные прогулки.

Лошадь поскребла копытом землю и фыркнула.

— Ох, синьора графиня, что вы делаете? Такое занятие не для вас!

Старый Джузеппе стоял в дверях, волосы всклокочены, куртка расстегнута, видна волосатая грудь.

— Куда вы собрались в такой поздний час?

— Искать мужа. Он еще не вернулся домой.

— Ну что ж тут такого, граф иногда возвращается и позднее. Вы же знаете. Зачем так тревожиться?

— Но не сегодня. Я должна найти его.

— Но подождите минутку, я позову Сальваторе…

— Сальваторе уехал вместе с ним, — бросила она.

— Я провожу вас, графиня.

— Поторопитесь!

Не говоря больше ни слова, Джузеппе оседлал лошадей, и они отправились в звездную ночь, выехали на виа Сан-Дамиано и, проскакав вдоль канала, оказались на Сенатской площади.

Кругом ни души. Слышался только плеск воды о борта небольших лодок, причаленных на канале. Арианна не успокаивалась. Напротив, тишина пугала ее. Потом, словно побуждаемая каким-то неведомым инстинктом, она повернула обратно и поехала вдоль канала. Вдруг остановила лошадь, спешилась и подошла к воде. Джузеппе поодаль следовал пешком за хозяйкой, держа лошадей за поводья.

Арианна шла вдоль канала, то и дело останавливаясь и заглядывая в воду. Неожиданно пустилась бежать и недалеко от своего дома при свете фонаря увидела что-то на земле — то ли тряпка валялась, то ли какая-то одежда. При слабом свете она не очень поняла, что это. Подошла ближе и подняла… шляпу Джулио.

Она заметалась, кидаясь то в одну сторону, то в другую, зовя мужа, и вдруг увидела немного подальше берет Сальваторе. Джузеппе молча взял у нее головные уборы. В его глазах застыл ужас.

Арианна продолжала искать. Должно быть, на них напали. Это очевидно. Она снова заглянула в канал и заметила невдалеке какие-то тени, слегка колыхавшиеся в воде. Подошла ближе и увидела ботинки, а дальше и тела Джулио и Сальваторе. Они висели вниз головой, наполовину погруженные в воду. Ноги опутаны веревкой и привязаны к каменной бухте, к которой швартуют лодки. Арианна наклонилась и дотянулась до ног; они были холодные как мрамор.

Джузеппе все так же безмолвно, дрожа от волнения, вытащил два окоченевших трупа и положил их на землю. Арианна опустилась на колени возле тела Джулио, взяла его руку в свою. И словно окаменела, сжимая холодные пальцы мужа и уставившись на него невидящим взглядом. Джузеппе молчал, он не знал, что сказать. Осмотрелся, поблизости никого не было, потом, взглянув на Арианну, бросился к дому звать на помощь.

Вскоре, а может быть, и спустя много часов — она не ведала этого, потому что время остановилось в ее онемевшем, обезумевшем мозгу — она обнаружила, что сидит возле своей кровати и по-прежнему сжимает холодную руку мужа.

Где теперь Джулио? Где бродит его заблудившаяся душа? Теперь он один? Совсем один и где-то совершенно в другом измерении, куда она не может добраться к нему. И его врагом оказалась не армия Наполеона, а зависть, скрывавшаяся под маской смерти. Жуткая, немая смерть прошлась по его телу. Она превратила его в страшную статую. В этом теле не было больше Джулио. И ледяная рука, которую она сжимала, была не его. И холод этот, медленно проникая в ее руку, доходил до самого сердца.

Смерть! Вот, значит, она и такая бывает! Такая слепая, такая чудовищно неумолимая, что способна истребить даже страх, который всегда охватывал ее, когда она слушала рассказы о чьей-либо кончине. Реальная смерть способна подавить даже гнев, всегда возникавший у нее, когда она думала о собственной кончине или гибели близких. Но теперь, когда смерть оказалась совсем рядом, когда она увидела ее следы на своем пути, Арианна уже не испытывала больше ни страха, ни гнева.

Она ощущала лишь безмерное страдание и ледяной ужас, который лишал ее сил и иссушал слезы. Не было слез в ее глазах. От глубокого горя слезы сохнут.

Смерть! Сколько раз в минуты ожесточения на Марио, терзаемая своей раненой гордостью и несбывшимися мечтами, она желала ему погибнуть, сколько раз отчаянно кричала: «Ты должен умереть, чтобы я могла жить!» Сначала она сходила с ума, мучаясь мыслью, что Марио пропал, что его недостает ей, а потом желала ему смерти, воображала его в могиле, придавленной надгробным камнем, таким тяжелым, чтобы и в день Страшного суда его было бы не сдвинуть с места. А теперь, когда она воочию увидела смерть, ненависть к Марио вдруг утратила всякий смысл. Появись он сейчас в этой комнате, она осталась бы совершенно спокойна. И ничто не изменило бы ее отношения к Джулио, лежащему теперь на ее постели, навеки упокоенному смертью. «Умей прощать и никогда не оглядывайся назад», — не раз говорил ей падре Арнальдо (как всегда, он знал то, что было неведомо ей). Она прощает его, Марио Россоманни, за зло, которое он причинил ей. Прощает от всей души.

— И ты, Джулио, прости меня, — негромко произнесла она, — прости, что скрыла от тебя эти свои мысли. Они слишком тяжелые. Мне не хотелось омрачать нашу радость. И прошу у тебя прощения, что так и не сказала тебе ни разу, как бесконечно люблю тебя. Но теперь ты все знаешь, там, где находишься сейчас, тебе открыты мои мысли. Я приняла в себя прошлое, как погребальная урна принимает прах умершего, и отныне буду жить с этим внутри, хранить его в себе. Для нас прошлое больше не существует, а есть только настоящее. Живи во мне, и я буду жить ради нас. И клянусь никогда больше не оглядываться назад, любовь моя.

АРСЕНАЛ

— Так что? — спросила она. — Где доктор?

Старый Джузеппе стоял в вестибюле, держа шапку в руках, и смотрел наверх, на Арианну, опиравшуюся на балюстраду лестницы.

— Синьора графиня, я не смог найти доктора Секки. Сосед сказал, что доктор, наверное, в Арсенале, лечит больных и раненых.

— В Арсенале! — воскликнула Арианна. — О боже! Но он нужен здесь, и немедленно!

— Синьора графиня, хотите, еще поищу? — предложил Джузеппе, смиренно опустив голову. Его руки плетьми висели вдоль туловища, как у человека, смирившегося с усталостью и судьбой.

— Нет, подожди!

Он действительно очень устал, подумала Арианна. Она тоже устала, но ничего не поделаешь! Изо всех слуг с нею остались только Джузеппе да его жена, больная ревматизмом. А все молодые разбежались, когда в Милан вошли наполеоновские войска. Прав был Джулио. Все они подлецы. «Не доверяй им, — говорил он. — Не доверяй. Все они мошенники и думают только о том, как спасти свою шкуру. Им хоть бы что, могут жить и в навозе». Проклятые! Поверили слухам, которые распускают шарлатаны и подстрекатели. «Слуги аристократов будут гильотинированы!» И они приняли это за чистую монету. Ночью покинули их дом. А ведь многие родились тут. Остался только Джузеппе, самый преданный слуга.

Но кто знает, подумала она, может, потому только и задержался, что самый старый и уже ноги не такие крепкие, не позволили убежать вслед за другими. Придется пойти самой, решила она, самой искать доктора. Если сумеет найти, постарается уговорить оставить на минуту своих пациентов и помочь ее сыну. Джузеппе не сумеет этого сделать. К тому же ведь потребуется немало времени на визит. Обратно она велит отвезти его в двуколке.

— Я сама пойду, Джузеппе, — сказала она и стала спускаться по лестнице. — А ты оставайся тут и присмотри за домом. И скажи Марте, что скоро вернусь с доктором Секки.

— Но, синьора графиня, это же опасно. Представляете, что творится сейчас на улицах!

— Не беспокойся и смотри за домом!

Она стремительно вышла, ничего не захватив с собой — ни шаль, ни шляпу. В одном платье с непокрытой головой села в двуколку и хлестнула лошадь. Ей предстояло пересечь весь город, чтобы попасть на другой его конец, к Арсеналу у Порта Чика.

И по пути странное зрелище поразило ее. Множество женщин тащили на спине мешки с картошкой, корзины и тюки с продовольствием и одеждой. Рядом с ними семенили ребятишки. Дети постарше тащили небольшие мешки с мукой, кукурузой, зерном. Перепуганные жители спешили к воротам города, надеясь найти убежише в сельской местности. Они шли торопливо, беспорядочно, как бывает, когда толпу охватывает страх. Кто-нибудь то и дело ронял мешок, тот рвался, его содержимое рассыпалось по мостовой, чтобы тут же быть затоптанным.

Арианна с ужасом видела вокруг мертвецов — трупы австрийцев и французов в мундирах, а также горожан, оказавшихся в гуще сражения. Некоторые женщины, волочившие за собой маленьких ребятишек, на бегу спотыкались о мертвые тела, даже не замечая, словно это были какие-то незначительные предметы.

Арианна хлестнула лошадь и попыталась пробраться сквозь суматошную испуганную толпу. Волосы ее развевались на ветру, она поднялась с сиденья с поводьями в одной руке и хлыстом в другой. Но лошадь испугалась, наткнувшись на тюки, на мешки, на брошенный домашний скарб.

Неожиданно Арианна увидела повозку, до отказа загруженную вещами, и среди сидевших в ней женщин узнала одну из своих прежних служанок, которая что-то прижимала к груди, кажется, окорок, а ногами придерживала мешки и коробки. Она окликнула бывшую служанку и раз, и два, но та не услышала, либо притворилась, будто не слышит.

Арианна не могла понять, откуда эти люди несли столько продуктов, но потом вспомнила, что неподалеку находится склад. Наверное, когда австрийцы отступали, эти люди взломали двери и завладели продовольствием. И действительно, медленно проталкиваясь сквозь хлынувших ей навстречу людей, она вскоре увидела, что с боковых улиц подходят все новые толпы женщин и устремляются к разоренному складу, тоже желая поучаствовать в разграблении.

Арианна остановила лошадь и в растерянности огляделась. Ей не проехать дальше, надо выбираться на другую дорогу. Она поедет по параллельной улице, будет кружить, но доберется до Арсенала, решила она, надо во что бы то ни стало найти врача, иначе сын умрет от гангрены. И все ломала голову, как же он умудрился так повредить ногу. Поистине беда никогда не приходит одна.

— Ну, пошевеливайся! — прикрикнула она на лошадь и снова попыталась протиснуться сквозь толпу. С огромным трудом ей удалось завернуть за угол и выбраться на Корсиа делла Ветра деи Читтадини. Здесь было поменьше народу. Лошадь пошла рысцой, однако вскоре Арианна обнаружила, что улицу перегородили. Она в ловушке. Остановила лошадь и хотела повернуть обратно, но тут из переулка появились несколько молодых людей. Они подбежали к двуколке и схватили поводья.

— Далеко ли собралась, красавица синьора? Кончилось время, когда господа катались в каретах, а слуги ходили пешком! — нагло заявил один из них на грубом миланском диалекте.

— Синьора еще не заметила, что времена изменились, — пошутил другой.

Она привстала и принялась отчаянно хлестать кнутом направо и налево.

— Пустите меня, пустите, проклятые! Пустите!

Тщетно. Двое парней забрались в двуколку, вырвали у нее поводья и хлыст, схватили ее за руки и принялись выталкивать на мостовую. Она закричала, вырываясь из крепких молодых рук. Тогда один из парней, разозленный тем, что она сопротивляется, решительно схватил ее и с силой вытолкнул из двуколки. Она упала на мостовую, но тут же поднялась и бросилась было бежать. Какой-то парень схватил ее за руку и потащил за собой. Она кричала и вырывалась. Тогда парень сдавил ей горло. В какой-то момент его рука оказалась возле ее рта, и она как бешеная вцепилась в нее зубами. Парень завопил и с яростью оттолкнул ее к стене.

Арианна медленно осела на землю и потеряла сознание. Придя в себя, она закричала от страха, увидев над собой ноги бежавших людей. Кто-то из них, думая, что женщина уже мертва, наступил ей на пальцы. Перепуганная, она поднялась и, прижавшись к стене, постаралась уйти подальше от ужасного места. Держась за стену и прихрамывая, она кое-как доковыляла до конца Корсиа делла Ветра к мосту деи Фаббри и свернула налево, на мост де-льи Олокати.

Тут она и увидела Арсенал. На площади Сан-Винченцо ин Прато, как раз напротив, бурлило множество пешего и конного народу, причем все двигались в разные стороны Некоторые куда-то бежали с носилками.

Арианна растерянно осмотрелась Ей предстояло обойти весь Арсенал, чтобы добраться туда, куда бежали санитары Там наверняка она и найдет врача. Нога у нее болела, голова раскалывалась. Она вытерла губы и увидела на руке кровь. Пустяки, решила она и, прихрамывая, двинулась дальше, а ступня между тем болела все сильнее.

Она подошла к парапету Арсенала. Вокруг была жуткая картина. На тротуаре и под опрокинутыми повозками лежали сотни трупов и еще больше раненых в изорванной одежде и грязных форменных мундирах. И трудно было понять, кто из них ранен, а кто мертв. От страха пот ручьем лил по ее лицу. Стараясь ни на кого не смотреть, она все же замечала, что некоторые окоченели, другие корчились и стонали. Тучи мух облепляли их лица, покрытые потом, грязью и кровью. Кровь, всюду кровь, грязные бинты, стоны, ругань. Стоял резкий, тошнотворный запах крови, пота, экскрементов.

Она остановилась на минуту и закрыла рот рукой. Почувствовала, что ее сейчас вырвет. Нет, решила она, надо держаться. А не выдержит — сын умрет. И все так же зажимая рот, она запрокинула голову и изо всех сил стиснула челюсти. Никогда не предполагала она, что война так омерзительна, так непристойна, никогда не думала, что она похожа на сплошной ад из конвульсий, вони и стонов.

Она вздрогнула. Кто-то тянул ее за платье. Она взглянула под ноги и увидела, как чьи-то дрожащие руки цепляются за ее подол, хватают за ногу. Глухие голоса умоляли:

— Синьора, воды, Бога ради! Во имя Господа, воды!

Она в страхе стала вырывать свою юбку из этих судорожных рук.

— Пустите меня, пустите! — закричала она и, подхватив испачканную в крови юбку, пустилась бежать, перескакивая через тела. Поскользнулась и упала рядом с мертвым солдатом. Глаза его широко раскрыты, руки закостенели на груди. Кровь запеклась на разодранном мундире. Возле лежал раненый со сгустившейся в бороде кровью. Из его развороченной челюсти вырывались стоны, означавшие только одно: «Воды!»

Нет, если она не найдет доктора, тоже завопит как безумная. Она подошла к мужчинам, отдававшим приказания санитарам, и спросила:

— Где тут доктор Секки? Вы знаете доктора Секки?

Какой-то молодой человек с закатанными рукавами приблизился к ней.

— Что вы сказали? Что вам нужно, женщина?

— Я ищу доктора Секки, вы не знаете его?

— Знаю, он там, по ту сторону канала, за мостом. Но он занят ранеными. Он не станет и слушать вас. Возвращайтесь лучше домой.

Это был крепкий парень с длинной бородой, наверное, немало времени провел в партизанах. Без куртки — рубашка и брюки; даже кончик лохматой бороды в крови, как у мясника. От усталости и бессильной злобы лицо его выглядело как у пьяного, но голос звучал твердо и решительно. Он отвернулся от Арианны, собираясь уйти, но споткнулся о труп солдата в австрийской форме и, вскипев гневом, со злостью пнул его.

— Как воняют эти сволочи, даже мертвые! — рявкнул он.

Она бросилась за парнем, догнала и, схватив за руку, закричала:

— Как вам не стыдно пинать покойного?

— Но это же австрийская падаль! — удивился парень.

— Да они же все одинаковы, разве не видите? Посмотрите туда — австрийцы и французы — все одинаковы, когда мертвы! — гневно закричала она, не понимая даже, откуда у нее взялись на это силы.

— Может быть, мертвые и одинаковы, но живые все разные…

— Вы уверены, что разные? — крикнула она, сильнее вцепившись в его руку.

Но парень вырвался:

— Короче, что вам надо? Идите домой и вяжите носки.

Она отерла пот со лба и решительно сказала:

— Нет, именно этого я как раз и не собираюсь делать, потому что не хочу в один прекрасный день увидеть, как гильотина отсекает вашу голову.

— О чем это вы! У нас не будет никаких гильотин. Наполеон упразднил их.

— Возможно. Но судя по тому, как вы испачканы в крови и сколько ненависти кипит в вас, это не так. Посмотрите, до чего вы довели наш город! Он похож на скотобойню!

— Не говорите глупостей! Лучше поищите своего доктора, он там, — сказал парень и отошел от нее.

Он шагал быстро, ступая по мертвым и раненым. Она с отвращением проводила его взглядом.

Пробираясь между грудами тел, она все-таки отыскала доктора Секки.

— Слава богу, что нашла вас. Вы нужны мне. Мой сын умирает! — взмолилась она, подойдя к врачу. — Он упал с повозки и повредил ногу. У него распухло и посинело молено.

— Да вы с ума сошли! — возмутился Секки, поднимаясь от раненого и вытирая лоб рукавом рубашки.

Какое-то время она в недоумении смотрела на него, уронив юбки — они накрыли лицо раненого.

— Что вы хотите сказать, доктор? — спросила она в растерянности.

— Что хочу сказать? Идите сюда, подойдите и посмотрите.

Она приподняла юбки и, как можно быстрее перескочив через лежащие рядом тела, вплотную приблизилась к Секки, тронула врача за руку и почувствовала, что он дрожит от усталости, хотя по лицу это и не было заметно.

— Доктор! — воскликнула она. — Вы должны пойти со мной, мой сын умирает! — Секки посмотрел на нее растерянно, и она повторила: — Мой сын, прошу вас, прошу вас! Мой сын умирает, вы должны пойти со мной, а потом я привезу вас обратно!

— Ваш сын? Ваш сын умирает? — закричал доктор. И лицо его исказилось злобой на весь свет, в котором происходят подобные вещи. — Да вы в самом деле сошли с ума! Я не могу бросить этих людей, они же сотнями умирают тут, я не имею права оставить их на произвол судьбы. Ищите кого-нибудь другого… Найдите мою жену, она кое в чем разбирается и сумеет помочь.

Арианна хотела было объяснить, почему не может обратиться к его жене, но сдержалась. Он не знал еще, что его супруга раздавлена проезжавшей мимо каретой. Что-то в душе подсказывало ей: этот доктор, даже узнай он, что жена умирает, все равно останется здесь, на своем месте, помогать сотням людей, а не кому-то одному.

— Значит, не пойдете, — тихо произнесла она.

Секки резко вырвал свою руку и проговорил, словно не видя ее:

— Умирает, да, умирают все, все… и всего недостает — бинтов, лекарств, хлороформа. Проклятые австрийцы и треклятые французы! — он вскинул сжатый кулак. Затем рукавом рубашки снова вытер пот, крупными каплями стекавший по лбу, заливавший глаза, и опять склонился над раненым.

Арианна задрожала, глаза наполнились слезами. Ужас охватил ее. Как спасти сына? Что делать? Нога мальчика распухала, вскоре может начаться гангрена. Что, если нужно отнять ногу, кто сумеет такое сделать?

Она опять увидела того парня, что встретила раньше. Он о чем-то разговаривал с доктором. Секки уже отдавал отрывистые распоряжения, указывая на того или иного раненого. Молодой человек утвердительно кивал, слушая врача, а потом прошел мимо Арианны, словно ее и не было тут вовсе, как будто и не помнит ее. Какой-то пожилой человек с сочувствием посмотрел на Арианну:

— Ну, красавица, не отчаивайся! Держись! Мы все должны держаться.

Наверное, он прав, подумала Арианна. Нужно вернуться домой. Здесь она только теряет время. Она стала протискиваться между ранеными. Однако теперь ей предстояло проделать весь путь пешком, а он немалый. Надо как можно скорее вернуться к сыну и самой найти выход из положения.

Голова у нее болела. Платье настолько промокло от пота, что прилипало к телу, а ноги уже совсем не держали ее. Дорога казалась нескончаемой, и она с ужасом думала, что сын может умереть в ее отсутствие, что он при смерти и зовет ее. Эта мысль придавала ей силы, чтобы двигаться дальше. Она пустилась бегом, сердце бешено колотилось, но она еще держалась.

На мосту дельи Олокати она осмотрелась, соображая, куда же направиться дальше, и увидела, что по улице делла Виттория движутся солдаты, запыленные, усталые. С моста она могла рассмотреть почти всю улицу, полностью запруженную солдатами. Их тысячи, грязные, обросшие, с ружьями за плечами. За ними продвигались обозы и артиллерия. Возницы хлестали усталых и упрямых мулов. Она никогда не видела прежде такого множества военных. Перепугавшись, она бросилась в другую сторону — к мосту деи Фаббри, перебежала его и остановилась на углу виа Терраджо. Здесь носились двое подростков, они стучали во все двери и орали:

— Французы идут! Французы идут!

— Французы! — в ужасе прошептала Арианна. Обеими руками подхватив юбки, она бросилась на соседнюю улицу.

Она не знала, что это за улица, и вообще уже ничего не видела перед собой, а остановилась только потому, что совсем выбилась из сил и надо было перевести дух. Постояла немного, прислонившись к стене, чтобы не упасть. Из домов доносился запах пищи, в окнах она увидела нарядных женщин с накрашенными лицами. Они выглядели на удивление веселыми и радостными, что никак не вязалось с трагедией, которую она только что наблюдала. Кто же они такие? Вскоре поняла — это проститутки, они готовились встретить новых победителей, и увидела, что одна из них, с огненно-рыжими волосами, вышла на улицу с почти обнаженной грудью.

Дойдя до Кароббио, где недавно ее так поразила толпа, разграбившая склад, она удивилась, обнаружив, что площадь совершенно пуста. С опаской осмотревшись — вдруг где-нибудь еще сидят в засаде те парни, что напали на нее, — и подобрав юбки, она опять пустилась бежать.

У церкви Сан-Сатиро она остановилась, тяжело переводя дыхание, в глазах у нее потемнело, жуткая боль пронзила желудок — слишком тесный корсаж сдавливал талию. Она опустилась на ступеньки церкви и закрыла лицо руками, стараясь дышать глубже. Еще никогда в жизни не чувствовала она себя такой одинокой и несчастной, а ведь пережила столь трудные минуты на Тремити. Но там всегда кто-то был рядом — падре Арнальдо или фра Кристофоро, и прежде всего Сальваторе. Сальваторе… Она вспомнила, как он выглядел, когда его вытащили из канала.

Труп почти невозможно было узнать — тело чудовищно распухло, и на лице осталась какая-то странная, страшная и отчаянная гримаса;

Арианна поднялась и, шатаясь, вошла в церковь. Бедный Сальваторе… Она вспомнила, как оплакивала его жена, как кричала она. Но к чему было надрываться? Мертвые не возвращаются. Теперь она тоже, к своему ужасу, осталась вдовой. В подземелье под островом Кретаччо она не раз думала, что это самое страшное время в ее жизни. Но худшее, оказывается, не имеет границ, подумала она. Арианна подошла к алтарю и распростерлась ниц.

— Боже, — взмолилась она, — теперь только Ты у меня остался. Только Ты, Господи! Помоги мне. Да, знаю, у меня немало грехов.

Я нередко восставала против Твоей воли, сколько раз кричала падре Арнальдо, что не хочу больше знать его любимого Бога, не могу думать о Нем, Он жесток. Теперь я тут, в Твоем доме, прошу Тебя: не прощай меня за глупый протест, не прощай мой слепой гнев. Мне пришлось отказаться от человека, которого любила, но не жалей меня, Господи. У меня убили мужа, но не смотри, что я словно окаменела. Как видишь, я не плачу, сделай мои слезы твердыми камнями, а глаза сухими, словно скалы на ветру, не жалей меня, Господи! Я измучена, истерзана, но не тревожься обо мне, а обрати свой взгляд в другую сторону. И когда умру, приду к Тебе просить прощения, раздави, прогони меня, отправь в адское пекло гореть на вечном огне. Но только об одном молю Тебя — спаси сына! Скажи мне, что предпринять, чтобы уберечь его от смерти, и я все сделаю. Я не знаю, к кому обратиться, я не могу сама вылечить мальчика, как фра Кристофоро. Что сделать, чтобы он не остался хромым, скажи мне? Ты, Господи, можешь все, ведаешь обо всем, Ты, создавший Вселенную, способен вылечить и моего ребенка! Он же маленький, ни в чем не повинный, не заставляй его страдать, прошу тебя! Не оставь его хромым. Он и так уже лишился отца. Я отдам Тебе мою жизнь, но пусть только он не станет хромым. Я готова умереть сейчас же, тут же у алтаря, только спаси Марко. Если Тебе мало моих мучений, обрати свой гнев на меня, пошли мне самую жестокую смерть, заставь меня претерпеть самые страшные муки, только спаси сына. Спаси его, спаси, Господи!

Она закрыла глаза, словно ожидая ответа, слепо надеясь, что Бог заговорит с нею. Но ничего не услышала. Попробовала плотно сомкнуть веки и сосредоточиться.

— Прошу Тебя, — снова зашептала она, — прошу Тебя, дай мне какой-нибудь знак!

Чья-то рука коснулась ее плеча. Она открыла глаза. Рядом с ней на коленях стоял священник.

— Что случилось с тобой, дочь моя? Могу ли помочь тебе? — седой, благостное лицо, говорил ласково, по-отечески.

Арианна встала перед ним на колени.

— Спасибо, падре. Но вы не можете помочь мне, только Бог способен сделать такое сейчас.

— Бог поможет тебе, я уверен. Обрети веру, и увидишь, Он поведет тебя.

— Я обрету ее.

Арианна поднялась и, опустив голову, вышла из церкви. Всевышний услышал ее молитву, подумала она, это был его знак. Благодарю тебя. Господи! И тут зазвонил колокол. Пробило шесть часов.

Как поздно! Марко, наверное, совсем перепуган. Арианна заторопилась. Вспомнила, что с тех пор, как мальчик повредил ногу, в бреду он звал только ее. Кто знает, как ему сейчас страшно. Она отсутствовала несколько часов. Эта мысль торопила ее, придавала неведомую доселе силу. Не помня себя, она устремилась дальше.

Наконец каким-то чудом она добралась до площади, где находился ее дом. Сил уже не оставалось совсем, кое-как она доплелась до фонтана, прислонилась к его каменной ограде, опустила голову и закрыла лицо руками. Не верилось, что это не снится и действительно ее дом рядом. Да, это он, вот и Марта показалась в окне. Ноги Арианны подкосились, и она упала.

Через какое-то время она почувствовала, что Марта и Джузеппе подняли ее и несут домой, кладут на диван в гостиной. Она приподнялась.

— Нет, не беспокойтесь, только дайте воды. Воды, очень хочу пить!

И жадно осушила стакан с водой, который подал Джузеппе.

— Как он? Как Марко?

— Подожди, успокойся сначала, — сказала Марта. — Все как прежде. Я дала ему немного лауданума[66], и мальчик заснул.

— Пойдем к нему.

Марко крепко спал. Лицо у него было красное, вспотевшее. Арианна подошла ближе. Набравшись мужества, приподняла простыню и в ужасе отшатнулась. Нога чудовищно распухла и посинела, особенно выше колена. Арианна постаралась успокоиться и рассмотрела получше.

Гангрена? Она даже не знала, что это такое. Слышала только, что при гангрене приходится ампутировать ногу, но она же не способна это сделать. А если не гангрена, если всего лишь воспаление, нарыв?

— Что это, как ты думаешь? Гангрена? Или нарыв?

Марта заплакала.

— Не плачь. Постарайся лучше вспомнить, что говорил фра Кристофоро.

— Не помню. Никогда не видела гангрену. Не случалось в моей жизни такого. А когда возникал нарыв, фра Кристофоро резал вот так, — и она показала, где именно.

— А чем резал?

— У него был очень острый ножичек, им он и делал разрез. Оттуда выходил гной.

— По-твоему, это нарыв?

— Похоже, но такой большой! Боже милостивый, какой огромный! Несчастный ребенок!

Тут вошла Антониетта, жена Сальваторе, и спросила:

— А доктор придет?

— Нет, не придет, — ответила Арианна. — Скорее, Антониетта, сходи на кухню и принеси небольшой, но очень острый нож. Самый острый, какой только есть. А ты, дорогая, постарайся вспомнить, что делал фра Кристофоро, чтобы обезболить?

— Он использовал разные травы, а также лауданум.

— Эта настойка у нас есть. Пойди отыщи ее, принеси горячей воды и бинты, побольше бинтов.

— Но что ты собираешься делать?

— Вскрыть нарыв, как делал фра Кристофоро, — она произнесла это так решительно, словно операция для нее самое обычное дело.

Марта посмотрела на нее, широко раскрыв глаза, и молитвенно сложила руки.

— О боже, дорогая, такое невозможно!

— Или я сама оперирую его, или мой сын умрет!

— Но как ты можешь это сделать, даже у врачей не всегда хватает мужества проводить операции собственным детям.

— Поскорее принеси все, что я велела. И не волнуйся. Ты знаешь, когда захочу, я все могу. И сделаю операцию не хуже врача. Вот увидишь, — она произнесла это с сарказмом и с улыбкой.

Марта была потрясена, но поняла, что в столь решающий момент Арианна взяла на себя некую роль, и в этом была ее сила и ее защита. Она всегда поступала так, когда приходилось сталкиваться с чем-нибудь ужасным, с чем-то неприятным, страшным, угрожающим. Она сумеет войти в роль и сделать то, что должен сделать врач, будто все происходящее касается кого-то другого, а не ее самой. Именно так ведет себя актер, вживаясь в образ своего персонажа.

ИНТЕРМЕЦЦО

На следующее утро я чувствовала себя усталой и растерянной. Наверное, все из-за последнего рассказа Виргилии, особенно его финала. Трагическая история молодой женщины волновала меня все больше и больше.

Я отправилась погулять. Дул сильный северный ветер, по небу быстро бежали тучи, и солнце лишь изредка выглядывало из-за них. Я направилась по дороге, что шла через селение Сан-Домино и тянулась по южному берегу моря. Моя карта показывала, что в каком-то месте дорога раздваивается — одна ее ветвь ведет к хижине отшельника, а другая спускается к Фиалковому гроту.

И все же я заблудилась. Долго бродила по незнакомым местам, но так и не могла выбраться на основную дорогу. Иногда море оказывалось далеко внизу, а то и совсем исчезало из виду. Порой мне казалось, холм полого уходит вниз, как вдруг я обнаруживала, что подошла к пропасти.

Наконец мне попалась более или менее протоптанная тропинка, которая вела по живописному лесу. Стало тихо, и я решила, что нахожусь в низине, надежно укрытой от северного ветра. Вышла на просторную поляну, откуда хорошо просматривалось море, и хотя день стоял хмурый, здесь я почувствовала себя спокойно, как бывает, когда во время грозы укрываешься в надежном месте.

Слева, ближе к берегу, находились остатки какого-то строения. Казалось, тут стоял некогда языческий храм. Я слышала, где-то на Тремити сохранились руины дома Юлии, внучки императора Августа, которая умерла здесь в изгнании. Может, это они и есть?

Я подошла ближе и поняла: что бы тут ни было в прошлом, почти все рухнуло в море. За многие века волны подточили почти все известняковые скалы — основание острова, — и однажды большая часть холма обрушилась в море. Аббатство на Сан-Никола, не будь оно укреплено огромными контрфорсами и ограждено от моря бетонными кубами, тоже наверняка рухнуло бы и навсегда ушло под воду. Здесь же, видимо, когда-то стоял древнеримский дворец или вилла в классическом стиле. Сохранились две разбитые колонны из белого каррарского мрамора. Все остальные детали строения давно растащили на другие дома.

Сильный порыв ветра взъерошил мне волосы, играя прядями, закрыл лицо.

Как я попала сюда? Перепутала направление?

Я решила сойти вниз, где поспокойнее, обошла руины справа и заметила остатки незнакомой старинной дороги. Отсюда море было видно до самого горизонта — светлое, как зеркало, гладкое, а в центре возвышается скала. Похоже, кто-то загорал там или купался. В такой-то холод, удивилась я, к тому же солнце скрыто за тучами. Недвижная фигурка была, однако, не в купальнике, а в белом платье.

Я помахала ей, и женщина также махнула мне в ответ на мое приветствие. Поеживаясь от налетевшего порыва ледяного ветра, я хотела было крикнуть: «Что вы там делаете в такой холод?» — но поняла, что она не услышит меня.

В поисках более защищенного места я вернулась наверх. Дорога почти сразу ушла в сторону, и впереди опять открылись море и скала. Но женщина в белом исчезла.

Не знаю почему, но мне почудилось в этом что-то странное, мистическое, и меня охватил настоящий ужас. Что за женщина находилась на скале? И действительно она была там или это всего лишь галлюцинация? А как я очутилась здесь, возле руин?

Внезапно все вокруг показалось очень мрачным. Солнце вовсе скрылось за тучами, ледяной ветер дул сильнее. Я побежала, стараясь поскорее вернуться в гостиницу. Мне стало страшно, я опасалась, что пойдет дождь. И в самом деле вскоре упали первые крупные капли, которые кололи, как иголки.

Я бежала вверх, задыхаясь. Наконец мне показалось, я нашла дорогу пошире, но глаза мои были затуманены дождем и страхом. Сколько времени я поднималась? Не могу вспомнить. Во всяком случае, долго. Потом дорога пошла под уклон, должно быть, вела в селение. Я обрадовалась, побежала быстрее и вдруг, закричав от ужаса, вцепилась в дерево, возле которого оказалась, — передо мной разверзлась невероятно глубокая, страшная пропасть. Далеко внизу бурлило море, волны отчаянно бились о скалы, взметая белые ворохи брызг. Как ужасно — еще шаг, и я полетела бы вниз с высоты пятидесяти или даже ста метров.

От страха у меня застучали зубы и не было сил шелохнуться. Я принялась звать на помощь, кричала что есть мочи. Ветер усилился. Я боялась, что у меня не хватит сил держаться за дерево. Из-за пелены дождя и слез, застилавших глаза, я почти ничего не видела. Все так же крепко прильнув к стволу, я медленно осела на землю и уткнулась в рукав, чтобы не слышать воя ветра. И твердо решила больше не двигаться. Буду сидеть так хоть целый день, пока кто-нибудь не придет спасти меня. Я была уверена, что если только оторвусь от дерева, тотчас полечу в пропасть.

Не знаю, сколько времени просидела я так, обнимая ствол, только почувствовала вдруг, что стало теплее. Ветер утих, дождь прекратился, и солнце пригрело мне спину и затылок. Я подняла голову, но не отважилась заглянуть в пропасть — это было слишком страшно.

Осмотревшись, я обнаружила совсем рядом дорогу, которая вела прямо ко мне. Должно быть, тут произошел оползень, и я остановилась в последний момент на самом краю пропасти благодаря дереву, корни которого крепко цеплялись за почву.

Осторожно, не оглядываясь, я поползла к дороге, преодолевая опасный участок сантиметр за сантиметром. Когда мне показалось, что здесь уже безопасно, я поднялась и сделала несколько шагов по твердой земле. Дорога постепенно поднималась в гору. Сначала с опаской, а потом все увереннее я направилась по ней.

Добравшись до гостиницы, я без сил упала на кровать и сразу же уснула. Спала я долго, несколько часов, Проснулась около пяти вечера, когда горничная постучала ко мне.

— Директор прислал узнать, не надо ли вам что-нибудь, — сказала она. — Может быть, принести чай с пирожными?

Я поблагодарила.

Час спустя, снова чувствуя себя вполне нормально, я вышла в холл и встретила Стефано.

— Что случилось с вами, синьора? Мы уже забеспокоились.

— И правильно, — ответила я. — я чуть не свалилась в пропасть.

— А где же вы были, синьора?

Я рассказала ему о случившемся со мной. Стефано побледнел.

— А что? Где я оказалась?

— На Скале альбатросов, синьора. Это очень опасное место. Там нередко бывали разные несчастья.

— Так поместите туда какой-нибудь знак, установите ограждение, Это же преступление — оставлять такой оползень на дороге.

— Все было сделано: и предупреждение, и ограждение, синьора. Наверное, недавно случился еще один оползень.

— Что с вами? — спросила я, увидев, что он о чем-то задумался.

— Вы сказали, там появилась какая-то женщина, на скале, под разрушенным домом?

— Да, женщина в белом, наверное, сумасшедшая… А почему спрашиваете? Представляете, вздумала загорать в такую погоду.

— Ничего, синьора, ничего. Я просто так спросил, из любопытства.

Вечером, провожая меня в Сан-Никола, Стефано был особенно молчалив и все посматривал в сторону скалы.

— Что вас там привлекает, Стефано? Что вы там видите? — поинтересовалась я и тоже посмотрела на скалу в море, но ничего не заметила.

— Это Скала старухи.

И тут меня осенило:

— Боитесь увидеть старуху?

Жила на острове легенда, которую рассказывали всем приезжавшим. Накануне какого-нибудь несчастья на этой скале появляется старуха, которая прядет пряжу. Легенда навеяна древним греческим мифом. Старуха эта — парка, богиня, которая прядет нить жизни, и когда она обрывает ее, человек умирает.

— Да нет, с какой стати я должен ее бояться? — возразил Стефано.

Однако тон его отнюдь не убедил меня.

Виргиния ожидала нас на площади перед собором. На плечи была накинута фиолетовая шаль. Она протянула мне руку и, не говоря ни слова, повела через монастырский дворик и усадила в кресло.

— Сегодня утром я едва не свалилась в пропасть со Скалы альбатросов, — сообщила я.

Колдунья пристально посмотрела на меня и выразительно глянула.

— Есть места, где измерения соприкасаются, — тихо проговорила она, — где прошлое и настоящее встречаются. Но тебе нечего бояться. Это лишь легенда.

— А почему Стефано так встревожен? Когда поднимались сюда, он все время смотрел на эту скалу.

— Ты посетила разрушенный дом, так? А что видела на скале в море?

— Видела женщину в белом платье, впрочем, не знаю, кто это. Она приветливо помахала мне. А почему спрашиваете? Кто это?

— Я уже сказала тебе, что есть такие места, где прошлое и настоящее встречаются. А Стефано — глупец. Совершенно нечего бояться.

— Однако я жутко перепугалась.

— И сейчас страшно?

— Уже нет.

От Виргилии исходили уверенность и нерушимое спокойствие. И я тоже успокоилась.

— Мне хорошо здесь, — призналась я. — Тут не страшно.

— Я рада, значит, ты готова двигаться дальше в нашем путешествии во времени?

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В БЬЯНДРОННО

Свет проник сквозь занавеси, и проснувшаяся Арианна потянулась, словно избалованная кошка. Ей нравилось спать на шелковых простынях. Погладила подушку, одеяло и зевнула. Ах, как она любит просыпаться в этой комнате! Она сама обставила ее, советуясь с Джулио.

С удовольствием оглядела спальню — здесь все было великолепно, в этой комнате, такой уютной и мягкой: балдахин над кроватью, ковры и стены цвета слоновой кости. Ей захотелось обить комнату шелком именно такого цвета, чтобы навсегда забыть келью в подземелье аббатства, такую холодную и сырую. Вспомнила, что, когда спальню закончили убирать, она каталась по полу на шелковых коврах. Тут вошел Джулио, и она воскликнула:

— Ах, как чудесна моя комната! Спасибо! Здесь так красиво! Джулио, как чудесно быть богатым!

Граф рассмеялся. Он долго смеялся тогда, уселся рядом с нею на ковер и разговаривал так ласково, так нежно, как беседуют с детьми. Да, чудесно просыпаться в такой комнате. Жизнь изумительна! А потом Джулио…

О боже! Она вздрогнула и села в постели. Джулио больше нет. Вот почему она одна в постели, не тронута простыня на его половине, не смята подушка. Джулио погиб! При мысли о столь ужасном ударе ее сердце замерло, словно чья-то безжалостная рука сжала его, желая остановить. Лицо покрылось испариной.

Она стиснула виски. Боже, что же ей делать в этой кошмарной жизни? Она откинулась на подушку. Как хорошо было бы совсем не просыпаться. Или умереть вместе с Джулио. Да, как было бы хорошо. Почему такое выпало на его долю? «Пути Господни неисповедимы и непостижимы», — нередко повторял падре Арнальдо. Такое легко говорить, когда ты счастлив и все идет отлично, но не в тот момент, когда на тебя обрушивается трагедия, когда несчастья поджидают за каждым углом.

— О Боже милосердный, помоги мне!

Она не должна позволить настоящему раздавить ее будушее. Она должна думать только о нем. Будущее светлее настоящего. Она хотела вспомнить, какой сегодня день. Села в постели и почувствовала, как заныло все тело. Попробовала двинуть ногой и застонала. Ох, как болела нога!

И тут она вспомнила все, что произошло накануне, — нашествие французов, свои скитания по улицам и вдоль канала, и мертвецов, встречавшихся на пути! И припомнила, с каким страхом, о Господи, ей пришлось вскрывать нарыв своему сыну.

Сердце бешено колотилось. Надо держать себя в руках. Отрицательные эмоции необходимо подавлять. Она попробовала подняться с постели. Это было очень трудно. Нога опухла.

— Марта! — позвала она.

События вчерашнего вечера хлынули в ее сознание все сразу, и она не в силах была отогнать их. Одного только она не понимала — как добралась до постели? И почему спала так долго? Наверное, уже поздно, очень поздно! Ах, может быть… Вошла Марта.

— Я тут, дорогая! Как ты себя чувствуешь?

— Кто меня привел сюда вчера? Как я добралась до постели?

И почему спала так долго?

— Это я привела тебя сюда и дала выпить кое-что. Успокоительное. Тебе необходимо было отдохнуть после таких испытаний. Наверное, это был самый страшный день в твоей жизни.

— Я уже слышала подобные слова. У худшего нет границ. Который час?

— Почти одиннадцать.

— Одиннадцать? Боже мой! Почему не разбудила раньше?

— Но ты же была без сил.

— А Марко как?

— Спит. Я дала ему лауданум, температура спала, будем надеяться на лучшее. Давай помогу одеться.

— Нет! — и Арианна, прихрамывая, вернулась к кровати.

— Что с тобой?

— Моя нога отказывается двигаться, — засмеялась она. — Все случилось вчера. Но это сущие пустяки.

— Покажи! Какие же это пустяки! — испугалась Марта. — Разве не видишь, как опухла нога, ужасно опухла. Почему ничего не сказала вчера?

— Вчера вечером? Да, вчера вечером… — раздумчиво проговорила Арианна, ставя ногу на кровать, — Вот что, милая, спустись на кухню, взбей белок как следует, взбей так, чтобы он стал совсем густой, даже твердый, и принеси бинты. Перевяжем, и вот увидишь, опухоль быстро спадет. Это ерунда.

— Хорошо, сейчас. А пока готовлю белок и бинты, поешь что-нибудь, — посоветовала Марта, бледная как полотно.

Вошла Антониетта с подносом.

— А вот и ты, Антониетта, спасибо.

— Я должна… должна сказать вам кое-что, синьора графиня.

— Что случилось?

— Видите ли, утром… Сегодня утром пришли и… забрали наши кареты и лошадей.

— Кто?

— Французы.

— Проклятые мерзавцы! А почему, почему не позвала меня? Отчего не разбудила? Может, я уговорила бы их…

— Нет, бесполезно. Вам не стоило бы и разговаривать с ними. Я решила, что так будет лучше. Забрали, и всё.

— Значит, теперь мы остались без лошадей и без всего! А как же нам передвигаться?

— Уцелели только повозка и старая лошадь, на ней Джузеппе ездил косить траву в парке, — пояснила Антониетта.

— Ах, так, значит, можно радоваться. Имея столько лошадей и карет, мы остались с одной повозкой и старой лошадью.

Антониетта расплакалась и вышла из комнаты.

— Лучше чем ничего, Арианна, лучше чем ничего, — стала успокаивать Марта.

— Ты права, милая, сейчас трудные времена. Прекрасные годы миновали, — проговорила она, глядя в пространство. Она не могла поверить во все случившееся. Может, все это сон и ничего такого в действительности вовсе и не было, а она по-прежнему находится на Тремити и заточена в подземельях аббатства. Но голос Марты вывел ее из раздумий.

— Я считаю, нам надо немедленно уехать, Арианна. Надо бежать в Бьяндронно, на виллу «Летиция».

— Пожалуй, ты права, лучше уехать. А потом вернемся. Еще ведь не знаем, как себя поведет Наполеон.

— Как бы ни повел, несомненно, все обратит в свою пользу, — сквозь зубы мрачно проговорила Марта.

Арианна посмотрела на нее долгим взглядом.

— Нет, Наполеону ни к чему враждовать с миланской знатью Он намерен укрепить здесь свою власть, и ему нужна наша поддержка. — Графиня удивилась своим словам — она говорила как Джулио.

— Может, и нужна, но я все равно не верю, — возразила Марта. — Надо поскорее собираться и укрыться на озере. Падре Арнальдо поможет нам.

— Как ты думаешь, на озере не окажутся бандиты? Что, разве там у них не найдется законных оснований, придуманных Наполеоном, грабить наши дома и даже убивать нас?

— Может быть. Но там много народу, и все знают нас. Здесь же я не чувствую себя в безопасности, и потом…

— А как Марко? — перебила ее Арианна.

— Спит. И для него тоже будет лучше, если уедем в Бьяндронно, там легче отыскать врача, который мог бы наблюдать его и лечить. Там живет наш друг, и мы можем найти его. А тут, в Милане, ты убедилась вчера, как трудно пригласить доктора. И пройдет еще немало времени, прежде чем врачи смогут приходить на дом по вызову.

Арианна слушала Марту, уставившись в пространство. Она права, бесспорно права. Больницы в городе переполнены ранеными. Они лежат повсюду, некоторые семьи даже берут их в свои дома. Да, необходимо уехать, это ясно. Но отчаяние ее столь велико, что она предпочла бы, чтобы этот день вообще не начинался. Как было бы чудесно, если бы можно было спать, спать, спать и не знать ничего ни о каком Наполеоне.

— Ну хорошо, поедем сейчас же. Собери самое необходимое, — она усмехнулась, — графиня Веноза покидает Милан, словно нищенка, в повозке с сеном!

Марта готова была разрыдаться. Но плакать нельзя. Нужно как-то утешить Арианну.

— Знаешь, дорогая, наверное, так даже лучше — выехать из города на старой повозке. Французские солдаты, если попадутся на дороге, подумают, что мы бедняки, может, и не тронут.

— А почему они должны трогать нас?

— Ну они ведь пришли сюда для защиты бедных, ты сама мне это объясняла. Наполеон постарается договориться с миланской знатью, а солдаты тем временем пошарят в домах этой самой знати. Но может быть, помогут беднякам. Надо ехать, дорогая…

— Поняла. Выбери мне простое платье, самое скромное, какое только можно. Даже лучше, пожалуй, если одолжишь какое-нибудь свое. Сейчас не время наряжаться. Надо закутаться в черную шаль, как это делают женщины на юге.

* * *

Солнце уже почти совсем зашло, когда они двинулись в путь — в Бьяндронно.

В повозке на покрытом сеном матрасе лежали Марко, Ассунта — дочь Сальваторе, и его вдова Антониетта, обнимавшая детей. Марта и Арианна сидели на облучке. Арианне пришлось самой управлять лошадьми, потому что Джузеппе не захотел покинуть дом. Он отказался ехать и остался со своей старой больной женой.

— Никогда, никогда в жизни не покину этот дом. Захотят убить — пусть убивают тут, где я родился. Я всегда жил здесь, синьора графиня, тут и хочу умереть, — взволнованно произнес старик, бессильно опустив руки. Он снял шапку, помахал на прощание уезжавшим в повозке, а жена его, Кончетта, сидела на пороге кухни и тихо плакала.

Арианна не захотела оглядываться — ни к чему. Ей нужно думать только о предстоящем пути. Подъехав к воротам города, она соображала, по какой дороге лучше направиться — по той ли, где ходят дилижансы в Варезе, или безопаснее выбраться на проселочную, хоть и незнакомую дорогу, по которой ездят крестьяне. Посоветовалась с Мартой.

— Давай поедем по проселочной, а не по главной.

— Но, дорогая, так будем плестись гораздо дольше! К тому же мы плохо знаем эти места, можем заблудиться!

— Мне кажется, спокойнее ехать окольными путями. Там, по крайней мере, не встретим в засаде бандитов. А здесь, в этой кутерьме, они безнаказанно нападают на путников.

— Я не подумала об этом, ты права, — согласилась Марта.

Крепко держа поводья, Арианна хлестнула лошадь. Миновав крепостные стены, они подъехали к городским воротам Порта Риенца. Там, где прежде стояло высокое здание — казарма для австрийских солдат, — полыхал огонь. Вокруг собралось немало народу, толпились грязные, пыльные зеваки. Скопилось множество повозок и карет с беженцами, многие шли пешком. И все спешили покинуть Милан. Арианна спросила у какого-то молоденького паренька:

— Почему горит здание? Что случилось?

— Австрийцы, когда уходили, решили сжечь остатки снаряжения, которое в спешке не сумели забрать с собой.

Арианна хлестнула лошадь, и та, тяжело дыша, потрусила дальше.

— Черт бы побрал нашего Джузеппе, — выругалась графиня — Не мог взять на покос лошадь помоложе вместо этой старой хромой клячи.

— Но, дорогая, Джузеппе всегда брал на покос именно эту лошадь. Она уже ни на что другое не годится. И все же лучше она, чем ничего. А теперь поехали. Накинь-ка это, — Марта набросила на плечи Арианны шаль. — Укройся, знаешь, здесь всегда очень сыро по ночам.

— Да нет, оставь меня! — ответила она. — Мне не холодно. Совсем другим сейчас занята голова.

Марта испуганно взглянула на нее и вдруг почувствовала, что сама дрожит от озноба, даже зубы стучат. Она закуталась в шаль, от которой отказалась Арианна, и, оглянувшись, увидела, как высоко в небо взмывают огромные языки пламени, озаряя оставшиеся позади здания, дорогу и крепостную стену необычайно ярко, отчего в небе корчились чудовищные тени, походившие на изорванные паруса тонущего судна.

Вот он какой — ад, подумала Марта. И они нежданно-негаданно попали в самое пекло. Она в волнении посмотрела вперед, на дорогу, теснее прижавшись к Арианне, схватила ее за руку и ласково погладила, словно желая ощутить ее тепло, обрести хоть немного покоя и уверенности. Вдруг Арианна, словно прочитав мысли Марты, взглянула на нее такими пылающими от гнева глазами, что та испугалась.

— Видишь, — проговорила Арианна, достав из кармана пистолет, — вздумает кто-нибудь обидеть нас или отнять повозку с лошадью, убью мерзавца.

— У меня тоже есть пистолет. — прошептала Марта, невольно сжимая оружие, лежавшее у нее в кармане передника. Правда, у нее не хватит смелости спустить курок, если кто-нибудь встанет на их пути.

— В самом деле? — удивилась Арианна. — Где же ты взяла его?

— Это пистолет Сальваторе.

— Сальваторе?

Марта заговорила еще тише:

— Взяла из его ящика. Антониетта не знала, где он держал оружие.

— И правильно сделала. Еще один пистолет не помешает. Только прошу тебя, — засмеялась Арианна, — не прострели себе случайно ногу.

Марта опешила, но тут же и порадовалась за свою девочку, которая способна шутить даже в таком отчаянном положении.

Вскоре впереди встала огромная, едва ли не до неба туча пыли.

— Это еще что такое. Боже милостивый? — встревожилась Марта.

— Солдаты, я думаю, — со злостью прошептала Арианна.

— Понять бы еще, австрийцы или французы.

— Французы, потому что, как видишь, идут нам навстречу. В город.

— И что же теперь? — дрожащим голосом спросила Марта.

— Ничего. Едем дальше.

— Нет, ты ошибаешься. Не стоит попадаться им на глаза, лучше не встречаться с ними. О, прошу тебя, Арианна, сверни в лес! Переждем, пока они пройдут.

— И не подумаю! — воскликнула она. — Если всякий раз, встретив кого-то, станем сворачивать с дороги, то будем целую неделю добираться до озера. Пусть себе идут мимо! Что они могут нам сделать? Не беспокойся, нам следует двигаться вперед, — и она хлестнула лошадь, направляя ее на обочину.

Солдаты одной из французских войсковых групп в сине-краснобелой форме продвигались к Милану, растянувшись длиннейшей колонной, шли, опустив ружья, устало понурив головы. Вконец измученные, они брели, не имея сил смотреть по сторонам, и все в таких лохмотьях, что невозможно было даже отличить офицера от рядового. Многие шли босиком. У некоторых руки или головы были обмотаны грязными повязками; они двигались, не произнося ни слова, и если б не топот сотен ног, то походили бы на призраков.

— Арианна, — воскликнула Марта, — посмотри, они идут босиком, многие босиком! Видишь вон того пария, он обмотал ноги какими-то тряпками!

— Когда подумаю, что вот эти солдаты, такие юные, донельзя усталые и грязные, сумели разметать австрийскую армию, такую дисциплинированную и отлично экипированную, то просто не могу понять, как такое стало возможно. Смотри, какие они желторотые, это же почти дети. Им лет по шестнадцать-семнадцать. А вон тот — совсем юнец, с каким трудом передвигает ноги, глаза вот-вот выскочат из орбит. По-моему, он не знает, куда идет, куда и зачем его ведут, и все же шагает.

Арианна почувствовала такую сильную ненависть к Наполеону, что даже превозмогла отвращение и ужас, которые испытывала при виде несчастных молодых парней. Наполеон жесток и безжалостен И эти юнцы следовали за ним лишь потому, что он дал им обувь и одежду. И наобещал бог весть что. Славу, наверное, и богатство И теперь вел та собой, куда хотел, даже на смерть. И все же молодые солдаты шли та ним, оставив собственные дома, своих матерей, хотя не умели даже держать ружье как следует. Наполеон с дьявольским коварством сумел завлечь их сюда, смог убедить.

Как такое ему удалось, удивилась она. Впрочем, если разобраться, все очень просто. Генерал увлек молодежь ее же идеалами, опьянил ее же собственными идеями. И теперь они шли вконец итнуреи-ные, раненые, но по-прежнему верящие в эти идеалы.

Идеалы, идеалы… Сколько яда в идеалах! В лозунгах Французской революции, в призывах к славе, свободе, подхваченных Наполеоном. Идеалы эти настолько яркие, что ослепляют и мешают видеть все гнусности и зверства, что совершаются во имя них. Война, боевая слава — сколько громких слов провозглашают мужчины! А война — вот она: раненые, мертвые, мародеры, и всё во имя идеалов. Люди, прикрываясь громкими словами, чувствовали себя вправе совершать злодейства, подобные варварскому убийству Джулио и Сальваторе.

А может, наоборот, задумалась она, вовсе не идеалы отравили их. Идеалы, словно семена, рассыпаются повсюду. Тот, кто создает идеалы, — только сеятель, и зло не в его руках, а у тех, кто пожинает плоды. И лишь немногие, очень немногие, вроде Серпьери, верно понимают, что же такое идеалы. А остальные, тысячи и тысячи людей, что видят в них? Ничего. В их умах зреют неверные, искаженные представления, которые приносят чудовищные плоды. Идеалы попадают и в головы негодяев, злодеев, насильников, воров, в конце концов лишь разжигают у них жажду разрушений, желание мстить, питают самое безграничное тщеславие.

Вот прошла уже почти вся колонна. Последним брел невысокий худенький паренек, с трудом волочивший по пыльной дороге свое ружье. Он вдруг остановился и очумелыми глазами посмотрел вокруг. Ружье выше него, лицо чумазое, безбородое. Ему ну самое большее лет шестнадцать, подумала Арианна. Он тоже оставил где-то в селе своих родителей и убежал, чтобы присоединиться к армии Наполеона. Тут Арианна вдруг увидела, как ноги этого мальчика-солдата подкосились, и он мягко осел в пыль. Другой солдат, тоже молодой, лет двадцати, темноволосый, обросший бородой, поднял выпавшее из рук мальчика ружье, передал его соседу, подхватил парнишку, взвалил себе на спину и, согнувшись, зашагал дальше. Спустя какое-то время мальчик, видимо, пришел в себя, стал вырываться и отчаянно кричать:

— Пусти меня! Пусти, я хочу сам войти в город! Пусти!

Но солдат, который нес его, не обращал внимания на крики и только прибавил шагу, нагоняя своих однополчан, шедших медленно, но упрямо.

Арианна ослабила поводья, и лошадь неторопливо двинулась вперед. Все в повозке зажали нос и рот, чтобы не дышать пылью, поднявшейся на дороге после прохода солдат-оборванцев. Наконец Арианна заметила небольшую проселочную дорогу, уходившую в сторону от главной. Она натянула поводья и направила лошадь по ней.

Беженцы продвигались по густому лесу. Лучи заходящего солнца золотили листья, и деревья казались позолоченными, словно бронзовыми. Наконец-то, подумала Арианна, наконец-то хоть немного покоя и чистого воздуха. Хлестнула лошадь и тут же вздрогнула. Под деревом неподалеку лежали два трупа — молодые французы с забинтованными головами. Они умерли от ран, и товарищи оставили их.

У Арианны мороз пробежал по коже. Она взглянула на Марту, та все поняла, набросила ей на плечи шаль и закутала ее. Арианна повернула лошадь на другую дорогу, потом еще на одну и спустя некоторое время на третью, так что в конце концов даже испугалась, уж не заблудилась ли она. Видимо, довольно далеко ушла от главной дороги, но ничего, как-нибудь выберется.

Надо ехать в сторону Леньяно, потом к Гапларате, а оттуда к Ка-стронно. Позднее сориентируется по звездам, найдет указатель, в крайнем случае подъедет к какому-нибудь крестьянскому дому и спросит, где оказалась. Марта по-прежнему молчала, то и дело поглядывая назад. Она догадывалась, в каком направлении Милан, потому что небо, теперь уже совсем темное повсюду, в той стороне все еще освещалось заревом пожара. Кровавый отсвет на облаках, однако, угасал, дорога делалась все сумрачнее и грознее.

Марте хотелось заговорить с Арианной, сказать, как ей страшно, что, может быть, лучше остановиться, дождаться утра. Но она не решалась. Взглянув на нее, увидела, что та сидит все так же прямо, крепко держа поводья, и лицо ее пылает гневом. Наконец Марта спросила:

— Деточка моя, что бы мы делали, не будь ты такой отважной?

В ответ графиня окинула ее таким взглядом, что Марта содрогнулась и отпустила руку. Арианна усмехнулась и еще пристальнее стала вглядываться в просветы среди деревьев.

Марта поняла, что сказала глупость. Каждый человек, когда вынуждают обстоятельства, должен находить в себе мужество. А для этого совершенно необходимо подавить страх. Она вовсе не была по природе смелой и решительной, но в эту минуту ей следовало стать отважной. Она должна быть смелой ради тех, кто ехал в ее повозке.

Спускалась ночь, и вокруг становилось все темнее. Какое-то время они ехали в полной тишине, нарушаемой иногда стонами Марко и голосом Антониетты, успокаивавшей мальчика. Наконец лес поредел, и дорога стала шире, ровнее. Вдали показались силуэты крестьянских домов, засветились обнадеживающие огоньки.

Но Арианна проехала мимо, они снова двинулись по густому лесу, как вдруг она натянула поводья и остановила лошадь.

— Теперь мы уже далеко от Милана. — проговорила она, — и я хочу немного осмотреться.

— Нет, не надо останавливаться, Бога ради! Не надо, поехали дальше. Чем раньше приедем туда, тем лучше, — просила Марта.

— Надо дать передохнуть нашему несчастному животному, — возразила Арианна. — Это ведь ты настояла, ты уговорила уехать на озеро. А теперь паникуешь.

— Да, ты права, прости меня, дорогая.

Графиня понимала, что Марта ужасно испугана. Кто не знал ее хорошо, не догадался бы об этом. Марта и в самом деле отлично владела своими чувствами, умела скрыть даже страх, который не давал заснуть по ночам. Это она внушала всем спокойствие. В последнее время, однако, она стала вздрагивать от каждого неожиданного звука, наверное, оттого, что всякий шум связан у нее теперь с австрийцами или французами, с любым, кто пришел в дом нарушить покой.

Арианна прикрикнула на лошадь, и они двинулись дальше, только теперь уже не торопясь. Графиня опасалась, что лошадь не дотянет до Бьяндронно. Некоторое время ехали молча, однако тишина и ночная темень и для нее тоже становились тягостными — превратились в нечто жуткое, пугающее.

— Страшно? — спросила она Марту.

— Немножко, но не так, как раньше.

— Дома, что мы видели издали, — это, наверное, Леньяно. Думаю, мы на верном пути.

— Не сомневаюсь, даже уверена, что ты едешь правильно. Помню, еще когда ты была маленькая, мы уходили далеко в лес и я спрашивала, как вернуться домой, куда идти, ты всегда показывала верную дорогу. Не знаю почему. Наверное, ты, как собака, всегда чувствовала направление домой и полагалась на…

— На что?

— Ну не знаю. На свое чутье, наверное. И в самом деле, только Богу известно, как такое получается у собак. Так или иначе, если оставить собаку в незнакомом месте, она всегда найдет дорогу домой. Так и ты ведешь нас ночью к дому.

— Скоро луна появится из-за туч, — ответила Арианна. — Если она только не испугается французов.

— Ах, у тебя еще хватает сил шутить!

Вскоре и впрямь выглянула луна, осветив лес и дорогу скупым призрачным сиянием.

Лошадь по-прежнему двигалась медленно, и Арианна не погоняла ее. Так лучше. Может быть, не торопясь, и дотянет до озера. Но тут послышался цокот копыт — кто-то резво мчался по дороге. Женщины насторожились. Даже Антониетта тревожно приподнялась в повозке. Лошадь явно приближалась, и вскоре на повороте из тени раскидистого дерева возник всадник. Он скакал, наклонившись вперед.

Увидев повозку и силуэты женщин, остановился и стал ждать, пока те подъедут. Арианна решила, что лучше как ни в чем не бывало двигаться дальше. Надо ли поздороваться, когда встретимся, размышляла она. Но сомнения оказались ни к чему. Когда они сблизились, всадник поставил свою лошадь поперек дороги, преградив путь, и схватил лошадь Арианны за уздцы.

Графиня поднялась.

— Что вам нужно? — осведомилась она по-французски, поскольку распознала форму на мужчине.

Ей показалось, он ранен и его никто не сопровождает. Всадник тоже по-французски попросил хлеба и воды. Но Арианна ответила, что у них ничего нет. Они тоже голодны и едут на этой старой и больной кобыле к родственникам в деревню, так как там, откуда они уехали, есть нечего, все забрали солдаты.

— Нет; — ответил человек, — не верю. Женщины никогда не отправятся в путь, не захватив еды и питья.

Тут Арианна незаметно передала Марте поводья и хлыст и осторожно опустила одну руку на сиденье, а другую в карман. Всадник сошел с лошади и направился к повозке. Антониетта приподнялась, дети заплакали. Человек, встав на ступицу колеса, заглянул в повозку и принялся шарить в ней. Его дрожащая рука наткнулась на узелок с едой.

— Вот, я же знал, что врете, — рассердился он и, схватив узелок, вернулся к своей лошади.

Арианна не шелохнулась. Она молча смотрела на него. Марта тоже ничего не говорила, но вся дрожала. Дети прижались к Антониетте и перестали плакать. Вдруг француз остановился.

— А у меня неплохая мысль. Я ранен и устал ехать верхом. Заберу-ка я у вас эту колымагу. Мне будет удобнее добираться до города на повозке, по крайней мере, смогу спокойно поесть, — и он встал перед ними, ожидая, пока все слезут.

Арианна начала было объяснять, что с ними больной ребенок — у него сломана нога, а они вдовы, потерявшие мужей на этой войне. У них впереди еще немалый путь до деревни. Ему же вполне хватит своей лошади и еды.

— Глупости! Слезайте живо! Все итальянки уверяют, будто потеряли мужей на войне. Даже если в их краях сто лет не происходило никаких сражений. А еще продлится война, божатся они, так останутся одни дети! А ну кончайте балаган! — француз отошел от повозки и принялся развязывать узелок. — Живо! А я пока посмотрю, что тут у вас хорошенького припасено. Слезайте! Да поживее!

Арианна с трудом слезла с повозки. Сильно болела нога. Воспользовавшись тем, что француз склонился над узелком, она выхватила из кармана пистолет и нацелила его прямо в лицо солдата. И прежде чем тот успел поднести руку к ремню, нажала на курок. Сраженный пулей француз опрокинулся навзничь, раскинув руки. Арианна, прихрамывая, подошла к нему и, видя, что тот стонет, выстрелила еще раз — в голову. Человек затих, и она тоже не двигалась с места, перепугавшись и даже не соображая толком, что же произошло.

Она смотрела, не веря своим глазам, на лежащего у ее ног человека. Он получил еду, но ему показалось мало. Отчего не довольствовался ею, подумала она.

Француз лежал с раскрытым ртом, словно хотел глотнуть воздуха, но замер в тщетном усилии. Ужасен был этот широко открытый рот.

— Поехали, дорогая, поехали быстрее! Застанут нас возле трупа, всех перебьют!

Арианна обернулась на зов Марты и медленно направилась к повозке. Хотела уже подняться в нее, но передумала. Вернулась и, подобрав узелок, забросила его подальше в кусты.

— Он больше не нужен тебе, — сказала Арианна трупу и возвратилась к повозке. — Да что же это они возомнили о себе, проклятые французы! — воскликнула она, со злостью хлестнув лошадь. — Думают, все позволят им спокойно грабить себя? Ведь они должны были принести нам свободу и равенство. Таковы, значит, эти братья? А Серпьери еще ждал их с таким нетерпением и предпочитал австрийцам. Какой глупец! Австрийцы не отнимали последний кусок хлеба у женщин, заблудившихся ночью в лесу. И не грабили, словно разбойники, дома, не отнимали у нас детей, заставляя их воевать, но эти похуже гуннов. А фанатик Серпьери еще восхвалял их! «Это народ, который создаст новые ценности и установит братство и равенство между всеми людьми!» — без конца твердил он. Но ошибался. Это грабители, которые пошли в солдаты, не ведая о воинских правилах, не зная долга и чести!

Марта сидела, съежившись, не произнося ни звука. Арианна не должна видеть ее слез. Она сдержала их и сказала:

— Может, со временем они и поймут, что есть правила, которым должен следовать солдат.

— Но прежде чем поймут, — возразила Арианна, — мы погибнем. Немало времени требуется, чтобы сделать народ цивилизованным. На войне действует одно правило: «Убей врага, или убьют тебя!» И для нас лучше, что француз сдох.

— Это же дети, — дрожащим голосом произнесла Марта. — Они тоже хотят есть. Кто знает, сколько суток тащатся они по дорогам в дождь и холод или под палящим солнцем. Они следуют своему инстинкту.

— Может, и следуют, только это жестокий инстинкт. Война высвобождает все свирепые инстинкты, и у меня тоже! Поехали, — она хлестнула лошадь, но вскоре опять передала поводья Марте.

— Что ты делаешь, дорогая? — испугалась та.

— Перезаряжаю пистолет. Какой прок от войны, возможно, известно только мужчинам!

* * *

Лучи яркого утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь листву, разбудили Арианну. Она открыла глаза и сразу зажмурилась. Хотелось убедиться, что все это не сон. Она плохо понимала, где находится: почему вместо потолка у нее над головой листва. Солнце слепило, все тело ныло, а ноги были такие тяжелые, что даже не пошевелить.

Она приподнялась и увидела Марко. Мальчик спал, уткнувшись головой в ее колени. Почти рядом со своим лицом она обнаружила ступни Марты, чуть подальше — спящую дочь Антониетты, свернувшуюся калачиком. И все вспомнила.

Она села в повозке и осмотрелась. Слава богу, никого поблизости нет. Никто не обнаружил за ночь их укрытие. Она восстановила в памяти все: мучительное бегство, ужас, охвативший их, когда они услышали приближавшийся цокот копыт, выстрел и смерть. И дорогу в глухом мраке леса, где колеса то и дело натыкались на корни деревьев, проваливались в рытвины, соскальзывали на обочину, и требовались невероятные усилия, чтобы втроем вытолкнуть повозку на дорогу. Только мягкий стук копыт по пыли да негромкое звяканье сбруи немного утешали ее.

С содроганием припомнила она, сколько раз приходилось поспешно сворачивать в чащу леса, едва заслышав, что кто-то едет навстречу. Или тот страшный момент, когда лошадь вдруг заупрямилась и не захотела идти в лес, где они могли бы укрыться ненадолго и освободить бедное животное от оглоблей, потому что у него уже выбивалась пена из пасти.

Арианна сбилась с пути и пришла в отчаяние, что не может отыскать нужную проселочную дорогу, а когда наконец все-таки нашла ее, лошадь вдруг остановилась и упала. Сколько ни хлестали, животное отказывалось подняться. Тогда она велела Антониетте и Марте сойти с повозки, выпрягла лошадь и привязала к дереву, чтобы та отдохнула. Сами они вновь забрались в повозку. Арианна не собиралась спать, однако вскоре глубокий сон буквально сразил ее.

Но вот настало долгожданное утро, и все вокруг представлялось теперь тихим и безмятежным. Все утопало в зеленой листве, поблескивавшей в лучах восходящего солнца. Поблизости никого не было. Арианне хотелось есть. Она ослабела и обливалась потом. Это она-то, что совсем недавно могла спать только на шелковых простынях и пуховом матраце, провела всю ночь на соломе в жесткой повозке! Совсем как тогда, под островом Кретаччо, где пришлось спать на холодном каменном ложе. Как же это просто заявлять: «Не могу делать это, не могу делать то», когда живешь в полном комфорте. Но если вынуждают обстоятельства, человек может совершить все, даже невозможное. Может и убить. И она убила солдата, как ей казалось, словно в жутком сне. Она могла притвориться, будто ничего не произошло, но разве забыть когда-нибудь этот широко открытый рот, хватающий воздух?

Жмурясь от слепящего солнца, она посмотрела на спящих возле нее. Вгляделась в Марко и содрогнулась от ужаса. Мальчик так бледен и недвижен, что она даже подумала, не скончался ли он. Лицо совершенно белое, как у покойника, и под глазами глубокие черные круги. В страхе она даже не решалась прикоснуться к сыну, а выискивала в нем признаки жизни. Нашла. Грудь еле заметно вздымалась. Сын еще дышит.

Арианна встала в повозке во весь рост и, прикрыв глаза ладонью, осмотрелась вокруг. Вдали сверкали на солнце горы, и у их подножия, не очень далеко, блестело озеро. Открытие невероятно обрадовало ее. Она принялась трясти свою спутницу.

— Марта! Марта! — воскликнула Арианна. — Мы уже совсем близко. Смотри, озеро! Видишь, это Кампо деи Фьори, гора, что за нашим домом. Ну, ну, вставай! Помоги запрячь лошадь.

Она спрыгнула с повозки и закричала от боли. Она забыла про поврежденную ступню, а та жутко разболелась. Да и вообще она еле держалась на ногах — они у нее теперь совсем не такие, как прежде, быстрые и резвые, а словно одеревенели, как у жены старого Джузеппе. Мышцы, о существовании которых она и не подозревала, ныли от непривычного напряжения ночью, и малейшее движение причиняло ей боль.

— Хочу есть, — сказала дочка Антониетты.

— Посиди спокойно, — ответила Арианна, — а лучше поспи еще. Через несколько часов будем дома.

— Воды… — еле слышно попросил Марко.

— Нет у нас воды, сокровище. Постарайся потерпеть еще немного. Мама везет тебя домой, — она поцеловала его в лоб. Жара у малыша не было, но он очень ослабел.

— Да, конечно, — сказала Антониетта. — Несчастные создание не ели со вчерашнего дня. Вечером ведь нечего было есть. Что делать?

Арианна не ответила, только ласково погладила сына по голом. Мальчик с трудом открыл глаза, губы его распухли и потрескались от высокой температуры накануне.

— У нас ничего нет, Антониетта. Не будем терять времени, веди сюда лошадь.

Лошадь уже поднялась и щипала траву, но выглядела еще более тощей и слабой, чем ночью.

ВИЛЛА «ЛЕТИЦИЯ»[67]

Оресте с трудом шел им навстречу. Он сгорбился, и в его облике уже не осталось ничего от прежней энергии. На лице такой же страх, какой Арианна видела у миланцев в тот жуткий день, когда искала врача. Этот человек, спешивший к повозке взять детей, казался призраком старого преданного слуги. Марта молча следовала за ним, с ужасом оглядывая все вокруг.

Графиня вошла в просторный вестибюль и сразу же поняла, что дом разграблен. Опрокинутое кресло в углу. На стенах ни одной картины, исчезла даже статуя, «которая стояла там, чтобы приветствовать Арианну», как любил говорить Джулио.

Ей показалось, будто она слышит голос мужа: «Люблю возвращаться сюда, в этот мой дом, прежде всего потому, что всегда рад видеть эту мою босоногую танцовщицу. Смотри, дорогая, видишь, сколько в ней счастья, сколько изящества в ее движениях!» Лицо Джулио светилось, когда он смотрел на скульптуру. А она, Арианна, ущипнув статую за нос, обычно говорила, надувшись: «Я ревную. Она слишком красива!» И Джулио отвечал: «Любовь моя, ты самое прекрасное творение на свете. И это она должна завидовать тебе!»

Глаза ее наполнились слезами. Джулио! Как его недостает! Его отняли у нее. И она не успела сказать ему, что он самый необыкновенный человек на свете! Всё, всё отняли у нее…

Она прошла в кабинет мужа, приблизилась к письменному столу. Вот тут Джулио каждое утро проверял с бухгалтером, как идут дела имения Бьяндронно. Здесь он принимал управляющего, отдавал распоряжения, кого-то хвалил…

Она положила руку на спинку кресла. Ей представлялось странным, что она должна занять место Джулио. Здесь словно еще хранилось его тепло, его улыбка. Около полудня она часто приходила сюда в своих шуршащих платьях сменить цветы в вазе. И вазы тоже не стало, украли и ее.

Арианна тяжело опустилась в кресло — очень удобное. Ей захотелось вспомнить Джулио сидящим тут, его жесты, и она прижалась щекой к столешнице, сожалея о своем легкомыслии. Пока они жили вместе, она совершенно не обращала на них внимание, не замечала и теперь не может припомнить, как он перебирал бумаги, как смотрел на управляющего и отдавал распоряжения слугам. Почему ей ни разу не пришло в голову понаблюдать за всем этим. Почему не запомнила его жесты, интонации, привычки? Какая же она глупая. Счастливое время упорхнуло, а она прожила его так, словно ему суждено было длиться вечно.

Она приподнялась над столом и увидела Марту — та вошла, словно призрак, неслышно.

— Садись, милая. Давай подумаем, как нам выжить. Посмотри, нельзя ли сварить для всех кофе и чем-то покормить детей. Пошлю записку врачу. Позови сюда Оресте. Он, наверное, знает, где сейчас Пелиццани и можно ли быстро добраться к нему. Надо позаботиться о Марко. Потом отправлю письмо падре Арнальдо. Только он сейчас и может помочь нам. Как всегда, впрочем.

— А если продуктов нет? — спросила Марта. — Если всё унесли?

— Если ничего нет, скажи Антониетте, пусть поищет в лесу дикий цикорий. А Оресте возьмет удочки. Хоть рыбу-то, надеюсь, оставили в озере. И еще пошли кого-нибудь… — она умолкла, поняв, что больше посылать некого. И неуверенно продолжала: — Надо сходить к нашим крестьянам. Они, конечно, сумели припрятать продукты. Попроси у них что-нибудь для детей. Хорошо бы хлеба и молока. Словом, что смогут дать. Скажи, я заплачу за все, потом заплачу. А теперь оставь меня.

Марта с трудом поднялась и медленно направилась к двери.

Потом Антониетта ушла искать цикорий. А Марта раздобыла у крестьян хлеба, лошадь и двуколку и сама поехала на ней за врачом. Тем временем Арианна написала письмо падре Арнальдо и велела старому Оресте отправиться на хромой лошади в Варезе. Лошадь прошла накануне километров шестьдесят, привезла их из Милана в Бьяндронно и теперь поела, напилась воды и вполне могла бы добраться до Варезе — тут всего десять километров, прикинула она.

Приближался вечер. Марко спал. Вот и хорошо, подумала она, во сне меньше будет страдать. Сама же она не могла ни уснуть, ни сидеть на месте и как неприкаянная бродила по дому. Все казалось ей странным, каким-то застывшим. Что она станет делать с этим огромным разграбленным зданием, где нет ее картин, ковров, канделябров, дорогих вещей?

Когда-то она ходила по веем этим коридорам и лестницам в своих нарядных платьях, гордясь роскошью, которую Джулио приготовил для нее, и не уставала любоваться картинами, радоваться гармонии красок, восхищаться мебелью и коврами. Каждый уголок здесь представлялся ей уютным гнездышком. А теперь что ей делать с этим огромным, обесчещенным домом? Ей, такой еще молодой и с маленьким сыном на руках.

Сама того не заметив, она вышла в парк, что простирался позади здания. Еще девочкой там, на Сан-Домино, когда ей бывало грустно или хотелось собраться с мыслями, она всегда уходила в лес. Уединялась недалеко от дома, на холме под соснами, и любовалась морем. Там, среди природы, она черпала силы от растений, камней, воды, воздуха. Да и сейчас старая привычка привела ее сюда, в парк виллы «Летиция». Она подошла к подножию холма.

Справа от виллы, там, где кончался парк, Джулио велел разбить клумбу с розами, круглую клумбу посреди зеленой лужайки.

— Это волшебная поляна, — улыбаясь, говорил он. — Однако на месте волшебников я поселил бы на ней прекрасные розы.

— Это поляна любви! — радостно воскликнула Арианна. — Мне она нравится. Давай всегда будем называть ее поляной любви.

Ох, как бы ей хотелось сейчас поплакать! Но слез не осталось, и она удивилась этому. Прежде она всегда могла расплакаться из-за любого пустяка. Стоило падре Арнальдо упрекнуть ее в чем-либо или фра Кристофоро рассердиться за плохо выученный урок, или же просто чего-то очень захотеть. Сначала она просила, потом начинала кричать, требовать, возмущаться и наконец прибегала к слезам, и это средство почти всегда помогало достичь желаемого. Но сейчас глаза Арианны оставались сухими. Да и к чему теперь плакать, подумала она, кого тронут ее слезы?

Она принялась ходить взад и вперед. Отомстить… Вот что надо сделать… Отомстить! Она должна найти убийц, непременно найти их. Может быть, общаясь со слугами, смешавшись с толпой народа, разговаривая с людьми, быстрее достигнет цели. Но вскоре она поняла, что подобная затея неосуществима.

Арианна остановилась.

— Но это же невозможно! — закричала она, — Невозможно, чтобы вся жизнь изменилась так внезапно, в один миг! Ну может ли судьба быть такой жестокой? — она даже не заметила, как опустилась на колени и закрыла лицо руками, словно человек, предавшийся отчаянной молитве. В такой позе она и оставалась некоторое время, ритмично покачиваясь и повторяя имя мужа, как вдруг услышала голос, и ей показалось, будто ее зовет Джулио:

— Арианна!

Но она не обернулась. Не может быть, просто немыслимо! Он не мог появиться здесь, как бы ей ни хотелось. Скорее всего, это лишь галлюцинация, злая насмешка ветра. Однако голос повторил ее имя.

Она замерла на минуту. Нет, она не должна оборачиваться. Без сомнения, дьявол искушает ее. Он хочет отнять у нее разум, старается свести с ума. Джулио умер, а она не имеет права погибнуть. О, Джулио, ставший теперь чистым духом, он должен выслушать ее и помочь ей не утратить разум ради их сына!

Голос зазвучал ближе, все настойчивее и тревожнее:

— Арианна, это я, Марта.

Она подняла голову. Ее снова охватила прежняя отчаянная печаль. Воспитательница переоделась в черное платье. В таком одеянии Арианна не узнавала свою Марту, ту, которая обучила ее аристократическому этикету, правилам городской жизни, изысканным манерам. Марта была для нее и матерью, и подругой, с которой она делилась самыми сокровенными мыслями. Сейчас же она походила на простую крестьянку из апулийского села, одетую в траур, — несчастная вдова с немой болью в душе и без всякой надежды.

Облик Марты словно возвращал в прошлое, напоминал о том ужасе, какой охватывал Арианну в юности, когда она встречала женщин в черном с иссохшими лицами и печальными глазами. Ей становилось страшно, ее бросало в дрожь, и она убегала в лес и пряталась там, лишь бы не видеть их. Она не хотела когда-либо оказаться в их положении. А теперь траурный образ настиг Арианну здесь, в ее убежище на вилле «Летиция». Что означало подобное видение? Что у нее не осталось больше никакой надежды, что ей суждено вернуться назад, к прошлому?

— Нет! — громко произнесла она, вставая.

Марта с испугом посмотрела на нее.

— Идем домой…

— Отчего ты надела такое платье? — сердито спросила Арианна.

— Не знаю, не придала этому значения, — растерялась Марта.

— Иди в дом и сейчас же смени его! Не могу видеть вокруг людей в трауре.

— Хорошо, переоденусь, — со слезами ответила Марта. — Пойдем, приехал врач.

Арианна почувствовала себя виноватой за ненужную жестокость и бросилась к Марте.

— Прости меня. Но в такой одежде ты напоминаешь мне апулийских вдов, возвращаешь меня в прошлое. А мы не вернемся туда, клянусь Господом нашим! Даже если придется сделаться точно такой же, как эти французы, что обирают нас, начать рубить головы, подобно якобинцам, грабить, как Бертье, торговать жизнью, как Та-льен. Клянусь Господом, мы никогда не вернемся туда!

Она заметила, что произнесла свою клятву, обратив лицо к небу и подняв правую руку, как бы желая осенить себя крестом, а другою крепко сжав ладонь Марты, которая от горя и страха побелела как полотно.

* * *

В восемь часов вечера они все собрались за столом — Арианна, Марта, Антониетта и маленькая Ассунта.

Антониетте удалось сварить суп из зелени, а кроме того, она поймала на болоте несколько уток, которые спаслись от пуль грабителей, и одну из них зажарила. Видя, что Оресте все еще не возвращается и нет никаких известий от падре Арнальдо, Марта настояла на том, чтобы Арианна поела. Со вчерашнего дня у нее ни крошки не было во рту.

— Хорошо еще, что утки всегда прячутся в тростнике, — сказала маленькая Ассунта, — теперь у нас хватит еды на несколько дней. Синьора графиня, мама приготовила жаркое. И знали бы вы, как пахнет на кухне!

Арианна подняла глаза и слабо улыбнулась девочке:

— Ешь теперь, ешь суп. И не тревожься, не умрем от голода, я раздобуду еды для всех.

Марта вдруг насторожилась.

— Слышишь, дорогая, кто-то едет, — тревожно прошептала она.

В тишине июньского вечера раздался звонкий перестук копыт, и тотчас кто-то громко позвал:

— Графиня! Графиня!

Все в испуге переглянулись и вскочили из-за стола. Арианна хоть и перепугалась, все же узнала голос Оресте. Она советовала ему не спешить на такой старой и хромой лошади. Но… раз он так пришпоривает ее, значит, есть какая-то очень серьезная причина. Оресте всегда был послушным и старательным слугой. Все бросились к дверям и увидели, как он подъехал на несчастной лошади, морда которой была густо покрыта пеной. Шляпа у Оресте висела за спиной. Он спрыгнул на землю, махнул рукой в том направлении, откуда прискакал, и, волнуясь, сообщил:

— Синьора графиня, они идут! Я видел их, они на дороге! Они сейчас будут здесь!

— Успокойся, Оресте. Кто идет? И не называй меня больше графиней. Я уже говорила тебе, сейчас опасно быть аристократами.

— О, простите, синьора, но они идут!

— Кто они?

— Бандиты, воры! Они внизу, у церкви, грабят то немногое, что осталось в домах наших крестьян и в приходе дона Альберто.

— Беда не приходит одна, — прошептала Арианна, осматриваясь по сторонам, словно выискивая, куда бы спрятаться.

Антониетта обняла дочь и заплакала. Арианна посмотрела на Марту — та, казалось, вросла в землю и вся дрожала, не в силах вымолвить ни слова. Графиня поняла почему — случилось именно то, чего она больше всего опасалась, покинув Милан. Французы явились грабить и насиловать женщин.

— Французы! — воскликнула она. — Но что им еще надо! Они ведь уже побывали здесь.

— Да нет, синьора, — дрожащим голосом сказал Оресте. — Здесь грабили не французы, а местная прислуга и с ними наш Антонио.

— Проклятый негодяй! — возмутилась графиня.

Она вдруг вспомнила разные ужасы, про которые рассказывали люди, а Джулио к тому же говорил ей еще до пришествия французов об изнасилованиях, грабежах и убийствах. Она представила себе солдата, которого встретила по дороге сюда, и свой узелок с едой, вспомнила, как выстрелила в него, вновь увидела широко открытый рот, хватавший воздух. Умру, но не смогу больше убить человека, подумала она. Погибну, и пусть все будет кончено для меня. Умру, но не выдержу больше всех этих кошмаров.

Взгляд ее упал на тощую лошадь, едва державшуюся на ногах, морда вся была в пене. Единственная лошадь, а эти негодяи уведут ее, заберут и нескольких уток, которых Антониетта и Ассунта сумели поймать на болоте, — сколько времени они потратили, прежде чем изловили их! А яблоки, картошка, мука, рис, зеленый горошек, а деньги, которые она спрятала вместе со своими драгоценностями под матрасом у Марко?.. Заберут все и оставят их умирать с голоду.

— Нет, они ничего не получат! — громко крикнула Арианна, словно выразив мысли всех. Все с испугом посмотрели на графиню, не сошла ли она с ума. — Я не хочу погибать от голода, они ничего не получат!

— Что, дорогая? О чем это ты? — воскликнула Марта, судорожно схватив ее за руку.

— Ничего не получат! Лошадь, уток, яблоки, рис, муку, мои драгоценности — ничего не отдам, ничего! — она посмотрела на Марту, перевела взгляд на Оресте. Их мрачные лица, казалось, были посыпаны пеплом. И отрывисто приказала: — На болото! Все надо отнести на болото! Быстро, Оресте, беги в курятник, хватай уток, бери лошадь и спеши на болото. А ты, Антониетта, собери все продукты как можно скорее, возьми Ассунтину и тоже поезжай с Оресте. Спрячьтесь на болоте. Быстро!

— Нет! — возразил Оресте. — Я не оставлю вас. Не могу бросить женщин на произвол судьбы, на расправу этим дикарям!

— Нет, делай как тебе сказано! Бери лошадь и уток и отправляйся на болото! Найдут тебя здесь — убьют, разве не понятно?

— Но я не могу оставить вас одних.

— Делай что говорят! — процедила Арианна сквозь зубы, властно указав в сторону хлева. — Не торчи тут как столб! У тебя одна минута, не больше!

Оресте бросил на хозяйку испуганный взгляд, схватил лошадь под уздцы и поспешил к хлеву. Арианна стиснула руки. Плач дочери, прижавшейся к матери, словно сковал Антониетту.

— Ты тоже поскорее собери все продукты и беги с девочкой на болото. Сейчас же!

Антониетта, оторвав от себя дочь, бросилась на кухню. Арианна вдруг почувствовала, как кто-то обнимает ее за талию, и увидела ручки Ассунтины.

— Нет, синьора, — сказала девочка, — я не хочу оставлять вас тут, не хочу! Я останусь с вами!

— Ну, ну, Ассунтина! Со мной ничего не случится. Иди с мамой! Иди с мамой и не плачь. И не шуми. Если они услышат, то бросятся за вами на болото, ясно?

Тем временем Антониетта уже вернулась, неся мешок на спине Она как попало побросала в него продукты, которые удалось раздобыть днем.

— Уходите быстрее! — поторопила Арианна, прежде чем служанка успела что-то сказать. Женщина дрожала и с трудом удерживала мешок на спине. — Ассунтина, уцепись за мамину юбку. И бегите! Быстрее! Спрячьтесь в тростнике и сидите тихо, пока не приду за вами или не позову, понятно? — и опять повернулась к Ан-тониетте, которая все еще не решалась двинуться с места. — Уходи же, я говорю!

Несчастная женщина со слезами бросилась из дома, следом за ней поспешила и маленькая Ассунтина. Вскоре они скрылись во мраке среди деревьев. Арианна посмотрела на Марту и увидела, что в ее глазах застыл ужас.

— Иди наверх, возьми под матрасом у Марко деньги и драгоценности и спрячь их.

— Где?

Арианна сжала виски и, взглянув на небо, сказала:

— Найди бинты и перевяжи Марко другую ногу, тогда они подумают, что у него больны обе. Перевяжи его, спрятав деньги в повязке. Беги!

Перепуганная Марта поспешила вверх по лестнице, а Арианна стала нервно ходить взад и вперед по вестибюлю.

— Проклятые негодяи! Французы показали вам пример безнаказанности! Но вам мало этого, и вы беззастенчиво выпустили на свободу свою зависть, извечное желание наказать тех, кто живет лучше вас. Жажда покарать хозяина — вот что поистине объединяет вас. Марко! Я не позволю тронуть Марко, не дам обидеть сына Джулио!

Она услышала цокот копыт и увидела в полумраке, как Оресте, тоже с мешком за плечами, пытается увести заупрямившуюся лошадь, та упиралась, и Оресте изо всех сил тянул поводья. В конце концов лошадь тронулась с места и пошла вниз с холма.

У Арианны отлегло от сердца. Она вошла в дом. Вспомнила о пистолете. Нет, она больше не использует его, но лучше все-таки держать оружие под рукой. Она поспешила в свою комнату и, открыв ящик, отыскала среди немногих оставшихся в нем вещей пистолет и стала соображать, куда деть его. Вдруг случайно взглянув в зеркало, увидела у себя на шее медальон, который подарил Сальваторе, а ее муж украсил бриллиантами и сапфирами. С этим медальоном она никогда не расставалась, всегда носила на шее, куда бы ни отправлялась. Снимала его только на ночь и укладывала возле подушки. Ее талисман. Нет, он не достанется вам!

Она расстегнула цепочку и опустила медальон в лиф. Убедилась, что он хорошо улегся под грудью. Потом вспомнила про кольцо на руке, которое Джулио подарил ей в день свадьбы. Его тоже она никогда не снимала с руки. И его нужно спрятать. Она положила кольцо под другую грудь. Здесь они будут в надежном месте, если только…

Она остановилась. Боже милостивый, если только… — у нее не хватало мужества произнести такие слова даже мысленно, — если только ее не изнасилуют. Лишь тогда найдут ее драгоценности. Но в этом случае уже ничто не будет иметь для нее никакого значения.

Вскоре возле виллы послышались глухие голоса и перестук копыт. Даже в минуту ужасного волнения Арианна не хотела терять самообладания. Она схватила пистолет, сунула его в карман и бросилась в комнату Марко.

Ей нужны Марко и Марта. Они должны быть рядом. В их присутствии она чувствует себя увереннее, особенно в тот момент, когда кажется, будто вот-вот потеряет сознание.

Марко и Марта.

Кстати, а что же она велела сделать Марте? Ах да, спрятать драгоценности. Марта только что забинтовала другую ногу мальчика. Он тихо плакал.

— Ну успокойся, сокровище мое, — сказала Арианна, целуя сына. — Не плачь. Сейчас спустимся в вестибюль. Я понесу тебя на руках. Марта, заверни его в одеяло, а то замерзнет.

Услышав громкие чужие голоса, звучавшие все более грозно, она выглянула в окно и увидела, что к дому подъехали несколько всадников. Некоторые, спешившись, уже направились в главному входу, и среди них графиня узнала Антонио. Знакомое лицо едва ли не обрадовало ее, и она бросилась к Марте:

— Не надо бояться? С ними Антонио!

— Думаешь? — отрезала Марта, не глядя на нее, — Думаешь, он пожаловал сюда защищать тебя?

Арианна закусила губу.

— Да, ты права. Но может быть, он не допустит самого страшного.

— Давай отнесем Марко вниз. Именно он, Антонио, привел их сюда.

— Проклятый негодяй, — прошептала графиня. — Как быстро позабыл все хорошее, что Джулио сделал для нею.

— Может, и нам удастся убежать. Возьми Марио на руки, а я пойду впереди.

Она вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. Из кабинета Джулио и гостиной доносился какой-то шум. Несколько человек уже вошли в дом и переворачивали то немногое, что еще оставалось, с такой силой, что Арианна вздрогнула и остановилась.

У нее подкашивались ноги, и она закусила губу, чтобы не потерять сознание. Какая тишина и какое спокойствие царили когда-то в этом доме! Слуги, привыкшие к порядкам Джулио, тоже двигались не спеша и неслышно. Как мирно и славно жилось тут.

Но то было при жизни Джулио.

Она остановилась на лестнице, не решаясь спуститься. Ведь еще можно попытаться убежать, выйти с другой стороны здания по лестнице, что вела из комнат слуг. Но нет, она не может покинуть этот дом. Не может оставить его, сказала она себе, оглядываясь по сторонам и стуча от волнения зубами. Джулио поступил бы так же. Скорее согласился бы, чтобы крыша обрушилась на его голову. И она тоже не бросит свой любимый дом.

Приняв такое решение, она почувствовала, что вроде бы стало не так страшно, только внутри ощущался какой-то холодный комок, будто и надежды, и страхи вдруг все разом заледенели. Она почувствовала, как Марко ухватил ее за рукав и потянул к себе. Арианна взяла его у Марты.

— Не бойся, сокровище мое, — шепнула она, поворачиваясь к сыну. Мальчик растерянно посмотрел на мать и задрожал. — Боже милостивый, — взмолилась Арианна, — грабители не должны заметить, что мы боимся их. Будь умницей, Марко, тут всего лишь горстка негодяев, — и хотела было направиться им навстречу.

В этот момент в вестибюль вошли четверо мужчин — двое в мундирах. Арианна узнала форму — бело-красно-синяя миланской Национальной гвардии и бело-красно-зеленая Ломбардского легиона. А еще двое мужчин в гражданской одежде. Увидев Арианну, они остановились. Вот они, настоящие грабители Ломбардии. Вот кто распространяет liberte, egalite, fraternite[68]. Ах, Серпьери, как же ты обманывал ее своими восторгами!

Она слышала рассказы о том, как бандиты в нескольких километрах отсюда грабили дома, жгли поля и имения. Но сейчас, когда она увидела их в форменных мундирах здесь, в вестибюле собственного дома, у широкой лестницы, ведущей наверх, это уже не показалось ей чем-то абстрактным и далеким. Теперь она понимала, что страшные рассказы — это не просто слухи и пугающие россказни, которые, как уверял Серпьери, распространяли священники с амвона. Теперь эти мерзкие злодеи здесь, рядом, угрожают ей и ее близким.

Она так и осталась стоять наверху лестницы, и Марко крепко обнимал ее.

Другие грабители уже давно расхаживали по всему дому, стуча по мебели прикладами ружей, вспарывая штыками и кинжалами обивку диванов и кресел в поисках спрятанных драгоценностей. Ни слова не сказав хозяйке дома, мужчины в форме отодвинули ее в сторону. Следом за нею поспешно посторонилась Марта, освобождая проход. Марко заплакал.

Вошли еще какие-то люди и быстро взбежали по лестнице на второй этаж. Арианна опять услышала, как вспарывают подушки и матрасы, сдвигают мебель. Вскоре вестибюль заполнился пухом, который медленно опускался на головы. Бессильная злоба охватила Арианну, но тут ее внимание переключилось на вошедших и направившихся прямо к ней мужчин.

Их возглавлял кривоногий сержант — худощавый француз, попыхивавший трубкой. Он подошел к ней первым, остановился, широко расставив ноги, и пренебрежительно сплюнул на пол.

— Покажите-ка мне, что у вас в руках, прекрасная синьора.

Она совсем забыла, что в спешке не успела спрятать несколько монет, которые нашла в ящике. С презрением, которое, она надеялась, выглядело не менее красноречиво, чем небрежение грабителей, осквернявших ее дом, она раскрыла ладонь и швырнула деньги на пол. Монеты запрыгали у ног сержанта. И Арианну почти позабавило, когда французики бросились, расталкивая друг друга, собирать их. Даже Марко перестал плакать и с удивлением смотрел на этих людей, которые едва ли не дрались, хватая деньги. Сержант не придал никакого значения ни презрительному жесту графини, ни унизительному поведению своих солдат. Он обратился к Марте:

— Не побеспокою ли вас, прекрасная синьора, если попрошу отдать мне ваш кулон?

Марта сильнее прижала к себе Марко и взглянула на Арианну круглыми от удивления глазами. В спешке она не подумала о себе, позаботилась только о Марко, закутав его, да о драгоценностях и деньгах Арианны, забинтовав их на ноге мальчика, но забыла про медальон, который носила на шее. Этот кулон — тоже подарок мужа. Она перевела на сержанта полный ненависти взгляд, но не двинулась с места. Тогда он подошел к ней, схватил кулон и, сильно дернув за цепочку, сорвал его.

— Недурно, — проговорил сержант, осмотрев драгоценность. — Что еще у тебя есть?

Марта молчала.

— У нас ничего нет, — вмешалась Арианна. — Тут уже побывали французы, — добавила она, брезгливо глядя сержанту прямо в лицо.

— Да что вы говорите, прекрасная синьора!.. Французы не смеют трогать имущество аристократов, — засмеялся он.

Вдруг резко оборвал смех и посмотрел в глаза Арианны. Представив себе, как отвратительные лапы этого солдафона станут шарить у нее между грудей, она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

— У нас больше ничего нет, а у вас, мне кажется, есть привычка раздевать свои жертвы.

Марко снова заплакал и потянулся к матери. Она взяла его на руки и прижала к груди.

— Было бы весьма неплохо пошарить и под юбками, — опять засмеялся сержант. — А ты перестань реветь, сопляк!

Марко так и оцепенел от неожиданности, открыв рот, только подбородок у него дрожал, но мальчик больше не посмел издать ни звука. Из кабинета Джулио вышел Антонио.

— Сержант, лучше поверить ей на слово, — сказал он, плюнув на пол прямо перед Арианной. — Эта синьора еще недавно была моей хозяйкой, она слишком гордая, чтобы лгать. Ох и важничала она, можете мне поверить, однако всегда держала свое слово.

Графиня посмотрела ему прямо в глаза. Антонио опустил голову, не выдержав ее сверлящего взгляда. Тут в вестибюль вбежал запыхавшийся Оресте.

— Кого я вижу! — воскликнул Антонио. — Старый дурак! Ты все еще здесь, лижешь ноги своей госпоже?

Оресте, с презрением взглянув на него, ответил:

— А ты уже забыл все, что сделал для тебя и твоей жены муж этой синьоры?

— Слуги никогда не забывают того, что делают их господа, — с сарказмом ответил Антонио. — А ты чего скрываешься в лесах, а не примкнул к нам, на службу революции?

— Я стар. У меня уже нет сил ни бегать, ни сидеть в седле. А потом, как же оставить этих несчастных женщин? Мужа синьоры убили, а у ребенка сломаны ноги. Только у тебя хватает сил на подобное мужество, — сказал старик, подходя к Арианне и беря Марко на руки.

— Оставь, Оресте, — вмешалась Арианна. — Каждый волен выбирать дорогу, какую ему подсказывает совесть, — говоря это, она слышала, как наверху грохотали тяжелые сапоги, падали на пол какие-то ящики, звенели стекла и гремели ругательства грабителей, не находивших никаких ценностей. Тут со двора донесся чей-то крик:

— Лови! Лови! Не упускай! — Послышался утиный гомон, раздались выстрелы. Арианна догадалась — судьба птиц решена. Она взглянула на Оресте, и тот безутешно покачал головой — ему удалось изловить не всех уток.

Арианна чувствовала, как Марта с дрожью сжимает ее руку, а вокруг кричали и сквернословили солдаты. Марко опять заплакал, уткнувшись в плечо Оресте. У Арианны уже не хватало сил обратиться к грабителям ни с мольбой, ни с возмущением, ни с гневным словом. Она могла только благодарить Бога за то, что все еще держалась на ногах и высоко держала голову.

Но когда несколько бородатых мужчин спустились по лестнице, держа в охапке то немногое, что оставалось после налета грабителей, Арианна вздрогнула. В руках у одного из них она увидела саблю Джулио. Саблю, подаренную ему Марией Терезией в 1778 году по случаю открытия театра «Ла Скала». И недавно, желая утешить сына и отвлечь от боли, она подарила ему эту саблю. И вспомнила, как Марта превратила это событие в самую настоящую церемонию вручения. Она не смогла сдержать слез, наставляя маленького сына, что он должен вырасти таким же мужественным человеком, как его отец.

Марко очень гордился подарком и не расставался с саблей. Графиня могла стерпеть то, что грабители отнимают ее вещи. Но саблю — нет! Это гордость ее ребенка. Марко, увидев саблю, не удержался и закричал:

— Это моя сабля!

Арианна обратилась к сыну:

— Успокойся, сокровище мое, — и крикнула солдатам: — Можете забрать все, но только не это! — с этими словами она протянула руку к сабле.

— Только не это? — усмехнулся солдат, державший оружие в руках. — А у кого я должен спрашивать разрешение? Это сабля повстанца, аристократа.

— Мой муж был миланцем, — твердо сказала Арианна. — А сабля принадлежит моему ребенку, и вы не имеете права забирать ее. Вы взяли все, все, что было, но это — нет! Ох, капитан, — взмолилась она, обращаясь к сержанту, — прошу вас, прикажите вернуть саблю!

Сержант, довольный, что его произвели в капитаны, прошел к солдату, который уже спустился по лестнице.

— Покажи-ка саблю, парень.

Бородач неохотно протянул сержанту оружие. Тот повертел саблю в руках, подошел к лампе и прочитал выгравированную на ней надпись:

— «Полковнику Джулио Венозе от ее величества Марии Терезии Австрийской по случаю открытия театра "Ла Скала". Милан, август, 1778 год». А я как раз тоже находился тогда в Милане.

— Вот как? — холодно произнесла Арианна.

— Ну да, и знаете, это был очень жаркий август. За всю жизнь не припомню такого палящего солнца в Милане, — добавил он, рассматривая саблю.

— Уж не собираетесь ли оставить саблю тут? — вмешался Антонио.

— Понимаешь, мы ведь должны оставить синьоре какую-то память о нас, — усмехнулся сержант, протягивая ему саблю.

— О да, конечно, — с сарказмом воскликнул Антонио. — Я сам постараюсь оставить ей воспоминание, — он взял саблю обеими руками за эфес и сильно ударил лезвием по мраморному постаменту в вестибюле, на котором когда-то стояла статуя босоногой танцовщицы.

Сабля с металлическим звоном отскочила от мрамора, но не сломалась. Слуга осмотрелся и стремительно, так что никто не успел помешать ему, просунул клинок между двумя мраморными балясинами на лестничных перилах, нажал и, переломив лезвие, швырнул эфес к ногам Арианны.

— Вот, получите. Теперь сабля принадлежит вашему сыну.

Арианна наклонилась и подобрала остатки оружия.

Между тем вестибюль заполнился людьми. Какие-то мужчины заходили с улицы и выходили из кухни.

— Нашли что-нибудь? — спрашивал у них сержант.

— Нет, ничего.

— Совсем ничего — ни муки, ни фасоли, ни картошки? А под кухонным шкафом искали? Обычно там прячут драгоценности.

— Пусто, сержант.

— А вы что нашли? — обратился сержант к солдатам, вошедшим со двора.

— Ничего особенного, только несколько уток да сено, и мы подожгли его.

Арианна вздрогнула, но сразу же опустила голову. Бесполезно возмущаться. Слава богу, если уйдут, не тронув ее саму.

— У вас нет никаких запасов, синьора?

Она увидела, что сержант зло посмотрел на Антонио. Это он, проклятый слуга, привел их сюда, на виллу «Летиция». Он, исполненный злобы и зависти, направил их в этот дом, не сомневаясь, что они хорошо поживятся тут. Кто лучше него знал виллу?

«Бедный Джулио, — подумала Арианна, — как же ты ошибался, когда уверял, что нужно хорошо обращаться со слугами. Ты по-человечески обходился с ними, и видишь теперь, что получаешь в ответ на свое великодушие». Она опустила голову, чтобы никто не увидел ее слез. И словно сквозь пелену тумана разглядела, что грабители направляются к двери, услышала команды сержанта, стук сабель и цокот копыт удалявшихся лошадей.

Вдруг ее ноздрей достиг резкий запах дыма. Она медленно огляделась — так устала, что даже встревожиться не хватило сил. Она прошла в гостиную и увидела из окна, как взвивается пламя над конюшней. Горело сено. Ничего не поделаешь. Потушить пожар трудно. Нужно хотя бы несколько мужчин. Слава богу, конюшня находилась на некотором отдалении от дома и не было ветра. Вилла «Летиция» могла уцелеть.

И вдруг она с ужасом увидела в открытую дверь, что кабинет Джулио полон дыма. Именно оттуда распространялся резкий запах гари. Она вбежала в комнату и едва не задохнулась. Горели книги. Закашлявшись, она попятилась, но сразу же, зажав нос и рот, опять бросилась в кабинет. Пламя охватило книжный шкаф, освещая комнату тревожными бликами. Дым стоял настолько густой, что ничего не было видно. Слышался только треск огня. Арианна увидела, как языки пламени полезли со шкафа по стене к потолку.

Она выбежала в столовую, схватила первый попавшийся ковер, что еще оставался в доме — его не забрали лишь потому, что потертый, — и потащила его в кабинет, с шумом роняя стулья Нет, погасить пожар не удастся, в отчаянии думала она.

— Оресте, Марта! — закричала Арианна. — Скорее сюда! Все горит! Боже! Боже!

Вот что оставил ей на память этот бандит Антонио!

Она выбежала из кабинета. В вестибюле в углу возле лестницы лежал Марко, сжимая в руках эфес сломанной сабли. Мальчик лежал с закрытыми глазами и с безмятежным спокойствием на лице. Боже мой, неужели он умер от страха, с тревогой подумала она, но вскоре поняла, что он дышит. Жив!

Она опять бросилась в столовую, схватила другой ковер, облила водой, которую принесла Марта, и, задыхаясь от дыма, потащила в кабинет. Дверь захлопнулась за ее спиной.

Дважды воспламенялись ее длинные юбки, и она гасила их, сбивая огонь руками. Пламя металось вокруг нее по стенам, языки его походили на корчившихся, беснующихся змей.

Дверь кабинета распахнулась, и от притока воздуха пламя взвилось к самому потолку. Арианна зажала рот и увидела, что Марта, кашляя, сбивает огонь чем-то темным и тяжелым, заметила, как она зашаталась. Арианна метнулась к ней, и они вместе стали бороться с огнем. Вдруг Марта повернулась к Арианне и, закричав, ударила ее по спине. Арианна успела только почувствовать, что медленно оседает в ужасный водоворот дыма и мрака.

* * *

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на брусчатке, недалеко от виллы, голова ее покоится на коленях Марты, на испуганном лице которой отражаются отблески огня. Она хотела было тут же подняться, но Марта удержала ее:

— Лежи, лежи. Теперь уже ничего не поделаешь.

— А Марко и Оресте, где они? — еле слышно произнесла Арианна.

— Не волнуйся. Марко здесь, возле меня, спит, завернутый в одеяло. Оресте пошел звать Антониетту с девочкой. Представляю, как они испугались.

— Да, конечно, — согласилась она и облегченно вздохнула, услышав слабый стон Марко. Мальчик жив.

Она взглянула на Марту. Волосы опалены, лицо черное от копоти, но глаза блестят, и она улыбается.

— Ты похожа на форнарину — булочницу, — шепнула Арианна, снова опуская голову ей на колени.

— А ты на трубочиста.

— Зачем ты ударила меня?

— У тебя на спине пылал огонь. Я не ожидала, что ты потеряешь сознание. Впрочем, на тебя свалилось столько бедствий, что не выдержал бы и дуб. Я думала, умру, когда увидела, как вспыхнуло на тебе платье. Очень больно было? — спросила Марта.

— Если полагаешь, будто ты так сильна, что я могла пострадать от твоего удара, то сильно ошибаешься, — заметила Арианна.

Марта посмотрела на нее и рассмеялась.

— Господи, но откуда у тебя берутся силы шутить даже в такие минуты?

— Знаешь, это фра Кристофоро научил меня, что в самые трудные моменты жизни никогда не следует волноваться, а надо сохранять спокойствие, и как только буря минует, нужно найти в себе мужество смеяться. И верить в Бога, — отчетливо произнесла она.

— И ты веришь в Бога даже сейчас? — удивилась Марта.

— Но как же не верить в Него? Только на Него и остается надеяться, — и она застонала, пытаясь привстать. — И вообще я больше полагаюсь на Господа, чем на людей, — она взглянула на огонь, вырывавшийся из окон дома, и прошептала: — Бандиты уничтожили все. Мы остались ни с чем, — она опять опустила голову на колени Марты и засмеялась.

Марта растерялась, услышав ее смех.

— Не смотри на меня так. Я не сошла с ума. Смеюсь, чтобы поиздеваться над неудачей. Смеюсь, потому что мы с тобой остались живы. И у нас есть еще Оресте, Антониетта, дети и крыша, которую найдем там, в церкви. Ее, как мне кажется, еще не сожгли. Сегодня никто не может надеяться на большее, — добавила она со вздохом, а потом вдруг встревожилась: — Боже, Марта, а деньги и драгоценности, где они?

— Не волнуйся, они в повязке на ноге Марко. Забыла? Сама же велела спрятать там.

Она ничего не ответила. С усилием приподнявшись, взглянула на Марко, лежавшего на земле завернутым в одеяло, из-под которого виднелись забинтованные ноги. Она смотрела на них, не веря своим глазам, и опять рассмеялась.

— Никто лучше тебя не сумел бы утащить из-под носа у этих бандитов деньги и драгоценности! — воскликнула она и дотянулась до Марты, чтобы поцеловать ее. — Ты просто сокровище!

— Ты ангел, дочь моя, — шепнула Марта, гладя Арианну по голове. — Всегда светлая и сильная, несмотря на несчастья, которые преследуют тебя с таким упорством, что страшно делается.

— А я теперь уже ничего не боюсь. Все самое страшное со мной уже произошло. Джулио и Сальваторе погибли. Мы бежали из Милана. У сына сломана нога, я убила человека. А теперь сожгли мой любимый дом. Что еще может случиться?

Марта лишь молча покачала головой. Арианна перевела взгляд на горящий дом. Кто знает, с ужасом подумала она, что делается в Милане, а вдруг и там…

Однако не надо отчаиваться, у меня есть небольшой запас продуктов, деньги, и со мной люди, что любят меня. А у всех у нас вместе в нескольких шагах отсюда есть церковь, которая, конечно, даст нам приют. А потом… потом приедет падре Арнальдо.

Она вспомнила, что Оресте еще ничего не сказал о нем. Да и как он мог успеть? Старик прибежал едва дыша и сообщил, что приближаются грабители. Тут появились Оресте и Антониетта с Ассунтой, обе в слезах. Оресте горестно смотрел на пылающую виллу, безвольно опустив руки.

— Ну не стой как столб, — сказала Арианна, — возьми Марко и пойдемте в церковь Сан-Лоренцо. У дона Альберто, конечно, найдется угол, чтобы мы могли переночевать.

Оресте, не говоря ни слова, поднял Марко и прижал его к груди.

— Ну а где же падре Арнальдо?

— Я не нашел его. Он уехал в Рим. Я не знал, что делать, и вернулся сюда. Можете написать ему. Хотите, сейчас же повезу письмо в его епархию в Варезе. Там знают, как доставить ему весточку от вас.

— Марта, помоги-ка подняться, — попросила Арианна. Она с трудом сделала несколько шагов. — Еще, кажется, могу двигаться.

А ты, Оресте, не беспокойся. На сегодня с нас уже хватит бед. Завтра съездишь в Варезе. Сейчас пойдем искать кров, где сможем дать отдых нашим несчастным костям.

ВЫЗОВ АРИАННЫ

Она проснулась и увидела возле своих ног скамью для молитвы, а над нею распятие. И снова закрыла глаза. Нет, ничего подобного не может быть. Она спит, и ей снится сон.

Арианна протерла веки кулаками и опять открыла глаза. Нет, это не галлюцинация — скамья и распятие никуда не делись. Она попыталась подняться. Все тело ныло, и она чувствовала себя совершенно обессиленной. Кое-как повернувшись на бок, увидела рядом раскладную кровать и спящих на ней Марко и Ассунту. Посмотрела в другую сторону — на полу лежали одеяла. И тут вспомнила — они в комнате дона Альберто, он поместил их у себя на ночлег. Единственную постель в этой крохотной келье они отдали детям, а сами — она, Марта и Антониетта — уснули на полу. Теперь все стало совершенно ясно.

Она утешила себя словами, которые не раз повторяла Марте в последнее время: «Все худшее уже позади». Все, что произошло, представлялось ей какой-то злой шуткой, глупым фарсом. Будь у нее силы, она до слез посмеялась бы над собой и своим надуманным оптимизмом. Худшее безгранично, оно не имеет конца. Еще накануне, за день до прихода грабителей, у нее оставались какие-то продукты, деньги и жила надежда, что падре Арнальдо немедля поспешит к ней на помощь. С его приездом, думала она, самые трудные проблемы будут тотчас разрешены. Конечно, она понимала, что падре Арнальдо не воскресит Джулио и Сальваторе, но он позаботится о ней, поможет деньгами, и она хоть на минуту прислонит к нему свою больную голову.

Тогда сможет, наверное, сомкнуть глаза и проспать несколько суток подряд — осуществилось бы ее безумное желание ничего не видеть и забыть все, что произошло. Лишь несколько суток, разумеется, но их хватило бы, чтобы собраться с силами. Но падре Арнальдо далеко, так что придется в одиночку бороться с безумием, которое готово охватить ее. Она не может допустить ничего подобного. Она обязана позаботиться обо всех, кто рядом с нею. Их жизни, их существование сейчас целиком зависят от ее способности выдержать удары судьбы, устоять под градом бед, обрушившихся на них в столь трудные дни.

Размышляя об этом, она вспомнила сон, который приснился ночью, весьма тревожный сои. Где она, понять невозможно, все вокруг окутано настолько плотным туманом, что ничего не рассмотреть даже вблизи. Почва под ногами проваливается, вокруг какая-то холмистая, безлюдная местность, и она в ужасе понимает, что заблудилась; ей холодно, и она голодна. Она пытается кого-нибудь позвать, но не может. Из тумана выглядывают какие-то существа, тянущие к ней пальцы, пытающиеся схватить ее за юбку и утащить под землю, которая поминутно уходит из-под ног. Какие-то костлявые пальцы тянутся к ней, усиливая тревогу.

И все же она верит, что туман в конце концов непременно развеется и она увидит надежное убежище. А потом она слышит, будто кто-то зовет ее. Она устремляется к этому человеку, но земля все проваливается и проваливается под ногами, к тому же так трудно пробираться сквозь заросли тростника. Между тем какой-то голос опять окликает ее по имени. Ей надо добраться до него прежде, чем эти страшные костлявые пальцы схватят ее и затащат в зыбкую трясину. Но это же болото у озера Варезе! Теперь она узнает его — болото Браббья. А на той его стороне — теперь она понимает — стоит человек, которого она не видит, но чей голос хорошо знает, — это Джулио!..

Она постаралась припомнить сон во всех подробностях, и в затуманенном сознании одно за другим всплывали мучительные видения. Она вдруг увидела себя со стороны. Вот она пытается бежать, рвется, но не может сдвинуться с места, не способна даже шагнуть, не в силах вытащить ногу, утопающую в трясине. Туман становится еще плотнее, и тогда она начинает кричать как безумная, простирая вперед руки. Призывающий ее голос Джулио звучит совсем близко и приказывает ей во что бы то ни стало выйти на твердую почву, вырваться из трясины.

Арианна содрогнулась, с трудом приподнялась и села, обливаясь потом. Нет, подумала она, покачав головой, она не имеет права поддаваться обстоятельствам, а должна выдержать все, как это случилось уже однажды, когда ее положение казалось невыносимым: когда потеряла Марио, была изранена и потом долгое время мерзла в подземельях под островом Кретаччо и аббатством. И сейчас ей тоже просто необходимо выстоять. Будущее — она должна думать о нем, ибо будущее всегда лучше настоящего.

Она встала и неслышно покинула келью. Несколько домиков, приютившихся возле высокой колокольни на площади, стояли пустые. Повсюду царила тревожная тишина. Она не торопясь подошла к ближайшему строению, постучала в дверь. Ответа не услышала, вернулась к церкви и позвала Марту. Никто не ответил.

Прошла еще немного и остановилась на паперти у дверей. Отчего же ноги не держат ее и прямо-таки отказываются идти? У нее закружилась голова. Она потерла виски. Нет, она не может упасть тут, на эти плиты. Сейчас никак нельзя допустить такое. Нельзя! Она опять позвала Марту и вдруг услышала, как та бежит к ней. Наконец-то она обняла ее.

— Зачем ты встала? — спросила Марта.

— Ноги не держат. Отведи меня обратно, — она хотела было сказать «отведи домой», но нет у нее теперь дома.

— Еще бы, — сокрушалась Марта, сопровождая ее в обитель священника — ты ведь уже два дня ничего не ела, забыла разве?

Она привела Арианну на кухню, усадила за небольшой столик на середине комнаты.

— Держись, не упади! Сейчас придумаю, что бы тебе дать поесть.

Арианна уронила голову на руки, лежащие на столе, и проговорила:

— Ну разве это по-божески? Именно сейчас ему понадобилось уехать в Рим.

— Дорогая, ну как он мог заранее знать? Раз надо, значит, надо. Но падре вернется, вот увидишь. А сейчас сиди тут и не вставай, я постараюсь раздобыть немного хлеба. Пойду поищу дона Альберто.

До чего же заботлива Марта, какой у нее теплый, ласковый голос. Ох, не стало бы вдруг и ее, Арианна просто погибла бы. Нет, без Марты она не пережила бы всего этого. Ведь еще вчера — да, вчера, потому что прошло всего несколько дней, — у нее была счастливая семья, ее обслуживало много людей, она жила в роскошном особняке, имела уйму нарядов и драгоценностей и сколько угодно еды. Ах, если бы она могла поплакать, хотя бы немного поплакать.

Но ведь и сейчас немало семей, которые живут совершенно спокойно — спят и едят в собственных домах. И утром, когда у нее не было сил подняться, тоже где-то просыпались девушки, которые надевали нарядные платья, танцевали, пели, как и она еще несколько недель назад, хотя уже тогда вокруг на огромной территории шла война, гремели пушки, лежали в руинах разграбленные города, и тысячи солдат наводняли дороги и заполняли госпитали, где постоянно стоял сладковатый, тошнотворный талах гноя и крови. А толпы беженцев из сел и городов ковыляли босиком, оборванные, измученные, голодные, изможденные, лишившиеся последних сил, как обычно бывает, когда у людей уже не остается почти никакой надежды.

И в то же время в другом конце Ломбардии холмы сделались голубыми от мундиров хорошо откормленных французских солдат, сидевших на лошадях с лоснящейся от сытости шкурой.

Ах, если б только можно было убежать куда-нибудь подальше от Бьяндронно, от Ломбардии, от французской армии, от Милана!

Но она находится тут и должна подумать, чем наполнить вот эти желудки, которые требовали еды. Еды?! Скоро ее сын проснется и заплачет от голода. Отчего у желудка такая хорошая память? Отчего сегодня утром еще в полусне, еще прежде, чем вспомнить все, что случилось, ей так хотелось ощутить запах горячего молока и ароматных пирожных, изготовленных ее поваром? По утрам на стол в Милане подавали яблоки, молоко, пирожные, мед… Уж такие-то простые продукты всегда были в изобилии. Какая расточительность!

Сколько излишних трат делалось тогда в ее доме: пшеничные лепешки, гренки, печенье, трубочки со сливками — всё только на один завтрак. А на обед — ветчина и жареные курицы, капуста, плавающая в дивном соусе, фасоль, горсткой лежавшая в красивых фарфоровых вазах с цветочками, жареные кабачки, зеленый горошек, отварной картофель, морковь со сливками, сметана, да такая густая, что в ней ложка стояла, и три вида тортов, чтобы каждый мог выбрать по вкусу — шоколадный, ванильный и с джемом либо с фруктами по сезону. Какой ей больше нравится — с земляникой или с яблоками? Оба нравятся!

Она вдруг заметила, что на руки капают слезы. Она подняла голову. Возможно ли, чтобы одно только воспоминание о столь роскошных обедах заставило ее заплакать? Ведь такого не смогли сделать ни война, ни смерть, ни убийство.

Она почувствовала мучительную боль в желудке от разыгравшегося аппетита, которым Марта всегда упрекала ее. Здоровый аппетит, появившийся в пятнадцать лет, никогда не покидал ее. Более того, от усталости, напряжения и горя он даже возрастал. А такого горя, такой душевной боли она еще никогда не испытывала прежде. Но тут она услышала слова Марты.

— Вот, дорогая, что я раздобыла у одной нашей соседки… — голос Марты дрожал от волнения. — Кусок черствого хлеба и немного сахара.

Марта постаралась дрожащими руками разрезать хлеб, но не смогла — слишком твердый.

Тогда она взяла кувшин с водой и немножко намочила ломоть прямо на столе, не опасаясь, что он испачкается, — сейчас было не до этого. Политый водой, хлеб сделался мягче, и Марта смогла его разрезать. Намочила с другой стороны, достала из кармана кулечек с сахарным песком и совсем дрожащими руками посыпала сладость на хлеб.

— Вот, поешь немного, еда вернет тебе силы.

Арианна набросилась на ломоть с такой яростью, что даже забыла предложить Марте тоже поесть. Она жадно кусала хлеб огромными кусками. Ей довелось видеть такое только у рыбаков, ужинавших на берегу моря. И сейчас она тоже до отказа набивала рот хлебом, посыпанным сахарным песком. Она подняла голову и увидела, что Марта стоит, сложив руки на животе, и с состраданием смотрит на нее.

— Поешь и ты.

— Нет, — отказалась Марта и села рядом за стол. — Остаток нужно приберечь детям. Они скоро проснутся и попросят есть, несчастные создания.

— Поешь, я сказала! Тебе тоже нужны силы, чтобы держаться на ногах.

Марта не заставила повторять просьбу. Взяла кусок хлеба, посыпала песком и стала не торопясь жевать.

— Жуй помедленнее, — посоветовала она Арианне, — иначе стошнит. Вот уже два дня, как ты ничего не ела, забыла?

Графиня перестала жевать и внимательно посмотрела на Марту. Под глазами у той образовались большие темные круги, почти такие же черные, как зрачки.

— Ох и досталось же тебе! — вздохнула она и опять принялась жевать.

— Не обращай внимания, нам всем порядком досталось. А где Антониетта и Оресте?

— Пошли на пруд. Может, удастся наловить рыбы, поймать уток, нарвать цикорий. Что-нибудь принесут.

— А у крестьян ничего нет из запасов?

— Нет, — ответила Марта. — Еще вчера у них было пусто, грабители и там побывали, прежде чем явились к нам. Унесли всё.

Я просто чудом нашла этот кусок хлеба. Завалялся случайно на самом дне ларя для муки, и бандиты его не заметили. Здесь мало осталось народу. Одни старики. А молодежь ушла. Одни убежали куда глаза глядят, а другие ушли с Наполеоном.

— А дон Альберто?

— Дон Альберто сидит у своих больных.

— У своих больных?

— Да, они ждут врача, — подтвердила Марта и, желая переменить тему, добавила: — Может, доктор привезет нам что-нибудь. Только ему и оставили лошадь. Он обещал, что заедет в Варезе и постарается добыть муки и оливкового масла. Думаю, через несколько часов приедет сюда. Так что не беспокойся и за детей не волнуйся, как-нибудь с Божьей помощью обойдемся. Никогда не следует отчаиваться.

— Да, но откуда у дона Альберто появились больные?

— Ты еще не знаешь… — ответила Марта, стараясь не напугать ее. — Дело в том, что тут столкнулись немцы, французы и итальянцы. На дорогах лежит много раненых. Понимаешь теперь, почему у бедного дона Альберто забот полон рот.

— Много раненых? — переспросила она, глядя Марте прямо в глаза. — Ну не таи правду, сколько?

— Не знаю точно, дорогая, не знаю. Я же не считала их.

— И они тоже голодные, конечно?

Марта кивнула.

* * *

— Уже неделя прошла, — сказала Арианна, протягивая бинт Марте, перевязывавшей руку молодому солдату, — уже неделя прошла, а от падре Арнальдо по-прежнему никаких вестей.

Она каждый день вместе с Мартой и доном Альберто ухаживала за ранеными солдатами. Тут оказались французы, австрийцы и даже несколько итальянцев, которых бросили на дорогах, в лесу. Дон Альберто пытался вместе с врачом спасти им жизнь. Доктор приезжал время от времени и снова уезжал, стараясь раздобыть лекарства. Антониетта и несколько старух из соседнего села разыскивали еду, стирали бинты и простыни. Теперь первейшей заботой всех стало одно — помочь выжить раненым и накормить их.

Всю неделю Арианна видела только грязных, оборванных, обросших бородой, вечно голодных больных, добиравшихся сюда, на эту полоску земли, на этот холм, что отделяет озеро Бьяндронно от Варезе. Некоторые, подойдя к церкви, без сил опускались на ступеньки, точно нищие. Большинство раненых с трудом ходили, иные хромали, как подстреленные утки. И все голодные как волки, думала она, именно сейчас, когда у них у самих совсем нет еды.

— Что теперь делать, ведь уже кончились все деньги? — прошептала Марта.

Голос ее делался все слабее, а лицо все бледнее. Арианна посмотрела на нее и отвела глаза в сторону.

— Велю Оресте забить хромую лошадь, она все равно уже ходить не может. И у нас хоть на несколько дней появится мясо.

— Хорошая мысль, — улыбнулась Марта. — Хорошая мысль. И эти несчастные тоже поедят. Один только Бог знает, как им необходимо сейчас поесть.

Конечно, подумала Арианна, если б не столько голодных ртов, мяса хватило бы им самим хотя бы на две недели. Она уже проклинала правила гостеприимства и обязанность проявить милосердие, которым следовал каждый священнослужитель. Когда еды было вдоволь, не только священники, но все, в том числе и крестьяне, не отпускали странника, не предложив ему ночлег и еду — и для него, и для лошади. Но сейчас время несчастий и нищеты, и с ранеными приходится делиться даже теми жалкими крохами, которые удается достать для семьи. Уток, прятавшихся на болоте, съели за несколько дней, а рыба, похоже, поняла, что ее все время подстерегает Оресте, и ушла к другому берегу озера.

— Последние деньги истрачены на лекарства, — громко сказала она. — Остались только драгоценности, но кому их здесь можно продать? Вот если бы приехал падре Арнальдо…

— Приедет, приедет, не отчаивайся, — успокаивала Марта, сжав ее руку.

— Выйду на улицу, хочу подышать немного свежим воздухом.

Она вышла на площадь, на ту самую, где оказалась неделю назад. С тех пор она так и не поднималась наверх, на холм, не ступила ногой на виллу «Летиция», не хотела еще раз переживать свое горе, увидев ее руины.

Почему, подумала она, нужно без конца кормить эту ненасытную ораву? Особенно французских солдат. Они явились сюда, принося смерть и разрушение! Но тут же ощутила в душе угрызения совести.

О Боже, Боже, прости меня, эгоистку! Прости меня, прости!

Они поступают справедливо, делятся всем, что у них есть, с этими людьми, по существу еще детьми. Она вспомнила, как несколько дней назад один солдат привет, положив на седло, светловолосого мальчика-француза, у которою еще пух не пробился нал губой. Он нашел его без сознания неподалеку от озера. Она вспомнила, какое пережила горе, когда этот мальчик скончался, не приходя в сознание. Напрасно они все — и врач, и она, и дон Альберто — старались вырвать его у смерти. А во Франции, думала она, какая-то женщина каждый день ждет на пороге своего дома почтальона. Ожидает точно так же, как сейчас ожидают они с Мартой, с надеждой глядя на каждого, кто появляется в конце платановой аллеи пешком, верхом, на лошади или в двуколке, надеясь увидеть человека в сутане. Солдатика похоронили на маленьком кладбище Бьяндронно рядом с другими несчастными, отдавшими жизнь за иллюзию братства и славы.

Арианна вернулась в церковь. Здесь тоже размещались раненые и больные. Человек двадцать лежали на старых одеялах. Арианна выхаживала молодого парня с ранением и с тяжелым воспалением легких. Сколько молитв вознесла она Всевышнему за этого иссохшего рыжеволосого солдата! Она ничего не знала ни о нем, ни о его семье, не понимала, кого звал он в бреду, но вот уже неделю не отходила от него, словно бросив вызов самой смерти. Она должна спасти этого больного любой ценой и не сомневалась, что сумеет сделать это. Теперь, похоже, больному стало лучше, и когда она заканчивала перевязку, солдат, к ее величайшему изумлению, открыл глаза.

— Значит, вы не приснились мне? — проговорил француз. — Надеюсь, я доставил вам не слишком много хлопот?

Она почувствовала, как у нее от волнения забилось сердце.

— О нет, нет! Никаких хлопот. Знали бы вы, как я рада. Наконец-то вы заговорили. Как вы себя чувствуете?

— Очень устал, синьора, — медленно проговорил он. — Я благодарен вам за вашу заботу. Мне казалось иногда, я слышу ваше имя. Вас зовут Арианна, верно?

Она кивнула.

— Вы были так добры ко мне, мадам Арианна. Но как только поправлюсь, тоже постараюсь сделать для вас что-нибудь хорошее. Останусь тут и буду работать, пока не отблагодарю вас, хотя бы отчасти, за то, что вы сделали для меня.

— Вы даже не представляете, — улыбнулась она, ласково погладив его по голове, — как я счастлива, что сумела вырвать вас из когтей смерти. Это огромная победа для меня.

— Вы добрая и прекрасная синьора. Самая прекрасная, какую я когда-либо видел в жизни. Я очень благодарен вам, и моя мать тоже возблагодарит вас, когда вернусь домой.

Она с нежностью посмотрела на солдата. Ему исполнилось самое большее лет двадцать, такой худой и такой бледный. Только глаза, когда он заговорил о своей матери, засияли.

— Откуда вы родом?

— Из Ра-Ле-Бон, это небольшое селение в Провансе. Я пошел за Наполеоном, я был с ним тут и в прошлый раз, в девяносто шестом году. Я присоединился к нему в лигурийских Апеннинах.

Она в смущении посмотрела на него:

— Вы были с Наполеоном в прошлый раз, четыре года назад? Но сколько же вам лет?

— Двадцать два, синьора.

— Могла бы поклясться, что намного меньше, — сказала она, качая головой. — А почему вы пошли за Наполеоном?

— Потому что Наполеон обещал избавить нас от собственных цепей. А в Италию он пришел, чтобы освободить вас от ига иноземцев. Но прежде всего он хотел пробудить нас всех от долгого сна. Ох, знали бы вы, — воскликнул вдруг француз, и лицо его осветилось, — знали бы, какую замечательную речь произнес перед нами Наполеон в Лигурии, когда прибыл туда первый раз и никто из нас еще не верил ему!

— Вот как? И что же он сказал вам? — заинтересовалась Арианна, присев рядом.

— Я не раз пытался припомнить его слова, — продолжал солдат, глядя на церковный свод. — Он говорил примерно так: «Солдаты, вы раздеты и плохо питаетесь. Правительство многое вам должно, но ничего не может дать. Терпение и мужество, какое вы проявляете на этих крутых горных склонах, достойны восхищения, но они не приносят вам ни славы, ни хлеба, ни блеска. Я же, напротив, пришел повести вас в самые плодородные долины на свете! Богатые провинции, большие города окажутся под вашей властью. Там обретете честь, славу и богатство. Освободители Италии, неужели у вас не хватит на такое мужества и упорства?» Разве не замечательная речь, синьора? — спросил он, глядя на Арианну и ожидая ее одобрения или даже восторга.

Она посмотрела на него со слабой улыбкой:

— Он действительно так и сказал?

— Да, да! Может, я что-то и позабыл, но смысл такой: он пришел повести нас к славе.

— Впечатляют его слова о плодородных долинах. И в самом деле красиво говорит ваш Наполеон. И первой такой долиной оказался Милан. Я жила в Милане, когда вы пожаловали туда. А вам не кажется, что ваш Наполеон должен был для начала хотя бы обуть вас, прежде чем направить в поход?

— Да, это так. Он и сам говорил, что мы плохо снаряжены, но не по его вине. Это Директория не присылала нам одежду, продукты и достаточно оружия. А что он мог сделать?

— Понимаю, — сказала она, — но вы-то почему пошли за ним? Не из-за этой же его речи, надо полагать?

— Я пошел за ним, чтобы принести миру свободу, равенство и братство.

— И грабежи, — добавила она, правда, тут же пожалела, что выразилась так. Не следовало огорчать мальчика, лишать его иллюзий, он ведь такой бледный и измученный.

— Что вы сказали, синьора? А, грабежи! Да, это верно, генералу было известно, что, пока мы продвигаемся вперед, арьергард грабит дома. И он приказал расстрелять нескольких человек, и потом все французы вели себя безупречно.

— Ну ладно, хватит разговаривать, — сказала она, вставая. — Вам надо отдохнуть. Скоро вам принесут поесть, а пока постарайтесь уснуть. Мне же надо идти к моему ребенку.

Он протянул ей свою бледную открытую ладонь, и она взяла ее.

— Спасибо, синьора, спасибо, что вернули меня к жизни.

Она вышла из церкви на площадь, еще ярко светило солнце, хотя день уже клонился к вечеру. Осмотрелась, ей ни с кем не хотелось видеться сейчас, разговор с больным мальчиком расстроил ее. Она не испытывала к нему ни злости, ни жалости, а только нежность за его наивные иллюзии, за идеалы, которые уже растоптаны, распроданы правителями Франции.

Наполеон жаждал славы. В своей стратегии он брал за образец великих полководцев прошлого. Он хотел пройти по следам Александра Македонского, Ганнибала, она уверена в этом. Прав был Джулио, идеалы Просвещения растоптали такие люди, как Баррас, — бесчестные, жадные, завистливые, действовавшие от имени революции, от имени Наполеона. Растоптали все ценности, даже те, на которые в прошлом не смел посягать ни один солдат.

Она взглянула на холм, там за крестьянскими домами лежал лес, окружавший ее дом и словно звавший к себе яркой зеленью. И она пошла туда, но, подойдя к деревьям, в растерянности остановилась. Зачем же она идет, подумала она, ведь это безумие — возвращаться на пепелище и заново переживать обрушившееся на нее горе. И все-таки нужно идти. Надо пойти и посмотреть, не осталось ли что-нибудь на вилле «Летиция». Больше уже никогда у нее не найдется сил сделать такое.

Она медленно прошла в тень под каштанами. И сразу же почувствовала прохладу. Сколько раз прежде гуляла она по этому лесу! Как любила его тенистый покой, лишь иногда нарушаемый гомоном птиц! Особенно нравилось пение дроздов, оно всегда было на такой высокой ноте, такое праздничное.

Придерживая платье, направилась вверх по холму. Она пройдет лугом, сократит дорогу. Трава подросла, и уже не осталось следов от копыт лошадей тех бандитов, что уничтожили ее дом. Она остановилась перевести дыхание. Природа умнее человека, она быстро стирает нанесенную ей обиду. Вот так должны поступать и люди, только так, а не иначе, тогда не дошли бы до смертельной ненависти, до войн, до бесчестья.

Она сделала еще несколько шагов, то и дело останавливаясь и рассматривая деревья, вспоминая, как прогуливалась тут когда-то вместе с Джулио! Теперь она смотрела вокруг не так радостно, как прежде, желая понять, изменилось ли что-нибудь. Вот тут, где тропинка сворачивала и прежде росли эти кусты, всё по-прежнему. Лес выглядел буйным, цветущим, как всегда, в разгар лета, чудесный лес!

Она потеряла все, но у нее осталась земля — земля, которую она так ненавидела в молодости, потому что ее отец обрабатывал небольшой участок, накрепко привязанный к нему. А она готова была отказаться от этой земли, отбросить ее, словно старую тряпку, лишь бы уехать с острова, переплыть пролив, выбраться на континент, повидать мир. Только бы покинуть родные места, казавшиеся ей ссылкой, проклятьем. Тогда она ненавидела землю. Теперь же земля стала ей дорога.

И покинуть этот луг и этот лес, эти полянки с журчащими ручьями, эти огромные платаны, буковые деревья и рябины было бы для нее мучительно. Она понимала, что вилла «Летиция» уже глубоко вошла в ее жизнь, пустила крепкие корни. Как мудр был Джулио и как хорошо он знал ее! Он вложил много средств в убранство «Летиции», в благоустройство огромного парка. Более того, весь холм по существу он превратил в необъятный парк. А дальше Джулио собирался построить у подножия холма длинную террасу, которая протянулась бы к самому озеру. Там можно было бы летом устраивать праздничные встречи с друзьями…

Конечно, она любила и миланский дом, такой грандиозный и роскошный.

Однако Джулио понял, что ей прежде всего нужна именно загородная вилла, где она оказалась бы в близости к земле, в общении с природой, на чистом воздухе, с пением птиц, где жила бы простой деревенской жизнью. Джулио догадался, что ей крайне необходимо все это, даже если она, как уверяла, ненавидела свое прошлое. Но он, Джулио, всегда все знал и умел читать в ее сердце даже то, что она старалась спрятать от самой себя.

Арианна вышла на лужайку перед виллой «Летиция», медленно приблизилась к центральной двери, вошла в вестибюль, потом в гостиную, в кабинет Джулио. Повсюду лежали горы пепла. Ничего не осталось — ни дверей, ни окон, ни мебели, ни книг. Ничего, только горы пепла и головешек.

В полном отчаянии она вернулась на лужайку. У нее не хватило сил пройти по всем комнатам. Мучительная тревога охватила ее. Да, огонь все уничтожает, подумала она, все, все.

Она прошла через лужайку к дереву, прислонилась к стволу и постояла немного, глядя на дом. Он напоминал огромный череп с пустыми глазницами. А двери походили на беззубые насмешливые старушечьи рты.

— Нет! — закричала она и упала на землю. — Нет, я не оставлю тебя так. Восстановлю, отстрою заново, и ты станешь еще красивее, чем прежде!

Звон колокола церкви Сан-Лоренцо напомнил, что надо возвращаться к сыну. Она последний раз взглянула на виллу «Летиция» и побежала через лес, подхватив юбки, чтобы не цеплялись за кусты.

Приближаясь к церковной площади, она замедлила шаги и стала соображать, как выйти из труднейшего положения, в котором она оказалась. Где добыть денег на продукты для себя, для сына и всех домашних? Как отстроить заново виллу «Летиция»? На это нужны большие средства. Необходимо найти какой-то выход из положения, отыскать человека, который одолжит ей деньги. Она вспомнила слова Марты: «Сейчас только у одних людей есть деньги — у якобинцев».

Каждый, кто твердил о революции или восхищался Наполеоном, был, по мнению Марты, якобинцем. Для нее и Томмазо Серпьери тоже якобинец. А Томмазо Серпьери, может быть, он… Мысль, которая мелькнула в ее сознании, оказалась так проста, что даже изумила ее — как же она раньше не додумалась! Она возьмет денег у Томмазо Серпьери. Он, наверное, одолжит, сколько надо, под залог драгоценностей, до тех пор пока она не сможет вернуть долг. Земля приносит хороший доход. Надо проследить, чтобы ее как следует обрабатывали. К счастью, она знает, как это делается.

На мгновение она почувствовала вдруг такое облегчение, что едва не лишилась чувств. Но тут же другие мысли заставили опять забеспокоиться. Серпьери, конечно, может одолжить необходимые деньги в обмен на драгоценности, их хватило бы на жизнь и на восстановление виллы «Летиция». Но придется платить налоги. Французы, несомненно, введут поборы, как и в прошлый раз. Заставят платить огромные деньги, и если удастся выкарабкаться теперь, так в будущем году они снова поднимут ставки, пока не вынудят уйти с земли. Или же просто конфискуют ее, заявив, что она переходит в собственность Цизальпинской республики. Пока она будет жива, проклятые французы и негодяи, что с ними заодно, не устанут искать поводы отнять у нее все. Она будет из кожи вон лезть, а в результате увидит, что ее труды бесплодны и урожай разворован. Поэтому одалживать деньги у Серпьери, лишь бы на что-то существовать и оплачивать налоги, это только полумера.

Ей же необходимо как-то выбраться из этой ловушки и получить возможность спокойно спать по ночам, не думая о том, что ожидает завтра, в следующем месяце, в будущем году. Но отчего она так тревожится о настоящем? Надо найти в себе силы думать о будущем.

В висках сильно стучало, и она сжала их. Есть еще падре Арнальдо, он поможет, как только вернется из Рима. Он даст немного денег, но она не может всю жизнь рассчитывать на него. Теперь она уже не одна, и ему придется думать не только о ней, но и обо всех близких ей людях. Нет, она не имеет больше права рассчитывать на него.

Холодно и рассудочно пришла она к другой мысли. Представила себе Томмазо Серпьери с его блестящими белоснежными зубами, светлым, ласковым взглядом. Вспомнила, что вечером после похорон Джулио, когда она вернулась домой совершенно потрясенная.

Серпьери ждал ее под портиком, и словно наяву ощутила тепло его ладони, когда он пожимал руку, говоря:

— Не беспокойся о будущем, Арианна. Я помогу тебе… Я всегда любил тебя. Прежде я не смел скатать тебе об этом, потому что ты была женой моего лучшего друга. Я скорее уехал бы, чем позволил себе какой-нибудь поступок, который мог бы омрачить нашу дружбу с Джулио. Но теперь ты одна, и я хочу предложить тебе свою заботу и любовь. Я ждал тебя, любил тебя всегда и желал тебя как никакую другую женщину.

Она выйдет за него замуж, холодно рассудила Арианна, и у нее не будет больше никаких трудностей с деньгами. Он на стороне Наполеона, а значит, идет по верной стезе истории. Как было бы чудесно не ведать больше никаких проблем с деньгами и знать, что вилла «Летиция» и ее земли не будут конфискованы, что ее люди будут сыты и одеты и ей самой не придется ломать голову, как не впасть в нищету! Она сделалась графиней и останется ею.

Арианна вдруг ощутила себя старой и усталой. События последних дней опустошили ее. Она не испытывала теперь уже никаких сомнений. Ну что же, так даже лучше. Она не любила Серпьери, более того, с того момента, когда он признался в своей любви к ней, даже презирала. Он был другом Джулио, так почему же он посмел открыть ей свою любовь в тот вечер, спустя всего несколько часов после похорон? И она не может даже пожалеть себя, а должна только трезво и бесстрастно рассуждать. Никакое чувство, никакие волнения не смогут помешать ее планам. Серпьери станет якорем спасения, он избавит от нищеты и обеспечит ее сыну будущее, достойное имени, которое тот носит.

Продолжая размышлять, она прилегла на кровать. Помнится, она сказала ему в тот вечер ужасные вещи, когда он дотронулся до ее плеча. Но она постарается, чтобы он забыл эти резкие слова и поверил, что всегда любила его, а тогда была слишком потрясена смертью мужа. Мужчины обычно настолько самонадеянны, что готовы верить любой лести. Она ни слова не скажет о своих затруднениях, пока не станет его законной женой. Нет, ему ничего не нужно знать: если он заподозрит вдруг, что она нищая, то поймет, что ей нужны лишь его деньги, а не он сам. И откуда ему про все узнать? Даже Марте не должно быть ничего известно об истинном положении дел. А когда они обвенчаются, то он обязан будет помочь, не допустит же он гибели ее людей от голода, не заставит же продавать земли Джулио, которые теперь принадлежат ее сыну.

— Графиня Серпьери, — прошептала она, желая услышать, как зазвучит ее новая фамилия. — Нет, не нравится. Однако незачем думать сейчас об этом, займусь всем, когда выйду замуж.

Да, но по-прежнему ли он готов жениться на ней? Когда она не очень уверенно поинтересовалась, надо ли понимать его слова как предложение, он рассмеялся и заявил: «Да, но я произношу их в первый и последний раз в моей жизни!» А что если, отказав ему, она толкнула его в объятия другой женщины?

Арианна резко приподнялась. Нет, не может быть! Она села на край кровати и так сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Если он и ушел к другой, она все равно сделает так, что он вернется и снова будет желать ее. А не захочет жениться, но будет по-прежнему жаждать сближения, то все равно есть способ получить деньги — она станет его любовницей. Ну да, чтобы завладеть богатством, она готова стать его любовницей.

Она сжала виски, пот градом катился по лицу Такое решение, с просьбой, а кто просит, не вправе диктовать условия. Но она обратится к нему не как нищенка, а как королева, оказывающая милость. Он никогда не узнает ее истинных намерений.

Арианна подошла к небольшому зеркалу, висевшему на стене. Ничего нельзя по-настоящему разглядеть, слишком оно маленькое. И понятно — зачем священнику большое зеркало? Она внимательно всмотрелась в свое лицо. Оно показалось ей совсем чужим. Как будто спустя несколько недель она действительно впервые увидела себя. Ведь каждый день смотрелась в зеркало, когда причесывалась, но постоянно слишком торопилась и не рассматривала лицо. А теперь?

Нет, эта женщина с выпирающими скулами, бледная, осунувшаяся — не она, вовсе не графиня Веноза. У той кожа была золотистой и лицо сияло как солнце. А эта женщина, которую она видела в зеркале, еще сохранила миловидность, но в ней не осталось и следа от того удивительного очарования, какое восхищало всех друзей Джулио. Черты лица заострились, брови топорщились, а в глазах застыло немое страдание. Она уже не так хороша, как прежде, в отчаянии думала Арианна, шагая взад и вперед по комнате. Совсем исхудала. Она потрогала бедра и грудь. Слишком похудела. Щеки, шея, груди стали маленькими, какими были в двенадцать лет. Придется подкладывать в них вату, это ей-то, всегда презиравшей девчонок, которые прибегали к такой уловке. И еще проблема — одежда.

Она осмотрела свое платье, помятое, испачканное, попыталась разгладить его. Графу Серпьери нравились элегантные женщины. Именно Джулио постепенно научил и его понимать, в чем секрет женской красоты. Он говорил другу: «Если на женщине некрасивое платье, люди видят только платье. Если же, напротив, она хорошо одета, ее костюм безупречен, мужчины видят только женщину». Она с горечью вспомнила свои наряды. Ох, сколько же у нее перебывало платьев за эти годы, что прожиты с Джулио…

А какие она носила шляпки! Каждый раз, когда Джулио отправлялся в город, он обязательно что-нибудь покупал ей: шляпку, ткань на платье, перчатки. Но все ушло в прошлое. Хватит сожалеть о нем, нужно решить сегодняшнюю задачу. Необходимо приобрести новое платье, чтобы поверить в будущее. Графу Серпьери не нравились плохо одетые женщины.

Но оставалась и другая причина, еще серьезнее: если она придет к нему одетая как простолюдинка, он сразу поймет, что дела у нее плохи, что она оказалась на мостовой, и перепугается. Разве можно ехать в Милан и напрашиваться к нему в жены с таким печальным лицом, с такими провалившимися от горя и недоедания глазами, с такой тощей шеей и в таком поношенном платье! Когда граф Серпьери просил ее выйти за него замуж, она была красавицей графиней Веноза, и даже в тот вечер, с опечаленным лицом, оставалась неотразимой. Как же можно рассчитывать на успех теперь, после перенесенных страданий, напастей, трудов и голода? Как можно? И все же нужно попробовать. А для этого ей совершенно необходимо новое платье.

Почти неслышно открылась дверь, и в комнату вошла Марта.

— Дорогая, что ты тут делаешь одна? — удивилась она. — И почему ходишь в таком отчаянии взад и вперед?

— Думаю, как раздобыть денег. Мы же остались без единой лиры. Ты это знаешь?

— Знаю, — ответила Марта и опустилась на стул рядом с кроватью, безвольно уронив руки на колени. — Но вскоре приедет падре Арнальдо, он непременно поможет нам. Не беспокойся, сокровище мое.

— Я думаю не только о сегодняшнем дне, когда нет денег даже на еду. Падре Арнальдо, конечно, приедет, не сомневаюсь, и решит нашу нынешнюю задачу. Но я думаю о грядущем, о судьбе своего сына, о нашем будущем.

— Но у нас есть земля, вырастим урожай и постараемся жить достойно. Конечно, все будет не так, как прежде. Ничто не повторяется.

— А вот и нет! — воскликнула она, да так решительно, что Марта даже вздрогнула.

— Что ты хочешь сказать? Дорогая, у нас ведь не будет больше столько денег, сколько имел твой муж, мы не сможем жить как прежде, во всяком случае, несколько лет. А потом видно будет. Бог поможет.

— Бог не поможет. Бог может дать нам силы, может послать немного удачи, но добиться того, что нам надо, мы должны сами.

Марта молча смотрела на нее.

— Знаешь, мне пришла в голову одна мысль. Надо вернуться в Милан, и как можно скорее. Мне необходимо увидеть Серпьери.

— Серпьери? А зачем? Как он поможет? — удивилась Марта.

— Я могла бы отдать ему в залог кое-какие драгоценности. Позже, когда встану на ноги, заберу. Тем временем приедет падре Арнальдо, и мы что-нибудь придумаем, но ты ведь знаешь, деньги нам нужны уже завтра.

— А как ехать в Милан, если у нас нет даже лошади?

— Да, конечно, лошади нет. Я о ней и не подумала, а беспокоилась о своем платье, не могу же я вернуться в Милан в таком виде. Мне необходимо приличное платье. Но ты права, еще нужна и лошадь. Поговорю с врачом сегодня же вечером.

— Но у врача только одна лошадь в двуколке, и она необходима ему для посещения больных.

— Пару дней он может и обойтись. Больные уже почти поправились.

— Дорогая моя, ты же прекрасно знаешь, что не поправились. Доктор не сможет дать тебе свою лошадь.

— И все-таки он должен дать, иначе как мы будем жить? Что будут есть его же больные? У дона Альберто кончились деньги, и у нас их нет. Не можем ведь мы без конца ловить рыбу в озере. Больным недостаточно одной рыбы.

— Хорошо, — сказала Марта, — допустим, он одолжит лошадь на пару дней, а платье?

— Вот я и хотела спросить его, не будет ли он так любезен купить мне какую-нибудь ткань в Варезе. Он знаком с торговцами. Они, наверное, дадут ему в долг? А когда вернемся из Милана, я заплачу. Не возражай, а слушай меня. Поезжай с ним, выбери ткань, и мы быстро сошьем платье. Мне очень нужно. И еще шляпа. Я не могу появиться в Милане в таком виде, это неприлично.

— А если вернуться ночью, когда нас никто не увидит? — предложила Марта. — Может быть, в Милане не все разграбили, хоть что-то осталось. Тогда ты надела бы собственное платье, и нам достаточно было бы найти только лошадь.

— Да, такой выход был бы хорош. Но вдруг в Милане ничего нет?

— Если ничего нет, тогда пойду в магазин и упрошу хозяина дать ткань в долг. Но все же я не понимаю, отчего ты так спешишь увидеть Серпьери. Он ведь никогда не был особенно богат, в лучшем случае сможет одолжить тебе немного денег, но…

— Ты сама говорила, что сейчас деньги есть только у якобинцев. Только они в наши дни умеют наживаться.

— Да, но Серпьери — необычный якобинец. Он думает только об идеалах и не собирается ворочать делами.

— Это сейчас. Ведь французы еще только-только явились. Если дать графу время, то, пожалуй, увидев, как растоптаны его идеалы, и он тоже начнет делать деньги. Такой путь — единственное, что останется ему, когда не будет Наполеона.

— Как тебя понимать? Почему это не будет Наполеона? Он вернулся надолго и совсем не намерен отправляться к себе домой. Думаю, он будет сидеть у нас на шее еще многие годы.

— Нет, дорогая, — возразила Арианна, глядя в пространство, — такое долго не продлится. Слишком стремительно оказалось его восхождение. В безумной гонке к власти им руководило тщеславие, он хочет стать властелином Европы, это понятно. Но собственное тщеславие Наполеона и уничтожит его.

— Да услышит тебя Господь! — Марта с изумлением посмотрела на Арианну, ей показалось, это говорит Джулио: та же уверенность, тот же тон.

— Однако несколько лет он все же пробудет в Италии, — продолжала Арианна. — Впрочем, мне все равно. Для меня важно сейчас только одно — как раздобыть денег, чтобы начать все сызнова.

Марта заметила, как выпрямилась Арианна, говоря «чтобы начать все сызнова», как энергично вскинула голову. Она знала, что в словаре ее воспитанницы не существует слова «невозможно». И подумала, что графиня невероятно удивилась бы, если б она сказала сейчас, что перед нею самая неустрашимая женщина, какую она когда-либо знала.

Арианна жила пылко, азартно. Каждое препятствие, встречавшееся на пути, она воспринимала как очередное испытание, которое необходимо преодолеть. Она рвалась в бой с такой решительностью, какая не допускает и намека на поражение, и продолжала бороться, даже когда видела, что поражение неизбежно.

— Начать все сызнова, — тихо проговорила Марта. — Где же думаешь найти на все это деньги?

— Пока что возьму у Серпьери столько, сколько необходимо, чтобы не погибнуть с голоду, потом приедет падре Арнальдо, а дальше сделаю точно так, как поступал мой муж.

В эту минуту она еще сама толком не знала, что имеет в виду, говорила наобум, неопределенно, и Марте показалось, будто Арианна что-то скрывает.

— Но твой муж получал доходы от земель, а нам понадобятся многие годы, чтобы начагь дело.

— Да, понадобятся годы. Но нет смысла рассчитывать на земли. Ты забываешь, что французы введут такие налоги, что нам не хватит никакого урожая выплатить их. И еще поглядим, не конфискуют ли наши земли.

— Тогда как же ты надеешься зарабатывать деньги?

— Точно так же, как он.

— Но он получал доходы от земли.

— Не только… Ну конечно! — лицо Арианны неожиданно осветилось. — Что делал Джулио? Джулио получал доходы не только от земли. Он добывал деньги, торгуя оружием!

Марта растерянно посмотрела на Арианну. Она ничего не знала о тайных занятиях графа Венозы.

— Да что ты говоришь, дорогая?

— Да, он продавал оружие австрийцам. Подумать только, милая, я совсем забыла про такую возможность. Я ведь тоже могу торговать оружием. И можно будет быстро нажить деньги. Много денег!

— Но, дочь моя, ты сошла с ума? Подобным делом занимаются мужчины.

— Нет, я тоже могу делать то, чем занимался Джулио, — Арианна и смеялась, и плакала одновременно, уткнув голову в колени Марты. — Знала бы ты, какое это облегчение для меня! Как я не подумала об этом раньше?! Я ведь собиралась совершить нечто совершенно ужасное. А тут ключ для нашего будущего — оружие. И теперь, — продолжала она, подняв голову, — теперь мне особенно важно встретиться с Серпьери. Он, именно он станет моим посредником в переговорах с французами о продаже оружия. Ох, милая, знала бы ты, как я рада!

Задрожав от волнения, она уткнулась лицом в платье Марты. Теперь, обретя надежду, она могла вволю поплакать и посмеяться. Теперь можно и поверить в будущее.

Она поднялась и, утирая слезы, принялась ходить по комнате.

— Как я рада, что открылась такая возможность! Представляешь, милая, чтобы решить наши проблемы, я даже готова была продать себя.

— Что ты говоришь?! — ужаснулась Марта.

— Нет, это не то, что ты имеешь в виду. Я собиралась… впрочем, неважно. Теперь это уже совершенно неважно.

* * *

Антониетта готовила ужин, как вдруг услышала, что на площадь въехала коляска. Она выбежала на порог.

— О, падре Арнальдо! Падре Арнальдо! — женщина в слезах бросилась ему навстречу.

Священник ласково обнял ее.

— Антониетта, дочь моя, держись! — проговорил он. — Богу так угодно. Я здесь, с вами.

Они вошли в дом как раз в тот момент, когда в коридоре появилась Марта.

— Марта, сестра моя!

— О, падре Арнальдо! Как все стало ужасно! — взволнованно заговорила она и провела священника в небольшую библиотеку дона Альберто.

Священник осмотрелся. Несколько шкафов с пыльными книгами, стол перед деревянной скамьей, а в углу диван с выцветшей обивкой. Где же его Арианна? Однако он промолчал.

Марта пригласила его сесть. Он еще крепче обнял ее и поцеловал в лоб. Ему хотелось выразить всю свою нежность и любовь. Как он любил свою бедную кузину!

— Где Арианна? Как она?

— Она там с врачом. Он осматривает Марко. Падре, мы пережили ужасные дни. Арианна в отчаянии, хотя и не показывает этого. Необыкновенно мужественная женщина. Чего мы только не испытали! — Слезы ручьями текли по ее лицу, и она не в силах была сдержать их.

— Теперь, дорогая, нужно подумать о будущем, — падре Арнальдо взял ее за руку и крепко пожал. — Вот, возьми, вытри глаза, — добавил он, протягивая платок. — Я приехал помочь вам. Мы должны быть сильными, нужно помочь Арианне перенести столь страшные напасти.

— Да, да, — проговорила Марта, вся дрожа.

— Если мы, любящие ее, не поможем, то кто же еще это сделает? — он заглянул ей в глаза. — Мы ведь любим ее, и я всегда рассчитывал на тебя.

— Я очень люблю ее, как дочь. Вы же знаете, падре. Я всю жизнь была рядом, всю жизнь. И делала это ради вас. Знаю, как вы любите ее.

— Я люблю ее, как святую, — сказал священник, отводя волосы с ее лба. — И всегда буду любить.

— Сколько мы пережили несчастных событий. И все произошли сразу, одно за другим. Джулио и Сальваторе убиты. Марко расшиб ногу. Потом пришли французы Нога у Марко чудовищно распухла. Арианна старалась найти врача, но не смогла. И ей пришлось самой вскрыть нарыв…

Падре Арнальдо вскочил.

— Сама сделала операцию? Не верю!

— Пришлось.

— Да, понимаю, что пришлось, — он стал ходить по комнате, держась за сердце, словно опасаясь, что не выдержит волнения. Вскоре остановился возле Марты. — У нее хватило на это мужества?

— Да, хватило.

— О Боже, сжалься, — взмолился священник, опускаясь на диван и хватаясь за голову. — Боже, сжалься! О, моя бедная девочка, сколько горя!

— Потом мы бежали из Милана, — продолжала Марта. — У нас все украли, все! Лошадей, кареты. Мы уехали на повозке, запряженной хромой лошадью. Все слуги бросили нас. И вот мы здесь без единого сольдо, без крова. Вилла «Летиция» сожжена. Мы натерпелись такого страху, и потом… — она умолкла, не решаясь сказать падре Арнальдо, что Арианна убила человека. Нет, у нее не хватило духу. Ей не следует говорить об этом, пусть сама Арианна признается во всем, позднее, когда сочтет нужным. Марта прислушалась. В коридоре раздались шаги.

Дверь распахнулась, и появилась Арианна. Увидев священника, она бросилась к нему на шею.

— О, падре! Помогите! — воскликнула она и опустила голову ему на плечо.

— Арианна, все такая же Арианна! Конечно, помогу ты же знаешь, всегда помогу, — священник пришел в волнение.

— Молитесь за меня и моего сына, — попросила Арианна, высвобождаясь из объятий.

Она посмотрела на него так, словно хотела убедиться, что хотя бы он не изменился. Все перевернулось в ее жизни всего за несколько дней, все искалечено. Хоть он-то должен остаться таким, как прежде.

Да, он остался прежним. Только волосы немного поседели на висках, черты лица слегка заострились, а глаза смотрели на нее все с той же любовью, как всегда. Нет, он не изменился. Слава Богу! Он остался прежним.

Падре Арнальдо тем временем усадил Арианну рядом. Она прислонилась к его плечу и заплакала. Наконец-то можно выплакаться. Рядом было плечо мужчины, на которое она могла опереться. Марта, немало разволновавшись, тоже заплакала. Но решив, что их надо оставить вдвоем, поднялась и незаметно вышла.

Священник ласково тронул лицо Арианны обеими руками.

— Арианна, девочка моя! — он поцеловал ее в щеку. — Господь опять подвергает тебя испытанию. Но ты не должна отчаиваться. Я здесь. — Арианна смотрела на священника, и обильные слезы текли по ее лицу. Падре Арнальдо умел быть сильным для всех, даже для нее. — Я все знаю, дорогая, все. Но что случилось — случилось, и ничего не поделаешь. Я буду рядом, всегда рядом с тобой.

Он привлек Арианну к себе и прижался щекой к ее лбу, а она продолжала плакать. Не существовало на свете другой женщины, похожей на нее. А он старался забыть ее, вычеркнуть из памяти. Нет, такое невозможно. Он невольно вспомнил, как еще девочкой она сидела у него на коленях и он рассказывал ей сказки или пересказывал Библию. А она слушала и с волнением задавала множество вопросов. Он видел, как она росла, как взрослела, как стала женщиной, и эти ее превращения всегда тревожили его. Потом пошли долгие годы, когда он видел ее лишь мельком на каких-нибудь официальных обедах, рядом с мужем. Она все эти годы блистала, как солнце, но от него была такой же далекой, как дневное светило. Она была целиком поглощена своей новой жизнью, радовалась прекрасному дому, друзьям, Милану. Ах, как она любила Милан! Тогда падре почувствовал себя ненужным и все время оставался вдали от нее. Тогда Джулио выполнял все ее желания.

А сейчас она снова нуждалась в нем, опять находилась в его объятиях, как прежде. Сам того не заметив, он стал покачивать ее, как бы баюкая. Арианна была счастлива. Наконец-то ее опять обнимает настоящий мужчина, подумала она. Сильные, надежные руки, на которые можно опереться, в чьих объятиях можно уснуть, не думая больше ни о каких ужасах. Необыкновенное ощущение покоя сошло на нее. Она уже не надеялась когда-либо обрести его вновь. Когда тебя вот так обнимают, когда рядом крепкая мужская грудь, можно снова поверить в жизнь. И начать все заново.

Сердце ее радостно забилось. Она поняла, что падре Арнальдо угадал ее мысли, так как обнял еще крепче, прижался щекой к ее волосам и без конца целовал их. Ей стало даже как-то неловко. Она слегка отстранилась от него и, всхлипнув, поблагодарила:

— Спасибо, что приехали, падре!

— Я всегда буду рядом, когда понадоблюсь тебе. А как чувствует себя Марко?

— С ним доктор. Как будто недостаточно всего, что на него напало, похоже, у мальчика еще и тиф. От отчаяния я не нахожу себе места.

— Не беспокойся, дорогая. Сделаем все, что нужно, и спасем его. Теперь, раз уж я здесь, не надо больше отчаиваться. Обещаешь? — спросил он, глядя ей в глаза и сжимая руки.

Арианна, улыбнувшись, кивнула.

— А теперь послушай меня внимательно, — продолжал священник, доставая из кармана сутаны конверт. — Здесь деньги. Я позаботился и о продуктах. Их привезут. Завтра на рассвете мне надо уехать. Коляску и лошадь пришлю обратно с одним верным человеком. Держи вот эти деньги, а я постараюсь добыть еще. Оресте сказал, что тут не найти ни одного слуги, не осталось даже крестьян. Я позабочусь и об этом. Слава богу, не все согласны становиться на колени перед французами. Пришлю сюда пару надежных людей. Нельзя же полагаться только на старого Оресте и женщин. А дальше видно будет.

— Да-да, спасибо, — Арианна опять всхлипнула, потом нерешительно заговорила: — Вы знакомы с Артуро Мометти, он занимался оружием. Вы ведь знаете, что мой муж…

— Да, знаю…

— Так вот, мне нужно поговорить с ним. Не сию минуту, конечно, на днях. Еще надо кое-что обдумать. Однако если бы вы тем временем послали ему…

— Дорогая, что ты задумала? — спросил падре Арнальдо, глядя ей в глаза. — Не собираешься ли начать торговлю оружием? Это ведь не женское дело.

Арианна стремительно поднялась:

— Да, я буду торговать оружием. А почему нет? Этим занимался мой муж, и мне такое тоже по силам.

— Он же мужчина, и тогда были другие времена! — с тревогой в голосе возразил падре Арнальдо.

Она взглянула на него и решительно заявила:

— Мне нужны деньги, и я сделаю все, чтобы добыть их. Буду торговать оружием, хоть и не терплю его, ненавижу войну, презираю французов, которые, возможно, именно нашим оружием и убивают австрийцев, а те обращались с нами гораздо великодушнее. Буду торговать оружием, хоть мне это и не по душе, но буду.

Она выпалила все так быстро и решительно, что падре Арнальдо открыл от удивления рот, хотя хорошо знал ее: подобная решимость родилась не сию минуту. Арианна всегда была решительной. Бывала разной — веселой, легкомысленной, порывистой, порой казалась даже беззастенчивой. Но в ответственные моменты оставалась спокойной и действовала без колебаний. Священник восхищался такой способностью Арианны, но одновременно и тревожился.

— Хорошо, — согласился он. — Попробую разыскать Мометти и пошлю ему письмо. Только прошу тебя, дорогая, заклинаю, будь осторожна. Повторяю, это очень опасное занятие, не подходящее для женщины.

— Я справлюсь с ним по-мужски, обещаю вам!

У ЗЕРКАЛА

В особняке графа Венозы в Милане все то и дело плакали. Одна Арианна оставалась невозмутимой, глядя, как стучит в окна дождь. Она старалась избегать испуганных взглядов Марты и прислуги. Да, они вернулись почти все. Убедившись, что Наполеон никому не отрубил головы, даже в домах аристократов, они возвратились к прежним хозяевам.

Приехав в Милан, Арианна была весьма изумлена: ее виллу не разграбили, более того, слуги, стараясь загладить свою провинность и испросить прощения за бегство из дома, теперь вычистили и вылизали его весь от крыши до фундамента. Лужайка перед фасадом была тщательно подстрижена, огород вскопан и содержался в отличном состоянии, парк ухожен. Дворецкий долго распространялся, нахваливая старания прислуги, и не преминул добавить, как все тяжело переживали гибель графа.

Арианна велела собрать всех слуг, поблагодарила за труды и заверила, что впредь в их жизни не произойдет ничего плохого. Она обеспечит их всем необходимым, как было при ее муже. Да, она все сделает, чтобы жизнь продолжалась как прежде. Уже одно то, что ее дом остался цел, придало ей уверенности и мужества, чтобы осуществить вызов, который она бросила самой себе. Но ее радость длилась совсем недолго. Еще накануне, когда она с Мартой рассматривала платья, выбирая самое скромное, более подходящее для новой обстановки, дворецкий вбежал в ее комнату совершенно потрясенный.

— Синьора графиня, приехал Бертье, а с ним еще несколько человек! Они разгуливают по дому, осматривают скульптуры, картины и описывают их. Он явился сюда как хозяин.

Арианна не шелохнулась. Только зрачки ее расширились. А потом с выдержкой, которая прежде всего поразила ее саму, сказала:

— Не переживай, Джованни. Это неизбежно. Рано или поздно они должны были прийти сюда.

— Но мы погибли, синьора графиня. Ведь большую часть своего состояния граф вложил в произведения искусства.

— Не волнуйся, как-нибудь выйдем из положения. Скажи мне лучше, что слышно о Серпьери?

— Простите, синьора графиня, но в этой суматохе я совсем забыл доложить вам. Граф будет к обеду.

— Хорошая новость, спасибо, Джованни.

— Что мне делать?

— То же, что и обычно. Накрывай стол.

Марта опустилась в кресло. Она не произнесла ни слова, сидела, уставившись в пространство, будто онемела. Арианна подошла к окну, посмотрела на пруд; лил дождь. Только кувшинкам не было никакого дела ни до погоды, ни до грохота карет по брусчатке, ни до выкриков офицеров, отдававших команды солдатам. Они спешили захватить богатую добычу, торопились опустошить ее дом.

Это ее вовсе не касается, решила она. Это происходит с какой-то другой женщиной. Той, что с возмущением жаловалась при каждой плохой вести: сколько можно! Ту женщину звали Арианна, она была молодой девушкой, дочерью крестьянина Рафаэля. А она — графиня Веноза, и подобное событие не может вывести ее из равновесия. Что, собственно, изменилось? Она называла его высочеством эрцгерцога Фердинанда, теперь будет точно так же величать Наполеона. У нее отнимают коллекцию шедевров изобразительного искусства — приобретет другие. Купит меньше, столько, сколько потребуется, чтобы не выглядел жалким их дом, построенный Джулио с такой любовью. А остальные деньги, которые заработает, использует более разумно. Съездит в Швейцарию, привезет оттуда драгоценности, акции. Приобретет незримые ценности, такие, какие никакой захватчик отнять не сможет. Попросит совета у падре Арнальдо.

Что изменилось в Милане? На первый взгляд, почти все. И почти ничего по существу. Только люди, которые пришли к власти, ведут себя вульгарнее, они более алчные, чем сверженные властители. Но если она не возмущается, то что же изменилось? Даже вот этот дождь, что стучит в стекла неторопливо и бесстрастно, точно в ноябре, напоминает, что жизнь продолжается, и ей не следует волноваться. Это всего лишь один из множества эпизодов в ее жизни.

Чужие лошади топтали только что постриженную лужайку, служанки кричали, плакали, зажимали уши, чтобы ничего не слышать. Джизелла и Фауста, ее горничные, время от времени заходили на цыпочках к Арианне, страшно бледные, прижав руки к животу, и, молча побродив по комнате, уходили. Ждали от хозяйки хоть какого-нибудь утешения. Но у нее ни для кого не находилось никаких слов. Слова тут не помогут.

Марта взялась за вышивание, старательно втыкая иголку в ткань. Очень хорошо, одним только взглядом она, дорогая Марта, сумела сказать столько для нее важного. Нужно быть сильной, надо подавать пример прислуге. Желание Марты — ее желание. Она — глава семьи, и ей важно сохранять полное спокойствие. Но она более чем спокойна, она равнодушна. И надеется, что Марта гордится ею.

Арианна отошла от окна и села перед зеркалом. Хорошо, что отправила Марко, Ассунтину и Антониетту с падре Арнальдо. Им и без того досталось немало горя — хоть нового безобразия не увидят. Она не сомневается, что при помощи священника они обретут там хоть немного покоя и отдохнут, а без них она чувствует себя свободнее и может рискнуть. И не опасается, что случится еще что-нибудь более страшное.

Арианна внимательно осмотрела свое лицо. Нет, она не изменилась. Так чего же ей беспокоиться? Она взяла расческу и, глядя на Марту, вставшую за ее спиной, принялась делать прическу.

— Дорогая, какое платье наденешь? Зеленое подойдет?

Она не ответила. Положила расческу и взяла коробочку с тенями для глаз. Неторопливо набрала лопаточкой краску и аккуратно наложила голубой тон на веки, потом темно-золотистый на брови. Эти два цвета хорошо сочетались. Ее лицо опять обрело свежесть. Достаточно было неделю поспать вдоволь и хорошо питаться, чтобы вернулись прежние краски.

Голод, трудности, ужас и физическое напряжение, которые она перенесла за три месяца на вилле «Летиция», не отразились на ее лице. Смерть, ужасная смерть Джулио и Сальваторе, их чудовищно разбухшие в воде тела, раны на голове, которые она видела впервые в жизни, не оставили ни единой морщинки. Операция на колене, которую понадобилось сделать собственному сыну, и тот человек, которого пришлось убить, и дом, сгоревший у нее, на глазах — любимая вилла «Летиция», — не искалечили ее внешности. Падре Арнальдо отпустил ей грех убийства, но сама она не могла простить себя, забыть этот широко открытый рот, хватавший воздух. Ведь она лишила солдата жизни, оборвала ее, отняла у него радость существования. А ее лицо, несмотря ни на что, осталось таким, как прежде, даже круги под глазами не появились, и кожа гладкая.

— Синьора графиня, они заканчивают погрузку скульптур, взятых на первом этаже. Сейчас поднимутся сюда.

Это вошла Джизелла. Арианна посмотрела на ее отражение в зеркале. Девушка была бледна, веки опухли. Она ужасно испугалась, и Арианна понимала ее, однако сама не испытывала никакого страха, только нежность к столь перепуганной девочке.

— А вам разве не страшно, синьора графиня? — спросила она.

— Нет, Джизелла, теперь мне уже не страшно. Да и ты не бойся. Они ничего не сделают. Унесут скульптуры, заберут картины, но нам ничего не сделают. Возвращайся к себе, дорогая, и успокой остальных. Скоро приедет граф Серпьери и составит нам компанию. Иди, помоги сервировать стол. Скажи Джованни, чтобы накрыл на двоих в соседней гостиной.

Джизелла вышла.

— Подойдет такое? — спросила Марта, показывая в зеркало платье персикового цвета с белым кантиком на рукавах.

— Нет, не это! Оно слишком идет мне. Не хочу надевать его для графа Серпьери. Это излишне. Хоть я и готова стать его любовницей, не следует столь открыто предлагать себя.

Марта нахмурилась и ушла в гардеробную за другим платьем.

Персиковое платье, подумала Арианна, она еще ни разу не надевала, и не хочется делать это впервые для графа Серпьери. Да, но тогда для кого же? Джулио больше нет. Она перебрала в памяти всех друзей мужа. Никто не достоин такой чести. Может быть, Марио? Да, для него она надела бы это платье. Она удивилась. Марио она больше никогда не увидит. Они злобно оскорбляли друг друга при последней встрече. Хуже, чем неприятели, готовые столкнуться на поле битвы. Но бойцы осыпают оскорблениями противника, чтобы распалить себя, обрести силу и мужество, отогнать мысли об отступлении и действовать безжалостно. Падре Арнальдо как-то рассказывал ей об этом. Именно так вели себя и они с Марио. А может, Марио и не был вовсе таким озлобленным, может быть, только ей одной все представляется в таких кровавых тонах.

За последние три месяца она видела столько крови. Слишком много мертвых. Сначала тело мужа; потом там, в Арсенале, трупы на вилле «Летиция» и брошенные на дорогах… Нет, хватит воспоминаний.

Она осмотрела свое лицо, желая убедиться, что не переусердствовала с красками. Опять вошла Джизелла, остановилась у балкона, всхлипывая.

— Ну, что там еще случилось? — спросила Арианна.

— Еще кареты подъехали, — сквозь слезы проговорила девушка, — они увезут у нас все, даже кровати. Что мы тогда будем делать?

— Успокойся! Зачем им кровати! Им нужны картины, что амсят тут, на втором этаже.

Арианна хотела подкрасить губы, но они дрожали. Ладно, решила она, улыбаясь, графиня Веноза не должна унижаться до чувств, какие владеют ее служанками. Она — графиня. Самое большее, что она может позволить себе, — швырнуть помаду в зеркало и вскипеть гневом против Бога, этого безжалостного тирана, заявить Ему, что их дом был лучше любого рая, пока не убили Джулио. Пока не явился Наполеон.

Внезапно оглушительный грохот потряс весь дом, как будто упала с большой высоты статуя. Даже зеркала задребезжали. Арианна положила помаду и прислушалась, глядя на мертвенно-бледную Марту, съежившуюся в кресле и зажавшую уши. Чей-то голос на чужом языке ругал кого-то во дворе, произнося слова, не предназначенные для дам.

Возле зеркала стояли два флакона с духами. Арианна взяла один из них в форме амфоры и понюхала. Нет, запах слишком резкий. Выбрала другой флакон, цилиндрический, и капнула на мочку уха, на запястье, за корсаж.

— Неужели тебе и в самом деле не страшно? — удивилась Марта.

— Нет, не страшно. Я уже ничего не чувствую. Так лучше.

— Это твое спокойствие страшнее слез всех служанок и моего ужаса. У меня внутри все дрожит. А ты не гордись своим равнодушием. Я думаю, страх вернется, и тебе станет так же жутко, как мне, как всем другим. Сейчас тебе кажется, будто уже больше нечего бояться в жизни. Но тебе многого следует опасаться в себе самой. Ты должна защищаться от равнодушия и снова обрести способность пугаться зла. Должна найти в себе силы опять полюбить кого-то. Тебе же всего двадцать два года. Ты не можешь сидеть перед зеркалом этаким каменным изваянием, ты бросаешь вызов самой себе, я знаю тебя, но мне не нравится цель, которую ты поставила перед собой;

— Я не хочу больше слушать тебя. Ты уверяла, что мне не следует ненавидеть Марио. Я так и сделала, я простила его. Ты говорила, что я не должна оглядываться на прошлое, никогда не должна жаловаться, а смело смотреть вперед, я так и сделала. Я не жалуюсь, как видишь. Не оплакиваю смерть Джулио, не плачу по дому, который сожгли, по тому человеку, которого убила, не лью слезы из-за этих варваров, что грабят нас, не плачу, нет! Но ты не можешь требовать, чтобы я боялась. Чего я должна бояться? Своей жизни? Какое мне теперь дело до моей жизни? Внутри во мне образовалась какая-то скорлупа, которая становится все тверже и крепче. И мне кажется, будто прошли годы, и в то же время как будто все случилось только вчера. Кто-то командует на чужом языке в моем доме, а я собираюсь обедать со своим молодым поклонником. Ты выбираешь мне подходящее платье, и я рада. Более того, испытываю странное чувство облегчения, свободы именно теперь, когда мне совсем не страшно, когда я ничего не боюсь. Мне нечего больше терять, поэтому я свободна. Мое сердце зачерствело, и я собираюсь воспользоваться…

— Ты лжешь! Ты притворяешься!

— Нет, поверь мне, не лгу и не притворяюсь. Я ничего больше не чувствую, и это замечательно. — Марта посмотрела на нее с недоверием. — Не веришь мне, знаю. И все же это так. Так лучше. Спокойно встречу Серпьери, попрошу помочь. Я даже готова стать его любовницей, лишь бы он выручил меня. Он должен найти посредника для продажи оружия.

— Деньги! Деньги! Ты походишь на этих подлых захватчиков. А доброта? Тебе не нужна доброта?

— Нет, мне больше не нужна доброта. Ни в чем из того, чему вы обучили меня, я больше не нуждаюсь. Будь доброй, вежливой, искренней, великодушной, терпимой, преданной, нежной… Чего стоит сегодня все это? Ничего! Лучше бы вы научили меня лгать, хитрить, лукавить, предугадывать, обманывать, предвидеть и предупреждать зло, смерть. Сейчас мне гораздо больше помогли бы эти качества, которые вы называете пороками. Жизнь была бы намного лучше, будь они у меня. А мне именно теперь приходится срочно приобретать их. И все равно я обрету их, хоть ты и осуждаешь меня.

— И все же ради тех добродетелей, которым мы научили тебя, есть смысл жить и бороться.

— В другие времена ты была бы права. Не будь революции. Но она свершилась, и теперь в цене другие достоинства. Серпьери тоже не прав, уверяя, будто люди сегодня сражаются за новые идеалы. Он ошибается, но я поостерегусь говорить ему о заблуждении. Совсем недавно я забавлялась, споря с ним, — тогда был Джулио. А сегодня уже не могу позволить себе подобную роскошь. Оставлю ему его иллюзии. Мужчины сражаются, воюют, стараются завладеть богатством, которое аристократы накопили за столетия, бьются за коллекцию, собранную Джулио, за поля, обработанные плугом, за цветущие луга, за реки, полные рыбы, за прекрасные здания, строившиеся все эти годы, за комфорт, который доставляют эти лома, за возможность дарить своим женщинам кареты, наряды и драгоценности. За хорошую еду. За богатство они сражаются. А не за братство, равенство, справедливость и не ради славы. Это Наполеону нужна слава. А французы, его солдаты, сражаются за обогащение. Я тоже буду биться за богатство — за то, которым мы владели и которое у нас отняли. Милая, я не хочу возвращаться назад. И ты не должна забывать это, когда мысленно осуждаешь меня.

— Я не осуждаю тебя. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты погубила себя.

— Какое платье выбрала?

— Вот это, голубое, мне кажется, подойдет.

— Прекрасно. Помоги надеть. Оно еще впору.

— Да, ты ведь похудела на несколько килограммов.

— Тем лучше.

В дверь постучали. Вошел Джованни.

— Синьора графиня, граф Серпьери в гостиной, ждет вас.

— Спасибо. Обед готов?

— Да, когда графине будет угодно…

— Подожди немного, Джованни. Сначала мне надо кое о чем поговорить с графом.

— Он заметно расстроен. Прежде чем подняться сюда, задал несколько вопросов французскому офицеру. Но тот, насколько я понял, ответил, что выполняет приказ, полученный от Бертье.

* * *

Арианна легкой поступью вошла в гостиную. Серпьери не заметил ее. Он смотрел в окно, на лужайку перед домом, где хозяйничали французские солдаты. Лицо его было печальным, он теребил ус.

— Томмазо! — негромко окликнула его Арианна.

— Ох! Арианна! Простите меня, я не слышал, как вы вошли, — сказал он, подходя к ней и с поклоном целуя руку.

— Как ваши дела здесь, в Милане?

— Вы сами видите, Арианна. Я в ужасе от всего, что творят в вашем доме. Я не могу примириться с мыслью, что чьи-то грубые руки с пренебрежением обращаются с шедеврами, принадлежавшими Джулио.

— С пренебрежением? Мне кажется, напротив, они с большим вниманием относятся к ним. Старательно выбирают самое лучшее. Знают толк в искусстве.

— Знает толк один Бертье, главный зачинщик грабежей. Но я поговорю с Наполеоном.

Серпьери не опустился в кресло, а в волнении ходил по комнате. Арианна с сочувствием смотрела на него. Он тоже многому научился на войне. Его идеалы были окончательно растоптаны сапогами солдат, выносивших последнюю картину из гостиной.

— Садитесь, Серпьери. Не переживайте. Все проходит — минует и это.

— Но вспомните, как Джулио любил свою коллекцию.

— Джулио больше нет. И может быть, так лучше для него.

Дверь распахнулась. Ввалились двое солдат, громыхая сапогами.

— Солдаты! — вскричал Серпьери. — Разве можно так бесцеремонно входить?

— Просим прощения, капитан, — произнес один из них, отдавая честь. Другой тоже неохотно вытянулся. — Но мы спешим.

— Куда спешите? — спросил Серпьери, направляясь к ним. — Разве недостаточно того, что уже вынесли из этого дома?

— Нам приказано забрать все. Тут остались еще две картины, и мы пришли за ними.

— Ни в коем случае! — закричал Серпьери. — Это портреты хозяев дома, их нельзя трогать! Мы — носители новых идей, а не варвары.

— Мне очень жаль, капитан, — ответил солдат, нисколько не тронутый его словами, — мы выполняем приказ. Заберем и эти две картины.

— Я обращусь к Наполеону!

— Обращайтесь к кому угодно! Только предупреждаю, капитан, у генерала есть дела поважнее. Ему не до картин и кусков мрамора. В Милане все решает Бертье. А теперь, с вашего позволения…

Серпьери преградил ему дорогу.

— Я тоже офицер французской армии и приказываю вам покинуть комнату.

— Оставьте, капитан! — решительно потребовала Арианна. — Солдаты должны выполнять приказ. Забирайте. Прошу вас только осторожней обращаться с этой картиной. Это портрет моего мужа, которого больше нет в живых. Его убили люди, действовавшие от имени революции.

Солдаты растерянно посмотрели на нее, потом подошли к стене и сняли картины. Серпьери, кипя гневом, ухватился та портьеру и уставился в окно. Он еле сдерживал себя. Когда солдаты вышли, граф повернулся к Арианне:

— Простите меня, дорогая. Простите та все идеи и восхваления Французской революции, которые я старался внушить вам, — он опустился на колени и горячо поцеловал ей руку. — Наверное, вы были правы, сомневаясь в них.

— Пойдемте, Томмазо, сядем. Мне не за что прощать вас. Вы говорили об идеалах. А мы имеем дело с обычными людьми, — Арианна предложила графу присесть на диван и, опустившись рядом, ласково провела ладонью по его лбу.

— Я должен просить у вас прощения и за свое поведение в последнюю нашу встречу, — проговорил Серпьери. — Мои признания были неуместны в тот трагический вечер, но я нисколько не хотел обидеть вас. Вот все, что я хочу сказать в оправдание своего поступка. Мне хотелось бы оставаться рядом с вами, если пожелаете, верным другом, братом, а если когда-нибудь согласитесь, то и мужем. Скажите, что я в силах сделать для вас? Расскажите, как вы пережили столь страшные месяцы. Я не мог приехать к вам в Бьян-дронно — как офицер я обязан был оставаться в своей части.

Арианна не перебивала Томмазо, ее обрадовало все, что он сказал. Его слова облегчали положение. Серпьери не изменился, вот что очень важно для нее. И она должна немедленно воспользоваться этим.

— Не переживайте, Томмазо. Я вышла из затруднения. Помог падре Арнальдо.

— А как Марко?

— Уже лучше. Я отдала его падре Арнальдо, у него он в надежном месте. Я не могу сейчас заниматься им. Мне необходимо восстановить все, что разрушили французы, и надо заботиться о моих людях.

— Я готов помочь вам. Я не очень богат, но могу…

— Мне нужна ваша помощь, но иного рода. Мне необходима ваша дружба, верная и братская.

— Я предлагаю вам ее от всего сердца.

— После всего, что довелось пережить, мне очень нужен друг, на которого можно положиться. Товарищ, с которым можно поделиться любыми мыслями и надеждами, вместе бороться и верить, огорчаться и смеяться. Близкий человек, на чьем плече я не стеснялась бы поплакать, в чьи искренние глаза могла бы заглянуть без боязни, на чью крепкую руку сумела бы опереться и не тревожиться, что его будет одолевать желание.

— О, Арианна, я принимаю такую дружбу. И сделаю все, что вы пожелаете. Готов быть всегда рядом с вами и не смущать своим желанием. Согласен идти вместе, дышать одним воздухом, видеть мир вашими глазами, принять вас в объятия, чтобы утешить, приласкать, защитить и помочь. Скажите, что я могу предпринять для вас сейчас помимо того, что предложить свою братскую любовь? Что могу сделать конкретно, я хочу сказать…

— Вы многое можете сделать. Пока же у меня два желания. Первое — встретиться с Наполеоном. Я хочу вернуть портрет Джулио и свой собственный. Остальные картины оставлю ему. Это будет мой вклад в военные расходы. Второе — я хотела бы связаться с чином, ответственным за снаряжение французской армии.

— Но, Арианна, что вы говорите! Мне понятно ваше желание увидеться с Наполеоном, но встреча с офицером, который занимается закупкой оружия для армии… Этого я никак не могу постигнуть. Вам нужен револьвер, ружье? Добуду. Это совсем не сложно.

— Нет, Томмазо. Мне нужно совсем другое. Я хочу продавать оружие французам. В провинции Брешия есть завод, отличный оружейный завод, и я…

— Я понял, вы хотите продолжить дело, которым занимался Джулио. Хотите торговать оружием. Но, дорогая, вы забываете, что Джулио был мужчиной.

— И такое говорите мне вы! А куда подевалось равенство, о котором вы столько твердили? В чем оно проявляется? Или я должна думать, что равенство — достояние одних только мужчин, а женщинам оно недоступно?

— Нет, Арианна, все иначе. Это опасное занятие. И я не могу позволить вам такое. Не хочу, чтобы вы рисковали жизнью.

— Ну что вы! Почему может быть опасна встреча с французским офицером с предложением приобрести превосходное оружие? Скорее, ему даже понравится общение с синьорой, которая предлагает оружие по сходной цене. Или вы считаете, что Наполеон намерен конфисковать и оружейные заводы?

— Нет, такое исключено. Можно конфисковать имущество, богатства, но не профессионализм. Оружие должны производить те, кто умеет это делать. Чтобы оно надежно изготовлялось, нужно как следует платить специалистам и разрешать им торговать. Наполеон разбирается в хорошем оружии и на его приобретение не жалеет никаких средств.

— Значит, поможете? Устроите встречу, и как можно быстрее, с человеком, ответственным за покупку вооружения?

— Хорошо. Но я провожу вас, буду рядом, а если не смогу сопровождать в ваших поездках в Брешию, предоставлю эскорт.

Арианна обняла Томмазо и поцеловала в шеку:

— Спасибо, друг мой! Большое спасибо!

Серпьери разволновался:

— Однако должен предупредить вас, дорогая, об одном обстоятельстве, которое со временем может доставить вам беспокойство.

— Слушаю. Что еще может доставить мне беспокойство после всего, что случилось за последнее время?

— Мы постараемся сделать все, чтобы ваша деятельность осталась никем не замеченной. Однако вы знаете, что в Милане невозможно что-то утаить. Особенно если тайна касается женщины, которая совершает нечто необычное. Сразу же заговорят в салонах…

— Начнут судачить возмущенные дамы, знаю. Но их мнение меня не волнует. У меня своя голова на плечах, и не важно, что думают обо мне другие.

— Это начало мудрости, — улыбнулся Серпьери. Он склонился и поцеловал ей руку. — И конец репутации. Миланские дамы не любят тех, кому приходят в голову идеи, им самим еще неведомые, и ненавидят всех, кто делает то, чего еще не делают они.

— Да, я утрачу репутацию. Но пока не потеряю ее, не пойму, чего она стоила. Свобода ценится гораздо дороже.

— Вы заявляете возмутительные вещи, графиня! — Серпьери от души засмеялся.

Он обрадовался, что на лице Арианны вновь появилась улыбка. Как он любил, когда она смеялась! Он готов был сделать все что угодно, лишь бы она вновь улыбнулась! Должны же существовать какие-то приемы, чтобы завоевать сердце Арианны!

— Да, я заявляю возмутительные и верные вещи, — подхватила Арианна. — Лишь бы хватило мужества стать свободной, и денег будет много. Тогда можно обойтись и без репутации.

— Не все приобретается за деньги, графиня, — возразил Серпьери.

— Это, наверное, слова какой-нибудь знаменитости? Что за грубая мысль, если разобраться! Это поняли даже санкюлоты.

— Так вы твердо решили делать большие деньги?

— Да! Последние события открыли мне глаза, я поняла, что можно неплохо зарабатывать как на разрушении старого общества, так и на построении нового. Я оплакиваю крушение старого, но хочу быть рядом с теми, кто строит будущее.

— Вы неисправимы, графиня. Вы говорите словами Джулио.

— Это большая честь для меня, друг мой. А теперь давайте помянем Джулио. Он будет гордиться мною. И вами. Вместе мы сумеем выйти из положения.

Арианна улыбнулась и позвонила в колокольчик.

— Обед готов, синьора графиня, — доложил Джованни.

— А не сохранилась ли у нас, случайно, бутылка хорошего вина?

— Конечно, синьора графиня. Я знаю местечко, куда французы не добрались. Сейчас принесу.

— Спасибо, Джованни. Как я рада, что вы опять управляете домом! Надеюсь, больше не покинете меня?

— Клянусь моими детьми, графиня, что никогда больше не оставлю вас.

НАПОЛЕОН

Во дворце Сербеллони, куда Серпьери привел Арианну, огромная гостиная поражала своей роскошью. Высокий потолок украшала белая с золотыми арабесками лепнина. Помещение, оформленное в барочном стиле, наполняли блестящие гости: офицеры в безупречных мундирах, миланская знать и французские дамы в великолепных, баснословно дорогих нарядах.

Арианна обернулась к Серпьери:

— Какая роскошь, Томмазо! Революционеры превратились в аристократов.

— У хорошего вкуса нет пределов.

Серпьери с извинениями пробирался среди гостей, увлекая за собой свою спутницу, пока они не оказались в центре зала. Арианна обратила внимание на красивую темноволосую женщину лет сорока в белом платье, расположившуюся на широком зеленом диване. Рядом с нею стоял молодой человек, почти еще мальчик, в форме лейтенанта французской армии. Арианна догадалась, что это хозяйка дома Жозефина Бонапарт, женщина, о которой наперебой судачили по всей Европе. Как правило, Жозефина одевалась в белое, ведь Наполеон очень любил этот цвет. Другие дамы, приглашенные к ней на прием, могли выбрать платья любой другой расцветки.

У Арианны вопрос о цвете платья даже не возник. Она была в трауре — в черном платье с голубой лентой. Вместе с Серпьери она неспешно приблизилась к дивану, на котором восседала Жозефина. Граф с изящным поклоном представил Арианну.

— Мадам, это моя подруга, о которой я говорил вам, графиня Арианна Веноза.

Жозефина подняла на нее глаза и улыбнулась. Арианна заметила, как расширились ее зрачки.

— Но вы не говорили мне, граф, что ваша подруга так очаровательна! Хотя я и сама должна была догадаться. Такой интересный мужчина, как вы, конечно, не мог сделать иной выбор, — и, обращаясь к Арианне, добавила: — Добро пожаловать в мой дом, дорогая!

Графиня с поклоном ответила на превосходном французском:

— С вашим появлением, мадам, Милан стал красивее и приятнее.

В глазах Жозефины вспыхнули благосклонные искорки.

— Не уводите далеко вашу подругу, граф. Мне хотелось бы немного побеседовать с ней, — и она отвела взгляд, обратившись к нескольким офицерам, стоявшим рядом.

Серпьери и Арианна проследовали дальше.

— Это Массена, — шепнул граф.

Она посмотрела на высокого, крепкого, импозантного мужчину.

— Человек атаки, — добавил Серпьери, — ничего не понимающий в военной стратегии, но совершенно несокрушимый для врага в самый ответственный момент боя.

Арианне показалось, что Массена в этот момент с интересом рассматривал обширное декольте Жозефины Бонапарт.

— Говорят, он большой любитель женщин и денег, — продолжал Серпьери, — и крадет их повсюду, куда только дотянется.

С дивана в дальнем углу гостиной, на который они присели, был отлично виден весь зал. Серпьери негромко называл имена гостей:

— Вон там, в глубине, в окружении дам, — Бертье, начальник штаба, отлично разбирающийся в географических картах…

— И дьявольский эксперт в вопросах искусства, — съязвила Арианна, глаза ее вспыхнули гневом.

— Увы, — развел руками Серпьери.

Арианна исподтишка рассматривала Бертье. Полная противоположность Массена. Невысокого роста, голова круглая, крупная, движения резкие, почти карикатурные. Рядом с ним стояла красавица герцогиня Висконти, которую Арианна хорошо знала. О ней злословили, будто она влюблена в Бертье. Арианна усмехнулась: да люди просто слепы! Она влюблена в его полномочия, и нельзя назвать ее неправой. Не могла же она влюбиться в Мюрата, уж слишком они похожи. Двум нарциссам будет неуютно рядом друг с другом. Чтобы благоденствовать, им необходимы зрители.

И действительно, Мюрат держался подальше от Жозефины и герцогини Висконти. Он стоял чуть в стороне, в своем роскошном мундире из зеленого бархата, и поигрывал огромной шляпой с плюмажем — высокого роста, сильный, интересный, уверенный в себе мужчина. В миланских салонах о нем ходили легенды как о необычайно смелом, неотразимом воине. Арианна не упускала его из виду. Мюрат подошел к двум дамам и, склонившись к ним, что-то прошептал. Женщины весело рассмеялись. Жозефина тоже повернулась к нему и громко сказала: — Генерал Мюрат, и мне хотелось бы услышать вашу остроту.

Арианна усмехнулась. Конечно, как она и ожидала, Мюрат нашел для себя зрителей. Неподалеку от Мюрата остановился человек среднего роста в очень элегантном, но не роскошном наряде, и жестом попросил генерала прекратить разговор.

— Кто это? — поинтересовалась Арианна.

— Иосиф, брат Наполеона, — ответил Серпьери.

— А почему он сделал знак Мюрату?

— Ах, он просто хорошо его знает. Мюрат не рассказывает приличных анекдотов. Взгляните лучше туда и обратите внимание вон на ту девушку.

— Вижу, ну и что?

— Это Элиза, сестра Наполеона. Смотрит, слушает, а потом все докладывает своей матери Летиции. Мать Наполеона терпеть не может, когда окружающие позволяют себе говорить непристойности.

Арианна представила себе Летицию пожилой синьорой с уложенными на затылке косами, в темном платье, с гордой осанкой и суровым лицом и поделилась с Серпьери своей догадкой.

— Любопытно, что она действительно именно такая, как вы описали. Из всех детей больше всего похож на нее Наполеон.

Корсика — это остров, размышляла Арианна, как и Тремити. Пожалуй, она понимает Летицию. И хотела бы познакомиться с нею.

Из-за дверей, открытых в сад, донеслись веселые возгласы. Кто же это, подумала Арианна, и поднялась, чтобы получше рассмотреть. Выглянув, она увидела пухленькую девушку, игравшую с кем-то в жмурки.

— Это Паолина, — объяснил Серпьери. — Радуется последним дням свободы перед свадьбой. Видите, играет с Ипполитом, только для того чтобы позлить Жозефину. Паолина не любит креолку и называет ее старой развалиной.

Арианна улыбнулась:

— Дерзкая малышка! А где же ее прославленный брат?

— Не беспокойтесь, сейчас найдем. Наполеон не любит бывать в гостиной — скорее всего, он в одной из галерей или разговаривает с кем-нибудь в саду. А вот и он! — встрепенулся Серпьери.

Арианна увидела человека невысокого роста, беседующего с каким-то пожилым мужчиной, очень высоким и тощим. На нем было платье восемнадцатого века, парик и белые чулки.

— Да это же наш Мельци д’Эрил! — обрадовалась Арианна, но тут же принялась с интересом рассматривать Наполеона.

Одет весьма просто: мундир серого цвета, словно ему хотелось быть как можно незаметнее, и даже то, что он разговаривал с Мельци стоя, могло показаться проявлением скромности. Однако обмануться так мог лишь невнимательный зритель. Наполеон отнюдь не старался казаться выше ростом. Более того, он даже слегка сутулился и немного наклонял голову набок, хотя смотрел прямо перед собой. Хитер, подумала Арианна, ведь он вынуждает высокого Мельци д’Эрила еще ниже склониться, чтобы его было слышно.

— Подождем, когда Наполеон закончит разговаривать с Мельци д’Эрилом, и я представлю вас. Но еще раз советую — постарайтесь держаться как можно спокойнее, сдержаннее, а самое главное, не обнаруживайте свой ум и образование. Изобразите вдову, потерявшую мужа, оставшуюся с маленьким ребенком, без средств из-за того, что миланские грабители опустошили один ее дом, а другой даже сожгли. А прольете несколько слезинок, делу не помешает. Таким оружием обычно пользуется Жозефина.

Они подошли ближе, и Мельци д’Эрил, заметив их, приветствовал кивком, а затем, видимо, завершив обсуждение какой-то темы, сказал:

— Простите, генерал, это вдова моего близкого друга графа Венозы, недавно убитого, и я хотел бы узнать, не нуждается ли она в чем-нибудь.

Бонапарт согласно кивнул.

— Арианна, дочь моя, — подойдя к Арианне, д’Эрил поцеловал ее в щеку, — покажитесь! Как поживаете? Сочувствую вашей трагедии… Что я могу сделать для вас?

Наполеон, стоявший неподалеку, услышал его слова и решительно направился к ним.

— А что я могу сделать для столь очаровательной и несчастной синьоры?

Арианна приблизилась к Наполеону:

— Простите за беспокойство… Но я рискнула бы просить у вас всего несколько минут. Я хотела поговорить с вами о двух семейных реликвиях, которые мне очень дороги.

— К вашим услугам, синьора. Вы нисколько не обеспокоите меня. Я здесь для того, чтобы выполнять пожелания миланцев. А мы, дорогой господин д’Эрил, еще увидимся.

— Пройдемте, графиня, в сад, там спокойнее, — предложил Бонапарт.

Он галантно уступил ей дорогу, пропустив справа от себя. Некоторое время они шли молча. Арианна уже не раз бывала во дворце Сербеллони и обратила внимание, что галерея, ведущая на веранду и в сад, заметно преобразилась. Теперь она была обставлена позолоченной и изысканной мебелью в стиле барокко, и даже ковры постелили другие — шелковые персидские и китайские. Все вокруг сверкало яркими красками, создавая ощущение великолепия и роскоши.

У Арианны мелькнула мысль: «Интересно, какой француз топчет сейчас мои ковры?» Кто знает, куда делись ее картины?

Прогуливаясь рядом с Наполеоном, Арианна краешком глаза следила за ним.

Лицо генерала, бледное и худое, показалось ей бесспорно привлекательным.

Он действительно очень небольшого роста, отметила Арианна, наверное, верхом на коне полководец выглядит величественнее.

Не зря же знаменитые художники, как, например, Давид, писали Бонапарта на горячем, вздыбленном скакуне.

Пока Наполеон беседовал с Мельци д’Эрилом, он показался Арианне слегка неуклюжим.

Теперь же она заметила в его лице некоторое высокомерие.

Впрочем, поправила себя Арианна, и все это ей, вероятно, только кажется, уж слишком она взволнована.

Она еще раз внимательно всмотрелась в Наполеона.

Нет, сейчас, когда генерал спокоен, он даже не лишен обаяния.

— Что за трагедия у вас, синьора?

— Когда ваши войска были почти у ворот Милана, убили моего мужа.

— Как? Кто?

— Его и моего родственника, сопровождавшего мужа, избили палками, потом связали им ноги и бросили вниз головой в канал, — она умолкла, борясь с подступившими слезами.

Наполеон взял ее под руку и остановился:

— Кто эти негодяи, скажите мне! Я отдам их под суд.

Арианна увидела, что лицо Бонапарта помрачнело, скулы его напряглись.

Она опустила голову:

— Я не знаю кто. Какие-то миланские фанатики, которые именем революции безрассудно мстили знати. А мой муж, как вы, конечно, знаете, немало сделал для Милана, борясь за терпимость и свободу идей. Граф Веноза был просветителем. Он выступал против крайностей Французской революции. Будь он жив, то стоял бы сейчас рядом с Мельци д’Эрилом.

Наполеон понимающе кивнул.

— Синьора, у вас есть дети? — поинтересовался он.

— Да, у меня сын, ему пять лет. Он был ранен, но теперь ему лучше.

— Что я могу сделать для вас? Вам нужны деньги?

— Нет, генерал, благодарю, я как-нибудь выйду из положения. Я пришла попросить вас вернуть мне две вещи, которые мне особенно дороги. Мой муж собрал большую галерею живописи и скульптур. Его коллекцию у меня отобрали. Я понимаю, Франция сейчас очень нуждается в средствах. Но там были две картины, с которыми мне очень больно было бы расстаться. Два полотна работы Аппиани. Портрет моего мужа, Джулио Венозы, и мой портрет, написанный в годы моей юности на Тремити.

— А вы жили на острове?

— Да, на острове цвета розы и меда, над которым летают тысячи королевских чаек и множество альбатросов. Эти несколько островов архипелага Тремити похожи на корабли, вставшие на якорь посреди моря — такие они, мои острова, крохотные.

— Мой родной остров тоже чуть больше корабля, — сказал Наполеон, задумчиво глядя вдаль. — Мать родила меня под грохот пушек, крики умирающих и стоны порабощенных. И мой отец вручил ей кинжал, чтобы она держала его возле люльки. В детстве я скрывался среди скал и с тоской смотрел, как уходят в море парусники. Корабли приходили и уходили, а я вынужден был оставаться на месте, словно чайка, запутавшаяся в колючках.

— Я тоже потихоньку плакала, когда исчезали парусники. И с радостью встречала их возвращение, мечтая когда-нибудь уплыть на своем собственном судне. Я покинула свой остров, но глухой ночью и на судне контрабандистов.

Они опустились на мраморную скамью. Лицо Наполеона по-мальчишески оживилось.

— Вот как? На судне контрабандистов? Значит, ваша земля тоже изгнала вас. И я, знаете ли, — признался он доверительно, — уплыл на паруснике. Смотрел, как мой остров исчезает в летних сумерках. Трижды возвращался я освобождать его. И в конце концов корсиканцы изгнали меня как француза. Сердце мое переполнялось ненавистью, я жаждал мести, когда видел, как остров, удаляясь, сливается с морем. И я стал смотреть в другую сторону, на запад, на берег Франции, который двигался мне навстречу, необъятный и величественный. Чувства радости и освобождения вытеснили ненависть из моего сердца. Теперь Франция — моя родина. Корсиканцы считали, что отправляют меня в ссылку. Они заблуждались. Ведь я повсюду ощущаю себя как дома. Поэтому Италия — тоже моя родина.

— И я, когда обосновалась на севере, почувствовала себя как дома. Я живу в Милане, и мне хорошо здесь.

— Вы гордая и отважная женщина, — сказал Наполеон, поднимаясь. Он галантно подал Арианне руку, помогая встать. — Вы напоминаете мне мою мать. Именно таковы итальянские женщины. Они прежде всего матери. Мне жаль, что вы в трауре. Вам больше подошел бы белый цвет, моя дорогая островитянка.

Арианна покраснела. Он считает, что ей к лицу его любимый белый цвет, подумала она. Белое платье всегда идет красивым женщинам. Они молча шли рядом. Арианна старалась не смотреть на Наполеона. Она трепетала от волнения. Бонапарт вызывал в ней необъяснимую робость.

Превосходство этого человека не имело ничего общего с другими людьми, которых Арианна встречала прежде, будь то интеллектуалы или аристократы. В воспоминаниях о своей жизни на Корсике Наполеон проявил и столь характерное для итальянцев воображение, и тонкую иронию, и даже поэзию в описании острова. Арианна встречала немало людей, отличавшихся глубоким умом и вкусом, таких как Джулио. Жизнь сталкивала ее также и с дельцами, не знавшими предрассудков и снисхождения, готовыми на все ради успеха в коммерции. Однако встреча с Бонапартом поразила ее до глубины души. К этому великому человеку не подходили обычные мерки. Он не был ни плохим, ни хорошим, ни мягким, ни жестоким. Ее удивило то, что он оказался наделен живым воображением, но в то же время от него веяло леденящей бесчувственностью, словно окружавшие его люди были всего лишь пешками в его игре. Он был во главе государственных переворотов, по его приказу отправлялись на верную смерть тысячи солдат… но его волновали и трогали женские слезы.

Пожалуй, мир еще не знал такого феномена. Характер, манера держаться, интонация, жесты — все в нем отмечено необычностью, невероятностью. Арианне подумалось, что Наполеон ни у кого не может пробудить ни дружеских чувств, ни любви — именно из-за титанической силы своего воздействия. Люди не способны до конца понять его. Они боятся генерала, они восхищаются им, они просят у Бонапарта денег и милостей, которыми он осыпает их, но они не в силах разгадать его замыслов, его побуждений. Наполеона невозможно понять, а значит, невозможно и любить его как обычного человека. Ему суждено абсолютное, беспредельное, немыслимое одиночество. Именно оно и побудило его вступить в противоборство со всем миром. Словно гениальный шахматист, он бросил вызов сразу всем гроссмейстерам земли и твердо намеревался победить в этой партии.

Один против всего человечества.

Эта мысль заставила Арианну содрогнуться.

Прощаясь, Наполеон взглянул прямо в глаза Арианне.

— Обещаю, вам будут возвращены ваши семейные реликвии, — он поклонился, поцеловал ей руку и добавил: — Удачи вам, синьора. Свято храните в душе детство, которое так похоже на мое, и наши с вами морские соленые корни.

— Непременно, генерал.

ИНТЕРМЕЦЦО

Ночью мне приснилась война. Солдаты в наполеоновской форме.

Потом вдруг война в наши дни — какую я видела в детстве Развороченные бомбами дома и между развалин бегущие куда-то люди. Я еще совсем молода, со мной моя маленькая дочка, я бегу вместе со всеми. А потом я уже в каком-то длиннющем составе, который направляется в Германию, и догадываюсь, что меня везут в лагерь смерти. Понимаю, что я в ловушке, хочу вырваться из нее, спасти свою дочь. Девочка плачет, и я стучу кулаками в наглухо закрытые окна. Мои руки уже изранены в кровь, но я ничего не замечаю, кроме дочери. Не могу допустить, чтобы она погибла. И стучу, кричу, кричу без конца.

Я проснулась взволнованная и перепуганная.

Мне казалось, я спала очень долго, но было еще только четыре часа утра. Вспомнился рассказ Виргилии: бегство Арианны, ее отчаянные усилия спасти сына, и я поняла, что существует какая-то необъяснимая связь между тем, что происходило с нею, и моим сновидением, может быть, даже с моей жизнью. В какой-то момент показалось, будто я в бреду: не могу понять, где она, а где я. Мне почудилось, будто рассказ Виргилии приснился мне, а мое сновидение было продолжением ее истории.

Я попробовала стряхнуть с себя пугающие ощущения; встав с постели, прошла в ванную и выпила стакан воды. Но тревога нарастала. Я втянута в какую-то загадочную фантасмагорию. Словно в моем сознании присутствовал еще кто-то. Уж не раздвоение ли это личности? Нет, кажется, пока еще я могу взглянуть на себя со стороны и проанализировать происходящее.

Должно быть, напрасно я стремлюсь каждый вечер выслушивать рассказы Виргилии!

Я чувствовала себя совершенно обессиленной, необходимо было отдохнуть. Я тревожилась из-за дочери. Надо бы принять снотворное и ни о чем не думать. А я, напротив, дала себя вовлечь в историю, которая лишь утомляла и давила на психику. Необходимо кончать со всем этим, освободиться от подобного наваждения.

Зачем я согласилась слушать Виргилию? Чтобы узнать что-либо о дочери. И что же она сообщила? Пока ничего. Совсем ничего. Это же обман! Сумасшедшая старуха рассказывает мне о какой-то женщине, которая жила два столетия тому назад. Какое мне до нее дело?

Я была не на шутку взволнована и рассержена. Достала две таблетки снотворного и приняла их, желая успокоиться, поскорее заснуть и покончить со всем этим наваждением. Ощущение сумбура в мыслях понемногу рассеялось.

Я снова легла в постель, подложив под голову две подушки, и закрыла глаза, но не выключила свет — не хотелось, чтобы в темноте опять возник призрак Арианны или же повторились сцены в поезде смерти.

И снова приснился сон. Я стою на какой-то платформе, мне нужно куда-то ехать, но поезд все не подходит. Я волнуюсь и вдруг вижу в зале ожидания приземистого полного человека в коричневом плаще и с чемоданом того же цвета.

— Сюда должен подойти поезд? — спрашиваю его.

Он не отвечает. Мне почудилось в нем нечто нечеловеческое. Но вот состав подают, и я вхожу в него. Внезапно вспоминаю сон, который видела раньше, и меня охватывает ужас. Я вдруг снова в запломбированном вагоне. Уже собираюсь кричать и стучать в окно, как неожиданно замечаю, что поезд еще стоит и дверь открывается. Выскакиваю на перрон и прямо перед собой вижу того же человека в коричневом плаще и его чемодан рядом. Человек стоит не шелохнувшись. Я счастлива, что спаслась, что смогла выскочить из поезда смерти, и вдруг осознаю — ведь мое спасение зависело от этого странного человека, стоявшего неподвижно, словно каменное изваяние. И кажется, будто он — какое-то неизвестное, но доброе божество. Несусь со всех ног. Я спасена.

Наутро, вспоминая свои сны, я догадалась, что они определенно как-то связаны между собой, но не могла понять, как именно. Особенно поразил меня загадочный незнакомец.

Я распахнула ставни, впустив солнечный свет. Взяла магнитофон, на который записывала накануне ночью рассказ Виргилии, и включила кассету наугад. Услышала отчетливый голос старухи, которая излагала эпизод встречи Арианны с Наполеоном. И вспомнила человека в коричневом плаще, что приснился мне. Наполеон ведь тоже оказался добрым знамением для Арианны. У нее хватило смелости обратиться к нему, и он откликнулся, понял ее. Тут я вдруг вспомнила, что при первой моей встрече с Виргилией на ней тоже было коричневое платье, нечто вроде монашеской рясы. Возможно, она всегда ходит в нем, а меняет лишь большие цветные шали.

Виргилия со смуглой кожей, резкими чертами лица и выступающими скулами напоминала мне божество ацтеков или инков, нечто сверхъестественное.

Боже милостивый, как же все непонятно! Что могло означать мое заточение в поезде, который шел в Гермаиию? Возможно, сон предупреждал, что моя дочь в опасности? По ведь во сне произошло и что-то хорошее.

Прибегнув к глубокому психоанализу, я могла бы истолковать сновидение. Но решила не тратить напрасно время. С тех пор как стала встречаться с Виргилией, я почувствовала, что сновидения несут какие-то послания. Как же понимать этот сон? Я припомнила человека в коричневом плаще, стоявшего на перроне, и от крывшуюся дверь вагона. Это, несомненно, предвестие спасения!

Захотелось поскорее встретиться с Виргилией и попросить ее истолковать сон. К тому же не терпелось услышать продолжение истории Арианны. Теперь я настолько отождествляла себя с этой молодой женщиной, что могла считать ее жизнь поучительной и для себя.

Вечер выдался тихий. Стефано больше не вспоминал о видении старухи на скале и был разговорчивым. Мы подошли к соборной церкви, но Виргилию там не нашли, пересекли первый дворик и вошли во второй. Я была потрясена, просто ошеломлена: Виргилия стояла у парапета, выходящего к морю, и на ней была коричневая ряса. На плечах — коричневая с золотой вышивкой шаль. Старуха не шелохнулась.

Я молча и нерешительно приблизилась к ней. Виргилия по-прежнему стояла недвижно, глядя вдаль.

— Я дважды видела сон, — заговорила я, — будто меня с дочуркой везут в Германию в запломбированном вагоне, в лагерь смерти. Во второй раз, однако, дверь вагона открылась, и мне удалось выбраться из поезда. На перроне стоял незнакомый человек в коричневом плаще, неподвижный, подобно статуе. Прямо-таки наполовину человек, наполовину монумент.

— Ты видела Помощника, — сказала Виргилия, оборачиваясь ко мне. — Тебе нечего опасаться больше за свою дочь, она спасена. Вскоре получишь известие. С ней все в порядке.

Ее слова поразили меня. Я все еще не привыкла к Виргилии и подчас забывала, что она колдунья.

— Откуда вы знаете? Кто сообщил вам об этом?

— Это же ты видела Помощника, не я, — ответила Виргилия. Потом, ни слова не произнеся, закуталась в шаль, села в ивовое кресло и закрыла глаза.

Дрожащей рукой я включила магнитофон.

ВОСЬМАЯ НОЧЬ

РАЗОЧАРОВАНИЕ МАРИО

Для Марио началась напряженная жизнь. Он пригласил к себе Вито Берлинджери из Тревико и попросил послужить ему в роли министра сельского хозяйства. Вито был прирожденным земледельцем. Его родители, мелкие буржуа из Тревико, послали сына учиться в Неаполь, надеясь, что тот сделается офицером или судьей, но Вито разочаровал их. Он занялся экономикой и агрономией — окончил Школу Дженовези, знакомился с нововведениями в земледелии в Тоскане. Вернувшись в свое небольшое имение в Тревико, он принялся экспериментировать. Вывел небывалый сорт твердой пшеницы, урожайность которой была вдвое выше обычной. Придумал особый контейнер, где зерно хорошо проветривалось и дольше сохранялось. Проводил опыты с хлопком и стал выращивать шелковицу для разведения шелковичных червей. Однако все эти начинания не выходили за пределы его имения, так как он располагал весьма ограниченными средствами.

Марио вспоминал Берлинджери всякий раз, когда сталкивался в военных походах с бедствиями крестьян, с их нищетой. Все это и вынуждало его настойчиво приняться за реформы. Вито приехал в Тревико с целой повозкой книг и расположился в небольшом доме рядом с виллой маркизы. Так он познакомил Марио со своими сокровищами: итальянское издание «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера, вышедшее в Лукке, перевод основных философских трудов Локка и Юма, «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, «Уроки коммерции» Дженовези, труд Интьери «О надежном хранении зерна», а также «Рассуждение о самых необходимых способах процветания в сельском хозяйстве» Убальдо Монтелатичи, «Опытный земледелец» Козимо Тринчи, наконец «Книга о монетах» Галиани и многие другие сочинения.

Продумав программу, Марио пригласил к себе на виллу администраторов из Виесте, Пескичи, Вико-Гарганико, Роди, Санни-кардо, Апричены, Лезины и Термоли, самых именитых граждан, должностных лиц, судей и наиболее важных прелатов. Приехали все, хотя бы из любопытства посмотреть на молодого генерала, полевого адъютанта кардинала Руффо, победителя республиканцев.

Марио вел себя чрезвычайно дипломатично, однако совершенно определенно заявил им, что Армия святой веры поможет всем, кто сражался под ее знаменами.

— Народ, который пошел за нами и проливал свою кровь, ждет, что его жизнь улучшится, если все делать так, как учили нас наши выдающиеся профессора Дженовези и Галиани, — добавил он, — а для этого нужно активно обучать людей лучшим, передовым технологиям в земледелии, промышленности и торговле.

Марио предлагал сотрудничество ради достижения успехов на всех землях Апулии. Он заявил, что готов финансировать строительство дороги на побережье от Термоли до Роди через Торре ди Милето, включая ту полоску земли, что отделяет Адриатическое море от озера Варано. Приходских священников он просил открыть школы для детей, также обещая им свою помощь. В свою очередь, Вито рассказал о современных возможностях земледелия и обещал предоставить книги и свои знания всем, кто захочет ими воспользоваться. К концу собрания присутствующих переполняли волнение и энтузиазм. Все завершилось торжественным обедом, в котором участвовала и маркиза.

Когда гости разъехались, Марио и маркиза устроились в креслах-качалках у колоннады. Это место располагало к отдыху. Огромный сад, который раскинулся перед ними, плавно спускался к морю, отливавшему голубизной. На горизонте блестели, словно жемчужины, острова Тремити. Маркиза Изабелла чувствовала, что счастлива. Она с гордостью смотрела на своего сына — такого интересного, сильного, умного… Конечно же, он по праву занимал важную должность в Управлении феодальными владениями и делами. Да; сын очень похож на нее, разве что Марио не так упрям. Мужчине легче добиваться поставленных целей. А ей-то приходилось чуть не силой принуждать своих служащих делать то, что нужно, в приказном тоне требовать с них, доходя порой до жестокости, а иной раз пуская в ход женское обаяние. Скольких тревог, скольких слез ей все это стоило! Но результат очевиден.

— Знаешь, мама, на войне я понял, почему народ был на нашей стороне, почему выступил против республиканцев, — сказал Марио. — Потому что республиканцы, якобинцы, используя реформы и устанавливая драконовские законы, украли у простых людей земли, которые должны были принадлежать им. Армия святой веры создавалась из крестьян, сражавшихся против новых хозяев, которые были хуже прежних — еще более безалаберные, жадные и невежественные. В результате реформ короля появился класс земельных собственников, которые по сути не имели к земле никакого отношения. Арендаторы, администраторы, сборщики налогов, экспортеры, коммерсанты, чиновники, офицеры — вся эта публика приобретала наделы только для того, чтобы иметь право сказать: «Я тоже дворянин». Но при этом они никогда не вкладывали ни единого дуката в развитие земледелия. Фердинанд IV пытался поднять урожайность, отчуждая церковные земли и отдавая их бедным крестьянам. Здесь, в Апулии, у короля, вы хорошо знаете, мама, было много земель, и он их все поделил между неимущими крестьянами. И что получилось? Все добропорядочные горожане хитростью, с помощью новых законов, адвокатов сумели завладеть ими. С другой стороны, что может сделать земледелец, получивший пять соток, не имея ни дома, ни скотины, ни инвентаря, ни семян, ни капитала? Ничего. Через два года он будет доведен до нищеты, и лавочники, чиновники приобретут у него эту землю за бесценок. Все королевство сегодня стало беднее, чем было до реформы Фердинанда. А причина все та же — земля принадлежит не тем, кто трудится на ней.

— Да, ты прав, — согласилась маркиза. — Я тоже видела этих владельцев — ни на что не способных горожан, которые даже ни разу не побывали в своих владениях или, самое большее, — ездили туда поохотиться. А что ты собираешься делать?

— Я считаю, что делить так землю неверно. Более того, важно держать ее собранной воедино. Я долго думал об этом, советовался с профессорами экономики в университете. Нужно создавать крупные земледельческие хозяйства с капиталом, который позволил бы строить дороги, орошать поля, создавать плантации, позволил бы хорошо подготовить все необходимое для сбора урожая, его хранения, перевозки, продажи. В одиночку крестьянин никогда не сможет сделать всего этого. Но если эти крупные земледельческие хозяйства поделить на участки и давать их в аренду крестьянам, с тем чтобы осенью получать от них половину выращенного продукта — испольщину, то польза очевидна. Такая система давно и успешно применяется в Тоскане и приносит хорошие результаты, она выгодна и крестьянам, и владельцам угодий. Земледелец заинтересован в работе и получении хорошего урожая. Кроме того, он улучшает земельный фонд, украшает свой дом, разводит огород, сажает фруктовые деревья, держит кур, кроликов, коз. И всем этим он уже не должен ни с кем делиться — это остается в его собственности.

— А корпорации, гражданские порядки?

— Я думаю, что коммуны необходимо усилить. Республиканцы и французы допустили ошибку, ослабив их. Я всеми силами постараюсь укрепить их. Наши края очень многолюдные. У коммуны есть земли, которые она периодически делит между бедными крестьянами. По-моему, так и следует продолжать. А еще помогу администрации заняться ирригацией, чтобы сделать общинные земли более плодородными. Важно, чтобы на них не наложили лапу адвокаты, мародеры, муниципальные грабители, да и просто воры.

Маркиза слушала сына, задумавшись, и вдруг спросила:

— Ты считаешь, что у меня отсталые взгляды, что я принадлежу к прошлому веку?

— Почему ты так говоришь, мама?

— Я подумала о решении, которое заставила тебя принять.

— Ты имеешь в виду мой брак?

— Да. Теперь-то я понимаю, что плохо рассчитала. Ошиблась.

— Сейчас время таких серьезных и быстрых перемен, что никто не может предвидеть, что будет.

— Да, я ошиблась, очень ошиблась. Я полагала, что дружба с королевой и более тесные связи с Австрией станут нашим спасением, и постаралась уговорить тебя жениться на Граффенберг. Теперь же мне совершенно ясно, что королева просто глупа. Она вернулась на трон по воле кардинала и недовольных оккупацией крестьян. Да, так получилось. Король, королева, двор снова воспрянули благодаря вашим усилиям, но даже не поняли этого. Даже не осознали, что же произошло! Представляю, как поживает сейчас Мария Луиза. Каждый день меняет туалеты, без устали танцует… А как же еще может жить придворная дама?.. Мария Луиза выросла при дворе, фрейлиной была ее мать. Конечно же, она не представляет себе другой жизни. И я, идиотка, выбрала для тебя такую женщину… — Марио промолчал. — Скажи, сможешь ли простить меня когда-нибудь? Теперь я убеждена, это неподходящая для тебя жена. Она никогда не была близка тебе и совсем тебя не понимала. Даже ребенка родить не смогла. Уж лучше бы победили французы! Тогда у нас по крайней мере был бы узаконен развод и ты смог бы жениться на другой девушке…

* * *

Несколько месяцев Марио и Вито изучали планы земельных участков, собираясь создать земледельческие хозяйства для развития испольщины. На реках Биферно и Форторе Марио задумал также построить две современные водяные мельницы, проекты которых предложили инженеры из Фоджи. Если проложить сеть каналов, то воду из них можно будет использовать для орошения, а пока предстояло вырыть колодцы. Вито приготовил карты земельных наделов, где лучше всего было бы выращивать коноплю, лен, хлопок, и уехал во Флоренцию.

Он собирался встретиться там с тосканскими и ломбардскими специалистами, чтобы уговорить их приехать в Апулию для обследования почв. Он захватил с собой письмо Марио, который предлагал ученым мужам свое гостеприимство и солидное вознаграждение.

А сам Марио вернулся в Термоли. Он был убежден, что этот город — стратегически важный пункт для торговли и с севером — с Анконой, Венецией, даже с Триестом, — и с югом — с Бриндизи, Бари и Таранто. Конечно, Термоли не мог соперничать с крупными международными центрами торговли, потому что здесь не было большой природной бухты. Тем не менее порт вполне мог обеспечить перевозки грузов по Адриатическому морю. Необходимо лишь расширить его. И прежде всего необходимо построить новый внешний мол. Еще отец маркиза заказывал чертежи, и они хранятся где-то в родном доме в Термоли.

Марио решил заново обследовать порт, изучить чертежи и заказать, если понадобится, новые, более точные. К тому же в Термоли он увидится с Элеонорой. Она вполне приспособилась к новой жизни. Из ее писем он знал, что она восстановила связь с родителями, которые уже считали ее погибшей и были счастливы получить весточку от дочери. Она писала, что собирается съездить в Бари, но откладывает поездку, дожидаясь встречи с Марио. Письма Элеоноры были незамысловатыми, очень житейскими и чем-то похожими на детские. Трудно было поверить, что их пишет пышнотелая женщина с фигурой Юноны и бешеным сексуальным темпераментом, ведущая столь странный образ жизни. Марио поймал себя на мысли, что у него, должно быть, сложилось неверное представление о ней — одна лишь чувственность и секс. На самом деле это мужчины втянули Элеонору в игру своих желаний, своей похоти Сложись жизнь иначе, эта простодушная пышнотелая красотка вышла бы замуж в шестнадцать лет, родила бы пятерых или шестерых детей и сейчас была бы дородной матроной, уравновешенной, довольной собой и собственной семьей.

Но едва подумав об этом, Марио тотчас вспомнил, какой увидел Элеонору в первый раз.

* * *

Он приехал в замок, где она теперь жила, около полудня, никого не предупредив. Дверь ему открыла служанка:

— О, маркиз, прошу извинить, мы не ждали вас. Сейчас доложу синьорине.

Через несколько мгновений в дверях появилась чуть запыхавшаяся Элеонора.

— Марио! Наконец-то приехал! — воскликнула она с широкой улыбкой и бросилась к нему в объятия.

Марио поцеловал ее в губы, а она непринужденно, будто действия ее были вполне естественны и невинны, даже обыденны, скользнула рукой вдоль его спины, потом передвинулась к ширинке и стала поглаживать ее, продолжая страстно целовать в губы. Марио почувствовал, что внезапно вновь окунулся в ту же чувственную атмосферу, как и много дней назад. Вообще-то он собирался поделиться с ней своими достижениями, но теперь без лишних слов просто запер на ключ дверь в комнату. Они устроились рядышком на диване. Марио приподнял широчайшие юбки из легкой хлопчатобумажной ткани, прикрывавшие толстые ляжки Элеоноры.

— Подожди, — прошептала она и быстрым движением что-то стянула с себя, а потом так же проворно помогла освободиться от брюк ему.

Элеонора заняла позицию сверху. Ее широчайшая юбка накрыла его. Марио осторожно вошел в нее. Элеонора распустила шнуровку лифа и высвободила груди. Марио нравилось заниматься с ней любовью именно в таком положении. Его пьянили и эти взлетающие, словно огромные опахала, юбки, и эти обширные груди, колыхавшиеся перед глазами. Впиваясь в них губами, он погружался в них, едва дыша, окунался, словно в источник невероятно сладостной жизни.

После долгих любовных утех Марио повез Элеонору в город. Они вместе побывали в порту, где он крайне придирчиво осмотрел мол, обсуждая с подрядчиком самые срочные работы. Элеонора получила платья, заказанные во время прежнего недолгого посещения Фоджи, и приобрела другие. В темном облегающем наряде она казалась стройнее и выглядела очень элегантной.

Женщина гордо расправила плечи и высоко держала голову. Она нисколько не скрывала свою радость от того, что их видят вместе.

На вечер Марио назначил встречу с мэром и некоторыми знатными горожанами. Он тщательно обдумал свою идею: учредить паевое общество для расширения порта. Сам он готов оплатить половину расходов на строительство. Необходимо также заключить соглашение с перевозчиками и с близлежащими портами. А для этого необходимо будет выйти на министра морских сообщений. Впрочем, о деталях Марио пока умолчал, поделился с участниками встречи лишь общими соображениями.

Следующим утром Марио с Элеонорой отправились в Роди-Гарганико, где также нужно было основательно отремонтировать порт. После обеда они оказались в долине между горами Стриццо и Элио.

— Вон там, наверху, особняк моих родителей, его построил мой отец, — объяснил Марио, указывая на виллу маркизы. — А я живу в доме поменьше. Смотри, там, в долине, мой «Парусник».

Элеонора с изумлением рассматривала большую виллу.

— Какая огромная! — восхитилась она — Черт побери, сколько же там комнат? А почему ты не живешь в ней?

— Моя жена хотела иметь свое, отдельное жилище, и для нее я перестроил охотничий домик. Но Мария Луиза очень редко посещала наши края, так что даже ни разу не видела новый дом.

— Но он тоже в чудесном месте. Со всех сторон море… «Парусник» и впрямь подходящее название для такого дома.

— Это лагуна озера Лезина, а дальше, за дюной — Адриатическое море. Справа озеро Варано, вода в нем тоже солоноватая. Я думаю построить дорогу вдоль берега. Короткую, без спусков и подъемов. По ней можно будет доставлять рыбу.

— Знаешь, меня удивляет, что ты, дворянин, военный, даже полководец, говоришь о дорогах, портах, земледелии, зерне, оливках, рыбе, будто ты — коммерсант.

— А разве твои друзья якобинцы не говорили, что счастье народа зависит от развития ремесел и экономики?

— Да, но якобинцы больше интересовались борьбой с несправедливостью, с неправедными законами, гордились твердыми принципами, понимаешь? Ты же занимаешься практическими делами, как земледелец или коммерсант. Оливками интересуешься не меньше, чем людьми.

— И это правильно. Я вижу в материальных предметах, продуктах природы, растениях ценности, которые необходимо культивировать, выращивать, оберегать и использовать как можно лучше, чтобы увеличить их производство. Видишь эти оливки?

— Вижу, их очень много.

— Думаю, их могло бы вырасти в десять раз больше. Здесь много дождей, почва плодородная, не такая, как на юге, где земля выжжена и пустынна. Оливы тут хорошо плодоносят. Но прессов для выжимки оливкового масла поблизости нет, порты погрузки находятся далеко… Будь у нас тут рядом прессы и склады, можно было бы отправлять оливковое масло из наших портов, и это обеспечило бы процветание всему краю.

— Видишь, какой у тебя коммерческий склад ума!

— Я еще только осваиваю азы коммерции. Знала бы ты, как трудно дворянину учиться столь простым вещам, подобному образу мышления. Но если надеешься разбогатеть и, самое главное, хочешь, чтобы и другие стали богатыми, нужно рассуждать именно в таком направлении.

— Как твоя мать?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что мне кажется, кое-чему научила тебя она. Говорят, она очень богата и из всего извлекает пользу.

— Да, такому подходу научила меня она. Или, вернее, я начинаю понемногу понимать, как она мыслит и действует. У моей матери экономический склад ума. Но, к сожалению, на нее давят предрассудки ее века. Она стыдится собственной коммерческой и финансовой деятельности. А я понял, что ей нечего стыдиться. Напротив, нужно гордиться своим умом. Придворные, судьи, генералы, священники не создают богатства. Она же творит его.

— Где ты всему этому научился?

— В Неаполитанском университете, читая книги Галиани, Дженовезе. А также Адама Смита. Кое-чему научился у Вито, моего друга, который нравится тебе и ухаживает за тобой.

— И к которому ты ревнуешь?

— Да, ревную, потому что ты готова юркнуть в постель к первому же попавшемуся мужчине.

— Ты и в самом деле так думаешь?

— Да. Уверен, ты не имеешь ни малейшего представления о том, что такое верность.

Слегка смутившись, Элеонора заметила:

— Мы отошли от темы.

— Что ж, вернемся к ней. Вито многому научил меня. Он всерьез занимается земледелием. Я же поначалу пошел по той дорожке, что и все дворяне Европы: выбрал военную карьеру. Так что вместе со священниками и королями жил за чужой счет.

— Но то же самое говорят и якобинцы! Дворяне — это класс, который вместе с духовенством эксплуатирует народ!

— Совершенно верно. Беда лишь в том, что твои друзья-якобинцы мало чем отличаются от дворянства. Их подход к жизни не коммерческий, не промышленный, и они волей-неволей эксплуатируют народ. Вот потому-то простые люди и восстали, объединившись в Армию святой веры.

— И ты хочешь сказать, что эта твоя Армия подобна Французской революции, а кардинал Руффо — второй Робеспьер?

— Иногда противоположности сходятся. Я точно знаю, что люди пошли за Руффо лишь потому, что хотели обрести справедливость и благополучие. Народ поверил ему, полагая, что король на его стороне и выступает против угнетателей.

— И что же, когда будут уничтожены все угнетатели, придет свобода?

— Нет, Элеонора, это опасное заблуждение! Сколько ни убивай правителей и богачей, всегда придет кто-то другой, чтобы занять их место. Знаю, некоторые люди верят, будто, уничтожив власть, можно создать общество равных. Я имею в виду Бабефа[69]. Но революция показала, что власть возрождается. Знаешь, что требовали калабрийцы в Баньяре? «Хотим Руффо королем. Хватит с нас Фердинанда, долой бурбонских ворюг!» В другое время Руффо вполне мог бы взойти на трон, основать династию. Достаточно посулить людям свободу, чтобы приобрести власть. Но сама по себе власть не производит богатство. Богатство рождается только из капитала, в труде, в практической деятельности, благодаря точному экономическому расчету. Будущее принадлежит не военным, не королям, не якобинцам. Будущее за теми, кто заставляет плодоносить землю, кто развивает промышленность, кто кормит людей.

— Ох, какой же ты пылкий оратор! Но взгляни, что это?

На высоченной скале раскинулся город с величественными светлыми зданиями, сверкавшими на солнце.

— Это Роди-Гарганико, — объяснил Марио. — Там дом моих предков.

— Поразительно! — восхитилась Элеонора. — Великолепный вид!

Когда они подъехали к большому дворцу Россоманни, Элеонора изумилась:

— Да сколько же у вас дворцов?

— Слишком много, — ответил Марио. — Я хотел бы продать те, что пустуют. Мне нужны деньги. Увы, продать их некому. По-настоящему богатых людей в этих краях нет. Нужно развивать здесь экономику. Знаешь, Элеонора, разницу между богатством и властью? Хочешь быть богатым — необходимо, чтобы тебя окружали богатые. А власть, напротив, не терпит рядом никакой другой власти, кроме своей собственной.

Элеонора смущенно взглянула на Марио. Похоже, он наслаждался, с головой окунувшись в общественные дела. И всего за несколько Месяцев он добился огромных успехов. Ему было хорошо с Элеонорой в Термоли. Они встречались каждые две недели. То он приезжал к ней, то она к нему туда, где он работал.

Однажды спокойным зимним днем они отправились морем в Виесте, останавливались в Торре ди Милето, в Роди, в Пескачи. С борта корабля любовались чудесными видами побережья у Манакоре, утесом Парадизо, островом Бьянка. Страстно, будто впервые, предавались любви в Фодже, в Роди, Виесте. То, что они не жили вместе, а лишь виделись время от времени, Марио считал лучшим вариантом.

Да, ему было хорошо с Элеонорой. В Термоли она выступала в роли хозяйки дома. Все здесь было в порядке, все обставлено с большим вкусом — очевидно, Элеонора получила неплохое воспитание. Она умело вела хозяйство, могла принять гостей. Держалась спокойно и скромно. Однако Марио нуждался прежде всего в сексуальном удовлетворении, а оно, полагал он, возможно, только если время от времени несколько отдаляться друг от друга. Жили бы они постоянно вместе, каждое утром просыпались в одной постели, проводили рядом целые сутки — желание в конце концов улетучилось бы. Или ослабело бы. Чтобы оно росло, необходимо некоторое воздержание. Так что неделя-другая, пока они жили без любовных утех, — это нечто вроде поста, вслед за которым они два или три дня насыщались непрерывными безумствами, словно переживали медовый месяц.

Марио был убежден, что и Элеонору устраивала такая жизнь: она могла видеться со своими родными, путешествовать, а потом проводить с ним такие чудесные, такие бурные любовные встречи. Но одно ее замечание поколебало это убеждение.

— Мне хочется подольше быть с тобой, — сказала Элеонора, — столько времени, пока не устану. Хочу испытать полное пресыщение.

— А я его уже испытываю, — ответил Марио. — Я уезжаю или ты на время покидаешь меня, когда я уже пресыщен нашей встречей. Останься мы вместе надолго — думаю, ты немного надоела бы мне, но этого я уж точно не хочу.

— Мне же, напротив, очень хотелось бы совсем не расставаться с тобой, проводить вместе многие, многие месяцы, пока не смогу сказать наконец: с меня хватит.

— Тебе хотелось бы совсем не расставаться со мной?

— Конечно. Сказать правду? Я хотела бы всегда жить с тобой.

— Быть моей женой?

— Нет. Но постоянно жить вместе, радоваться общению с тобой. Если бы я жила в твоем доме в Торре ди Милето, я могла бы насытиться этим.

Марио смутился. Чего хотела Элеонора? Что предлагала? Думала как-то оформить их отношения, объявить всем об их связи, занять место жены? Или же это было естественное женское стремление подольше побыть рядом с любимым мужчиной, получать радость от постоянной близости с ним? Он понял вдруг, что не в силах ответить на такие вопросы.

— Знаешь, — продолжала Элеонора, — вчера мы были тут втроем. Я, моя кузина София, из Фоджи, и ее подруга молодая графиня Сторнара. Мы говорили о замужестве и пришли к выводу, что нам уже пора выходить замуж. Пока революция и война не завершились, люди не стремятся создавать семью, они довольствуются мимолетными связями. В такие времена брак выходит из моды. Теперь же, напротив, он снова приобретает значение. И женщине уже нельзя разгуливать одной. Рядом должен быть мужчина, муж. Странно, не правда ли? Я никогда не думала о замужестве. Мои родители подумывали, а я нет. Теперь же начинаю понимать, что они были правы.

— Ты хотела бы выйти замуж?

— Я вышла бы за тебя, если бы ты мог жениться на мне. Но ты женат, и жена твоя не отпустит тебя. Да и разводы в Неаполе теперь уже не разрешают.

— Элеонора, я никогда в жизни не был так счастлив, как с тобой. Но заключить брак мы действительно не можем. И, стало быть, ты имеешь полное право искать себе мужа.

Странно, но мысль, что Элеонора может выйти замуж, не беспокоила его, не вызывала ревности. Он не связывал брак с сексом.

В его понимании муж нужен ей был только для удобства. Конечно, она спала бы с ним, но не как с любовником. Марио попробовал представить себе, что Вито Берлинджери женится на Элеоноре. Нет, даже Вито не вызывал бы у него ревности.

— О чем задумался?

— Думаю о том, что стал бы ревновать тебя, найди ты себе любовника, но не стану ревновать к мужу.

— Потому что в твоем представлении брак лишен секса. Ты видишь во мне только возможность удовлетворить половое влечение. А я всего лишь жертва, которую ты вырвал из рук насильников. Жертва войны. Тебя возбуждает такая мысль. Ты завоеватель, победитель, и я — твоя награда. И ты не хочешь, чтобы кто-то забрал ее у тебя.

Марио поразили слова Элеоноры. Все и в самом деле было именно так. Она совершенно права.

— Выходит, — сказал он, — Роккаромано, Миммо, Скипани — это поверженные мною враги, от которых я увел тебя.

Он невольно вспомнил, какую ярость они у него вызывали. В своих эротических фантазиях он обычно представлял Элеонору отдающейся этим людям, участвующей в их оргиях. Он гордился тем, что завладел ею единолично. Занимаясь с ней любовью, он постоянно переживал борьбу, победу, триумф над поверженным врагом, над прежними ее любовниками. Эта мысль возбуждала, но он старался скрыть ее.

— Тебе льстит, что ты стала наградой победителя?

— Иногда, когда думаю обо всех сражавшихся из-за меня. Любая женщина хочет, чтобы мужчина завоевывал ее. Иногда мне кажется даже, будто вы и войну затеяли из-за меня, как произошло такое много лет назад из-за Елены Троянской. Разве не забавно?

Вот так Марио узнал, что Элеонора недовольна своим положением. Она мечтала поселиться в замке в Термоли или, еще лучше, в его доме в Торре ди Милето. А маркиз не хотел ни того ни другого. В то же время он понимал, что Элеонора не удовлетворена своей жизнью и скучает.

* * *

Марио медленно поднимался по широкой лестнице палаццо Россоманни в Неаполе. Он с горечью смотрел вокруг, сердце его сжималось при виде обветшалости и запущенности дворца. Приехав в Апулию, он передал жене сто тысяч дукатов, чтобы она не нуждалась в деньгах, а также для того, чтобы привела в порядок палаццо Россоманни, восстановив его прежнее великолепие и величие. Но Мария Луиза нашла его деньгам иное применение. Она велела реставрировать замок Граффенберг в Австрии, выкупила по закладным собственные земли, обновила свой гардероб. От внушительной суммы, которую Марио передал ей, вскоре не осталось и следа. И что же, она вызвала мужа, чтобы требовать еще денег? Да, не исключено.

После отъезда леди Гамильтон жена Марио еще больше сблизилась с королевой. Ей уже исполнилось двадцать пять лет, но старая королева по-прежнему относилась к ней как к ребенку. Мария Каролина любила детей. У нее самой было одиннадцать отпрысков, и она была рада им. Наверное, ее материнское чувство коснулось и этой светловолосой женщины, такой же австриячки, как она сама, говорившей на родном языке королевы. Из писем жены Марио знал, что королева доверяла ей даже свои сердечные тайны.

Марио нетрудно было представить, как королева допытывается у его жены, почему же молодого и интересного генерала Россоманни не видно при дворе. И та отвечает туманно, дескать, он занят реформами в своих владениях. У королевы неважная память, поэтому через несколько дней она повторяет свой вопрос. На самом-то деле у Марии Луизы нет ни малейшего желания видеть его рядом. Она стала любовницей Спечале, начальника полиции, всемогущего «инквизитора», которому король поручил избавиться от всех якобинцев и республиканцев. Говорили, будто он жестокий, безжалостный судья, тиран, но с любовницей он держался как утонченный, изысканный аристократ. Он произвел на нее впечатление человека весьма решительного и властного. Именно Спечале сказал ей, что кардинал Руффо, в сущности, находился в сговоре с республиканцами. Мария Луиза с ужасом узнала о заговоре с целью изгнать короля Фердинанда и посадить на трон Фабрицио Руффо. Спечале намекнул также, что каким бы достойным воином ни был Марио, политик он никудышный — полностью скомпрометировал себя сотрудничеством с кардиналом, так что ее мужу лучше не появляться при дворе. Из этого Мария Луиза заключила, что и для нее, и для Марио будет гораздо лучше, если маркиз останется в Апулии, а она — в Неаполе, с королевой. Отношения со Спечале не доставляли ей сексуального удовлетворения, но обеспечивали уверенность в положении при дворе. К сожалению, Спечале был небогат или притворялся из скупости, а Мария Луиза привыкла жить на широкую ногу.

Вероятно, рассуждал Марио, деньги, которые он прислал жене, она решила перевести в Австрию. Это обеспечивало ей возможность вернуться на родину, если дела в Неаполе пойдут плохо. Но с какой целью она заставила приехать в Неаполь Марио? Что ей от него надо?..

Марио не хотел ехать. Воспоминания о войне, о предательстве тревожили его. Он предпочел бы оставаться в Апулии еще несколько месяцев, может быть, даже год. Но Мария Луиза умела добиваться своего. Не без ее участия королева нашла время написать маркизу Россоманни теплое письмо, в котором благодарила за совершенные подвиги и настойчиво приглашала ко двору. Пришлось ответить, что он охотно явится дабы выразить искреннее почтение своей королеве. Отправляясь в путь, он решил отвезти Элеонору в Неаполь, к ее родителям. Было бы глупо не воспользоваться тем, что любовник его жены — начальник полиции. Он обратится к Марии Луизе, если у Элеоноры возникнут какие-нибудь трудности.

На этом месте Марио отвлекся от своих размышлений, поскольку в гостиную наконец вошла его жена. У Марии Луизы была прежняя надменная осанка, хотя внешне она излучала благожелательность.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — приветствовала графиня мужа, протягивая ему руку, усыпанную сверкающими бриллиантами.

Марио галантно поцеловал супругу:

— Рад видеть тебя, Мария Луиза.

Однако вместо предполагавшегося вежливого обмена новостями разговор сразу же принял крайне неприятный оборот.

— Ты не мог не понимать, — заявила Мария Луиза, — что находишься в опасности. Если бы Спечале не скрыл доказательства заговора кардинала, тебя могли посадить в тюрьму.

— Зачем же ты вызвала меня в Неаполь?

— Таково было желание ее величества. Нужно положить конец ходившим при дворе слухам, опасным для тебя. Эта женщина… как ее зовут… ах да, Элеонора… она же якобинка, была любовницей Скипани. А ты увез ее в Термоли!

— Мария Луиза, я не касаюсь твоих отношений со Спечале. Пожалуйста, и ты не вмешивайся в мои дела.

— Но я сообщаю все это только для твоего же блага. Это опасно, неужели не понимаешь? Спечале сказал…

И тут Марио окончательно понял, что не сможет жить с женой в Неаполе. Он все время будет ощущать на затылке дыхание Спечале. За ним постоянно будут шпионить. Он неизменно будет чувствовать себя в опасности, во власти их обоих.

— Благодарю, что спасла меня от виселицы, что продолжаешь защищать с легкой руки Спечале, — сказал он, намереваясь закончить разговор, — но скажи, пожалуйста, Мария Луиза, чем могу отблагодарить тебя, когда твоею милостью покину Неаполь?

После долго хождения вокруг да около жена назвала цифру. Сумма оказалась огромной. Марио поторговался, предложил четвертую часть. Договорились о пятидесяти тысячах дукатов в год, выплачиваемых долями ежемесячно. Выбора у него не было. За свободу приходилось платить. Но это означало, что придется отложить хозяйственные проекты, которые он задумал.

* * *

Расставшись с Марией Луизой, Марио поспешил к Элеоноре, которая остановилась у своих родителей. Он собирался предложить ей уехать вместе с ним. Но его ожидал совершенно неожиданный, очень холодный прием. — Ты был очень занят? — ехидно поинтересовалась Элеонора.

— Да, переговоры с Марией Луизой были долгими.

— И сколько же она вытянула из тебя на этот раз? — она по-прежнему избегала его взгляда.

Марио была непонятна ее враждебность. Элеонора ревновала? Вообразила, будто он занимался любовью со своей женой? Нет, не в этом дело. Ей очень хотелось бы добиться превосходства над его женой, открыто появляться с ним в обществе, чтобы получить то же удовольствие, какое испытывал он, вспоминая свою победу над ее любовниками. Когда один человек стремится навредить другому, никакой разумный компромисс невозможен.

— Я не могу жить в Неаполе, — твердо заявил он, — и возвращаюсь в Апулию. Там все мои дела и планы, которые я хочу непременно осуществить. Хочешь, поедем со мной, буду счастлив.

Элеонора решила расставить все точки над i.

— А где мы будем жить?

— Как обычно. Ты в Термоли, а я… видно будет.

— Послушай, Марио, — отчеканила она, пристально глядя на него, — пришло время, когда ты должен сделать выбор. Я готова вернуться в Термоли, но только при условии, что ты будешь постоянно жить со мной. Или поедем к тебе домой. Ты говорил, будто выделил жене огромные деньги. Значит, она больше не потревожит тебя, чтобы не потерять такое богатство. А кроме того, ты ведь у себя дома, в собственных владениях, и можешь делать все, что заблагорассудится.

Марио смутился.

— Я не уверен, — признался он, — сможем ли мы счастливо жить вместе.

— Тогда поезжай один. Чтобы понять, сможем ли мы жить друг без друга, надо попробовать.

Он хотел объяснить, что, постоянно находясь рядом с ней, он рискует. Он может лишиться расположения короля и королевы. Его могут даже обвинить в заговоре. Но Марио промолчал. Мало проявлять отвагу на войне, нужно быть смелым и в мирные дни, решил он.

— Элеонора, всему свое время, — сказал он, — не надо торопить события.

— Тебе кажется, ты был недостаточно осторожен? Чего же ты ждешь? В любом случае я жду тебя, жду твоего решения. Поезжай пока один, и если позовешь, я сразу же примчусь. Я ведь не прошу тебя называть меня своей женой. Я не боюсь остаться твоей любовницей. Но ты должен решить, как мы будем жить дальше.

Его удивила такая настойчивость. Она всегда казалась ему сговорчивой женщиной. Разве не свидетельствовали об этом ее бесчисленные любовники, таскавшие ее из постели в постель? Так отчего вдруг она стала столь упрямой? Это влияние родителей или подруг? А может, она встретила какого-нибудь прежнего любовника, который отговорил ее от возвращения в Апулию? Или просто сама захотела остаться в Неаполе? Так или иначе, Марио должен был сделать выбор.

В глубине души он понимал, что любое решение, какое бы он ни принял, будет неверным. Марио вспомнил, как несколько месяцев назад, весной, они вместе уезжали отсюда. Представил ее обнаженной, разгоряченной, доступной. Он желал ее. Что он будет делать один в пустом доме в Торре ди Милето? Элеонора стала как бы неотъемлемой частью его проектов. Одному ему не хватит сил завершить их. Уж лучше тогда остаться в Неаполе с женой. Он представил себе и такой вариант.

А если не уезжать? Если все бросить, остаться в Неаполе рядом с Элеонорой, не беспокоить свою жену, тогда и она не захочет его тревожить. Может, так будет лучше всего?

— О чем задумался?

— А что, если остаться в Неаполе и отказаться от всех своих планов? С женой я договорился. Тебе здесь хорошо.

— Изумительно! Просто прекрасно! Что ж, оставайся в Неаполе! Брось Апулию, она так далеко отсюда. Сейчас прежняя жизнь возвращается в этот великолепный город, — Элеонора замолчала, потом взглянула на него и добавила: — Конечно, тебе дороги твои планы, они важны для тебя.

— Ты полагаешь, важны, Элеонора?

— Да, думаю, важны. Честно скажу, я предпочла бы остаться с тобой в Неаполе. Однако я знаю, что потом ты станешь сожалеть и винить себя, что не осуществил всего задуманного. Решай сам, Марио. Скажешь «останемся» — останусь. Скажешь «поедем» — поеду. Скажешь «пришлю за тобой» — подожду приглашения и приеду.

— Я решил, — сказал Марио. — Едем вместе. Будешь жить на вилле в Торре ди Милето, ты нужна мне.

Вот так и получилось, что Элеонора расположилась на вилле, которая предназначалась Марии Луизе. Марио представил ее маркизе, которая встретила синьорину с холодной любезностью. А Элеонора прямо-таки сияла. Она распорядилась кое-что перестроить на вилле, купила новую мебель, полностью сменила свой гардероб.

Теперь они с Марио уже повсюду бывали вместе. Элеонора не упускала случая показать всем, что она настоящая жена маркиза.

Накануне они весь вечер занимались любовью. Марио казалось, что к нему вновь вернулось такое же ошеломление, такое же возбуждение и прежний восторг, что он пережил в первые дни близости с Элеонорой. Ее тело представлялось ему прекраснейшим творением природы, и он был счастлив от сознания, что может владеть этой неповторимой красотой. Обладая ею, сливаясь с нею в единое целое, он чувствовал себя счастливейшим из смертных. Однако сегодня утром у него не возникло больше никакого желания. Он прижался к ней, и она отдалась ему, как всегда, словно совершала какое-то будничное дело и начинать день именно так было в порядке вещей.

Но что-то уже изменилось. Конечно, захоти он, то усилием воли мог бы вновь вызвать оргазм. Только он не понимал, почему непременно должен его вызывать. Элеонора еще не совсем проснулась. Обычно он будил ее своими любовными ласками. А сейчас отодвинулся. Она улыбнулась ему и закрыла глаза. «Почему она никогда не проявляет инициативу?» — подумал Марио. В сущности, она уже очень давно не проявляла желания начать первой. С тех пор как они переселились на виллу, у нее появились отталкивающие привычки. Она долго валялась по утрам в кровати, часами сидела за туалетным столиком и потом бродила по дому в халате, неприбранная. А в постели ждала, пока он проявит инициативу.

Она не отказывалась заниматься любовью. Уже неплохо, конечно. Другие женщины отдавались Марио словно по обязанности, будто для них это тяжкий труд. Элеонора усвоила непременное правило: не следует разочаровывать мужчин в сексуальных играх. Но для того чтобы начать первой, размышлял Марио, нужно очень много энергии и горячего желания. Прежде все это было у Элеоноры. Или это… профессиональная привычка? Почему он подумал о таком? Он считает Элеонору проституткой?

Отчасти да. Сексуальные движения Элеоноры, не сомневался Марио, продиктованы совсем не внутренним побуждением, тем непроизвольным импульсом, что идет от сердца, а ремеслом, опытом, волей. Она осваивала эротические приемы годами. Поначалу, в первый раз, он воспринял ее предприимчивость как проявление пылкого темперамента и неистового желания. А на самом деле все это было лишь результатом практики, точно так же, как уверенны движения хозяйки, замешивающей тесто, готовящей кукурузную кашу, натирающей сыр.

Элеонора, думал Марио, еще в ранней молодости поняла, что ни в коем случае не следует оставлять самца неудовлетворенным. И если она оказывается наедине с мужчиной, который ей нужен или с которым хочет сохранить добрые отношения, то отдается ему. Занятие любовью было для нее простейшим элементом общения, отнюдь не результатом развития каких-то отношений, а всего лишь его начальной точкой. Она знает, что мужчинам нравится ее тело, и предлагает себя с целью что-то получить или для того, чтобы сохранить дружеские отношения, а не восстанавливать их против себя. Подобное поведение стало для нее вполне естественным. Но теперь, когда она ведет жизнь замужней женщины, когда нет оснований сомневаться в расположении мужчины, ее готовность услужить постепенно убывает. Теперь ей хочется, чтобы ухаживали за нею, возбуждали ее. Наверное, впервые в жизни она получает удовольствие от собственной пассивности.

С этого дня в отношениях Марио с Элеонорой наметилась трещинка. Он регулярно занимался с ней любовью, но прежнего удовольствия уже не получал. К тому же ему все чаще приходилось возбуждать себя воспоминаниями о прошлом, воспроизводить в памяти былое, представлять, будто заново переживает прежнее влечение. Даже разговоры их стали скучными. Марио заметил, что Элеонору нисколько не интересуют его экономические замыслы. Она развлекалась, путешествуя с ним, встречаясь с разными людьми, устраивая праздничные приемы. Но она больше не спрашивала его о делах, а если и обращала на что-либо внимание, то лишь невзначай.

* * *

Их отношения стали заметно хуже с началом больших перемен в политике.

Вернувшись из Египта, Наполеон распустил Директорию, а в июне 1800 года разгромил в битве при Маренго австрийцев и их союзников неаполитанцев. Флорентийский мир обязал короля Неаполя вернуть на родину якобинцев-эмигрантов и разместить французские войска в Абруици. Когда известие об этом дошло до Торре ди Милето, счастью Элеоноры не было границ. Первым ее порывом было немедленно вернуться в Неаполь. Потом, поразмыслив, она спросила Марио, может ли она пригласить кого-нибудь в Термоли.

Командующий французскими войсками в Пескаре оказался тем офицером, с которым она однажды познакомилась на балу в Неаполе. Они устроили большой праздник в замке Термоли. Марио в парадной форме и Элеонора встречали гостей у ворот замка. Французских офицеров возглавлял полковник Межо, мужчина средних лет, высокий, крепкий. Марио заметил, что французы смотрят на него с явным любопытством.

— Добро пожаловать, полковник, вы уже знакомы с Элеонорой де Кристофорис?

Элеонора, которую Межо пригласил на танец, охотно приняла приглашение. Впрочем, она заботилась о том, чтобы со всей ответственностью исполнять роль хозяйки дома. Отчего же у Марио мелькнула мысль, что рано или поздно она заберется в постель к полковнику? Он практически не сомневался в том, что в ней возьмет верх сложившийся навык. Элеонора сделает все, чтобы расположить полковника к себе, превратить его в друга. Если только она не поняла, что ее положение изменилось и теперь уже нет нужды в подобных связях.

Размышления Марио прервал сам Межо.

— Для меня высокая честь познакомиться с вами, генерал, — сказал он. — У вас много поклонников во Франции. — Марио смутился. — Генерал Бонапарт восхищался вашей с кардиналом Руффо военной кампанией, — продолжал Межо.

Марио ощутил гордость.

— Вы говорите, что Бонапарт интересовался нашей кампанией? — Мало того, он изучил ее и учел ее уроки, воюя в Италии. Вы заметили, что мы заключили мир с Неаполем не как оккупанты, а как друзья?

В последующие недели Элеонора несколько раз ездила в Термоли, и очень скоро Марио узнал, что она виделась там с полковником Межо. Она была достаточно осмотрительна, принимала и других гостей, но все равно находила возможность проводить время наедине с полковником. Обо всем этом Марио доложили двое слуг.

— Да что такое ты вообразил? — удивилась Элеонора. — Межо — только друг. К тому же нам надо поддерживать хорошие отношения с французами. Здесь командуют они. Ты хоть и маркиз и генерал, но уже ничего не значишь. Разве ты не заметил этого?

Марио вскипел гневом. Она, как и жена, желала спасти его от опасности, которой не было. Обе бесстыдно лгали.

— Я не нуждаюсь в твоих дипломатических ухищрениях, Элеонора, — заявил он. — И прекрасно знаю, как следует обходиться с французами. Я хорошо знаю их, и они — меня. Мы были врагами, но теперь у нас с ними мир.

— А знаешь, — сказала Элеонора, переводя разговор на другую тему, — Наполеон, говорят, необыкновенно привлекательный мужчина.

— Ты и ему хотела бы отдаться?

— Ну конечно, это было бы очень волнующе.

— А Межо?

— Неплох. Тебе ведь известно, что он участвовал в битве при Маренго? Вот там действительно была настоящая военная кампания!

Марио нужно было съездить в Виесте по делам, связанным со строительством порта и рыбным промыслом, поэтому он прекратил разговор о Маренго и спросил, поедет ли она с ним.

— Нет, — ответила Элеонора, — я решила съездить в Неаполь, навестить родных.

— Хочешь, тебя будет сопровождать Анджело?

— Нет нужды. Полковник Межо тоже должен отправиться в Неаполь. Он настолько любезен, что пригласил меня ехать вместе с ним. Ты ничего не имеешь против, верно?

Так они и расстались. Марио направился в Виесте морем. Еще в пути он понял, что его отношения с Элеонорой окончены. Он спас ее от смерти и предложил убежище. А когда вернулись ее друзья, она перестала нуждаться в его помощи. Вновь пошла прежняя жизнь.

В Виесте он был очень занят. Но в последний вечер накануне отъезда, прогуливаясь на террасе крепости вдоль восточной стены, той, что смотрит на Адриатическое море, он почувствовал немыслимую тоску. Кто знает, почему море здесь кажется просторнее, необъятнее?

Ему захотелось уехать. Но куда? На поиски чего?

«Я трижды ошибался в женщинах. — подумал он, — Арианна обманула меня, Мария Луиза мне чужая, и Элеонора тоже».

Люди обычно расстаются, когда не созданы друг для друга. Что бы жить постоянно вместе, нужно очень многое. Прежде всего — большая любовь, а еще взаимопонимание, близость интересов. Ему тридцать два года, и он не нашел женщину, которая во всем подходила бы ему.

Маркиз медленно направился к судну, которое доставит его в Роди-Гарганико. В дом, где живет его матушка.

МАТЬ И СЫН

Маркиза приподнялась на подушках:

— Что случилось, Миранда?

— Приехал доктор.

Маркиза уже не раз убеждалась, что доктор Скьяппарелли — хороший врач, поэтому сделала все, чтобы тот поселился поблизости и мог быстро прийти на помощь. Она уступила этому высокому, худощавому человеку лет сорока пяти одно крыло своего палаццо в Роди-Гарганико, и доктор, любивший море, был несказанно счастлив.

— Как сегодня себя чувствует прекрасная синьора?

— Оставьте комплименты, доктор. А чувствую я себя уродливой и старой и к тому же больной.

— Но, приняв бром, вы спали лучше?

— Да, спала, только мне без конца снились кошмары, и остался противный вкус во рту. И еще чувствую, что очень устала, нет сил встать, двигаться. У меня ничего не болит — ни голова, ни желудок, ни ноги, только вот эта усталость и тошнота. Скажите правду, будь мне двадцать лет, вы, наверно, подумали бы, что я жду ребенка? Миранда! Подай халат.

— Что вы хотите делать, маркиза?

— Встать, двигаться. И скажи Джузеппе, чтобы приготовил двуколку. Поеду с доктором в Роди-Гарганико. Как по-вашему, доктор, мне полезно будет прогуляться или, напротив, вредно?

— Прошу вас, маркиза, оставайтесь в постели. Такая утомительная поездка может быть опасна для вас. Вам нужен полный покой.

Доктор негромко о чем-то переговорил с Мирандой, та кивнула, и он направился было за ней к двери.

— Ну конечно же, — вмешалась маркиза, — оставили, не беспокойтесь. Сама могу сказать, что моча все еще красная. Именно это вы хотели узнать?

Доктор Скьяппарелли смутился:

— От вас маркиза, ничего не скроешь… Вы правы, я об этом спрашивал. И вам прямо скажу: у вас в моче кровь. Причины мне пока неясны. Но полагаю, это почечная недостаточность. Вам необходим отдых, грелки и легкая диета. А теперь позвольте, пожалуйста, измерить ваш пульс и температуру.

Держа в руке массивные часы, доктор сосчитал пульс, коснулся лба маркизы.

— Ну, здесь все хорошо. Вам важно вооружиться ангельским терпением, маркиза. Болезнь может оказаться длительной. Соблюдайте предписанный мною режим.

— Хорошо, доктор, я сделаю, как вы велите. Не бойтесь, я буду послушной больной. А теперь скажите честно, я поправлюсь?

— Конечно, маркиза, поправитесь. Ваши почки останутся несколько ослабленными, но вы сможете вернуться к своим обычным делам. Если, конечно, не будете переохлаждаться и переутомляться.

Маркиза слушала рассеянно. Доктор Скьяппарелли говорил то же самое еще несколько месяцев назад, когда она впервые почувствовала недомогание. Все началось с того, что она верхом отправилась в Апричену и попала в грозу. Был октябрь, дул холодный северный ветер. Маркиза подхватила бронхит и болезнь горла, которые затянулись на два месяца. Оправившись от болезни, она снова окунулась в дела.

Маркиза уже привыкла работать вместе с Марио, ей доставляло огромное удовольствие осуществлять его планы, а также участвовать в разработке все новых проектов. Казалось, фантазия ее сына неистощима, но и у маркизы были свои сильные стороны, она обладала опытом и врожденным чутьем организатора. И если порой ни Марио, ни Вито Берлинджери не замечали преимуществ какого-то начинания, она быстро улавливала суть любого из них. Реформы, говорила она, нуждаются в деньгах, в очень больших деньгах. Единственный способ получить их — добывать средства с помощью самих же реформ.

Шел 1805 год. В результате реформ Марио в имениях маркизы стали производить вдвое больше зерна, а благодаря хорошему хранению улучшилось его качество и возросли доходы от продажи. После того как соорудили мельницы, появились две фабрики макаронных изделий, которые снабжали своей продукцией Фоджу; Плантации хлопка, льна, конопли давали очень хорошие урожаи. Начали строить прядильную и ткацкую фабрики, изготовлять канаты. Отлично пошла торговля рыбой, с тех пор как применили новый способ ее засолки.

Марио приходилось много встречаться с разными людьми, проводить совещания с управляющими, с местными собственниками, испольщиками, правительственными чиновниками. Такие встречи обычно сопровождались званым обедом или ужином, приемом. Устраивала их, конечно же, маркиза. На вилле Россоманни снова закипела жизнь, как и в прежние времена, когда был жив ее муж. Да, она снова чувствовала себя счастливой.

А потом подступила какая-то странная слабость. Маркиза долго старалась не обращать на нее внимания. Убеждала себя, будто вчера слишком поздно легла спать или у нее неважно работает желудок. Так тянулось несколько месяцев, до февраля прошлого года, когда она наконец поняла, что пора обратиться к врачу. Скьяппарелли предложил провести сначала одну, потом другую консультацию со специалистами. Врачебный вердикт был таков: постельный режим, вставать и двигаться весьма осторожно в очень теплой комнате. Питаться молоком и протертыми овощами.

Первое время маркиза пыталась продолжать работу, принимала дома управляющих. Но Скьяппарелли поставил ультиматум: ей необходим полный покой. Она сможет вернуться к заботам, только когда полностью поправится. А выздоровление почему-то все не наступало. Да и наступит ли оно вообще?

Изабелла Россоманни не раз болела, но всегда упрямо преодолевала хворь силой воли. Маркиза обиделась на доктора. Раньше она была оптимисткой и не сомневалась, что поправится. А сейчас — нет. Подкралась какая-то другая болезнь, коварная, невидимая. Она лишала ее сил, сбивала с толку. Странная апатия притупляла ее волю, лишала стремления бороться. И тогда она впервые почувствовала себя старой. А это значит, подумала она, кончина близка. Молодые люди отважно отправляются на войну, юнцы не боятся смерти, потому что в глубине души не верят в нее. В юности кажется, что смерть нас не тронет, обойдет стороной. И только с возрастом мы начинаем замечать, как она приближается к нам. Что такое жизнь? Территория, отнятая у смерти. Долгая жизнь — это длинная череда побед над нею. Чем больше времени проходит, тем лучше мы узнаем своего врага, но обнаруживаем и собственные слабости.

И вот теперь маркиза почувствовала, что смерть расположилась в ее комнате. Старуха с косой ожидала какой-нибудь ошибки, уступки. Конечно, маркиза еще может поправиться, выздороветь, но она уже никогда не станет прежней. Теперь придется непрестанно быть бдительной и помнить, что всё — любой сквозняк, запрещенный продукт и многое другое — опасно. Senectus ipsa morbus est[70], говорили древние. И были правы. Старость — это болезнь, а болезнь — начало старости.

Пробуждение маркизы было тревожным. Ей приснился Марио. Во сне он был еще маленьким и очень больным. Врач безнадежно качал головой, как бы говоря, что нельзя ничего поделать. Она очнулась в холодном поту. И с горечью подумала, что у Марио нет детей.

Умрет она — он останется один, тоже состарится, и род Россоманни кончится. Как прекрасно было бы видеть вокруг себя много внуков! Тогда бы ее ничто не страшило и она не печалилась бы так сильно. Нет, дальше так продолжаться не могло. Марио должен расстаться со своей Граффенберг, должен развестись с нею. Но как? А если разведется, женится ли на другой женщине?

Была у него Элеонора. Она не подходила ему. А после нее Марио так больше никем и не увлекся. Маркиза закашлялась, почувствовала, что задыхается, ей не хватало воздуха. Бедный Марио!

Она вспомнила, каким убитым он вернулся с Сицилии после исчезновения Арианны. Он не хотел верить тому, что говорила мать. Мерил шагами мол в Роди-Гарганико, бросался то на Тремити, то в Термоли, то в Лесину, метался как безумный. Или же запирался в своем охотничьем домике в Торре ди Милето, целыми днями ничего не ел, сутками не спал. Он действительно любил эту девушку. Но уже объявлена была помолвка с Граффенберг. Все обойдется, решила она тогда. Не обошлось.

Конечно, со временем к нему вернулась жизнерадостность, он женился, увлекся делами, но в душе его осталась пустота, которую никто уже не мог заполнить. Она узнала, что он виделся с Арианной. Девушка вышла замуж за Джулио Венозу, превосходного человека. Сейчас она осталась вдовой. Обоим еще не поздно начать жизнь сызнова.

Если, конечно, любовь может возродиться, подумала она. Только Марио ни за что не поедет к ней, пока не узнает правду. А правда эта была известна только ей и падре Арнальдо. Она одна во всем мире могла сказать сыну, что произошло на самом деле. Сколько раз собиралась она сделать это! И не раз уже думала послать за сыном. Ее останавливал страх потерять его. Она боялась, что Марио не простит ее. И все-таки ей придется решиться. После ее смерти он так или иначе узнает правду. А ее кончина уже не за горами. Она рывком приподнялась на подушках:

— Миранда! Миранда!..

* * *

Маркиза встретила сына в халате, с прибранными волосами. Марио бросилось в глаза мрачное выражение ее лица и суровый взгляд. Такое лицо у нее бывало, только когда она пыталась совладать с огромным нервным напряжением.

— Что случилось, мама? — спросил он, подходя к ней и обнимая за плечи.

Маркиза печально посмотрела ему в глаза.

— Я надеюсь, ты простишь свою мать, — медленно проговорила она.

— Что бы это ни было, считайте, что я уже простил вас. Но в чем дело?

Маркиза высвободилась из его объятий и прошла к креслу.

— Я должна кое в чем признаться тебе. Мой поступок объясняется тем, что я желала тебе добра. Но то, что должно было стать для тебя благом, со временем стало злом. Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Возможно, больше не захочешь даже смотреть на меня.

— Прошу вас, скажите все. Мы всегда были откровенны друг с другом.

— Я поняла, что твой брак — ошибка. И я тому причина. Я сделала выбор за тебя и ошиблась. Мария Луиза жадная, да еще бесплодная…

— Не будем говорить о ней, — решительно прервал ее Марио. — Вернемся к нашим делам.

— Это касается Арианны.

— А при чем тут Арианна?

— Когда ты влюбился в нее, я была против. После твоего отъезда она исчезла. Я сказала тебе тогда, что она сбежала с каким-то моряком. Но я солгала.

— Что? Что вы сказали? — изумился Марио. Он схватил мать за руку, заставив взглянуть ему в лицо. — Что вы такое говорите?! — закричал он, хватая ее обеими руками за плечи и встряхивая. — Где же правда? Что вы сделали?

— Ну вот видишь, как ты реагируешь… А я ведь еще ничего не сказала тебе.

— Простите, прошу вас. Но скажите мне, что случилось? Обещаю оставаться спокойным и выслушать внимательно, — Марио опустился в кресло вблизи окна. Глядя на мать, он пытался улыбнуться.

— Это я вынудила ее уехать.

Марио молча смотрел на мать широко раскрытыми глазами. Маркиза не выдержала его взгляда, отвернулась к окну:

— Это я вынудила ее покинуть Тремити, опасаясь, что ваши отношения зайдут слишком далеко.

— И что же вы предприняли?

— Я думала только как следует напугать ее и падре Арнальдо. Он оберегал ее и не хотел ссориться с тобой. Я поручила Фернандо Бандинелли, тому лейтенанту, что вскоре был убит, напугать девушку. Он перестарался. Арианна была серьезно ранена, и падре Арнальдо сделал так, что и она, и моряк исчезли.

— Как исчезли? Как можно сделать так, чтобы человек исчез?

— Да, Марио, Арианна исчезла, испарилась. Должно быть, постарались монахи из аббатства. Вместе с падре Арнальдо. Он, во всяком случае, не захотел объяснить мне что-либо.

— А почему вы не написали мне обо всем? Почему не вызвали сюда?

— Это моя ошибка.

— А почему вы сказали, что Арианна сбежала с моряком? Чтобы я успокоился и забыл ее, чтобы втянуть меня в эту авантюру с Граффенбергами? Как подло вы поступили, мама!

— Да, каюсь. И сожалею о своих действиях.

Маркиза опустилась в кресло и внимательно посмотрела на сына. Казалось, Марио был поражен в самое сердце.

— Я послал столько писем Арианне и падре Арнальдо! Почему священник не отвечал мне? Вот чего я никак не пойму. Вы были заинтересованы в его молчании, но он-то опекал Арианну. Почему он не отвечал мне?

После некоторого колебания маркиза объяснила:

— Я перехватывала все твои письма. Мне доставлял их твой адъютант.

— И вы не передавали письма падре Арнальдо? Вы хотели, чтобы Арианна подумала, будто я бросил ее, отказался от нее, не хочу больше видеть, разлюбил! — закричал Марио, вставая. — Вот где истина, разве не так?

— Да, именно так.

— И вы говорите все это мне теперь, спустя десять лет! Зачем?

— Ты видишь, я больна, мне осталось недолго жить. И я не хочу, чтобы ты узнал правду от кого-то другого.

— Кто еще мог знать обо всем?

— Возможно, падре Арнальдо. Он знал, что я хотела женить тебя на Граффенберг. Я уговорила его быть моим союзником в таком деле. Когда Арианну ранили, он пришел ко мне и обвинил меня, и я призналась, что велела Бандинелли…

— Он обвинил вас в том, что вы хотели убить Арианну?

— Клянусь тебе, Марио, я не хотела ей зла, случилось несчастье.

— А почему падре Арнальдо ничего не открыл мне? Почему не доверял… Ах да, я не писал ему, не давал о себе знать. Как он мог доверять мне! Да вы просто сатана! Настоящий дьявол! Что же, по-вашему, я должен предпринять?

— Марио, прошло столько лет…

— И моя жизнь загублена.

— Не говори так. Ты можешь гордиться своей жизнью, Марио. Ты помог спасти королевство и корону.

— Королевство, корону! А я сам? Что пережил я, вы подумали?

— Ты ошибаешься! Я видела, как ты страдаешь, однако надеялась, что со временем… И почему ты так уверен, что нашел бы счастье с Арианной? Прошу тебя, успокойся. Ты прекрасно знаешь, что в те времена все было по-другому. В наши дни можно спокойно жениться на женщине из среднего сословия, даже на крестьянке. А тогда — нет. Не суди меня за прошлое.

— Прошу вас, оставьте это, мама. Разговоры вредят вам. Мне важно только понять, что же произошло. Какие отношения были между падре Арнальдо и девушкой?

— Он любил ее, очень любил.

— Но мне кажется, священник считал себя хозяином Арианны. И ревновал ее. Верно или нет?

— Скажем так, он очень сильно любил ее, как может любить отец.

— Или любовник. А если вас обманули, мама?

— Каким образом?

— Вы перехватывали мои письма. И Арианна в отчаянии могла броситься в его объятия.

— Марио, — возразила маркиза, — я хорошо знаю этого человека, выбрось из головы все плохое.

— Где он сейчас? Скажите мне! Вы, конечно, знаете.

— Что ты задумал, безумец?

— Безумец? И вы смеете говорить мне это? Да что вы знаете обо мне, о моих чувствах? Что знаете о моем горе, о моей злости, о моей ярости? Ведь я бросился в огонь войны, только чтобы забыться. Связался с Элеонорой, чтобы не вспоминать мою настоящую любовь! Неужто вы не понимаете, что я не мог перенести оскорбления, какое нанесла мне Арианна своим поступком?

— А сейчас что ты задумал? — спросила маркиза упавшим голосом, глядя на сына, уже стоящего в дверях. — Что ты хочешь сделать? Куда ты?

— Искать его. Хочу узнать все, все.

— Но зачем тебе все знать? — вскричала маркиза, покачнувшись.

— Скажите, где сейчас этот священник?

Держась за кресло, маркиза проговорила:

— В Варезе.

Марио выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Но тут же вернулся:

— Еще один вопрос. И прошу вас быть искренней. Кто Арианна на самом деле? Может быть, ваша дочь? Ваша и этого священника?

Маркиза вытаращила глаза и всплеснула руками:

— О боже! За кого ты меня принимаешь? Да, я причинила зло этой девушке, заставила страдать тебя, но до такого бесстыдства я никогда не доходила, — она смотрела на него полными слез глазами. — Нет, сын мой, я оставалась верна памяти твоего отца.

— Благодарю вас, мама, — волнуясь, проговорил Марио, поцеловал ее в лоб и стремительно вышел из комнаты.

СЕКРЕТ РАСКРЫТ

Усталые лошади еле тащили карету. Дорога до Милана была долгой и трудной. Марио с изумлением смотрел по сторонам. В 1796 году, когда маркиз приезжал сюда в прошлый раз, в Милане можно было лишь изредка встретить позолоченную карету с лакеями на запятках. В таких экипажах разъезжали немногочисленные богатые аристократы. Зато всюду бродили оборванные нищие.

Теперь же Милан переменился почти до неузнаваемости. По улицам двигалось множество очень красивых карет и колясок, но без лакеев, да и дворянские гербы встречались не так часто. Миланцы стали наряднее одеваться. Особенно эффектно смотрелись военные, передвигавшиеся пешком или на лошадях, одетые в разноцветные мундиры: французы — в бело-красно-синие, итальянцы — в бело-красно-зеленые.

По улицам прогуливалось немало богатых дам из среднего сословия и аристократок в платьях с пышными юбками, но без каркаса. Революция внесла поразительные изменения в женский костюм. За время Директории юбки на каркасе уступили место легким, почти прозрачным струящимся платьям. Эта мода проникла и в Неаполь, но пришла она именно из Милана, который превратился в законодателя моды.

Да что там мода! Милан сделался столицей сначала Цизальпинской, а потом и Итальянской республики. И президентом ее объявил себя самый могущественный человек в мире. Ему оставалось только провозгласить себя королем Италии. Нет никакого сомнения, решил Марио, что рано или поздно он приберет к рукам и Неаполитанское королевство. И перспектива подчиняться Наполеону ему не нравилась.

Марио всегда гордился тем, что он неаполитанец. Из Неаполя он с превосходством взирал на всю остальную Италию. Не было государства сильнее, древнее, независимее, чем Неаполитанское королевство, Но теперь центр притяжения сместился. Неаполь померк. Королева, потерпевшая фиаско, помрачнела, растерялась, не знала, что предпринять. Король по-прежнему пропадал на охоте и в постелях придворных дам. Кто знает, может, и законная жена Марио спала с ним.

Наполеон выжидал. Он еще не захватил Неаполитанское королевство, видимо, потому, что не хотел ввязываться в народную войну, такую же, как в 1799 году. Но теперь у итальянцев не нашлось бы вождей для такой войны.

Марио подъехал к Порта Риенца. Особняк Венозы был где-то уже совсем рядом. Вот только надо ли ему ехать дальше? Сколько раз Марио спрашивал себя об этом за время долгого пути! В дорогу его погнало желание встретиться с падре Арнальдо и получить от него ответы на все свои вопросы. По мере приближения к Милану он чувствовал нарастающую потребность увидеть Арианну и объясниться с ней. Она пострадала больше всех, стала жертвой интриг его матери. Годами копившаяся ненависть к ней, оскорбления, которыми он мысленно осыпал ее как вероломную изменницу, вдруг куда-то исчезли. Прежде он мстительно желал ей быстро состариться, рисовал ее себе располневшей, морщинистой, уродливой. Впрочем, после встречи в «Ла Скала» представлять ее безобразной стало практически невозможно. В тот вечер она была поистине бесподобна.

А какой Арианна окажется сейчас? И согласится ли она разговаривать с ним? Она ведь не знает правды. Марио хотел написать монсиньору Дзоле. Но как можно довериться этому священнику! В конце концов Марио решил предупредить ее о своем визите, послав к ней Анджело.

Марио остановился у маркиза Ланди. Он послал графине короткое письмо, сообщая, что приехал в Милан специально для встречи с ней, чтобы сообщить ей важные новости. Он умолял ее забыть их прежний разлад и принять его. Просил у нее только полчаса. И обещал больше никогда не беспокоить ее.

Марио был убежден, что стиль послания может повлиять на то или иное решение. Он понял это во время кампании, проведенной кардиналом, когда помогал ему вести обширную переписку с Марией Каролиной, лордом Эктоном, королем и некоторыми другими высокопоставленными особами, нужными им. Кардинал великолепно владел искусством письма. Марио учился у него этому.

Этот навык пригодился ему, когда он взялся за свои реформы. И вот сейчас его отточенное перо помогло ему убедить Арианну. Она согласилась встретиться с ним. Готовясь к встрече, Марио попробовал разузнать хоть что-нибудь о молодой вдове. Однако после смерти Джулио графиня совсем отошла от светской жизни. Ее имя было у всех на слуху, но как она живет, не знал никто. Лишь однажды маркиза Ланди случайно обронила:

— Все думали, что вскоре после смерти мужа она выйдет замуж. Однако не вышла.

— Говорят, она любовница графа Серпьери, — заметила дочь.

— Чего только не болтают в Милане, — ответила мать.

Вот и все сведения.

* * *

Оказавшись у ограды виллы Венозы, Марио понял, что мужество его покидает. Как встретит его Арианна? Возможно, надменно. Выслушает с презрением — и выпроводит. Но даже если все произойдет именно так, он должен довести дело до конца. Будь что будет.

Дворецкий провел его в просторную гостиную, окна которой выходили в парк. Он подождал несколько минут. Медленно отворилась дверь, впустив Арианну. Она с улыбкой направилась навстречу гостю. Марио залюбовался ее легкими изящными движениями. На ней было персиковое платье, плечи обнажены, длинные волосы с одной стороны приподняты, а с другой спускались локонами на шею. Арианна показалась ему совсем юной. Она смотрела на него, улыбаясь своими чудными голубыми глазами.

— Добро пожаловать в Милан, Марио. Как доехали? Вы прибыли сегодня утром? Ваше письмо из Лоди я получила.

Марио не мог оторвать от нее восхищенного взгляда. Неужели это она, Арианна, реальная, во плоти? За последние девять лет она превратилась для него в фантастическое видение, представая в его воображении то как чистейшее создание из Тремити, то как надменная дама в театре «Ла Скала». Теперь оба этих образа слились воедино, да так, что у Марио перехватило дыхание. Еще на Тремити его поразили ее удивительно грациозные движения. Мог ли он забыть, как Арианна бежала навстречу ему, как улыбалась… Она всегда сияла улыбкой.

— Что случилось, Марио? Что вы хотите сообщить мне? Давайте присядем, может быть, так будет легче, — она опустилась в кресло.

Марио остался стоять.

— Честно говоря, даже не знаю, с чего начать. — он в растерянности бросил взгляд в окно.

— С самого главного, — ответила Арианна, расправляя юбку. Она никогда не видела его таким растерянным.

— Опустите детали. Уж если вы приехали из Неаполя и просили уделить вам каких-то полчаса, на то должна быть очень веская причина. Признаюсь, я не могу представить, что вас побудило. У меня теперь совсем другая жизнь. Какое отношение ко мне может иметь что-либо, происходящее на Тремити? Разве что-нибудь связанное с моими родителями… Но они ничего не писали мне.

— Моя мать больна, — торопливо заговорил Марио. — Она открыла мне одну свою тайну, о которой я не догадывался. Это маркиза заставила вас уехать с Тремити: она велела напугать вас переодетому монахом лейтенанту…

Арианна выпрямилась и перестала улыбаться.

— Я не намерена выслушивать эту старую историю, Марио. Все давно осталось в прошлом. Тайны вашего семейства мне совершенно неинтересны, — она поднялась и направилась к двери.

— Но, Арианна, ведь я ничего не знал, даже не представлял! — воскликнул Марио, преградив ей дорогу.

— Ты, но не я, — ответила она сурово, глядя ему прямо в глаза. — Я отлично знала, что все подстроила маркиза. А кто еще мог сделать это, кроме нее? Все это поняли. И только тебе одному пришлось ждать, пока мать откроет тебе глаза. Марио, Марио… Ты, конечно, привязан к матери, но разве можно любить так слепо!

Марио захотелось броситься вон из комнаты. Как она смеет выговаривать ему таким тоном? Но тут сквозь сарказм в голосе он вдруг почувствовал какие-то теплые нотки. Может, все дело в том, что она опять обращалась к нему на «ты», как в далеком прошлом? Он набрался смелости:

— Ты дала мне полчаса, а прошло всего несколько минут. Нечестно выгонять меня раньше.

— Это верно. Продолжай. Слушаю тебя, — она снова опустилась в кресло.

— Все устроила моя мать. Бандинелли должен был только напугать тебя. Но ты — я узнал об этом лишь недавно — сильно пострадала. А потом исчезла. Моя мать не представляла, куда ты делась. Она сказала, что ты испарилась.

Арианна торжествующе улыбнулась:

— И не надейся, что скажу, куда я скрылась! Этого ты никогда не узнаешь!

— Во всяком случае, ты признаёшь, что тебя спрятали. Кто-то, думаю, падре Арнальдо, укрыл тебя в надежном месте, полагая, что моя мать задумала убить тебя.

Согласись, что это было вполне разумно.

— Да, разумно, — Марио хотел добавить, что его мать не способна на преступление, но поостерегся. Если бы Арианна заспорила с ним, из их встречи ничего бы не вышло. — Мне же тем временем сообщили, что Сальваторе, якобы твой любовник, убил Бандинелли и ты бежала с ним на Север.

— И ты поверил в подобную выдумку?

— Нет, не поверил и без конца писал тебе письма. Писал дважды в день и отправлял письма со своим адъютантом в Торре ди Милето, чтобы оттуда их переслали падре Арнальдо, тебе, твоей матери.

— Ты лжешь, ты ни разу не написал мне!

— Ты хочешь сказать, что не получила ни одного моего письма?

— Ни одного! Я несколько месяцев находилась между жизнью и смертью, в полном мраке, я плакала целыми днями… а хватило бы одного твоего письма, чтобы вернуться к жизни. Но ты так ни разу и не написал мне.

— Я писал, Арианна! — вскричал он, бросаясь к ней. — Но моя мать перехватывала письма, даже те, что направлял мне падре Арнальдо. Сейчас мать тяжело больна, это и заставило ее признаться мне во всем. Она попросила моего генерала держать меня буквально в плену в Таранто, а потом в Сиракузах. Когда я вернулся на Тремити, то уже никого не нашел. Кто-то говорил, будто ты уехала с Сальваторе, кто-то — будто вышла замуж за какого-то коммерсанта из Абруцци. Твои родители сообщили мне только, что ты здорова. Год спустя, в Неаполе, я встретил падре Арнальдо, и он надменно сообщил мне, что ты счастливо вышла замуж за человека гораздо лучше меня. И я подумал, что всё, что болтали о тебе, правда.

Арианна поднялась и подошла к большому окну, выходившему в парк. Она с трудом сохраняла самообладание. Столько лет прошло! Марио обманули, но что толку ворошить прошлое, то, что уже никакими силами не исправишь? При упоминании о маркизе в душе Арианны вспыхнул бешеный гнев. Она ненавидела эту безжалостную женщину, цепко державшую сына в руках.

Странно, подумала Арианна, как мужчины позволяют подчинять себя, разрешают управлять собою женщинам, особенно своим матерям. Даже такие умные, блистательные мужчины, как Марио. Он ведь отнюдь не глупец. Напротив, он необычайно одаренный человек. Он храбро воевал, защищая своего короля, свою родину. Ей доводилось слышать о его поразительных реформах в Апулии. Теперь, став деловой женщиной и пообщавшись со многим предприимчивыми людьми, она видела, что Марио достиг больших успехов в ведении хозяйства. И тем не менее он оставался под каблуком своей матери. Маркиза дурачила его, как дитя, а Марио наивно доверял ей, своей подлой мамочке.

— Арианна, в те месяцы я словно обезумел. Но попробуй хоть на минуту встать на мое место. Я ничего не знал о тебе. Потом мне пришлось уехать. Я не мог не подчиниться приказу генерала. Если офицер не выполнит приказа, его отдают под трибунал. Мне говорили, что моя отлучка будет недолгой, всего на несколько дней. Я пишу тебе. Никакого ответа. Меня отправляют еще дальше. Пишу матери, тебе, всем… И вдруг узнаю, что ты исчезла.

— Ты должен был приехать сам! — закричала Арианна, резко оборачиваясь к нему.

— Но как, Арианна? Есть военная дисциплина, ты же знаешь…

— Да, я знаю. У меня тоже есть необходимый опыт, не веришь? В Милане много военных! Даже на войне можно было получить увольнение, отпуск. И уж конечно, этого мог добиться потомок такой семьи. Разве тебе не могли дать увольнение хотя бы на один день? Не спрашивал себя, почему ты не можешь отлучиться? Как не понял всего? Как не догадался?

Арианна приблизилась к нему. Глаза ее горели, но лицо было необычайно бледным, напряженным.

— Неужели ты не догадался, что тебя обманывают? Как же можно быть таким глупым, таким наивным, слепым, чтобы Не понимать очевидного? Даже я поняла все, хотя мне было только шестнадцать лет и я постоянно жила на острове величиной с этот парк! Тебе нет оправдания. Ты был обманут, да, это так. Но человек, который по-настоящему любит, постигает уловки клеветников; Тот, кто любит, не поверит никому — ни отцу, ни матери, и не будет сомневается в женщине, которой он отдал свое сердце. А ты усомнился во мне! Ты заподозрил меня!

Арианна разрыдалась. В отчаянии, как ребенок, она стучала кулаками в его грудь. Он стоял не шелохнувшись, словно окаменел. Она кричала ему сквозь слезы:

— А я поверила тебе, поверила, что наша любовь неповторимая, особенная, единственная во всем в мире и никто никогда не сможет разлучить нас! Я любила тебя, любила…

— И я любил тебя, Арианна, — сказал он, обнимая ее. — Я был искренен, я не лгал, поверь мне.

— Нет! — воскликнула она, вырываясь из его объятий.— Нет, ты лжешь! Где ты пропадал, когда на меня напали, когда я металась в жару, когда лежала вся переломанная, с разбитой головой? Где ты был» когда терзалась отчаянием, представляя, что останусь калекой? Где скрывался, пока я лежала в подземелье, в холоде, мраке, пока молилась и звала тебя, надеясь, что придешь и вынесешь меня на свет? И я простила бы всех — твою матушку, мнимых монахов и тебя. Где же был ты, так любивший меня?

— Я был потрясен, убит, я искал тебя, словно слепой, бредя наугад, я… Но я любил тебя! И молю тебя простить мне мою слепоту.

— Нет! Ты желал быть обманутым, потому что стыдился жениться на крестьянке. Имей мужество заглянуть в свою душу и не лгать самому себе, — Арианна упала в кресло и спрятала лицо в руках.

— Да, я был слепцом! Но ведь и твой священник прятал тебя и мешал мне найти…

— Как ты смеешь так говорить о нем? — воскликнула Арианна, подняв глаза на Марио. — Он единственный, кто помог мне. Единственный, кто никогда не обижал и не огорчал меня…

— Конечно, все сделал он, помог тебе, но лишь для того, чтобы ты целиком принадлежала ему.

— Что ты говоришь?! Какая подлость! Да ты такой же подлец, как твоя мать! Мажешь грязью все вокруг, лишь бы оправдать свою низость!

— Пусть я, по-твоему, подлец. Пусть все это низко с моей стороны. Но ведь и ты была слепа. Почему ты никогда не задумывалась о том, что им движет?

— А что я должна была думать? Он всегда был рядом. Я выросла под его покровительством и заботой.

— Но почему он не относился к другим девушкам на Тремити точно так же, как к тебе? Почему только для тебя пригласил воспитательницу Марту, почему только о тебе так заботился? Чтобы ты, когда вырастешь, уехала с ним?

— О, уходи, прошу тебя, уходи!

* * *

Карета, в которой ехала Арианна, медленно поднималась в гору по широкой, вымощенной булыжником дороге, что вела в Сакро-Монте. Дорога действительно очень широкая — по ней могли проехать в ряд десять экипажей. Местами она расширялась еще больше, образуя просторные площади с легким уклоном. На каждой такой площадке возвышалась небольшая церковь, которую принято называть капеллой. Каждая капелла посвящалась одной из глав «Розария»[71]. Весь этот via crucis[72] паломники проходили пешком, поднимаясь к святилищу Санта-Мария дель Монте с молитвенником в руках и читая на остановке у каждой капеллы соответствующую молитву. Все это объяснил Арианне падре Арнальдо, когда впервые привел ее сюда.

Широкая дорога начиналась в Оронсо, где стояла первая капелла — Благовещения. И «Розарий» Арианна выучила еще в детстве, он содержал пятнадцать глав, или тайн. Арианна помнила, как Марта говорила ей: «В первой радостной тайне — Благовещение Марии». Далее следовала молитва, после нее начиналась вторая тайна, и так одна за другой все пятнадцать. Первые пять были радостные: Благовещение, Посещение Богородицей Святой Елизаветы, Рождение Иисуса Христа, Введение во храм, Диспут Иисуса с докторами церкви. Затем нужно было пройти под высокой аркой, и за ней начинались пять скорбных тайн: в Гефсиманском саду, Бичевание Христа, Терновый венок, Восхождение на Голгофу и Распятие на кресте.

Арианна уже проехала большую часть дороги и не раз останавливалась возле ограды, чтобы заглянуть внутрь изумительных капелл, которые строились по проекту архитектора Бернаскони в изысканном классическом стиле и походили на виллу Палладио[73]. Внутри каждой капеллы находилась специальная ограда, ограничивавшая доступ верующим, но позволявшая обозревать от входа все помещение.

Когда она приехала сюда с падре Арнальдо в первый раз, прелат велел открыть ограду, и Арианна оказалась внутри этого поразительного храма, чем-то напоминавшего театральную декорацию со статуями в человеческий рост. Глиняные статуи были изготовлены местными ремесленниками, однако отличались необыкновенной красотой. Джулио, который сопровождал их, сказал, что в начале семнадцатого века итальянский гений еще умел творить прекрасное повсюду.

Арианна подъехала к капелле, посвященной Воскресению. Впереди оставались храмы, посвященные Вознесению Иисуса Христа, Сошествию Святого Духа и Успению Пресвятой Богородицы. Последняя остановка находилась в конце святого пути в самом святилище на вершине горы.

Графиня вышла из кареты между тринадцатой и четырнадцатой капеллами. Широкая дорога была залита солнечным светом. Арианна подошла к парапету. Перед ней раскинулась огромная долина, заросшая лесом вплоть до Варезе. Радостную нотку в это величественное зрелище вносили озера, гладь которых сияла на солнце.

Эта дорога на святую гору и капеллы вдоль нее имели скрытый, таинственный смысл. Дорогу создал народ, воодушевленный глубокой религиозной верой, могучим стремлением к сверхъестественному. Для верующих она символизировала восхождение на небо — путь, который вел от надежды через страдание к радости, возносивший от повседневной жизни через смерть к бессмертию.

Создали этот гигантский, поражающий воображение чудесный путь простые люди, местные жители. Вдохновил их на подвиг, конечно, святой Карло Борромео[74]. Падре Арнальдо с восхищением отзывался о нем, говоря как об одном из тех людей, кто оставляет печать на всей эпохе.

Католическая церковь с запозданием отреагировала на появление лютеранской ветви. Среди тех, кто боролся за нерушимость веры, явились такие необыкновенные личности, как основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола, святые Филиппо Нери и Карло Борромео. Борромео реформировал амброзианскую церковь, основал семинарии и задумал создать несколько святых гор в окрестностях города Ароны, наподобие библейской Голгофы. По его задумке, христианам предстояло подниматься в гору, словно повторяя крестный ход Христа. Двигаясь по этим священным тропам, останавливаясь на молитву у храмов, паломники входили бы в непрестанное общение с Богом. Однако святому Карло не довелось осуществить свой грандиозный замысел.

Храмы впоследствии построили местные жители — в том числе и тот, возле которого остановилась Арианна.

Она с волнением смотрела на внушительные стены, отлично сохранившиеся на протяжении столетий. Сколько труда вложено в них, сколько сил, сколько веры! И каким чувством прекрасного нужно было обладать, ведь и сама дорога, поднимающаяся в гору, и покатые склоны ее по обе стороны, и расположение классических стройных капелл — все это говорило об изысканном вкусе.

Арианна понимала, почему падре Арнальдо часто приезжал сюда. Это место как никакое другое сближало классическую красоту с религиозным таинством.

Арианна остановилась, восхищенно оглядывая все вокруг. Она даже забыла, зачем поднялась на самый верх горы. Ах, ведь ей же необходимо переговорить с падре Арнальдо, узнать всю правду о событиях многолетней давности на Тремити… Приезд Марио и разговор с ним потрясли ее. Спустя столько лет она вынуждена была переосмыслить свою жизнь. Ей пришлось иначе взглянуть на Марио. Да, она обвиняла его в слабоволии, но в глубине души оправдывала его. Она чувствовала, что он искренен, что он страдает, однако хотела получить подтверждение своим чувствам.

Что ж, падре Арнальдо, несомненно, знал все подробности, и если сопоставить его рассказ с тем, что сообщил ей Марио, наверное, можно будет воссоздать картину полностью.

Арианна предупредила священника о своем приезде, но в Варезе ей сообщили, что его преосвященство решил подняться на святую гору. Ей передали извинения монсиньора и его просьбу проследовать за ним в карете, если подъем по крестному пути не слишком затруднит графиню Веноза. Слова высокопарные, выученные наизусть, а еще несколько лет назад такие фразы невозможно было и представить. Но теперь, подумала Арианна, иронически улыбнувшись, снова вошли в моду громкие титулы. После коронации Наполеона и во Франции, и в Италии опять явилось великое множество королевских высочеств и принцев крови.

Она невольно задумалась о нововведениях, как вдруг почувствовала, что кто-то осторожно коснулся ее плеча.

— Арианна, девочка моя… — это был падре Арнальдо. — Оказывается, ты уже давно здесь. Тебя увидел здешний священник и сообщил мне, что какая-то дама остановилась возле капеллы Вознесения. Мол, не та ли это синьора, которую ждет ваше преосвященство. Я получил твое письмо, Арианна, о визите Марио. Ты хочешь поговорить со мной? Как лучше — пройдем в дом священника или останемся тут? Тебе нравится здесь?

— О, здесь так чудесно! Здесь чувствуешь себя вдали от всего мирского, словно отделив от себя все жалкие земные заботы. Здесь, мне кажется, я становлюсь добрее, и даже странно, что надо будет возвращаться вниз, — Арианна показала на просторную ломбардскую долину, простиравшуюся под горой. — Да, я писала вам, потому что мне крайне необходимо узнать всю правду.

— Слушаю тебя, Арианна.

— Марио сообщил мне одно важное обстоятельство, о котором я ничего не знала.

Арианна посмотрела на падре Арнальдо, присевшего на невысокую каменную ограду.

— По его словам, это маркиза подстроила нападение мнимых монахов. Он сказал, что лейтенанту Бандинелли было поручено напугать меня. Но я считаю, что мать Марио все-таки действительно хотела убить меня. Вы знали об этом, правда, падре?

— Да, дорогая, я знал о многом, но не хотел ничего говорить, пока ты болела и жила в подземелье аббатства, чтобы не напугать тебя до смерти.

— Лейтенант намеревался убить меня, это правда?

— Да, правда. Однако не могу представить, что это приказала ему маркиза. Этот человек и сам по себе был очень злой.

— Это верно. Знаете, когда он провожал меня с бала, то пытался поцеловать в карете. Какой гадкий он был в тот вечер! И только оскорбив, я заставила его уйти.

— Да, то, что маркиза попросила напугать тебя, оказалось ему на руку. Именно так он мог отомстить тебе и остаться безнаказанным.

— Марио сказал и о том, что он не раз писал мне, вам, моей матери, отцу!

— Но никто не получил ни одного письма от него, — решительно заявил падре Арнальдо.

— Потому что все письма перехватывала маркиза. Она сама призналась ему. Сейчас мать Марио тяжело больна. Возможно, боится умереть и потому призналась сыну в том, что при помощи слуг перехватывала его письма и те, что писали ему мы с вами. Наши письме оказались в руках маркизы. Все, понимаете, все до единого! А я никак не могла взять в толк, почему же Марио не пишет мне, неужели он бросил меня! Но вот выходит, он искал меня, а ему говорили, будто я убежала с Сальваторе, моряк — мой любовник и даже убил человека из ревности. Мол, я и убежала с ним, потому что была соучастницей убийства. Представляете, какая низость, какая подлость! А теперь, падре Арнальдо, вы должны открыть мне: правду ли сообщил Марио?

Священник помолчал немного, что-то обдумывая.

— Я тоже не однажды задавался вопросом, почему Марио ни разу не напомнил о себе, хотя бы письмом. Но уверяю тебя, я не догадывался, что вся корреспонденция перехватывается. Свои письма я отправлял ему с доверенным человеком, но, очевидно, и он был подкуплен маркизой.

Арианна поднялась с парапета и долго молчала, глядя в долину.

Священник тоже встал и приблизился к ней:

— Что-то еще случилось, дорогая?

— Да, это не все. Марио задал вопрос, на который я не смогла ответить. Но ответ знаете вы.

— Я?

— Только вы.

— Что же это, дорогая?

Но она, казалось, была погружена в свои мысли.

— Действительно, святое это место, — наконец заговорила она. — Наверное, тут мы действительно ближе к Богу. Так вот, скажите мне здесь, падре: почему вы так заботились обо мне, почему сделали столько хорошего для меня? Больше, чем отец, больше, чем мать, больше, чем какой-либо другой человек на свете… — она обернулась к священнику. — Вы непременно скажете мне правду, верно?

Падре Арнальдо, не отводя взгляда от нее, улыбнулся.

— Скажу истинную правду, как на смертном одре. Поэтому не бойся, дорогая. Никогда не бойся меня.

— Я знаю, что священники, — добавила Арианна, — помогают нуждающимся людям, но то, что сделали для меня вы, поразительно. Наверное, есть причина, по которой вы относитесь ко мне не так, как ко всем.

— Понимаешь, дорогая, этот вопрос рано или поздно должен был возникнуть. И я всегда был готов ответить на него. Ты — не дочь Рафаэля и Марии.

Арианна стремительно повернулась к священнику, глаза ее расширились.

— Тогда кто же… — и слезы ручьем полились по ее лицу. Священник, угадав ее мысли, поспешно сказал:

— Нет-нет, дорогая, не я твой отец. Я нашел тебя однажды утром в ивовой корзинке на молу в Сан-Никола. Я не знаю, кто твои родители. Я так и не обнаружил их за все эти годы. Да и не очень-то хотел отыскать. Когда я нашел тебя брошенной, тебе, наверное, было всего несколько дней от роду, и я даже не задумался, кто же тебя оставил там. Я воспринял находку как дар Божий, ниспосланный мне, скромному ссыльному священнику, к тому же одинокому. Я отнес тебя крестьянам на Сан-Домино. Мария как раз была на сносях. И через несколько дней родилась Лела, твоя сестренка.

Слушая падре Арнальдо, Арианна, притихнув, прислонилась к парапету.

— Выходит, — тихо проговорила она, — вы для меня как святой Иосиф для Иисуса, мой мнимый отец, — и она горячо обняла его. Священник погладил ее по голове. Помолчав немного, она продолжала: — Я очень рада. Я никак не могла понять своих родителей. Может быть, именно потому, что они не настоящие.

— Нет, дорогая, вовсе не потому. В молодости мы все чувствуем себя непонятыми. А со временем обнаруживаем, что то же самое переживали и наши родители. И считали потом, что дети не понимают их.

— Но вы-то меня понимаете, — возразила Арианна.

— Конечно, но я священник. Я обучен постигать помыслы людей. Если я не понимал бы тебя… И к тому же я действительно люблю тебя. Горячо люблю.

— Однако и Мария, и Рафаэль, — задумчиво проговорила Арианна, отстраняясь от падре Арнальдо, — тоже по-своему любили меня. Я была несправедлива к ним.

— В молодые годы все ведут себя похоже. В тебе говорил дух противоречия; Ты любила их и нередко сердилась, ворчала, что не понимают тебя. Лела тоже, бывало, злилась на них. Забыла?

— Да, это верно, — согласилась Арианна, — однако я в долгу перед ними. Я должна быть благодарна им, особенно маме Марии. У меня тоже есть сын, и теперь я лучше понимаю ее. Она приняла меня в свой дом, делила между мной и единокровной дочерью свое молоко, нянчила меня, носила на руках, баловала, ласкала… Переживала, когда я болела. К несчастью, ее родную дочь унесла смерть. А я осталась. Она была велимодушна ко мне. Она дарила мне много любви, а я оказалась неблагодарной.

— Ты слишком строга к себе, дочь моя.

— Нет. И теперь я могу отблагодарить ее, — решила Арианна, глядя на него мокрыми от слез глазами, — могу написать ей, признаться, что люблю ее. Пошлю ей денег, одежду, выстрою дом. Да, я в силах построить ей дом!

— Но у нее же есть дом.

— А я хочу подарить другой, еще красивее, больше, из белого мрамора. И соседи просто умрут от зависти.

— Опять ты размечталась, как в детстве. Совсем не меняешься.

— Нет, я не мечтаю. Теперь я определенно могу все это сделать, я же богата. Получаю большие доходы от торговли оружием. Знаете, Наполеон воюет, а я богатею.

— Да, мужчины воюют…

— Мужчины неразумны, потому и воюют. Их глупость пошла мне на пользу.

— Ты очень довольна собой, или я ошибаюсь? — смеясь, спросил падре Арнальдо.

— Нет, я бесконечно горжусь собой. Я сама заработала целое состояние. Могу помочь и вам, хотите? Наконец-то могу сделать что-то и для вас.

— Дорогая, позволь спросить тебя: разве ты не хотела бы узнать своих настоящих родителей?

Она задумчиво посмотрела на священника.

— Нет, они не заслуживают моего внимания, если бросили меня. Что плохого в том, что я появилась неизвестно откуда, приплыла по волнам в ивовой корзинке?.. Ниоткуда прямо к вам в руки. Мне очень повезло.

Падре Арнальдо улыбался, покачивая головой:

— Пойдем поднимемся в церковь. Уже поздно.

Арианна взяла священника под руку, и они некоторое время шли молча, потом она вдруг воскликнула:

— Мне в голову пришла одна идея!

— Еще одна?

— Ладно, не смейтесь! Я говорю серьезно, и мне нужна ваша помощь.

— Послушаем.

— Я хочу купить Сан-Домино.

Падре Арнальдо остановился, ошеломленно глядя на нее.

— Но это безумие! Ты забываешь, что остров принадлежит маркизе Россоманни.

— Вот именно. Хочу купить ее остров для мамы Марии и построить там дом…

— Арианна, скажи честно, разве в этом истинная причина? Может, ты хочешь отомстить маркизе?

— Ну а если и так? Она выгнала меня с острова, где я выросла, а я куплю его, построю дом и вернусь на свою родину.

— Не надо попусту тратить деньги. Вложи их во что-нибудь другое.

— Нет, мне нужен именно этот остров! Не хотите помочь мне, обращусь к Серпьери.

— Вот это мудро. Серпьери для такого дела действительно подходящий человек. Он дружен с Евгением Богарне[75]. Да, он мог бы помочь тебе.

* * *

Падре Арнальдо спокойно прогуливался по уютному монастырскому дворику в Вольторре. Из всех монастырей его епархии этот нравился ему больше всех. Неброский, построенный еще в Средние века на северном побережье озера Варезе, он обращен на юг. Перед крохотным аббатством раскинулись шелковистые луга, спускавшиеся к озеру по склонам холмов. Вдали виднелся полуостров с возвышавшейся на нем виллой «Летиция». Воздух в этот день был прозрачным.

Открыв окна в своей келье, падре Арнальдо отчетливо рассмотрел Кампо деи Фьори и в отдалении на фоне голубого неба четкий, неповторимый силуэт вершины Монте-Роза. Любимый пейзаж вызвал у епископа ощущение покоя. Он возблагодарил Господа за его доброту к нему. Если подумать, ему очень повезло в жизни. И в его церковной миссии тоже.

Когда он беседовал с кардиналом Фабрицио Руффо, беспокоясь об опасности для церкви, он не представлял себе, какова на самом деле эта угроза. Как же он был самоуверен в ту пору! Он, южанин, приехал на Север, чтобы противостоять якобинской опасности, поставить преграду лавине революции. В Варезе ему открылась неожиданная картина. Ломбардская церковь была поколеблена не столько революцией, сколько реформами Марии Терезии и ее сына императора Иосифа.

Конечно, у августейших особ были свои резоны для того, чтобы урезать права церкви. На севере Италии ей принадлежала треть всех земель, здесь она правила неправый суд и не платила налогов. Мария Терезия поручила Помпео Нери составить кадастр всего имущества церкви. Затем она лишила церковный суд его беспредельной власти. А в 1773 году распустила орден иезуитов.

После вступления на трон сына Марии Терезии Иосифа II государство стало еще решительнее вмешиваться в дела церкви. Вдохновленный идеями Просвещения новый император ненавидел все церковные институты, полагая, что они не приносят никакой пользы стране. Поэтому принялся реквизировать имущество монастырей, если при них не было школ или они не оказывали помощь нуждающимся. Падре Арнальдо помнит, с каким гневом и возмущением прелаты рассказывали ему о подобном и обвиняли императора в том, что он задумал разрушить «ритуальный Милан», созданный святым Карло Борромео. Ну а присвоив себе право назначать епископов и архиепископов, Иосиф II спровоцировал конфликт с папой Пием VI.

В Милане император назначил епископом Филиппо Висконти, умного прелата, потомка знатнейшей фамилии. Однако папа не собирался отдавать право, завоеванное в Средние века в кровопролитной битве с империей. Борьба за возведение в сан, «война двух шпаг», как ее окрестили тогда, шла как раз за право назначать епископов, и великий папа Григорий VII в 1076 году отлучил от церкви императора Генриха IV, вынудив его отправиться в Каноссу[76]. Пий VI, думал падре Арнальдо, не мог смириться с тем, что император присвоил себе право назначать епископов. Так что монсиньору Висконти пришлось отправиться к папе и подвергнуться экзамену, и лишь после этого его святейшество посвятил его в епископы. Пий VI победил.

Но Иосиф решил сам стать во главе церкви. Император принялся распускать церковные братства и давать указания, как вести литургию, вплоть до того, что предписывал, сколько ударов колокола должно быть произведено в том или ином случае. За подобные «деяния» его прозвали императором-пономарем.

Вскоре разразилась Французская революция. Когда падре Арнальдо переехал в Варезе, Леопольда уже не было в живых, и трон только что унаследовал его сын Франциск II. Тем временем казнили на гильотине Марию Антуанетту, тетушку императора. Австрия в ту пору всеми силами старалась вернуть благосклонность церкви, чтобы вместе с нею поставить заслон революции.

Вот тут-то, полагал падре Арнальдо, ему и повезло. Император нисколько не возражал, когда папа в ответ на просьбу кардинала Фабрицио Руффо назначил падре Арнальдо епископом, тем более что в Варезе вспыхнуло тогда самое настоящее восстание, руководил которым священник дон Феличе Латтуада. В тот момент папе вообще не верилось, что он может поставить во главе настолько разрушенной епархии по-настоящему надежного человека. А в епархии простые люди, которые всегда симпатизировали папе, встретили нового епископа с радостью…

Размышляя о превратностях судьбы, падре Арнальдо вышел из монастырского дворика и спустился по удобной тропинке к озеру. Конечно, продолжал размышлять монсиньор, вскоре настали трудные времена. Нашествие французов, насилие, грабежи… Ах, как пригодились тогда дукаты маркизы Россоманни! Более трети своего состояния падре Арнальдо истратил на лечение раненых и больных, на то, чтобы как-то облегчить страдания людей, а порой просто спасти бедняков от голодной смерти. Деньги требовались на восстановление разрушенных церквей, на выкуп церковного имущества, выставленного на продажу. Только благодаря деньгам маркизы удалось спасти изумительный монастырь в Вольторре, который могли разобрать по камешку.

К счастью, он успел положить сто тысяч дукатов в банк в Швейцарии для Арианны. С помощью этих денег бедная девочка и смогла встать на ноги. А ему самому года два пришлось сидеть без единого сольдо. Потом постепенно земли вновь стали приносить доход, и вернулось благополучие.

Да, деньги маркизы были потрачены со смыслом. Он сумел найти мужа Арианне, смог выручить ее, когда она осталась ни с чем и помог своему народу в трудный момент. Сейчас положение изменилось. Наполеон заявил, что он покровительствует церкви.

Вскоре Бонапарт должен прибыть в Милан на собственную коронацию. Он пожелал, чтобы в церемонии возведения его на королевский трон участвовали все епископы страны, которая еще недавно называлась Цизальпинской республикой, а ныне — Итальянским королевством Новым кардиналом-архиепископом Милана был назначен преданный Наполеону Монтекукколи Капрара. Родом из Болоньи, он прежде был папским нунцием во Франции. Его выбрал сам Бонапарт, и пала Пий VII вынужден был смириться. Новый архиеписюп редко бывал в Милане, и на самом деле здесь всем распоряжался монсиньор Бьянки.

Архиепископ Капрара поручил падре Арнальдо отправиться в Павию и вместе с местным епископом организовать перевозку короны в Милан. Наполеон желал быть увенчанным древнейшей короной итальянских монархов, которая хранилась в соборе в Монце. Но для начала ее собирались доставить в Павию, где и выставить на всеобщее обозрение в базилике Сан-Микеле. И только потом реликвию можно будет отправить в Милан на коронацию.

Падре Арнальдо надеялся, что после коронации Наполеона в стране наконец-то воцарится хоть какой-то мир. Отбросив предрассудки, он убеждал себя, что не важно, кто правит страной — Наполеон или Франциск. Важно, что будет мир. Но в состоянии ли Наполеон сохранить его? Честолюбие Бонапарта не знает границ. Сейчас он пожелал стать королем Италии.

Как это странно, подумал священник, в стране уже тысячу лет не было настоящего короля. Но Наполеон знает цену традициям. Он хотел быть коронован древнейшим символом монаршей власти — железной короной лангобардской королевы Теоделннды[77]. Как гласило предание, эта корона выкована из гвоздей, которыми были прибиты к распятию руки и ноги Христа.

Падре Арнальдо спустился к воде. Он присел на каменную скамью возле причала. Чайки летали над самой водой в поисках пищи, стайка уток скользила по озерной глади. Звонкие певчие птицы наполняли окрестности радостным гомоном. Как же чудесно это озеро — небольшое, удивительно спокойное среди красочного разнообразия окружающего пейзажа!

Умиротворенное настроение падре Арнальдо нарушил цокот копыт. Обернувшись, епископ увидел направлявшегося к нему незнакомца. Из аббатства навстречу ему вышли монахи. Всадник соскочил с лошади и о чем-то горячо заговорил с ними. Падре Арнальдо показалось, будто он где-то видел этого человека. Было в его облике что-то очень знакомое, и все же прелат не мог понять, кто же это. Еще совсем молодой на вид, высокий, крепкий, несомненно, превосходный наездник. Монахи расступились, пропуская приезжего. Ну конечно же, это Марио Россоманни!

Зачем он приехал на озеро Варезе? Наверняка он появился тут не случайно, а с какой-то целью. Падре Арнальдо почувствовал, как тревога сжала его сердце. Он боялся, что не сумеет совладать с собой. В молодости Арнальдо отличался застенчивостью, но со временем научился сохранять невозмутимость в трудную минуту. Теперь же держаться с достоинством становилось все труднее. Говорят, будто в старости люди делаются мудрыми и уравновешенными, подумал он. Но у него получается совсем иначе. Он становится все мнительнее и тревожнее.

Меж тем Марио приближался. Сколько же ему сейчас — тридцать пять или уже тридцать шесть лет? Моложав, но видно, что он созрел и многое испытал в жизни. Падре Арнальдо знал о замечательной военной кампании, проведенной Марио вместе с покровительствовавшим ему кардиналом Руффо. Кардинал не раз писал ему о своем блистательном офицере, полагая, что они в добрых отношениях. Конечно, Марио проявил великолепную воинскую доблесть. Но его брак, говорят, кончился плохо.

Епископ поднялся, приветствуя Марио:

— Добро пожаловать, маркиз! Рад вновь видеть вас спустя столько лет. Я все знаю о вас от кардинала. Хотите, пройдем в аббатство, или предпочитаете побыть здесь, на воздухе?

— Предпочитаю остаться с вами наедине. Здесь было бы весьма удобно, — сухо ответил Марио.

Падре Арнальдо жестом попросил удалиться сопровождавшего его секретаря. Они опустились на скамью.

— Чем могу быть полезен? Говорите откровенно, прошу вас.

— Моя мать серьезно больна.

— Сожалею, весьма сожалею. Чем она больна?

Марио не ответил на вопрос.

Она рассказала мне, что случилось на Тремити десять лет назад. Как вам известно, моя матушка хотела во что бы то ни стало женить меня на Граффенберг и устроила нападение на невинную девушку. Недавно я встретился с Арианной в Милане и узнал, как она пострадала и была спрятана в подземелье аббатства. Вы хранили ее тайну. Нас с ней разлучили обманом. Вы признаете это?

— Да, это так. Однако вы должны признать, что мы действовали под давлением непредвиденных обстоятельств, например покушения.

— Все последующие годы мы с Арианной ненавидели друг друга. Она считала, будто я бросил ее, хотя и клялся в любви. Я же полагал, что вы ее любовник и сами все подстроили, желая оставить Арианну при себе.

В волнении падре Арнальдо поднялся со скамьи.

— Какая низкая клевета! Она недостойна вас, маркиз. Я не потерплю…

— Арианна объяснила мне, что все это неправда, — спокойно продолжал Марио, игнорируя протест священника, — между вами никогда ничего не было. Я верю ей. Однако хочу услышать вашу версию событий. Что значит для вас Арианна? Вы были влюблены в нее? Хотели сделать своей любовницей? Сейчас все уже в прошлом, тем не менее мне нужно знать, что же произошло на самом деле.

Священник опустил голову, ощущая на душе огромную тяжесть.

— Совершенно справедливо, — сказал он, садясь на скамью, — что вы предъявляете мне счет за все ваши страдания. В чем-то я виноват. Влюблен ли я в Арианну? Возможно. Хотя она всегда была для меня прежде всего дочерью. Теперь уже нет смысла ничего скрывать. Арианна — вовсе не ребенок из семьи ваших крестьян на Тремити. Я нашел ее на молу на острове Сан-Никола. Я не знаю, кто оставил ее там, чья она дочь. Ей было всего несколько дней от роду. Я не захотел отдавать ее в монастырь, а уговорил крестьян вырастить как своего ребенка. Но по существу она была моей дочерью. Нет, конечно, не физически, а духовно. Ее красота поразила меня. Даже взволновала. Но я всегда держался с ней как отец.

Марио растерянно смотрел на священника. Все, что он сказал, совпадало с тем, что говорили его мать и Арианна. Однако признание падре добавляло недостающую деталь в мозаику событий, объясняло подозрительную привязанность священника к девушке, его любовь к ней, которая представлялась Марио чувственным влечением.

— Я глубоко ошибался, — продолжал падре Арнальдо, — и теперь понимаю, маркиз, что напрасно противодействовал вашей любви, исполняя волю вашей матери. Меня вынуждали два обстоятельства. После покушения на Арианну я всерьез боялся, что ее могут убить. А кроме того, мне хотелось вырваться из заточения на Тремити. Я мечтал получить прощение неаполитанского епископа, стать богатым и устроить судьбу Арианны и свою собственную. Я не устоял Перед искушением. Мне надо было бросить вызов маркизе, прийти к вам, рискнуть.

— Но о каком искушении вы говорите? Не понимаю!

— Ваша мать предложила мне деньги, много денег, лишь бы только я увез Арианну с Тремити. Сначала я отказался. Однако после покушения на девушку я принял предложение вашей матушки.

— Вы считаете, что моя мать могла заказать убийство Арианны?

— Тогда я допускал подобное, но теперь так не считаю. Ваша мать не убийца. Она хотела только напугать девушку. Заставить ее уйти с дороги. И сумела добиться своего. Она сумела воспользоваться моим тщеславием, моими слабостями. Сегодня я понимаю, опасность была не так велика, как мне казалось.

Да, это было откровенное признание. Словам падре можно было верить:

— Прошу простить меня, маркиз, — добавил священник, поднимая глаза, — не пора ли и вам задать себе кое-какие вопросы?

— Мне?

— Да, вам. Вы тоже не сделали всего, что могли. Подумайте сами.

Некоторое время Марио молчал.

— Но что я мог тогда сделать? Меня услали далеко. Я без конца посылал письма, на которые не получал никакого ответа. Вам я тоже писал не однажды.

— Письма перехватывала ваша мать, вы знаете, как, впрочем, и письма Арианны.

— И что же я мог сделать?

— Почему вы не приехали сами?

— Мне категорически запретили отлучаться из части. Мать уговорила генерала не отпускать меня ни под каким предлогом. Уехать означало бы не подчиниться приказу.

— А может быть, дело в том, что Арианна была простой крестьянкой? Стали бы вы рассказывать о такой возлюбленной своему генералу? Или же самому королю? Будь девушка из аристократической семьи, вы бы наверняка сделали это! Конечно, вы были заложником своего воинского долга, но также и своего себялюбия. Вам не хватило смелости открыто заявить о своей любви. Недостало храбрости бросить вызов. Не воинской дисциплине, нет, а условностям, тогдашним предрассудкам.

Марио закрыл лицо руками, и голос его прозвучал глухо, искаженно:

— Вы правы, падре Арнальдо. Тогда я даже подумать не мог о том, чтобы бросить вызов своему кругу. Но вспомните, вы же сами — еще на Тремити — советовали мне не делать ничего подобного.

— Да, — согласился священник. — Тогда я разделял все предрассудки высших кругов. Многие тогда ошибались. Были слепы и несчастный король Франции, и его супруга, неосмотрительно вели себя Робеспьер и его приверженцы, ошиблись и наши правители — королева Мария Каролина и король. Ошибался, наверное, даже сам кардинал Руффо. Господь всех подверг испытанию и показал наше полнейшее ничтожество. Единственное, что нам дозволено, это лишь понять ошибку и, если возможно, исправить ее. Каковы ваши планы, маркиз?

— Собираюсь вернуться на юг. Мама очень одинока. Я могу быть полезен ей там.

— Позвольте дать вам совет: оставайтесь тут. Увидев вас, я понял, что ваши чувства к Арианне еще живы… наверное, и ее к вам тоже. Задержитесь под предлогом коронации Наполеона. Хотите, я сам попрошу кардинала-епископа отправить вам приглашение? Арианна приедет на церемонию с графом Серпьери. Появлюсь, разумеется, и я — для декорации. Наполеону нравится, когда перед ним выстраивается высшее духовенство. Остановиться можно у меня, в Варезе. И если захотите, проводите меня в Павию.

— Что ж, предлог у меня и в самом деле есть. В Милане находится неаполитанская делегация, и я могу присоединиться к ней. Признаюсь, однако, что подобная церемония не доставит мне удовольствия.

— Мне тоже, уверяю вас. Наполеон суров к церкви. Пий VI, вспомните его, умер в заточении, Пий VII близок к тому же. Но это не дает нам права отказываться от участия в предстоящих событиях. Быть их очевидцами — единственный способ понимать окружающий мир, ну и поступать корректно.

— Наверное, вы правы, — согласился Марио. — И правы в своих поступках с Арианной. Я сейчас слишком взбудоражен, душа моя в полном смятении.

— Как вы расстались с Арианной?

— Плохо, очень плохо. Она обвиняла меня, кричала, плакала, а кончилось тем, что выставила за дверь.

— Много плакала?

— Много, — подтвердил Марио, удивленно взглянув на священника:

— Значит, она любит вас. Я хорошо ее знаю. Идемте.

Марио в растерянности последовал за епископом. Он чувствовал себя так же, как в детстве, когда шел за матерью, которая с загадочным видом вела его к неведомому сюрпризу. Падре Арнальдо шагал быстро, решительно.

Мать и сын похожи, размышлял прелат, ах, как же они похожи!

ЖЕЛЕЗНАЯ КОРОНА

Дорога, что вела из Милана в Павию, серпантином спускалась в Ломбардскую равнину. Марио с изумлением осматривался вокруг. Хотя его родина, его Дауния, тоже располагалась на равнине и лишь кое-где виднелись на горизонте горы, но таких безграничных просторов ему еще не доводилось видеть. Никаких возвышенностей вокруг, всюду ровная линия горизонта. Тем не менее пейзаж отличался красотой и разнообразием. Дорогу окружали высокие дубы и платаны, листья которых отливали медью. Там и тут виднелись каналы с чистой серебристо-прозрачной водой. Буковые и тополиные рощи чередовались с полями пшеницы, а дальше вдруг возникала просторная гладь озер… Но то, что ему показалось озерами, на самом деле были орошенные поля, покрытые водой. Марио догадался, что это рисовые поля. Он читал о них в книгах. Но никогда прежде не видел. Кто бы мог подумать, что они так красивы! День стоял ясный, голубое небо отражалось в воде, как бы бросая в зелень мазки лазури.

Потом дорога сделалась неровной. Горизонт, казалось, расширился, и панорама все время менялась. По сторонам тянулись густые леса да зеленые луга со стадами овец. Все вокруг словно олицетворяло собой само спокойствие и умиротворение. Павия предстала перед ним внезапно, громадой замка Висконти с неприступными стенами и множеством поднимавшихся над ними красных средневековых башен.

Падре Арнальдо ожидал маркиза в церкви Сан-Пьетро ин Чьеяь д’Оро. Сойдя с лошади, Марио направился к храму. Он был преисполнен глубокого ощущения красоты и таинства. Церковь построена, по-видимому, очень давно. В центральной части красовались романские окна, а под крышей — круглые оконца, поделенные тонкими колоннами. Тишина стояла полнейшая.

Марио толкнул массивную центральную дверь, и первое, что увидел в глубине храма, — клирос, а на нем беломраморный саркофаг необычайной красоты. Марио осторожно прошел вперед. Под клиросом находилась крипта. Марио спустился туда. Помещение оказалось невысоким, с приземистыми колоннами, поддерживавшими романские своды. В центре стояла урна. Марио подошел ближе. На красной мраморной плите была выбита длинная надпись. Он попробовал прочитать: Hoc in sarcophago iacel ессе Boetius arto Magnus et omnimodo miriftcandus homo.

Разобрать надпись было трудно, но все же Марио сумел прочитать, что это гробница Боэция, римского философа, убитого его другом готским королем Теодорихом. Позднее Боэций был причислен к лику святых, припомнил Марио.

Он услышал шаги за спиной и обернулся. К нему приближался падре Арнальдо. Здесь, в привычной для себя стихии, он выглядел торжественно. Подойдя к Марио, прелат сказал:

— Его звали Аниций Манлий Торкват Северин Боэций. Он был сенатором, римским консулом, философом, советником короля, министром и мучеником. Наверху находятся могилы короля Лиутпранда и Блаженного Августина. Лангобардский король Лиутпранд отыскал останки Блаженного Августина и перевез его из Сардинии в эту церковь.

Когда поднялись из крипты, Марио увидел справа на пилястре доску с надписью по латыни: Hie iacet ossa regis Liutprando[78].

— Маркиз, вы видели у Арианны медальон? — спросил падре Арнальдо.

— Видел.

— Так вот, ее медальон имеет некоторое отношение к этой церкви, к этому городу и к этому королю.

— Какое же?

— Это печать королевы Гунтруды, жены Лиутпранда. Ее нашел Сальваторе в подземелье аббатства, и Арианна всегда носит ее на груди.

Все было очень, очень странно.

Падре Арнальдо стал подниматься по лестнице, ведущей к клиросу. Марио проследовал за ним. Он с уважением осмотрел чудесный саркофаг, хранивший останки одного из отцов церкви — Блаженного Августина.

— Знаете, маркиз, нашу церковь посещали и Данте, и Петрарка.

Марио понимал теперь, почему его охватило такое сильное волнение, когда он вошел сюда. Ведь церковные помещения носят запечатленные знаки, следы духа тех, кто бывал в них. Есть нечто загадочное, даже мистическое в подобном ощущении. И это место воплощало в себе высочайшую духовность, было приютом созерцания и покоя. Место, где принимаются самые важные решения, полагаясь на божественное откровение.

— Каким же чудом Наполеон не украл саркофаг Блаженного Августина? — задумчиво произнес Марио. — Это, наверное, необыкновенная ценность?

— Монахи спрятали его. Сейчас Наполеон стал осторожнее в своих действиях и проявляет дружелюбие к Италии. Поэтому мы решили вернуть саркофаг на место.

— Тут хранится и железная корона?

— Нет. Она в Сан-Микеле. Там короновали лангобардских королей, а впоследствии и королей Италии. Наполеон хочет приобщиться к этой традиции. Сомневаюсь, однако, что итальянцы поймут его намерения.

— Какие намерения?

— Как, по-вашему, многие ли итальянцы знают о железной короне? Даже императоры Священной Римской империи частенько забывали возложить на себя итальянскую корону. Этот жест Наполеона символизирует, что он хочет восстановить древнее Итальянское королевство, то, которое окончилось с Ардуино д’Ивреа.

— Но Наполеон — император Франции.

— Нет, Марио, Наполеон — император французов, а не Франции. Но будет ли он королем Италии? Кто знает, что нас ожидает? Простите, что заставил вас приехать сюда, но мне хотелось, чтобы вы глубоко прониклись духом событий, при которых будете присутствовать. Я имею в виду коронацию Наполеона. Так что когда увидите кардинала Фабрицио Руффо, сможете рассказать ему обо всем более осмысленно, как об увиденном изнутри.

— Вы придаете очень большое значение внутреннему духовному осмыслению. Не так ли, падре Арнальдо?

— Да, но я не уверен, что можно разгадать намерения Наполеона, наблюдая только за одними военными кампаниями. Кто знает, хватит ли у него смелости отправиться в Рим?

— Может быть, он поедет туда, когда станет властелином всей Европы? Как вы думаете, падре Арнальдо?

— Да, полагаю, Наполеон направится в Рим лишь после того, как сможет назвать себя законным преемником Цезаря, Августа и Траяна, то есть владыкой мира.

Марио с сомнением покачал головой.

— Пойдемте, маркиз. У меня хорошая новость. Приехала Арианна с Серпьери и маленьким Марко. Они ждут нас на вилле Даметти-Бонетти. Я обещал Марко показать железную корону. Идемте.

* * *

Падре Арнальдо и Марио прибыли на виллу Даметти-Бонетти около полудня. Приняла их графиня Бонетти, дама лет шестидесяти, седая, однако крепкая и энергичная, со светлыми, ясными глазами.

— Я знала, что вы приехали, монсиньор. И рада познакомиться с вами, маркиз. Арианна и граф Серпьери гуляют в парке. Они повели маленького Марко полюбоваться на ланей.

В той части парка, что лежала за домом, несколько слуг накрывали столы для обеда. Предполагалось, что это будет не торжественный прием, а дружеская встреча. Падре Арнальдо и Марио выбрали столик под большим буком. Слуга принес им напитки. Марио все время хотелось задать падре Арнальдо вопрос, мучивший его, и наконец он отважился.

— Монсиньор Дзола, можно спросить вас?

— Конечно, пожалуйста.

— Я немало слышал о графе Серпьери, но не знаком с ним лично.

— Он был большим другом графа Джулио Венозы и, стало быть, друг Арианны. Маленький Марко очень любит его. Он — полковник республиканской, вернее, теперь уже королевской армии.

Марио с волнением слушал падре Арнальдо. После разговора с Арианной маркиз не переставал задаваться вопросом, был ли в ее жизни мужчина после смерти Джулио. Единственный, кто, судя по всему, неизменно оставался рядом с нею, был Серпьери. По-видимому, у них сложились близкие отношения, раз уж маленький Марко так сильно полюбил его. Марио собрал все свое мужество и задал священнику еще более деликатный вопрос:

— Вы полагаете, Арианна могла бы выйти за него замуж?

Падре Арнальдо медленно поднял на Марио свои темно-синие глаза, желая увидеть, как тот будет реагировать.

— Будьте искренни, Марио. Вы в самом деле хотите это знать?

Но тут в глубине парка появилась Арианна под руку с высоким мужчиной лет тридцати с копной рыжих волос и пышными бакенбардами. Он был в форме полковника армии Цизальпинской республики. Рукава его мундира украшали широкие позолоченные нашивки.

— А вот и наша прекраснейшая дама со своим кавалером. — сказал падре Арнальдо.

Арианна и Серпьери о чем-то мирно беседовали. Маленький Марко бегал вокруг, подражая, по всей видимости, ланям, которых только что видел. Потом он взял Серпьери за руку и что-то шепнул ему. Серпьери подхватил его на руки. Потянувшись к матери, мальчик поцеловал ее в щеку.

Марио почувствовал себя лишним. Он воочию увидел сценку из счастливой семейной жизни. Ребенок вел себя с Серпьери как с родным отцом. Между Серпьери и Арианной, несомненно, были очень близкие отношения, как между братом и сестрой… или между супругами. При чем же тут он? Он явился в их мир незваным и пытается разрушить его. Ему захотелось встать и уйти, никого больше не беспокоя. Но было уже поздно, Арианна заметила гостей.

— Падре Арнальдо! Марио! Приехали! Как я рада! — и она поспешила им навстречу.

И Марио вновь увидел удивительную легкость ее движений, какая восхитила его еще на Тремити. Прошло десять лет. Перед ним предстала уже не девочка, а пленительная женщина в полном расцвете красоты. В ней не ощущалось ни малейшей скованности или неловкости, как у других дам. Она выросла среди скал, с самого детства была закалена, натренирована и поэтому не утратила полетности своих движений.

Арианна села рядом с ними, а вскоре подошли и Серпьери с Марко. Полковник рассматривал Марио с не меньшим любопытством, чем тот его. Но никто из них не спешил к сближению. И только падре Арнальдо сумел сломать лед.

— Так вот, дорогая, я все устроил, — сказал он, обращаясь к Арианне. — Архиепископ разрешил. Сегодня вечером пойдем в Сан-Микеле на вечернюю молитву. После службы церковь опустеет, и мы сможем спуститься в крипту.

— А можно взять с собой Марко?

— Конечно, у меня специальное разрешение для него.

— Хорошо, — улыбнулась Арианна и обратилась к Серпьери: — Вам надобно знать, Томмазо, что маркиз — необыкновенный человек, к тому же герой войны. Мне было бы очень приятно, если бы вы подружились.

— Да, я много слышал о Руффо, — сказал Серпьери, усаживаясь напротив Марио. Он положил ногу на ногу и продолжал: — Мне было бы приятно…

Но Марио не стал слушать его. Серпьери неосмотрительно начал сближение. Он сразу же постарался принизить его. «Я много слышал о Руффо», — как бы намекнул он, что маркиз всего лишь тень кардинала. Он дает понять, что Марио тут посторонний и мешает им с Арианной остаться наедине. Маркиз принял брошенный ему вызов.

— Все это дело прошлого, — заговорил Марио. — Скажите лучше, что происходит в городе Наполеона?

— Милан принадлежит миланцам! — возразил Серпьери. — Наполеон задержится здесь только для того, чтобы упрочить нашу свободу.

— Вы так полагаете, полковник? У меня серьезные сомнения на сей счет. Впрочем, время все расставит по своим местам.

Арианна молча слушала их, глядя то на одного, то на другого. Мужчины ничем не лучше женщин, подумала она. Внешне сохраняют видимость любезности, но их слова — как удары острых клинков.

* * *

Улицы в Павии узкие, как в любом средневековом городе.

Выйдя из кареты, монсиньор Арнальдо Дзола и его спутники направились к церкви Сан-Микеле пешком. Марио шел впереди с падре Арнальдо, а Арианна с Серпьери и мальчиком следовали за ними. Они вышли на небольшую площадь к храму, фасад которого выложен из светло-желтого песчаника. Марио обратил внимание на то, что храм украшало множество скульптур из песчаника, но время разрушило их, некоторые утратили первоначальную форму, от иных почти не осталось и следа. Однако в целом церковь восхищала необыкновенной красотой.

— Нет, это не постройка эпохи лангобардов, — пояснил падре Арнальдо. — Но некогда тут стояла церковь, посвященная святому Михаилу-архангелу. Арианна, иди-ка посмотри, — позвал он, помолчав немного. — Тут видна прямая связь между здешней церковью и твоей родиной. Согласно преданию, святой Михаил появился на горе Гаргано, и в тот же день лангобарды сумел и одолеть сарацинов в Сипонто. С тех пор они стали считать архангела своим святым покровителем. Дай мне твой медальон.

Арианна, немного смутившись, сняла медальон и протянула падре. Видишь, тут по кругу написано «Гунтруда, божьей милостью королева лангобардов», а в центре барельеф. Это святой архангел Михаил, поражающий дракона. То же самое изображение, что и на портале главной церкви. Видишь широкие крылья?

Арианна кивнула.

— Мама, а что такое дракон? — спросил Марко.

— Это чудовище из Апокалипсиса.

Марио заинтересовался медальоном Арианны.

— Можно посмотреть поближе? — попросил он.

— Конечно, — ответила Арианна. — Его нашел Сальваторе в подземелье аббатства на Сан-Никола на Тремити, а падре Арнальдо обнаружил, что это подлинная печать лангобардской королевы Гунтруды, супруги Лиутпранда.

— Того самого, что похоронен в Чьель д’Оро? — уточнил Марио, обращаясь к падре Арнальдо.

— Того самого, — подтвердил священник. — Возможно, вместе с ним захоронена и королева.

— Я вспоминаю стариннейший храм, посвященный святому Михаилу на острове Гаргано, — проговорил Марио. — Я бывал там с отцом, еще мальчиком. И там тоже изображена такая фигура. Очень странно, — он с удивлением взглянул на Арианну.

Падре Арнальдо открыл одну из боковых дверей, и они вошли в церковь — просторную, с тремя нефами.

— А где же хранится железная корона?

— Немного терпения. Надо пройти в ризницу.

Двое каноников ожидали их в глубине церкви. Они приветствовали падре Арнальдо и повели всех в узкий вестибюль. Там один из священников большим ключом открыл массивную дверь. И как только все вошли, сразу же запер ее изнутри. Теперь они оказались в старинной ризнице. На мраморном алтаре под стеклянным колпаком лежал какой-то предмет. Гости осторожно приблизились к алтарю. Падре Арнальдо снял крышку с футляра, и все увидели корону итальянских королей: золотой венец высотой в несколько сантиметров.

— Корона состоит из шести золотых пластин, соединенных шарнирами, — пояснил падре Арнальдо. — Они образуют кольцо диаметром пятнадцать сантиметров. Пластины, как видите, украшены множеством драгоценных камней и эмалей, составляющих узор в виде цветущей ветви. А по кругу лежит простая железная полоска. Предание гласит, будто она выкована из гвоздей, снятых с креста, на котором был распят Иисус Христос. Их обнаружила святая Елена, мать императора Константина. Она передала гвозди своему сыну, когда тот принимал христианскую веру. Константин вручил их папе Григорию Великому, который велел выковать из гвоздей эту полоску для короны. Папа пожелал отправить ее в подарок ланго-бардской королеве Теоделинде.

— А почему он подарил ей эту корону? — поинтересовался Марио.

— Потому что Теоделинда сумела обратить лангобардов в католическую веру. С тех пор корона стала реликвией огромной важности, предметом пылкого почитания всего народа. А кроме того, это изумительный шедевр византийского ювелирного искусства.

— Но ведь Наполеон будет коронован не здесь, верно?

— Нет, не здесь. Обычно корона находится в Монце. Для коронации ее перевезут в Милан. А после церемонии вернут в Монцу.

— А почему она сейчас тут?

— Коронация — исключительно важная церемония, и мы решили выставить корону для обозрения и в Павии — в городе, который в древности был столицей королевства.

— Но сейчас столица Милан! — воскликнул Марко, явно довольный, что теперь главный город страны уже не Павия.

— Да, в наши дни столица Милан, а дальше… Кто знает, что будет дальше! — вздохнул падре Арнальдо, опуская драгоценность на место.

Арианна безмолвно смотрела на корону, не отрывая глаз.

— Что с вами? — встревожился Серпьери.

— Не знаю. Какое-то странное ощущение… Мне кажется, будто я уже когда-то видела ее, — Арианна посмотрела на него рассеянным взглядом и крепко сжала свой медальон.

Падре Арнальдо слегка приобнял ее за плечи, а Серпьери взял за руку Марко.

— Пойдемте, — падре Арнальдо сделал знак каноникам, и те открыли массивную дверь.

Когда шли по темной церкви, Марио приблизился к Арианне и заметил, что она дрожит. Он взял ее за руку.

— Так тебе кажется, будто ты уже видела эту корону когда-то? —  спросил он.

— Нет, эту церковь не припоминаю. Но корону… Словно я уже держала ее в руках когда-то очень-очень давно… Мне вспомнилось, какая она тяжелая, я ощутила прикосновение к этим пластинам и драгоценностям.

Они вышли из церкви. Арианна широко открыла глаза и улыбнулась.

— Все как во сне! — проговорила она.

— Ладно, пусть и дальше тебе снится сон, ио только рядом со мной, — сказал Марио, улыбнувшись, и взял ее под руку.

* * *

В 10 часов утра 28 мая 1805 года Арианна и Марио приехали на Соборную площадь в Милан. Церемония коронации Наполеона была расписана самым тщательным образом, и они явились вовремя, чтобы занять свое место среди других титулованных особ, приглашенных со всей Италии.

Марио чувствовал себя счастливым. За две недели, прожитые им в Милане, ему никак не удавалось побыть с Арианной наедине и поговорить без посторонних. Он виделся с нею каждый день, но при этом непременно присутствовал кто-нибудь еще. Чаще всего Серпьери, державшийся как хозяин положения. Как же Марио осточертело все время натыкаться на него! Или же возникал падре Арнальдо, которому обычно хотелось что-нибудь поведать Арианне или как-то услужить ей. Он был неизменно спокоен, держался как отец, это бесспорно. Но ведь и он мог бы проводить больше времени со своими прелатами. Появлялись то Марко, то Марта, то дворецкий, то друзья графини…

Арианна была постоянно окружена людьми. И она вела себя так, словно между ними ничего не произошло, будто никогда и не было той драматической встречи после долгой разлуки. Более того, Арианна выглядела вполне довольной жизнью и старалась подружить маркиза с Серпьери. Правда, сам Серпьери не разделял ее намерений. Стоило Арианне на минутку отлучиться, как соперники обменивались враждебными взглядами. Однако в ее присутствии они оба выдерживали любезный тон.

Марио взглянул на Арианну, сидящую рядом с ним в карете. Ни в ее жестах, ни на лице не заметно было ни тени волнения. Ее осанка была гордой, глаза сияли. Разве что взгляд казался несколько рассеянным. Выйдя из кареты, она непринужденно оперлась на руку маркиза, которую тот уверенно предложил ей, хотя внутренне весь трепетал, точно юноша. Он опасался совершить какую-нибудь оплошность.

— Какой чудесный сегодня день, — проговорила Арианна, когда они подошли к ковровой дорожке, ведущей в собор.

Марио улыбнулся ей, но промолчал. Арианна чувствовала себя неловко. Впервые в жизни она не находила нужных слов. Прежде такого с ней еще не случалось. Но ведь идти рядом с Марио — совсем не то же самое, что оставаться наедине с Серпьери. С Томмазо она могла говорить о чем угодно, делиться любыми мыслями, что приходили на ум, каждой мелочью, беззаботно шутить… А рядом с Марио ее охватывало какое-то невыразимое волнение. Она догадывалась, что его напряжение спадет, только когда она отдастся ему, когда упадет в его объятия, когда сольется с ним. И она хорошо знала, что сама обретет спокойствие, только если окажется в его объятиях и расплачется, совсем как Марко, когда возвращается домой после долгого путешествия. Мальчик всегда горячо обнимал мать и плакал от счастья, а потом засыпал глубоким спокойным сном. Ей тоже хотелось оказаться в объятиях Марио и уснуть, забыть все волнения прошлого и тревоги настоящего.

Но она не могла допустить этого. Наконец-то ей удалось стать свободной. Она поверила в себя, почувствовала, что во всем, даже в приобретении капитала, вполне может рассчитывать на свои силы. И это понравилось ей.

Арианна незаметно взглянула на Марио. Он шел уверенно, лицо сосредоточенное. На мгновение она почувствовала себя счастливой — исполнилась ее давняя мечта: она идет с гордо поднятой головой под руку с маркизом Марио Россоманни. Он случайно приблизился к ее лицу, и этого оказалось достаточно, чтобы она ощутила его дыхание.

Арианна смежила на мгновение веки — как она любила его дыхание!..

Но нет, она не должна проявлять слабость, это было бы глупо.

Они подошли к пышно украшенному собору. Арианна вспомнила, что Наполеон еще в 1802 году заинтересовался знаменитым храмом. Впрочем, «заинтересовался» — это мягко сказано! Бонапарт буквально опустошил собор. Не оставил ни одного произведения искусства, никаких сокровищ. В Париж потянулось множество повозок, груженных картинами, скульптурами и драгоценностями.

И почти сразу же Наполеон распорядился завершить оформление фасада. Из всех проектов он выбрал предложенный Амати. Злые языки утверждали, будто он остановился на нем потому, что тот оказался самым дешевым. Впрочем, платить за все придется самим миланцам.

И еще долго платить, так как фасад далеко не закончен[79].

В соборе церемониймейстеры провожали гостей на отведенные им места.

Арианна осмотрелась. Впереди размешалось пять рядов скамей для государственных чиновников. Судьи апелляционного суда, главы советов и городских управлений всех коммун, ректоры и профессора университетов — все уже находились на своих местах. Теперь в собор входили представители избирательных округов, члены Государственного совета, советники. За ними — дивизионные и бригадные генералы в мундирах, префекты полиции, полковники и среди них Серпьери. А вот и падре Арнальдо вместе с другими епископами в свите кардинала! Сейчас появится основной кортеж, сообразила Арианна.

Впереди шествовала стража, герольды, главный церемониймейстер. Далее следовал кардинал Беллинсоми с короной Карла Великого, кардинал Фенарелли со скипетром Карла Великого, маршал Журден со шпагой Карла Великого. За ними Мельци д’Эрил и архиепископ Болонский с железной короной. И Талейран с королевской мантией. И наконец — императрица! Она заняла место на трибуне справа от трона вместе с принцессой Элизой и сыном Евгением.

Арианна с любопытством посмотрела на нее. Жозефина была не в духе. Значит, верно болтают люди. Императрица Франции расстроена, что на этот раз ее короновать не будут. Наполеон был неумолим.

— Получишь титул королевы, но не корону, — заявил он жене. — А твоего сына я сделаю вице-королем. Ты должна быть довольна.

Но Жозефину не устроило решение Наполеона. Она много плакала. И в самом деле, глаза у нее были красные. А миланцы только потешались над их семейными распрями. Просто удивительно, подумала Арианна, каким образом сведения о личной жизни монархов просачиваются повсюду.

Первое время итальянская знать морщилась при одной только мысли, что приходится принимать у себя в доме эту креолку[80], пришедшую к власти через постели Барраса, Талейрана и невесть скольких еще высокопоставленных мужчин. Теперь же, когда она стала императрицей, они злорадствовали в связи с ее неспособностью подарить императору наследника, из-за чего он рано или поздно — они готовы поклясться в этом! — отвергнет Жозефину и женится на какой-нибудь молодой, здоровой и плодовитой принцессе. И уже сейчас они называли имена австрийской и русской претенденток. Вот так развлекаются итальянцы…

Арианна вздрогнула. Марио тронул ее за руку, напоминая, что нужно встать вместе со всеми.

Хор запел кант «Приди, Создатель». В собор вступил Наполеон Бонапарт.

Арианну восхитила и взволновала торжественность момента. Она взглянула на Марио блестящими глазами. Он ответил ей нежной улыбкой. Ее тоже тронула церемония коронации, подумал он. Впрочем, на то это действо и рассчитано. Церемония создается и совершенствуется на протяжении столетий. Вырабатываются правила, определяющие иерархические взаимоотношения, с тем чтобы укрепить престиж и прочность власти. При старых дворах, таких как венский, все эти правила соблюдались строжайшим образом.

Но почему такое значение придавал церемониям Наполеон? Ведь он не верил в возможность разрешить все противоречия с помощью ритуалов. Он предпочитал борьбу. И даже там, где каждый шаг, каждый жест был тщательно и детально расписан, он мог совершить что-нибудь неожиданное, странное, грубое. Так поступил он в Париже, когда вырвал корону из рук папы и сам возложил ес себе на голову со словами: «Бог вручил мне корону, и горе тому, кто посмеет тронуть ее!» И вот теперь, в Милане, получив все эмблемы власти, Наполеон поднялся и, стоя перед алтарем, взял обеими руками железную корону и сам возложил ее себе на голову. Потом прошел через церковь и сел на пышный трон. Архиепископ проследовал за ним и, обратившись к присутствующим, произнес:

— Vivat imperator Rex in aeternum![81]

Вся церковь эхом повторила его слова. Настал черед приносить дары. Первыми вышли знатные дамы. Герцогиня Парравичини несла большую восковую свечу, Уджери Карлики следовала за ней со второй такой же свечой. За ними шли графиня Эрколани с золотыми монетами и, наконец, герцогиня Литта с чашей. Оркестр заиграл торжественный марш.

Наполеон сошел с трона, приблизился к алтарю и произнес клятву. Вслед за последними словами раздался артиллерийский салют. В церкви запели Те Deum[82].

После окончания церемонии Арианна почувствовала, что очень устала. Марио, преисполненный нежности, проводил ее к карете. Его обожаемая Арианна хочет во что бы то ни стало выглядеть неприступной, подумал он, но не может.

Они должны следовать в императорском кортеже. Наполеон и Жозефина направлялись в церковь святого Амвросия на благодарственный молебен.

— Тебе надоело? — спросил Марио, когда они сели в карету.

— Нет, — Арианна убрала со лба прядку волос. — Просто немного оглушена всем происходящим. Как много шума ради одной коронации!

— Да, столько священнодействия ради одного светского человека-.

— Ты имеешь в виду Наполеона, его самокоронацию?

— Да, его наглый жест ошеломил всю Европу. К тому же все это бессмысленно и вредно. Он нанес оскорбление не только церкви, но и всем остальным монархам. И лишь усилил недоверие, какое они уже питали к нему. Наполеон гениален, не спорю, но как досадно, что он родом из простолюдинов.

— Разве все дело в этом? — задумчиво спросила Арианна.

— Конечно, ведь аристократу нет нужды выставлять напоказ свое происхождение, подчеркивать его. Наполеон же именно потому, что вышел из народа, переполнен радостью, упоен своей безграничной властью. Он вознесся настолько высоко, что ему и самому не верится. И подобный жест самокоронации — вызов европейским монархам, явное оскорбление. Но прежде всего он нужен ему самому, чтобы успокоить себя.

— Но так уж он устроен, — заметила Арианна и, пародируя Наполеона, показала, как он надевает корону, а потом, изобразив, будто та падает с головы, принялась ловить ее обеими руками, приговаривая: «Бог вручил мне корону, и горе тому, кто посмеет тронуть ее!»

Марио рассмеялся:

— Никто не тронет его корону, он сам выронит ее. Слишком много суетится.

— Верно, — засмеялась Арианна. — Даже когда спит, все время вертится, крутится, каждый мускул на лице дергается.

Марио взял ее руку:

— Ты так очаровательна, когда смеешься, Арианна…

Она высвободила руку, откинулась на спинку сиденья и вздохнула:

— Кто знает, что-то нас ждет?

Марио хотел воскликнуть: «Мне нет никакого дела до Наполеона! Я хочу говорить сейчас только о нас с тобой!» — но промолчал. Нельзя было так обращаться с ней. Он ответил:

— Будет лишь то, что бывает каждый раз, когда рушится цивилизация: у кого есть голова на плечах и вдобавок мужество, тот выплывет. У кого нет — пойдет на дно. У тебя мужества достаточно, моя дорогая, так о чем ты беспокоишься? А я… Что ж, мне было интересно присутствовать при низвержении богов. — Арианна посмотрела на него, насупившись. — Да, Арианна, аристократы на севере страны еще до революции думали, будто они боги.

— Теперь все понятно, — ответила она, смеясь, — я не аристократка по рождению и потому останусь на плаву. Ты это хотел сказать?

Он взял обе ее руки, склонился и нежно поцеловал их:

— Ты всюду на плаву, потому что способна быстро преображаться. Я видел тебя на Тремити, видел после замужества и вижу теперь. Ты все время преображаешься, однако всегда остаешься собой. Именно этого никогда не умела делать аристократия. Чем больше присматриваюсь к Наполеону, хозяйничающему в чужом доме, тем более очевидна для меня неспособность нашего сословия справиться с новой реальностью. Ну просто рок какой-то!.. Прежде, до войны, я был таким же, как они. Жизнь представлялась мне какой-то тенью с размытыми краями, брошенной на стену, — он помолчал и слабо улыбнулся. — Дорогая, я был подлецом, ты права.

Арианна задумчиво слушала Марио. Он так долго рассуждает обо всем на свете только для того, чтобы перейти к разговору об их отношениях, подумала она. Надо вспомнить и их прошлое. От него никуда не денешься. Придется выслушать. Но то, что он с улыбкой назвал себя подлецом, поразило ее. Да, она обвинила его в подлости, но самому признать себя подлецом — это уже слишком.

— Нет, Марио, я была неправа. Теперь, когда я знаю, как все случилось, могу сказать, что ты был слепцом, а не подлецом. Ты человек сильный и мужественный. А кроме того, мне известно о твоих подвигах во время военной кампании с кардиналом Руффо.

— Да нет, дорогая, тут дело не в мужестве. Сражение — как наше апулийское вино — ударяет в голову и подлецам, и героям. Любой человек может почувствовать себя смелым на поле битвы, когда альтернатива мужеству — смерть. Подлость, о которой я говорю, — совсем, совсем другое. Она бесконечно хуже трусости человека, убегающего при первом же пушечном выстреле.

Арианна растерянно смотрела на Марио. Он говорил медленно, с трудом, едва ли не с мучением. И слова его были продиктованы отнюдь не скромностью или желанием услышать похвалу. Марио говорил искренне, она не сомневалась в этом. Однако в глазах его она увидела выражение, которое не могла до конца разгадать. Марио старался объяснить ей, каким он стал.

— Что тебя так изменило?

— Две травмы, дорогая. Сознание, что я потерял тебя, и война. Первый раз, когда я принял участие в сражении, я видел своих товарищей с пробитыми головами и слышал стоны раненых, видел, как корчатся они и харкают кровью, прежде чем умереть. А ведь именно я приказывал им идти в атаку. Но даже не это оказалось самым страшным для меня на войне. Больше всего меня поразили люди, с какими приходилось жить в одной палатке. Висельники, убийцы, воры, бандиты… Отбросы общества! И я не мог удержать их от преступлений, когда подошли к Неаполю, и они убивали безоружных жителей. Уничтожали якобинцев. Я не в силах был остановить их, потому что плохо знал их, а ведь многие вышли из Даунии. Вот почему я и говорю, что моя жизнь прошла будто во сне. Я оказался очень далек от моих солдат. Но что самое любопытное — мне столь же чужд был и королевский двор. Я сблизился с одним только Руффо. Во время военной кампании под его командованием я тешил себя надеждой, что после войны все пойдет по-прежнему. Но не получилось, все сложилось иначе. Я не привык к кипучей жизни, к силовым приемам, всегда старательно выбирал друзей и купался в роскоши. Моя жизнь не была реальностью, она походила на мираж. Война же показала мне, во что могут превратиться люди. Однако не научила, как общаться с ними, и боюсь, я уже никогда не узнаю этого. А ты наоборот, ты преобразилась. Ты была прекрасной наивной девушкой, когда мы встретились на Тремити, но столь же восхитительна, став графиней Веноза. Помню, в тот вечер в «Ла Скала» ты была поистине бесподобна, и я так завидовал Джулио, что чуть с ума не сошел от ревности. Нет, дорогая, я ничему не научился, и у меня нет никакого будущего.

— Это неправда, ты не можешь так думать о будущем. Хочешь, наверное, просто растрогать меня.

Арианна была права, он действительно хотел растрогать ее. Готов был на все, лишь бы добиться своего. И в какой-то момент уловил в ее глазах сочувствие. Но оно длилось совсем недолго, вскоре ее взгляд снова сделался рассеянным. Ему так хотелось обнять ее, выразить ей всю свою любовь, которую он хранил в душе долгие десять лет. Он вернулся сюда просить у нее прощения, увезти ее с собой.

— Вот и Карробио, — сказала она, взглянув в окошко кареты, — почти приехали.

Марио изумлялся умению Арианны отстраниться от него. Она допускала его совсем близко, а когда оставался один лишь шаг, вдруг меняла положение, переводила разговор на другое. Но нет, он заставит ее вернуться к нужной теме. Сегодня же.

— А что, если где-нибудь неподалеку от церкви святого Амвросия мы свернем в сторону? — нерешительно предложил он. — У меня совсем нет желания присутствовать еще на одной церемонии, а у тебя?

— Неплохая мысль, — улыбнулась Арианна, все еще глядя в окно. — День великолепный, можно вернуться домой, проехав вдоль крепостной стены. Представляешь, Марио, оказывается, в прошлом Милан окружали высокие стены, на которых высилось триста башен.

Отдав распоряжение кучеру, Марио обнял ее одной рукой за плечи и вдруг решился:

— Дорогая, давай перестанем ходить вокруг да около. Я люблю тебя. Уедем вместе. Я разведусь, и мы обвенчаемся.

Арианна слегка отстранилась и хотела было возразить, но он опередил ее:

— Помнишь, ты сказала тогда на Тремити, что будешь любить меня вечно. И я тоже поклялся! И я точно знаю, что в моей душе ничего не изменилось, более того, я люблю тебя еще больше, чем тогда. О, Арианна, согласись, мы ведь можем быть очень счастливы…

Она снова попыталась высвободиться из его объятий. Их лица оказались совсем близко. Однако он не отпускал ее. Тогда она с вызовом посмотрела на него:

— Выходит, я должна забыть все, что произошло впоследствии, все обиды?

— Умоляю тебя, забудь!

— Нет, я больше не люблю тебя.

— Это неправда! Ложь!

Марио отпустил ее и поник головой.

— Даже если это ложь, не хочу больше обсуждать прошлое, — спокойно произнесла Арианна.

— Но я говорю с тобой о настоящем и будущем, а не о прошлом.

— Я не могу поехать с тобой, Марио, — возразила она. — Я должна остаться здесь. Мне нужно защищать капитал моего мужа и то, что я сумела заработать самостоятельно. Ты не представляешь, как я рада, что смогла восстановить дома и выкупить картины и скульптуры, обеспечить будущее сыну. Всего я добилась своим трудом, а не получила ни от отца, ни от падре Арнальдо, ни от Джулио, ни от тебя. Мне необходимо оставаться здесь ради сына, ради Марты, ради жены Сальваторе и ее дочери, ради моих слуг.

Однако произнося эти слова, Арианна призналась себе, что поступает по-мужски. Ведь это мужчины находят оправдание всем своим поступкам, даже самым постыдным. Якобы ими двигали интересы семьи, родины или некая высшая справедливость. А сейчас она, Арианна, точно так же пытается спрятать за благородными мотивами свою раненую гордость, нежелание терять независимость, стремление жить ради своего удовольствия, потребность в самоутверждении: я, мол, и сама способна заработать состояние, превзойти любого мужчину…

Марио настаивал:

— Я могу позаботиться о твоем сыне, о его будущем, обо всех людях, которые окружают тебя. Зачем препятствовать нашему счастью, зачем?

— Нет, — прервала она его страстную речь, — я больше не хочу быть содержанкой.

— Ну что за глупости! — воскликнул Марио. — Я хочу жениться на тебе. У меня достаточно средств, чтобы помочь близким тебе людям. Сами по себе деньги не делают нас счастливыми. Прошу, подумай о том, что ты нужна мне!

— О, об этом я уже думала, думала многие годы…

Марио склонился к Арианне. Если он сейчас не остановит ее, все опять закончится обвинениями, слезами и в итоге она его снова выставит. Он закрыл ей рот поцелуем. Сердце Арианны вздрогнуло и едва не остановилось. В устремленном на нее взгляде Марио читалась такая отчаянная мольба, что у нее не осталось сил для сопротивления. Голова ее безвольно запрокинулась, и Марио привлек ее к себе со всем пылом страсти. Он жадно впился поцелуем в полу-раскрывшиеся губы, а потом стал как безумный целовать ее щеки, шею, грудь…

Арианна задыхалась от волнения. В ушах стоял шум, какой слышен, когда приложишь к уху морскую раковину, и сквозь этот шум пробивались гулкие удары ее сердца. Томление от близости с Марио, от его поцелуев все нарастало, становилось немыслимым. Казалось, уже ничто и никогда не сможет разъединить их. Так жаждущий не может оторваться от кувшина с водой. Перед ее мысленным взором вдруг предстал отец, утомленный работой в поле. О да, в жару он пил вот так же жадно. Именно это мимолетное воспоминание вдруг рассеяло чары любви.

Нет, опомнилась Арианна: если она последует за Марио, то так и останется дочерью крестьянина. Неважно, что он женится на ней. По сути дела, он и его мать всего лишь снизойдут до этого брака. А она не нуждается в таком снисхождении. Она — графиня Веноза. Арианна вся напряглась, и губы ее похолодели. Марио растерялся и разжал объятия. «Нет, — мелькнула мысль у Арианны, — я не вернусь назад даже из любви к тебе». Но как произнести это вслух? И потому она сказала другое:

— Прости, любимый. Я не могу отправиться с тобой. Во всяком случае сейчас.

Марио ухватился за последние слова.

— Я буду ждать тебя! — воскликнул он, целуя ее руки. — Сколько времени потребуется, чтобы закончить твои дела?

— Не знаю, Марио, не знаю. Тебе надо ехать, любовь моя.

ПОКУШЕНИЕ

Первые жаркие дни мая навевали сонливость. Но Мария Луиза не любила спать после обеда. «Это привычка неаполитанцев», — с презрением повторяла она. С тех пор как Граффенберг нашла прибежище на вилле Россоманни, ее терзало беспокойство. Сколько же непредвиденных и зловещих событий произошло в последние месяцы!

На троне в Неаполе восседал теперь Иосиф Бонапарт, королева бежала в Палермо, а мать Марии Луизы перебралась в Баварию.

— Ты не можешь ехать вместе со мной! — категорично заявила мать. — Твое место возле мужа, тебе следует вернуться к нему и позаботиться о своих интересах.

Наверное, мама права, да только она, Мария Луиза, не знает, что ей делать тут, в этой глухомани, вдали от мира, к которому она привыкла. Да, на вилле Россоманни ее встретили с должным почтением. Но вскоре она почувствовала себя всеми забытой: никто не разговаривал с ней, у всех в этом доме были свои заботы. Общаться она могла только со своей горничной Сибиллой.

Впрочем, сегодня Мария Луиза твердо решила разрушить однообразие своей жизни. Дождавшись, пока маркиза удалится в свою комнату, она приказала Джузеппе оседлать лошадь. Галопом понеслась она к дому своего мужа. Интересно, как выглядит его жилище? Она слышала, будто Марио велел расширить старый охотничий домик, превратив его в настоящую виллу с обширной библиотекой. Там-то он и проводил большую часть времени, принимая своих управляющих и друзей. И любовниц, со злобой подумала она.

На виллу Россоманни Марио приезжал лишь изредка, чтобы навестить мать. Прибытие законной жены не изменило его привычек. И с этим ничего нельзя было поделать. Слишком долго Мария Луиза пренебрегала мужем, все ждала, что он будет умолять ее приехать к нему, да так и не дождалась. Сегодня она решила отправиться к нему без приглашения и без предупреждения.

«Парусник» — прочитала Мария Луиза на большом камне, врытом на площадке перед домом. Необычное название показалось ей вполне подходящим. Ведь и сам дом казался каким-то странным, будто высеченным из горной породы в ложбине у холма, разделявшего озера Варано и Лезина. И пейзаж вокруг дома Марио совсем не походил на сад в имении маркизы. Большое поле, однообразие которого нарушали купы молодых ясеней, каштанов, вязов и кусты разноцветных роз. Она и не подозревала, что ее муж любит розы. Впрочем, что она вообще знает о нем! Она жила в королевском дворце, а он предпочитал уединение в провинции.

Миновав колоннаду, она вступила в дом и остановилась, пытаясь понять, есть ли кто поблизости, но кругом — ни звука. Лестница в глубине пустынного вестибюля манила пройти наверх. Поднявшись по ее ступенькам, Мария Луиза оказалась в большой круглой комнате, увенчанной стеклянным куполом. Из комнаты расходились три коридора с огромными окнами в конце каждого, а из окон открывались чудесные виды на озеро или море.

И в самом деле парусник, подумала Мария Луиза. Дом походил на судно, готовое выйти в плавание, такое в нем рождалось ощущение простора и свободы. Так вот почему Марио выбрал для уединения это место! Видимо, родительский дом подавлял его огромными размерами, навязывал жизнь — такую же, как у людей его круга. А здесь он мог, как мальчик, воображать себя моряком, плыть, куда глаза глядят, и не ощущать себя женатым человеком. Стало быть, пока он остается здесь, у нее, Марии Луизы, нет мужа.

Но она отнюдь не собирается пускать здесь корни. Она желает лишь получить все полагающееся ей как жене, вот что следует понять Марио. Она свернула наугад в коридор, глядя вдаль, на водную гладь за окном, и сразу узнала озеро Варано, потому что на противоположном берегу виден был на холме Роди-Гарганико. Именно там предлагала ей поселиться маркиза. Она хотела бы сплавить невестку из своего дома, это ясно. Но старуха забыла маленькую деталь — скоро все будет принадлежать ей, Марии Луизе. Маркиза уже стара, больна и потому вынуждена будет уступить ей место. Она выгонит эту развалину отсюда, заставит ее убраться в Роди-Гарганико. Затем уговорит Марио переехать в Неаполь. Ведь она еще молода! Что ей тут делать — смотреть каждый день с утра до вечера на море и год за годом изнывать от скуки в доме, лепившемся к скале, словно гнездо чайки?..

В этом доме-паруснике все, казалось, было погружено в сон. Длинная юбка Марии Луизы шуршала по полу, словно опавшие листья. Женщина замедлила шаги, чтобы подобраться к мужу неслышно. Она собиралась застать его неожиданно, может быть, в самый интимный момент, например с одной из его любовниц. То-то забавно будет посмотреть на его растерянность, усмехнулась она. Сумеет ли он сохранить свою невозмутимость?.. Впрочем, все это, конечно, детские шалости, мимолетные развлечения в ее нынешнем мрачном существовании.

Кто бы мог подумать, что она, любимица королевы, будет вынуждена бродить, словно кошка, лишь бы разогнать скуку, по загородному дому мужчины, старательно избегающего ее! И нет рядом ни матери, ни королевы, которые посоветовали бы, как поступить, как заставить мужа не отвергать ее. Нет, она решительно не понимала этих Россоманни. Муж чуждался ее, свекровь смотрела с подозрением, от мрачного взгляда ее зеленых глаз Марии Луизе становилось не по себе. Голос маркизы звучал резко, женский такт был ей несвойственен, она любого могла взять за горло.

Ничего, положение изменится. Еще как изменится!

И тут Мария Луиза услышала странный смех. Смех звучал все громче, постепенно переходя в громкое всхлипывание. Смеялась и плакала какая-то женщина. Женщина, которая находилась где-то совсем рядом. Она направилась в сторону приоткрытой двери. Послышался всплеск воды, и смех внезапно умолк. Подкравшись к двери, Мария Луиза заглянула в щелку. В кресле спиной к ней сидел какой-то мужчина, она видела только его руку, лежавшую на подлокотнике.

Это Марио?.. Сердце ее сильно забилось. Нет, она не помнит, какие у него руки, длинные или короткие пальцы или, может, толстые, как эти. Когда-то она, наверное, знала, как выглядит ее муж, но потом забыла. Одним словом, она не узнавала эту руку.

А на ковре перед сидящим в кресле мужчиной стояла на коленях темноволосая девушка в длинном голубом платье, совершенно мокром, плотно облепившем ее тело. Рядом с ней виднелось бронзовое ведерко для льда, в таких ведерках обычно держат бутылки с белым вином. Но на сей раз из ведерка, похоже, выплеснули воду — возможно, для того, чтобы охладить пыл этой юной особы? Она, очевидно, устроила истерику, не хочет примириться с тем, что надо уходить.

Но ей и впрямь придется уйти. Марио может сколько угодно развлекаться со своими любовницами, но только не здесь, не в доме своей жены.

— Как ты можешь так обращаться со мной! — вдруг воскликнула девушка. Мария Луиза вздрогнула и невольно отступила от двери. — Ты должен уважать меня!

Мужчина не ответил. Он поднял руку и безвольно уронил ее, как бы говоря: «Ах, брось все это!»

— Я не могу больше без тебя жить! Ох, не перебивай меня. Ты не представляешь, как настрадалась я за последние годы, — продолжала говорить девушка на вульгарном неаполитанском диалекте, который Мария Луиза едва могла понять. Ах, разве на таком языке говорили при дворе! Нет, там итальянский звучал музыкальнее, благозвучнее. — Ты столько раз обещал прийти к моему отцу, — не унималась девушка, — однако все откладываешь — завтра, завтра, опять завтра… А эти твои шалости с той, из Роди, и еще с рыжей из Виесте… Нет, не перебивай меня! Хочу высказать тебе все, все… — черные глаза девушки были устремлены на мужчину, пылая бешеным огнем.

Сердце Марии Луизы забилось сильнее. Ей стало страшно, но она не понимала отчего. Может быть, испугалась, что рука мужчины сейчас ляжет на плечо девушки, которое та столь нагло подставляла ему? Или на ее груди? О боже, как она ненавидит эту шлюху!

Мария Луиза опять прислушалась.

— Раз гонишь меня, — продолжала девушка, — я уйду в монастырь.

Мужчина по-прежнему не реагировал на ее слова, только рука его снова приподнялась с подлокотника, жест как бы говорил: «Ну если тебе так хочется».

— И это называется любовь? Я собираюсь похоронить себя в монастыре, а ты даже не останавливаешь меня! — вскричала девушка, вскочив на ноги. Она схватилась за голову и почти закричала: — Негодяй! Ты обманул меня!

— Короче, что тебе надо? — с угрозой заговорил мужчина. Он поднялся, подошел к ней и схватил за запястье. — Ты давишь на меня, понимаешь это или нет?

Мария Луиза поспешно отскочила от двери. Она узнала Анджело, адъютанта Марио. Потеряв интерес к происходящему, она вернулась в вестибюль и остановилась, раздумывая, в какую дверь войти — в правую или левую.

За дверью обнаружилось зеркало. Весьма кстати, обрадовалась она, нужно привести себя в порядок. Боже, как же она растрепана. Поживет тут еще несколько месяцев, и совсем превратится в дикарку. Она потрогала свои щеки, запустила пальцы в волосы…

— Слишком жарко, да и место безлюдное. Ведь именно таким тебе кажется Торре ди Милето, не так ли? — раздался голос.

Марио сидел в кресле у двери на веранду и смотрел на жену с едва заметной улыбкой.

— Но тебе здесь нравится, — не растерялась она. — Я тоже научусь ценить это место.

Марио поднялся с кресла и жестом предложил ей присесть. Легкий поклон, с которым он это проделал, показался Марии Луизе насмешливым. Она опустилась в кресло.

— Как же ты тут оказалась? Ведь в волчье логово опасно отправляться без эскорта, разве тебя не учила мама?

— Не ехидничай, пожалуйста, — с раздражением произнесла Мария Луиза. — Этот дом я не знаю лишь потому, что ты никогда не приглашал меня сюда.

— Не думаю, что ты от этого много потеряла. Ты выросла при дворе, всегда жила в других условиях… Наверное, нашим матушкам, когда они планировали наш брак, следовало подумать о разнице вкусов.

— Для аристократа странно ненавидеть придворную жизнь!

— В свое время многие знатные люди предпочитали быть хозяевами в своих собственных владениях, а не служить при дворе лакеями.

— Знатные люди должны находиться при короле, — высокомерно произнесла Граффенберг.

— Что ж, почему бы тебе не отправиться в Неаполь ко двору Иосифа Бонапарта?

— Но, Марио, моя королева в Вене!

— Ну поезжай в Вену…

— Хочешь выгнать меня отсюда?

— Нет. Просто не понимаю, отчего ты остаешься здесь, если это место тебе ненавистно. Вена недалеко, недостатка в деньгах у тебя нет…

— Бедная королева, чем же я теперь могу ей помочь? Она так несчастна!

— И кого же ей в этом винить?! Я спрашиваю себя, отчего Господь Бог послал нам такую упрямую, такую легкомысленную королеву! Трижды, повторяю — трижды она затевала войну с Францией. Ведь это не французы нападали на нас! Нет! Это мы развязали войну против них! И трижды терпели поражение. Только победа кардинала Руффо заставила французов опасаться нас. Но теперь все кончено, они победили, понимаешь, Мария Луиза?

— Марио, это ты не понимаешь, что королева — настоящая героиня! Видел бы ты ее в Неаполе, после того как король уплыл на Сицилию! Она одна осталась в столице, чтобы организовать сопротивление. Королева просила Руффо вновь поднять народ…

— И что же ответил ей кардинал?

— Он отказался, утверждая, что некоторые деяния возможны лишь единожды в жизни. А ведь если бы ты, Руффо и другие откликнулись на ее призыв, наше положение не было бы сейчас столь плачевным…

— И взяли всю вину за поражение на себя? После того, как эта несчастная женщина в 1799 году сделала все, чтобы оттолкнуть патриотов от короны? Не сравнивай, Мария Луиза, нынешнее отношение к королевской фамилии с тем, что было в 1799 году. Тогда народ поддерживал короля. А сейчас монарх потерял поддержку подданных. Сегодня слабые, недовольные, равнодушные, всего опасающиеся неаполитанцы хотят иметь сильного правителя. Они сообразили, что Наполеон могущественнее. Поняли, что Бурбоны проиграли навсегда. Вот почему большинство готово признать Иосифа Бонапарта своим королем. Вчерашние республиканцы превращаются в монархистов. Скоро, совсем скоро тщеславные глупцы будут служить при дворе, еще более роскошном, чем бурбонский. Ни на что не способные трусы найдут себе хорошо оплачиваемые должности. Аристократки обретут любовников-французов, а народ, возможно, даже будет платить меньше налогов. Нет, с сопротивлением покончено.

Мария Луиза слушала мужа молча, неотрывно глядя в сад. От нее исходила волна враждебности.

Марио неприятно было, что она явилась в Торре ди Милето, никого не спросись, и расхаживает по его дому как хозяйка. Даже маркиза, прежде чем навестить сына, извещала его о своих намерениях. Мария Луиза воображает, что имеет право вести себя как законная супруга? Но она оставалась его женой только на бумаге. За последние годы он видел ее всего несколько раз, и то лишь когда ей нужны были деньги.

— Ну и что ты собираешься делать теперь, оставшись без своей королевы? Тебе некуда деться? Что ж, занимай дом в Роди-Гарганико и живи там. Я буду посылать тебе половину содержания, какое ты получала в Неаполе. Здесь этой суммы будет более чем достаточно. Еще останутся средства, чтобы расплатиться с долгами, которые, по твоим словам, у тебя накопились…

— Да ты не представляешь, во что обходилась мне жизнь при дворе…

— Отчего же не представляю? Хотя мне известно и то, что ты приобрела земли в Баварии. А уж во что мне обошлось покровительство твоего Спечале…

Задетая за живое Мария Луиза резко повернулась к нему:

— Марио, не стоит ворошить прошлое. Ты был в опасности из-за той женщины. Спечале защитил тебя…

— Я не желаю слушать глупые выдумки.

— Ты забываешь, что я твоя жена.

— Формально.

— Как это понимать?

— А что нас связывает? У нас нет детей. Вместе мы жили недолго, скорее уж твоим настоящим мужем был Спечале… или кто-нибудь другой. Подпись, поставленная тобой в брачном контракте, слишком дорого мне обошлась. Ты не отличалась щепетильностью. Впрочем, я забыл: женщины не знают, что такое честное слово, которое нужно держать.

— Кто бы другой говорил о честности, но не ты! Ты предал свое сословие, присоединился к якобинцам, изменил мне, приведя в наш дом эту оборванку, как ее там зовут…

— Не утруждай себя, моя дорогая. Ее зовут Элеонора.

— Да, Элеонора, любовница всех прохвостов в Неаполе.

— Благодари небо, что ты женщина! — воскликнул Марио, подходя к ней с потемневшим от ярости лицом.

Она зло рассмеялась:

— Хотелось ударить меня?

— Нет, но слушай внимательно. Не смей больше являться сюда, потому что это мой дом, и только мой. Даже моя мать не приезжает сюда без приглашения. Повторяю: у нас с тобой нет ничего общего. Хочешь остаться в Апулии — бери дом в Роди-Гарганико. Что касается нашего брака, то я собираюсь развестись с тобой.

— Ни за что на свете! Я буду возражать!

— На каком основании, позволь спросить? Из-за детей, которых ты не смогла дать мне?

Она разрыдалась:

— Как ты можешь обвинять меня в этом! Мне хотелось иметь детей…

— Да нет, по-моему, ты не очень-то стремилась стать матерью. Тебя больше интересовали придворные интриги. Ну а я хочу иметь настоящую жену и детей. Мне нужен наследник.

— Ты просто пользуешься тем, что сейчас королева не может защитить меня. Прежде ты не посмел бы сказать мне ничего подобного.

Мария Луиза направилась к двери. Марио бросил ей вслед:

— Королева тут ни при чем. Наши отношения никогда не ладились.

— И в этом виноват ты! Тебе не захотелось жить при дворе. Ты бросил меня.

— Место жены рядом с мужем. Впрочем, нет смысла спорить. Никто из нас не в силах изменить прошлое.

— Но я и не хочу менять его. Все должно оставаться как прежде. И ты не посмеешь опозорить меня разводом. Граффенберги не разводятся.

— А Россоманни — да, если это необходимо.

Мария Луиза вышла, хлопнув дверью.

* * *

Жители Неаполя настороженно наблюдали за действиями новых властителей — поначалу Иосифа Бонапарта, а затем Иоахима Мюрата. Отношение к ним общества было холодным и отчужденным. Правда, со временем Мюрату удалось завоевать симпатии неаполитанцев.

В заливе все еще находился британский флот. Английские гарнизоны удерживали острова. Так, на Капри находилось две тысячи британских солдат во главе с генералом Гудзоном Лоу. 4 октября 1808 года Мюрат отправил туда отряд под предводительством Ламарка и Пиньятелли Строгали и с мыса Кампанелла наблюдал за штурмом осгрова. Победа была одержана триумфальная! Ее отпраздновали молебнами, празднествами и балами.

Мюрат издавал декреты, в которых призывал вернуться домой тех, кто последовал за королем на Сицилию, — беженцам возвращали имущество. Он освободил политических заключенных и помиловал дезертиров, а также отменил запрет на рыбную ловлю. Потом он взялся за организацию государственных структур.

Новая власть проводила множество реформ, улучшила школьное образование, ввела десятичную систему счисления и способствовала развитию земледелия и промышленности. Новый король учредил Государственный совет и пригласил в него многих людей, которых Марио глубоко уважал, таких как Винченцо Кукко, Джузеппе Поэрио, епископ Поццуоли, монсиньор Розини.

Марио удивился, когда и ему предложили участвовать в работе Совета. Но еще удивительнее оказалась приложенная к официальному документу записка. Король лично приглашал маркиза приехать в Неаполь, так как хотел повидаться с ним. Некоторое время Марио колебался, потом решил ехать. Ему было любопытно познакомиться с новым королем, о котором отзывались крайне противоречиво.

Но была и еще одна, не менее веская причина для поездки в Неаполь. С воцарением Иосифа Бонапарта в Неаполитанском королевстве был разрешен развод. Марио собирался воспользоваться этим. Он написал адвокату Паццалья, поручая ему подготовить необходимые документы, а его присутствие в Неаполе должно было ускорить процесс.

Перед отъездом маркиз отправил королю подарок с конного завода своей матери — двух изумительных белых рысаков. Ничто другое не могло порадовать Иоахима больше, ведь он слыл знатоком лошадей.

И сейчас, стоя у окна королевской резиденции, Марио ожидал прибытия Мюрата. Вскоре он заметил оживление на площади перед дворцом. У входа остановилась группа офицеров-драгун, среди которых выделялся внушительный мужчина в голубом мундире. Это был сам Мюрат.

Он изящно сошел с коня, пока адъютант придерживал того под уздцы, и Марио заметил, как сверкнул на солнце эфес шпаги. Да, усмехнулся Марио, Иоахим I никогда не расстается со своей шпагой, усыпанной бриллиантами. Он постоянно носит ее при себе, то ли желая отогнать дурной глаз, то ли напоминая всем о своем статусе.

Мюрат еще в юности стал тенью Наполеона, он активно участвовал в государственном перевороте, который привел Бонапарта к власти. Удачно женился на его сестре Каролине. В 1807 году Наполеон произвел Мюрата в маршалы. Потом определил его великим герцогом Клеве и Берга, богатого княжества с полумиллионом жителей на правом берегу Рейна. Говорили, будто это назначенце неслыханно обогатило Мюрата.

Впрочем, прочие родственники Наполеона также не бедствовали, усмехнулся про себя Марио. Один стал королем Испании, другой правит в Голландии и Бельгии, сестры стали принцессами в Лукке и Карраре, а также в Швеции. Как же слепо они повторяют ошибки прошлого! Ведут себя точь-в-точь как старая аристократия, которую смела революция. Им бы только прибрать побольше к рукам! Непомерные расходы ложатся на плечи крестьян, влачащих самое убогое существование… Новые богатеи совершают те же ошибки, что и старые. Не кончат ли и они тем же?

От невеселых размышлений Марио оторвал придворный, предложивший следовать за ним.

— Его величество ожидает вас, маркиз.

Слуги распахнули двери большой гостиной. Король Иоахим, высокий, импозантный мужчина, ожидал Марио, стоя у окна. Узкие лосины обрисовывали рельефные мускулы бедер, курчавая голова напоминала древние бюсты героев. И все же он не вызывает уважения, подумал Марио. Увидев, как король направился ему навстречу, он вспомнил, что болтали о Мюрате в народе. В первую же брачную ночь Каролина Бонапарт спасалась бегством с супружеского ложа, после того как он несколько раз за ночь разбудил ее, дабы удовлетворить свои мужские потребности. В дальнейшем супруга Мюрата нашла убежище в объятиях менее требовательного любовника.

Марио склонился в поклоне, ожидая, пока король заговорит первым. Мюрат дружески протянул ему руку.

— Великолепные кони, маркиз. Я пригласил вас, потому что хочу вернуть процветание королевству. Мне нужна помощь всех достойных людей, всех патриотов. Вы ведь знаток земледелия, не так ли?

— Последние годы, ваше величество, я посвятил совершенствованию своих угодий, — ответил Марио на превосходном французском. — Я ввел множество земледельческих, промышленных, а также финансовых новшеств.

— Конечно, конечно, земледелие, промышленность, прогресс — именно в этом нуждается королевство! А также в финансах, это сложное дело — финансы, — Мюрат жестом пригласил Марио сесть. Кресла были обиты желтым Дамаском с золотистым тиснением.

Марио подумал, что для воина финансы были, видимо, делом чрезвычайно простым: столько-то налогов — приход, столько-то затрат — расход. Он собирался поделиться с королем своими планами о создании сельскохозяйственного банка, однако засомневался, следует ли это делать.

— Мне весьма отрадно, что ваше величество придает столь важное значение финансам, — все же сделал попытку Марио. — Наши земледельцы задушены отсутствием средств на развитие. Я задумал создать кредитный институт, который вобрал бы в себя сбережения населения и использовал бы эти фонды для кредитования земледелия.

Взгляд у короля был рассеянный, отсутствующий. Опираясь на ручку кресла, он подкручивал кончики усов.

— Однако не стану утомлять вас подробностями. Я думаю подать запрос в правительство на разрешение создать кредитный банк.

— А, банк, это хорошо… — Мюрат взялся за обе ручки кресла и выпрямился, словно собираясь подняться. — Банки сейчас неплохо зарабатывают?

— Да, ваше величество. Если ими с умом управляют, — тема, видимо, заинтересовала короля, и Марио рискнул продолжить: — Если нам удастся осуществить программу развития так, как я задумал, то доход королевства в ближайшие годы мог бы удвоиться.

Глаза Мюрата заблестели.

— Хорошо, продолжайте свои нововведения. Я охотно поддержу вас, — он поднялся и прошел к письменному столу. — Запомните, маркиз, столкнетесь с трудностями — обращайтесь прямо ко мне. И приезжайте ко двору когда угодно. Ваш план мне весьма по душе. А сейчас я хотел бы поговорить с вами о другом. Моя подруга хотела бы приобрести принадлежащий вам небольшой островок. Мне кажется, он называется… — король склонился к столу и взял бумагу. — Он называется Сан-Домино. Надеюсь, вы не откажете в моей просьбе.

Мюрат отложил листок и вернулся к своему креслу. У Марио чуть сердце не оборвалось. Так вот зачем вызвал его Мюрат! Марио отвел взгляд, чтобы не выдать своего волнения. Он прекрасно понимал, что у него нет выбора. Отказать королю — значит утратить его расположение. К тому же он может просто конфисковать остров.

— Конечно, ваше величество, — твердо ответил он. И поднялся. — Я очень рад, что могу выполнить вашу просьбу. Скажите синьоре, вашей подруге, что остров Сан-Домино в ее распоряжении.

Произнеся это, Марио почувствовал, как сжалось его сердце. Он охотно уступил бы Термоли или Виесте. Но Сан-Домино!.. Сан-Домино — это же Арианна, это остров, где они полюбили друг друга, это Скала альбатросов, такая волшебная, такая святая для них обоих. Судьба опять восставала против него! Отнимала место, где родилась его единственная, настоящая любовь. В первое мгновение в нем вспыхнула яростъ на правителя, но он тут же понял, что Мюрат, в сущности, ни при чем. Откуда ему знать, что эта скала так дорога Марио? Поэтому он улыбнулся королю и откланялся.

* * *

— Я осуществил многое из задуманного, — сказал Марио профессору Винченцо Ланце, — особенно для повышения урожайности. Я ввел севооборот пшеницы и это принесло поразительные результаты. Мы обустроили немало колодцев, возвели запруды в холмистых местностях и в результате смогли оросить обширные территории. На них выращиваем артишоки, репу, фасоль, горох. Некоторые земли заняты под лен, коноплю, есть и хлопок. В Англии я заказал две водяные мельницы. Будем молоть зерно и производить из муки макароны и галеты. Их в больших количествах закупает правительство для армии.

Винченцо Ланца согласно кивал головой. Марио долго перечислял все, что было сделано за минувшие годы. Он знал, что перед ним ученый, и хотел дать ему исчерпывающий ответ.

— Если я правильно понял, для вас земледелие, рыболовство и промышленность взаимосвязаны, — заметил ученый, поглаживая бороду. — И население активно участвует в их развитии благодаря введению испольщины. Вы опередили время, маркиз. Я восхищен вами.

— Мы занимаемся также образованием. С помощью прогрессивно мыслящего духовенства я выстроил городские школы. Часть средств предоставили коммуны, остальное вложил я. Но главная проблема — обучение взрослых. Тщетно было бы пытаться научить их чтению и письму. Слишком трудно. И я решил, что надо заинтересовать людей. Вито Берлинджери организовал нечто вроде передвижного университета — неделю в одном месте, неделю в другом. Он читает лекции о земледелии, гигиене, хранении пшеницы, фруктов… Вы не представляете, сколько народу собирается! Мы используем таблицы и рисунки с простыми объяснениями. И неграмотные люди, крестьяне, всё прекрасно понимают!

Марио замолчал.

— Что же еще вы хотели бы добавить к вашему плану реформ? — Думаю построить больницу в Термоли. Именно в Термоли, потому что туда легко добраться как из любого уголка севернее Гаргано, так и с Адриатического побережья и даже изглубинной части материка. Мне хотелось бы, чтобы вы лично занялись всем этим. Не прошу вас переезжать в Термоли и руководить больницей. Я просил бы вас только продумать ее планировку, проследить за строительством, подобрать медицинский персонал, подготовить его, а затем курировать проект Нам нужно собрать все самое современное, самое передовое, что только можно найти. Этот опыт мог бы оказаться полезным и другим. Вы сможете приобрести любое оборудование, пригласить любых специалистов, своих коллег со всей Европы.

Ученый улыбнулся, покачав головой.

— Не одобряете мой план? — смутился Марио.

— Нет, нет. Просто я вспомнил старинную неаполитанскую поговорку: «Как зубов не стало, так и хлебушка привалило». Ах, как жаль, что вы не можете осуществить все задуманное здесь, в Неаполе! Не только на свои личные средства, разумеется. А в должности министра, располагая государственными финансами. Если бы король Фердинанд опирался на вас, на вас и кардинала, сколько хорошего вы могли бы сделать! И не произошло бы стольких несчастий!

— Не будем преувеличивать, профессор. Мне достаточно того, что у меня есть. К тому же не имеет значения, откуда начинать, с центра или с периферии. Реформы могут начаться где угодно.

Покидая дом Винченцо Ланцы, Марио ощущал невероятный прилив сил. Ему хотелось петь. Его программа обновления начинает работать!

Выходя на улицу, Марио заметил невдалеке двух мужчин, явно кого-то ожидавших. Кажется, эти субъекты торчали тут и когда он входил с визитом. На ум невольно пришло слово «шпики». Не могут же они торчать тут весь вечер просто так, безо всякого дела. Но кому понадобилось следить за ним? И зачем?

Марио двинулся по узкой улице, что вела к монастырю Санта-Кьяра. Его снедало смутное беспокойство, однако он не ускорил шаги, не потерял достоинства. Внезапно послышался нарастающий шум.

Марио обернулся. Сзади, с другого конца улицы, с огромной скоростью неслась на него карета, запряженная парой вороных лошадей, и кучер изо всех сил хлестал их. Карету буквально бросало из стороны в сторону. Марио невольно прижался к стене в поисках ниши или двери, за которой можно было бы укрыться. Лошади летели прямо на него — вот-вот зацепят и раздавят. И тут Марио мгновенно принял решение. Он бросился на середину дороги и поднял руки. Кучер от неожиданности натянул поводья, лошади встали на дыбы, но кучер тотчас ослабил вожжи и опять хлестнул животных. Тем не менее этой короткой задержки хватило, чтобы Марио успел отпрянуть к стене. Карета с грохотом промчалась мимо уже не с такой скоростью и лишь слегка задела его.

Марио осмотрелся, не веря, что остался жив. Одежда на нем была порвана, нога расцарапана. Он наклонился, желая осмотреть рану. И тут к нему бросились те двое, которых он заметил у дома профессора.

— Синьор, вы ранены? Нужна помощь?

Марио лихорадочно соображал, что делать. Он так и стоял нагнувшись, но незаметно вытащил из карманов два пистолета, которые всегда носил с собой, и взвел курки. Один из незнакомцев, в плаще и капюшоне, скрывавшем лицо, подбежал ближе. Оказавшись вплотную с ним, Марио внезапно выпрямился и упер пистолет незнакомцу в подбородок. Другой пистолет он направил на второго мужчину, что остановился в нескольких шагах.

— Не двигаться! Стреляю! Эй ты, иди сюда! Живо! И без глупостей! Я хорошо стреляю. Спущу курок — умрете оба!

— Но, синьор, — залепетал незнакомец, — это какая-то ошибка. Мы здесь живем, остановились поболтать, увидели, как что-то случилось, и поспешили посмотреть, не нужна ли помощь.

— Лицом к стене и руки вверх! — голос Марио звучал так властно, что мужчины повиновались.

Он сунул один пистолет за пояс и обыскал их. У одного нашелся заряженный пистолет, у другого — длинный кинжал. В этот момент снова послышался грохот возвращавшейся кареты. Марио действовал молниеносно.

— Быстрее, мерзавцы, на середину дороги! На середину! — Двое мужчин нерешительно шагнули. — Руки вверх! Эй ты, подними выше, а то стреляю в ноги.

Карета стремительно приближалась. Увидев посреди дороги двоих людей, кучер растерялся. Он рванул поводья, сдерживая лошадей. Люди успели отбежать. Карета остановилась. И тут Марио мгновенно распахнул дверцу кареты и вскочил в нее. Внутри никого не было. Ему все стало ясно. Мошенники должны были оглушить его, бросить посреди дороги, а потом карета наехала бы на него и довершила бы дело. Умирающего втащили бы на сиденье и отвезли бы к нему домой. Маркизе с огорчением рассказали бы, как старались спасти несчастного от смерти. К сожалению, раны оказались слишком серьезными, уже ничего нельзя было поделать. Кучер подтвердил бы, что так все и произошло.

Марио высунулся на облучок с пистолетом в руке. Насмерть перепуганный кучер смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Еще можешь спастись, — сказал Марио, — если сейчас же отвезешь меня к тому, кто послал тебя. Вези меня к нему! — Марио приставил пистолет к виску возничего. — Вези, не то умрешь. И твой хозяин тоже не спасется. Я разыщу его! Найду и твою семью и прикажу всех убить: мать, отца, сестер, жену, если есть, и детей — всех! Никто не спасется, никто!

Кучер дрожал так сильно, что слышно было, как стучат его зубы.

— Перестань дрожать, кретин! Хочешь спасти жизнь своим близким, повинуйся. Говори, кто послал тебя.

— Маммолито.

— Маммолито? Тот, что был с Маммоне?

— Да, тот.

— Где он живет?

— В Санта-Лючия дель Монте.

— Гони к нему, да побыстрее!

Марио знал, что во всех военных операциях самое важное, самое верное — внезапность. Он непременно должен добраться до этого Маммолито раньше, чем наемные убийцы предупредят того. Они пешие, это верно, но поблизости от места покушения у них могли быть спрятаны лошади.

— Быстрее, быстрее! — Марио достал из-за пояса кинжал и кольнул кучера в голень. — Пока не полетишь стрелой, буду сверлить ногу.

Кучер закричал:

— Не надо, ради Бога, не надо!

— Тогда быстрей!

Карета понеслась по пустынным ночным улицам. Они мчались еще минут двадцать. В квартале неподалеку от монастыря Сан-Мартино карета остановилась.

— Это там, — сказал кучер.

— Прекрасно. Слезай!

— Мне тоже идти?

— Конечно. Тебя же послал Маммолито, не так ли? Тебя он и ждет.

— Но он убьет меня!

— Кто? Маммолито? Это я убью его. Быстро! Слезай! Как тебя зовут?

— Чиччилло.

— Молодец, Чиччилло! Стучи в дверь.

— Кто там? — раздался изнутри глухой голос.

— Это я, Чиччилло.

— Входи!

Марио толкнул впереди себя Чиччилло и пинком распахнул дверь. Кучер кубарем полетел на землю. В комнате оказались двое — Маммолито и еще один человек, вероятно, наемный убийца. Маммолито был ошарашен. Марио направил на них оружие:

— К стене, руки вверх, Маммолито! — Одной рукой он обыскал их. — Вставай! — приказал он кучеру. — Возьми эту веревку и свяжи руки своим приятелям.

Кучер, дрожа, повиновался.

— Молодец! Отставлю в живых твою сестру. Но без глупостей, если хочешь спасти свою шкуру. Теперь запри дверь. Так! Поверни ко мне твоего хозяина. А ты стой, как прежде, — приказал он наемному убийце, — лицом к стене. Молодец, Чиччилло, сам тоже лицом к стене, живо! Вот так!

Маммолито смотрел на Марио совершенно потрясенный.

— Садись, Маммолито, надо поговорить.

Бандит опустился на скамью.

— Помнишь меня, Маммолито?

Он с трудом произнес «да», у него явно пересохло во рту.

— Тогда почему же ты, как дурак, задумал убить меня? Ты ведь знал, что тебе не удастся это, верно?

— Д-д-да.

— А теперь вот что: не скажешь правду, я убью не только тебя, но велю уничтожить всю твою семью. Это сделают люди, которые остались мне верными. Тебе все понятно?

— Все.

— Кто велел убить меня?

— Граф Капече.

— Друг Спечале?

— Да.

— Того, что дружен с моей женой? И он заплатил тебе, чтобы ты убил меня и представил дело как несчастный случай.

— Ну… да.

— И что же, граф Капече объяснил тебе, зачем это нужно?

— Сказал, что вы… вы… короче, стали одним из пре… словом, перешли… — Маммолито потел и заикался.

— Что я предатель, перешел к французам, так ведь? А ты не задавался вопросом, откуда Капече известно, когда я буду в Неаполе и навещу профессора Винченцо Ланцу? Как по-твоему, откуда он прознал это?

— Не ведаю, генерал.

— Подумай, Маммолито. Поработай своей головой. Кто так смертельно ненавидит меня? Кто?

— Не знаю, генерал.

— Я объясню тебе, в какую ловушку ты попал, Маммолито. Капече — друг Спечале, любовника моей жены. Я приехал в Неаполь получить развод. Моя жена не хочет о нем и слышать. И обращается к Капече. Тот рассказывает тебе басни, платит много денег, и ты влипаешь, как последний идиот.

Удивлению Маммолито не было границ. Поначалу он был ошарашен и перепуган, а под конец потрясен. Он разрыдался и упал на колени.

ИНТЕРМЕЦЦО

В ту ночь, когда я вернулась на Сан-Домино, мне почему-то вдруг захотелось послушать альбатросов. И не с суши, как не раз делала прежде, а со стороны моря, и я попросила Стефано проводить меня туда.

— Сегодня безлунная ночь, — заметила я, — доберемся?

— Не беспокойтесь, синьора. Море сейчас спокойно, я могу подойти к скале и без фонаря.

Вот так мы и отправились с ним на лодке вдоль северного берега острова. Вдали я видела силуэты холмов и деревьев. Луны не было, но появилось какое-то туманное сияние. Стефано оказался прав: привыкнув через некоторое время к темноте, можно было различить и скалы.

Во мне боролись два противоречивых чувства. Радость от утешительных слов Виргилии о дочери. Да, никакого официального сообщения пока не поступило, и все же я почему-то была убеждена, что пророчица своим загадочным чутьем знала все. В то же время возбуждена я была не только от радости, но и от какого-то странного ожидания, словно находилась на пороге необыкновенно важного открытия.

До сегодняшнего вечера я думала, что подобные чувства должны совпадать. Что ожидание открытия касается моей дочери, ее судьбы: просто самого факта — жива она или нет, ранена или невредима. Однако напряженное волнение не проходило, а даже возрастало, и я поняла, что оно вызвано чем-то иным. Нет, я определенно ожидала еще чего-то, не имевшего отношения к моей дочери. Я ждала чего-то, касающегося меня самой. И совершенно не представляла, что же это может быть.

Мы подошли к Скале альбатросов, немыслимо круто и высоко возносившейся над морем. Стефано бросил якорь, заглушил мотор, и нас окружила тишина.

Очень скоро послышались крики альбатросов. Сначала один вскрик, громкий, пронзительный, потом другой, третий… Постепенно ухо сделалось более чутким и могло уловить уже десятки, а может быть, и сотни разных звуков. Некоторые походили на плач новорожденного ребенка, другие были глуше — словно кричали мальчишки, как заметил Стефано.

Запрокинув голову, я даже смогла рассмотреть птиц. Они летали немыслимо высоко, кругами от моря к скале, камнем падая оттуда — стремительный вихрь мрачных теней, круживших в небе. Я подумала, какой, должно быть, ужас испытывали мореплаватели, оказавшись здесь ночью. Отовсюду доносился детский плач, и вокруг тьма кромешная, хоть глаз выколи. Что они могли думать?

Конечно, фантазия древних греков нашла этому объяснение! По возвращении из Трои, гласило предание, Диомед высадился на здешних островах и стал царем Апулии. Но его поразила внезапная болезнь, вскоре он скончался. Потеряв предводителя, его спутники плакали от отчаяния. И тогда Афина превратила их в альбатросов, чтобы они могли навечно остаться с Диомедом и оплакивать его в безлунные ночи.

Мне хотелось получше расслышать крики птиц. Но мешал плеск волн вокруг лодки. Я думала, что, подойдя к скале со стороны моря, отчетливее услышу плач альбатросов, но не учла, что шум прибоя может заглушить его.

— Стефано, нельзя ли подойти поближе? Я хотела бы сойти на берег.

— Синьора, это опасно.

— Почему? Надо только приблизиться. И ненадолго включить фонарь. Я сойду вон там, у подножия скалы.

— Попробуем.

Он завел двигатель и, направив лодку в сторону большого плоского камня, зацепился багром за скалистый выступ и бросил на него конец. Потом всего на несколько секунд — чтобы не распугать альбатросов — включил фонарь. Этого хватило, чтобы закрепить лодку.

— Будьте осторожны, синьора. Когда понадобится, позовите меня. Я зажгу фонарь, — и он заглушил мотор.

Я спрыгнула на берег. Еще при зажженном фонаре прикинула, сколько надо сделать шагов без света. Это оказалось труднее, чем я предполагала; Постояла несколько минут, привыкая к темноте, и когда стала различать силуэты скал, едва ли не на четвереньках двинулась дальше. Крики альбатросов слышны были уже очень хорошо, звучали прямо у меня в ушах. Некоторые птицы задевали крыльями мою голову. Их крики в самом деле очень походили на плач новорожденного.

Птицы легко кружили вокруг меня. Теперь мне показалось, я уже добралась до плоского камня, можно подняться… Хотела встать, но поскользнулась и упала. К счастью, не ударилась затылком. Но так и осталась лежать на спине. Ничего страшного не произошло, разве что слегка поцарапала локти. Все же мне не хватило мужества продвинуться дальше.

Я лежала на слегка наклоненном камне и смотрела вверх. Надо мной кружили альбатросы. И вдруг сердце мое словно оборвалось от невероятного изумления. Ведь я сейчас на том самом месте, что не раз снилось Арианне, — на том самом плоском камне у подножия Скалы альбатросов, где в ее снах лежала она, глядя в небо.

Альбатросы стенали и плакали. Она не ощущала холода камня, а чувствовала себя необыкновенно легкой, невесомой. Потом ей показалось, будто душа ее отделяется от тела, взлетает и сливается со стаей альбатросов, а они носятся вокруг и задевают ее крыльями. И она не могла понять, как же возможно такое — находиться одновременно в двух разных местах.

Я растерялась. Сновидение ли это или все на самом деле происходит со мной? Я тоже не ощущала сейчас ни холода камня, ни даже боли от ссадин на локтях. Мне тоже казалось, будто возношусь вверх, становлюсь невесомой, и вот меня уже окружают альбатросы. Что происходит со мной? Может быть, падая, я все же сильно ушиблась головой и уже отдаю Богу душу?

И тут мне пришла странная мысль. Я подумала: «Нет, я не умираю, еще не настал мой час». Я увидела яркий луч света, скользящий по скале, и услышала голос Стефано, зовущий меня. Еще через несколько секунд молодой моряк оказался рядом, помог мне встать и почти на руках отнес к моторной лодке.

— Не знаю, что со мной произошло, Стефано, — проговорила я.

— Я встревожился, синьора, не видя вас нигде. Испугался, не случилось ли что.

— Может, так оно и было. Но по правде говоря, не знаю.

В гостиницу я вернулась в два часа ночи.

В семь утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок.

— Серена! Серена! Боже, наконец-то дозвонилась до тебя! Я говорю из Каира, — сообщил взволнованный голос Сюзанны. — Я виделась с Барбарой. Их захватили в заложники курдские партизаны. Но сейчас с ней все в порядке, они уже на свободе, недалеко от Багдада. Ты слышишь меня? О боже, проклятый телефон, ты меня слышишь?

— Слышу, Сюзанна, слышу! Слава Богу! А с Барбарой действительно все в порядке? Она не ранена, ты уверена?

— Уверена! Она пыталась дозвониться тебе в Милан, но тебя же там нет, а секретарша, должно быть, уехала на уик-энд. Короче, не дозвонилась. Но завтра она прилетит в Багдад и позвонит тебе…

Связь прервалась. Но это уже не имело значения! Радости моей не было предела. Дочь жива! Виргилия оказалась права! Что за необыкновенная женщина!

Я почувствовала себя настолько счастливой, что больше не могла оставаться в постели. Я спустилась в ресторан, позавтракала и отправилась к морю. День казался мне удивительным, чудесным. Воздух теплый, напоенный ароматами, солнце ласковое.

Я бродила по берегу, наверное, очень долго. И вернулась в гостиницу счастливая, сияющая. В ресторане я съела первое же блюдо, какое мне принесли, и вдруг заметила, что невероятно устала. Я поднялась в свою комнату и, едва коснувшись подушки, уснула, словно провалилась куда-то.

Проснулась я внезапно. Постаралась припомнить сон. Я молода, очень молода, сижу в парусной лодке, рассекающей волны. На груди у меня медальон. Догадываюсь, что это медальон Арианны. Я совершенно спокойна, уверена в себе, с удовольствием ощущаю свое молодое, полное сил тело, радуюсь солнечному теплу, ласкающему кожу. И вдруг все меняется.

Я стою на незнакомой скале, на высокой скале посреди моря, и смотрю вниз, на волны. На груди у меня все тот же медальон. Неожиданно он соскальзывает и летит в воду. Я бросаюсь вслед за ним, хочу подхватить его, но он ускользает из моих рук. Я вижу, как медальон медленно опускается на дно, и опять устремляюсь к нему. Вот он уже совсем рядом, но опять уходит от меня, только длинная золотая цепочка колышется в воде. Мне не хватает дыхания, но я все равно пытаюсь дотянуться до нее и опускаюсь все глубже. Медальон ляжет на дно, и я подберу его. Но тут вдруг скала рушится в морскую пучину, и все исчезает в жуткой пропасти. В отчаянии я рыдаю, ведь я потеряла свой талисман. И неожиданно просыпаюсь.

В открытое окно задувал ветер. Должно быть, я спала очень долго, потому что было уже поздно, и проснулась я оттого, что замерзла. Я поднялась, чтобы закрыть ставни. На столе возле окна лежал красочный альбом с видами Апулии. Он случайно раскрылся на изображении архангела Михаила в круглом резном обрамлении. Точно такое же изображение и на медальоне!

Я почувствовала, что меня лихорадит. Ветер раскрыл альбом на странице, где рассказывалось о Монте Сайт-Арканджело — о святилище святого Михаила, весьма почитаемого лангобардами. Случайно? Теперь я уже совсем не верила, будто что-то здесь происходит случайно! Что предвещал мой сон? Что означало падение со Скалы альбатросов? Почему у меня был медальон Арианны?

Я попыталась во всем разобраться.

Признаюсь, поначалу надеялась, что Виргилия сообщит что-нибудь о моей дочери Барбаре. Потом у меня возникло подозрение, что существует некая связь между Барбарой и Арианной. А теперь?

Теперь я узнала, что с дочерью все в порядке. И речь уже обо мне. Почему?

Какая связь между мной и загадочной девушкой из повествования Виргилии? Может, я когда-то была Арианной? Абсурд, конечно, абсурд! Однако вечером Виргилия определенно скажет мне что-то более конкретное. Когда хочет, она способна заглядывать в будущее. Ведь, говоря о Барбаре, она была права.

Мысль о том, что дочь жива и здорова, вернула меня к жизни. Мрачные предчувствия развеялись. Я спустилась в ресторан и плотно поужинала.

Поднимаясь в аббатство, я хотела от души поблагодарить Виргинию за помощь, а также попросить ее объяснить, что же со мной происходит. Мы договорились встретиться у ворот собора, но я не увидела ее там. Она стояла у парапета, обращенного к морю, в монастырском дворике. На плечи накинута просторная черная, с золотой нитью шаль, а на голове поблескивает золотая повязка. Виргилия повернулась ко мне:

— Получила новость о дочери?

— Да, — ответила я. — Вы были правы, с ней все хорошо.

— Сегодня, — продолжала Виргилия, — у нас с тобой последняя ночь.

— И я наконец все узнаю…

— Узнаешь то, что тебе дано знать. Поймешь, что дано понять. Сядем.

ДЕВЯТАЯ НОЧЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ТРЕМИТИ

Арианна проснулась. Слабый свет падал на деревянную стену. Она приподнялась. Осмотрелась. Ах да, вспомнила, облегченно вздыхая, она же на судне! И снова откинулась на подушку. Сердце тревожно сжалось.

Когда она просыпалась где-либо, кроме своей комнаты в миланском доме или виллы «Летиция», всякий раз пугалась. Глупо, конечно, не раз убеждала она себя. Ей немало довелось перенести ударов судьбы в своей жизни, но вот уже десять лет, как с нею, слава Богу, не случалось больше ничего плохого. Напротив, в последние годы она приобрела солидное состояние. Наполеон громил армии противников по всей Европе, а она обогащалась.

Арианна предпочитала не думать о солдатах, убитых оружием, которое она продавала. Они сражаются вовсе не потому, что она продает им оружие, успокаивала она себя. Мужчины воюют тем оружием, какое когда-то сами же и изготовили, своими собственными руками. Это нечто вроде болезни. Так что каждый сам отвечает за свои безрассудства. Не торгуй оружием она, его продавал бы кто-то другой. Ну хотя бы тот же невежда Мометти из Брешии. Он всегда старался влезть не в свое дело, перейти ей дорогу.

Арианна повернулась на другой бок. Болела спина, такая постель не годилась для ее костей — была узкой и жесткой. Путешествие казалось ей нескончаемым. Светало, и теперь она рассмотрела одежду, лежавшую в ногах на постели, — бархатное платье, туфли, шляпу.

Восходящее солнце светило все ярче. Арианна поднялась с койки и подошла к иллюминатору. Сквозь легкий туман виднелся берег. Интересно, где они сейчас находятся? Она совсем не знает здешних мест. Странно, прожила тут с детства шестнадцать лет и не помнит даже, как выглядит побережье Апулии! В Ломбардии ей давно знаком каждый уголок, любая горная панорама, самый отдаленный от Милана пейзаж. А тут узнает только высокий мыс Роди-Гарганико и силуэт Гаргано. Джулио говорил, что она не жила на Тремити, а пребывала на острове пленницей.

И правда, как странно ведут себя здешние жители! Взять ее отца хотя бы. Он не любил путешествовать, ему хорошо жилось на одном месте. Ему и в голову не приходило, что его сыновья, возможно, захотят повидать другие края, познакомиться с новыми мирами.

В Милане она никогда никому не говорила, что плохо знает родные места. Призналась только однажды Джулио, очень волнуясь, что умудрилась забыть даже то, чему ее учил фра Кристофоро.

— Дурная причуда памяти, — сказала она Джулио, испуганная и удивленная.

— Нет, это природная защита, а не причуда, моя дорогая. Ты многое пережила там, тебе причинили боль, вот твоя память и стерла даже названия тех мест.

— А почему же тогда я не забыла Роди-Гарганико, Торре ди Ми-лего, Тремити?

— Потому что видела их воочию. Требуется уйма времени, чтобы забыть увиденное. А то, что мы узнаем из книг, легко уходит из памяти. Однако и увиденное память со временем видоизменяет, фильтрует — стирает то, что тревожило, и преувеличивает все, что нравилось. Таков любопытный механизм памяти.

Бедный Джулио! Он всегда умел ответить на любые ее вопросы.

Интересно, сколько сейчас времени. Надо спросить Марту, решила она. Надела халат и вышла в коридор — там никого не было. Дверь в каюту к Марте оказалась приоткрытой, и она вошла туда. Марта еще спала, лежа на спине, закинув руки за голову. Арианна на цыпочках подошла к койке и села рядом, однако и такого легкого движения было достаточно, чтобы Марта проснулась.

— Дорогая, что случилось? Тебе плохо? — встревожилась она, приподнимаясь на локте.

— Нет, нет, все в порядке, — успокоила Арианна, укладывая ее на подушку. — Просто не уснуть, вот и пришла к тебе.

— Который час?

— Не знаю, только что взошло солнце.

— Значит, совсем рано. Капитан говорил, что прибудем на Тремити не раньше одиннадцати. Почему бы тебе не поспать еще? Надо бы выглядеть отдохнувшей, когда приедем.

— Не уснуть Что-то тревожит меня, не пойму что. Мне бы радоваться, не правда ли? Ведь никто не заставлял меня возвращаться. Я с такой охотой строила для родителей виллу и теперь опять увижу их, но все же…

— Не терзайся. Просто прошло шестнадцать лет и ты боишься, что все изменилось, вокруг будут незнакомые люди. Так бывает с возвращающимися домой путешественниками, моряками. Помнишь, Джулио хотел привезти тебя на Тремити? А ты заупрямилась — ни за что! Но я тебя понимаю.

— Мне недостает Марио, падре Арнальдо, Серпьери… Несмотря на то что Томмазо немного наскучил мне. А в последнее время он стал каким-то странным.

— Странным? Но ты ведь обидела его, вспомни-ка.

— У него теперь все время плохое настроение. Я радовалась, как удачно идут мои дела, рассказывала о строительстве дома на Тремити, а его это почему-то сердило. Он говорил только о каких-нибудь неприятных вещах или жаловался на Наполеона. Обвинял меня в эгоизме: дескать, я уеду на Тремити, а он останется без меня, печальный и разочарованный.

— Разочарованный в чем?

— Не знаю. Наверное, таковы все упрямые романтики. Конечно, я тоже мечтаю, именно мечты и сделали меня такой, какая я есть. Однако я все время оглядываюсь на окружающий меня мир и не обманываюсь иллюзиями. Не получилось исполнить одно желание — появится другое. Я столько раз переходила от одной грезы к другой, к новым мечтам, когда жизнь менялась… Но когда я заводила разговор об этом, Томмазо не слушал меня. Как-то раз я получила письмо от Марио и восхитилась тем, как он старается облегчить жизнь народа. И что, ты думаешь, я услышала в ответ? Одни жалобы! В общем, что бы я ни говорила, ничто больше не воодушевляло его.

Она подошла к иллюминатору и прижалась лбом к стеклу. Нет, она совсем не узнавала родной пейзаж. Все однообразно, без ярких, запоминающихся деталей.

— Скажи, а почему он обязан слушать, как ты нахваливаешь при нем Марио, когда тебе известно, что он всегда терпеть его не мог? Как бы ты ни старалась сблизить их, подружить, они все равно смотрят друг на друга врагами. Что приятного для Серпьери в том, что ты возвела дом недалеко от владений Россоманни? Ведь он отлично знасг о ваших чувствах друг к другу…

Арианна нахмурилась.

— Ну, это его слабость. Я нисколько не ревновала его, когда он рассказывал о своих женщинах, о Шарлотте или Марии Грации. Я сочувствовала его любовным историям, интересовалась его политическими взглядами, расспрашивала о его участии в войне. Мы обсуждали с ним все, я вполне искренно давала ему советы. Переживала, если что-то не ладилось у него. А что же он? Когда Марио приехал в Милан и я сказала только, что генерал — выдающийся герой, прославившийся в кампании кардинала Руффо, и к тому же прекрасный человек, как он повел себя? Ощетинился, словно еж, вместо того чтобы порадоваться, полюбить Марио и уважать так же, как я уважаю его друзей.

— Он ревнует тебя.

— Томмазо еще мыслит по-детски, — возразила Арианна.

— Томмазо влюблен в тебя, и давно, — вставила Марта.

— Но ведь он обещал мне, клялся, что ему будет достаточно только дружбы.

— Конечно, если ничего другого не оставалось, он довольствовался дружбой, но в глубине души не переставал надеяться на большее.

— Я пригласила его поехать с нами.

— И он, конечно, отказался, — засмеялась Марта.

Арианна никак не отозвалась на ее замечание. Она молча смотрела в иллюминатор. Потом вдруг подошла к Марте и, волнуясь, заговорила:

— Ну одевайся, пойдем на палубу. На горизонте видна какая-то гора, наверное, Гаргано. Хочу рассмотреть. Интересно, какой она представится сейчас, с моря, через столько лет, — и вышла из каюты.

Нет, не меняется ее девочка. Все так же не замечает, какой мир на самом деле, видит его по-своему. Как ни странно, но именно в этом-то и заключается ее сила.

* * *

Возвращение состоялось 13 апреля 1810 года.

Поднявшись из каюты на палубу, Арианна увидела освещенный ярким солнцем мыс Роди-Гарганико, за ним возвышался безмолвный и загадочный пик Гаргано. Она быстро прошла на нос судна, едва кивнув капитану, остановилась у поручней и ухватилась за них обеими руками. Марта молча последовала за ней и встала в сторонке, чтобы не мешать. Она знала, что день этот будет полон для Арианны волнений и тревог.

Подставив лицо ветру, Арианна смотрела на Гаргано и на Роди-Гарганико, сравнивая их. Какие же они оба низкие, маленькие!

А ведь представлялись когда-то огромными. Может быть, и не следовало вовсе возвращаться сюда, в родные места, и тогда в ее сознании эта гора навсегда оставалась бы невероятно большой, загадочной, такой, какой помнилась в детстве. Тогда доступный ей мир ограничивался лишь островами Тремити, и все, что виднелось в ясные дни на горизонте, казалось фантастическим, загадочным. И она придумывала разные истории. Про пиратов, принцев, бандитов. Мечтала попасть когда-нибудь в дальние края, найти следы героев своих фантазий. Они представлялись ей совершенно реальными людьми. И вот один из таких воображаемых героев появился на Тремити… Но что ей теперь делать со своими волшебными воспоминаниями?

— Синьора графиня, хотите бинокль?

Она обернулась. Рядом стоял капитан.

— Нет, благодарю вас, капитан. Я предпочитаю смотреть на все своими глазами, без бинокля.

Арианна снова взглянула на воду, которую легко разрезал форштевень судна. Оно поворачивало к Тремити. Небо было чистое, легкий бриз надувал белые паруса, походившие на щеки ребенка, старающегося раздуть угасающий огонь. Все видится так отчетливо, все блестит — и море, и горы, и побережье, вскоре появятся и острова Тремити, и все же есть во всем этом нечто нереальное. Она ощущает себя каким-то призраком, возвращающимся в места, где обитала когда-то, но возвращение это не может воскресить прошлой жизни.

А может, это все было не с ней, а с кем-то другим, и она захвачена чужими воспоминаниями? Да что же она такое говорит? У ее мыслей нет ни начала, ни конца, как бывало в детстве, когда она придумывала запутанную историю, потом добавляла в нее новые подробности, в конце концов все перечеркивала и начинала фантазировать заново. Вот и сейчас следует поступить так же. Она возвращается в места, где родилась, где живут ее родители, братья, фра Кристофоро, рыбаки. И прежде всего мать, которой она должна столько всего сказать, которую хочет обнять и крепко поцеловать. Сейчас она узнает, нравится ли маме новый дом.

Мама заболела, плохо чувствует себя, написал Рокко, и Арианна поспешила к ней, чтобы доставить хоть какую-то радость. Нет, она не может представить маму больной, та всегда чувствовала себя бодрой, постоянно была на ногах и обо всех заботилась.

— О чем задумалась, дорогая? — спросила Марта и тоже ухватилась за поручни, опасаясь упасть в воду.

— Целый ворох мыслей в моей голове, и никак не удается отделить хорошие от плохих. Все кажется маленьким, невсамделишным.

— Ну, ты уже привыкла к ломбардским пейзажам, а тут все крохотное по сравнению с Альпами.

Как всегда, это звучал голос мудрости, здравою смысла, глас ангела-хранителя, которого к ней приставил падре Арнальдо. Именно Марта возвращала Арианну к действительности, разгоняла страхи, утешала, радовалась ее счастью. Она обняла Марту и поцеловала в щеку.

— Побудь со мной, милая. Сейчас появится Тремити. Увидим Сан-Домино, мой остров и наш дом.

— Тебе удалось отобрать его у Хозяйки Даунии, — напомнила Марта, — и ты гордишься своей победой, знаю. Ведь это вызов прошлому. Но я не уверена, что следует тревожить минувшее.

— Я купила остров для своей матери, я уже столько раз объясняла тебе, — с раздражением ответила Арианна.

— Хорошо, будем считать, что так. Повезло же бедной Марии.

— Вот и ты начинаешь ревновать, как Серпьери.

— Я не ревную, дорогая, я напугана.

— Сан-Домино! Смотри, смотри, как он выплывает из морской глади! Похож на пасхальный кулич!

— А прежде ты говорила: «Он похож на женскую грудь!»

— Но я все-таки повзрослела.

Судно медленно подходило к причалу. На молу Сан-Никола собралось немало встречающих. Арианна старалась найти знакомые лица. Неужели ни одного? Но нет, вот узнала монаха из аббатства.

— Да это же фра Дженнаро! — обрадовалась ома. — Смотри, милая, там стоит фра Дженнаро! — и она подхватила шляпку, которая чуть не улетела. — Но почему-то нет фра Кристофоро… Наверное, уехал в Термоли, что же еще помешало ему прийти сюда, на мол.

— Не будь такой нетерпеливой, дорогая, спроси у фра Дженнаро.

— Да, но я не вижу отца и матери. Они не пришли… — огорчилась она, все еще не отрывая глаз от причала.

— Успокойся, дорогая. Должно быть, есть какая-то причина.

Придерживая шляпку, Арианна приветливо махала людям, стоявшим не молу. Они отвечали ей тем же, Наверное, она просто не узнает их, огорчилась Арианна, Отдала шляпку Марте — она сейчас ей ни к чему. От порывистого движении волосы рассыпались по плечам.

Наконец Арианна миновала сходни и бросилась в объятия фра Дженнаро, который от радости лишился дара речи и, смеясь сквозь слезы, лишь гладил ее волосы, обнимал. Он только и смог произнести:

— Вернулась, вернулась, девочка моя! — И взял в руки ее лицо.

Она целовала монаха в щеки и плакала вместе с ним.

— Обними и меня, Арианна!

Она обернулась с мокрым от слез лицом. Перед нею стоял высокий темноволосый парень с открытым, прямым взглядом. Она смотрела на него, соображая, кто же это может быть. И узнала — узнала взгляд! Он совсем не изменился. Это же ее брат. Рокко! Она бросилась ему на шею и крепко обняла.

— Ох, как же ты повзрослел, какой стал красавец! Покажись! Ты и правда очень хорош.

Она расцеловала юношу. Потом стала пожимать руки всем, взволнованная, словно опьяневшая от счастья. Скольмо лиц, старых и молодых! Некоторые люди казались знакомыми, но как их зовут, она не помнила. Другие, очень юные, смотрели на нее с изумлением и радостью. Она снова повернулась к брату:

— А где мама и попа?

Рокко обнял ее.

— Папа дома, ждет тебя.

— А мама? Еще больна? Как она себя чувствует, скажи, как она?

Лицо Рокко сделалось серьезным, и она испугалась. Вдруг заметила черную повязку на рукаве.

— Но ты в трауре… Кто умер?

Рокко не ответил, опустил глаза и снова прижал к себе сестру. Она отстранилась.

— Почему молчишь? Скажи, кто умер? Мама? Не может быть, она еще так молода!

Почувствовала, как фра Дженнаро тронул ее за руку.

— Дорогая, будь мужественна…

Она резко повернулась к монаху, подбородок у нее задрожал, и она не смогла больше произнести ни слова. Подняла глаза на аббатство и, подхватив юбку, побежала к бастионам. Мысли теснились в шпоне: «Нет, мама, ты не могла ток поступить! Ты должна была дождаться меня, набраться сил и отогнать смерть. Надо было сказать ей: "Подожди, приходи позже, смерть, ведь приезжает Арианна, моя девочка”. А мне столько нужно сказать тебе. Я люблю тебя, я благодарю тебя за молоко, которым ты вскормила меня, за тепло твоих рук, за еду, что отрывала от себя. Целую тебя и прошу прощения за мои капризы. Я всегда вспоминала тебя, когда жила далеко, и сейчас хочу попросить у тебя прощения и признаться, что в большой тайне велела построить для тебя красивый и просторный бело-розовый дом. Увидев его, люди станут любоваться им, а ты будешь сидеть на веранде и с улыбкой отвечать на их приветствия, и приглашать всех в дом, и угощать белым вином, и будешь рассказывать, что твоя дочь уехала далеко-далеко, разбогатела и подарила тебе все это. И все будут восхищаться и уважительно обращаться к тебе “донна Мария”, мужчины станут снимать шляпу в знак почтения. И ты будешь уже не женой управляющего Рафаэля, а владелицей острова Сан-Домино. Мама, ты слышишь меня?.. Мама, помоги, я задыхаюсь, никак не добегу до тебя… Мне трудно дышать…»

— Но, Арианна, ты сошла с ума?! Такую кручу одолеть бегом! Ты что, умереть хочешь здесь? Зачем так спешить? Она уже навечно в земле и смиренно ждет тебя.

Это говорил ее брат. Он помог подняться сестре, которая споткнулась и упала.

— Не беспокойся, Рокко, сейчас я встану… я добегу… хочу взглянуть на ее могилу.

Пошатываясь, она поспешила дальше, и Рокко готов был в любую минуту подхватить сестру.

— Какое надгробие сделали ей? А гроб хороший выбрали? Вода не попадет туда? А холод?

— Да о чем ты беспокоишься? Теперь она уже никогда не почувствует никакого холода…

— Скажи, какой гроб? Ответь честно, не поскупились?

— Нет, не волнуйся, все сделали как полагается. Купили лучший гроб, какой только был, будь спокойна. Дорогая, не торопись, ты же задохнешься!

— Оставь меня, я пойду одна, мне надо поговорить с ней. Ты мог говорить с матерью, когда она была жива, а я только сейчас.

Она вбежала на кладбище и заметалась среди надгробий в поисках могилы матери. Вскоре увидела свежий холмик земли, на котором еще даже трава не проросла. Арианна упала на колени и зашептала:

— Мама, мама, я люблю тебя…

Других слов у нее не было. Как случалось прежде, когда она могла сказать матери только одно: «Прости меня!» Пусть примет мама эти слезы, пусть видит, как целует дочь землю на ее могиле. Она лежала, распростершись на земле, раскинув руки, обнимая могилу, словно желая согреть ее своим телом, разгоряченным от бега.

Наконец она поднялась и ладонью отерла губы. Рокко ждал ее у ворот кладбища. Она направилась к нему, блуждая взглядом по могилам, и вдруг остановилась, не веря своим глазам. Не может быть, подумала она и сжала пальцы, выпачканные в земле. Посмотрела на имя, высеченное на плите: «Фра Кристофоро», а на соседней другое: «Фра Гуардиано». Она бросилась к этим плитам, остановилась и в недоумении смотрела то на одну, то на другую. Фра Кристофоро и фра Гуардиано…

— И вы здесь! — воскликнула она. — Да тут какой-то заговор! Боже милостивый, но это же несправедливо! Не дождались меня, зачем же я так спешила сюда, в столь мрачное место, зачем? Нет, не хочу! Это невозможно, нет!

Она закрыла лицо — она не могла смотреть на эти имена, высеченные на плитах, и высокую траву на могильных холмиках — и вдруг потеряла сознание. Рокко едва успел подхватить ее. Заботливо прижав к груди, он на руках отнес сестру домой. Слезы текли по его лицу.

* * *

Судно вышло на траверс Тремити. Острова едва показались вдали, на юге, небольшой полоской суши чуть темнее моря. Марио стоял на носу почти целый час, с нетерпением ожидая, когда же они появятся наконец во всей красе, в золотых лучах заката. За островами, на материке, находились Торре ди Милето, его дом, его мать.

Он беспокоился о ней, хотя последнее письмо, которое он получил в Венеции, где останавливался по пути из Вены, показывало, что старая женщина по-прежнему крепка и владеет собой. Однако между строк Марио уловил усталость и печальные нотки. Он с самого начала сомневался, нужно ли предпринимать столь длительное путешествие. Но когда получил известие, что развод разрешен, все же решил отправиться в путь. Мария Луиза, бешено негодующая, укатила с мешком денег в Баварию, а он внезапно оказался совершенно свободным, даже без каких-либо особо важных дел.

Ему хотелось поехать в Милан и еще раз поговорить с Арианной. Но он передумал. Глупо ехать туда ради очередного разочарования. Поэтому он отправил ей дружеское письмо и стал готовиться к поездке, которую задумал давно. Он мог уехать.

Граффенберг не держала его больше своей цепкой хваткой, а финансовые дела и задуманные реформы шли хорошо. Конечно, ему приходилось упорно преодолевать страх и нерешительность крестьян, волокиту бюрократии. Иоахим Мюрат управлял страной лучше короля Фердинанда, но все же сохранил многие недостатки прежней администрации. Все общественные должности перешли в руки алчной буржуазии, хищной и малообразованной. Марио надолго застрял в Неаполе, пытаясь создать юридическую фирму, чтобы легче преодолевать проблемы с законами. Сдвинуть дело с мертвой точки можно было, если дарить подарки, давать взятки, которых открыто требовали чиновники, даже самые незначительные фигуры, за то, что и так входило в их служебные обязанности. И все же пребывание в Неаполе принесло ему пользу. Он понял, что не должен ограничивать свои планы только Неаполитанским королевством. Наполеоновские завоевания объединили Европу, и многие вопросы теперь легче было решать в Париже, чем в Италии.

У его матери были финансовые интересы в Испании, однако дела застопорились, когда маркиза занемогла, а на Пиренеях вспыхнули бои с французскими войсками. В 1808 году Наполеон захватил Испанию и посадил на престол своего брата Иосифа Бонапарта. Испанский народ восстал, нашлись вожди, способные повести его. В Кадиксе были созданы кортесы. Британские войска под руководством Веллингтона высадились в Португалии. Так началась долгая и жестокая война. Французы полагали, что вот-вот поставят Испанию на колени, но Марио, вспоминая кампанию 1799 года и свое участие в ней, предчувствовал иное развитие событий.

— У армии захватчиков нет тыла, ей некуда отступать. Конечно, повстанцам необходима помощь извне, так ведь у испанцев есть союзники-англичане.

О его соображениях с похвалой отозвался сам Талейран.

— Этот человек знает, что такое упорство народа, — загадочно заметил старый лис, — знает лучше, чем любой новоиспеченный король.

Впрочем, Марио остерегался вмешиваться в политику. Оказавшись в Неаполе, он понял: какими бы добрыми намерениями ни руководствовался Иоахим Мюрат, на самом-то деле он всего лишь проконсул Наполеона, лишенный какой бы то ни было самостоятельности. К тому же Бонапарт больше доверял своей сестре-королеве, нежели королю, который в его глазах оставался подчиненным ему маршалом. Что за странная у Неаполя судьба, думал Марио, — иметь двух королев с одинаковыми именами и одинаковыми взглядами! Сестру Наполеона — жену Мюрата — звали Мария Каролина, как и жену Фердинанда Бурбонского, и она, увы, оказалась ничуть не лучше предыдущей правительницы.

Нет, говорил себе Марио, нельзя полагаться даже на новых монархов. Да и неизвестно, сколько еще продержится Бонапарт. Война в Испании доказывала, что Наполеон не такой уж непобедимый полководец, если против него поднимается все население страны, воспламененное священным гневом…

Острова Тремити виднелись на горизонте еще не совсем отчетливо, и Марио продолжал размышлять, как бы подводя итог собственной жизни. Он правильно поступил, что отказался войти в Государственный совет. Хорошо, что не сделал ставку только на Апулию, а воспользовался объединением Европы и создал основу для того, чтобы укрепить свое благосостояние, открыть немало новых предприятий. Для этого он ездил в Мадрид и в Париж.

Париж произвел на Марио большое впечатление, жизнь в этом городе бурлила и кипела. Нельзя было не признать, что Наполеон немало преуспел, преобразовывая город в имперскую столицу. Первое, что поразило Марио в новом Париже, — многолюдные широкие улицы, потом — кипучая деятельность коммерсантов, предпринимателей, роскошные наряды женщин, которые в своих воздушных платьях казались легкими, как стрекозы. Дамы держались непринужденно и развлекались с невиданной вольностью. Вечера в гостиных возбуждали, веселили, предоставляли Марио возможность познакомиться с новым, совершенно иным кругом людей.

Он получал удовольствие от таких вечеров и от женщин. Однако и о сделках на бирже он ни на минуту не забывал. Он обратил часть своего недвижимого имущества в акции и так распределил свои капиталы, что кто бы ни победил в результате войны, маркиз Россоманни не должен понести потерь.

Испанские колонии восстали, и он, припомнив, что Англия проиграла в войне с Соединенными Штатами, решил поддержать восставших. Его мать была бы в ужасе от его цинизма, но он не собирался делиться с ней всеми своими замыслами.

Из Парижа Марио отправился в Голландию, где сумел заключить выгодные контракты на доставку руды. Далее его ждала встреча с Веной. Австрийская империя все еще оставалась могущественной. Предстоящий брак Наполеона с австрийской принцессой Марией Луизой дал бы новое дыхание стране, которую война сильно обескровала, но все же не сломила. Марио не сомневался, что, если Наполеон в итоге проиграет, именно Австрия будет главенствовать в Европе, поэтому позаботился о том, чтобы обзавестись необходимыми связями в деловых кругах. Австрия стремилась овладеть Триестом, но это не смущало Марио, поскольку он обладал монополией на рыбную ловлю в другой, южной части Адриатического моря.

Поездка продолжалась восемь месяцев, и Марио с удовлетворением думал о том, что ему удалось. Да, в Италии, куда он сейчас возвращался, его владения стали меньше, зато теперь он мог считать себя дома в Мадриде и Париже, в Амстердаме и Вене.

…Наконец-то он увидел острова Тремити вблизи. Поравнявшись с Сан-Домино, Марио приказал двигаться вдоль юго-восточного побережья, чтобы выйти прямиком на Роди-Гарганико.

Приблизившись к Фиалковому гроту, Марио увидел на вершине скалы нечто необычное. Среди обширной сосновой рощи появилась вилла. Небольшое здание с классической колоннадой, обращенной к морю. Кто мог поставить его? Конечно же, не маркиза. Остров принадлежал теперь таинственной даме, которая приобрела его при содействии короля Иоахима. Наверное, она и построила виллу. Но Почему в таком странном месте? Как раз напротив Гаргано, у крутого скалистого обрыва. Какой-то совсем новый, романтический стиль.

Солнце садилось в море. При свете закатных лучей последнего июньского дня он прибудет домой. Мать ждала его. Она была единственной женщиной, которая всегда будет ждать Марио с неизменно радостным чувством. Быть может, такова судьба любого мужчины. Даже если каждый надеется встретить женщину, которая во всем походила бы на его мать.

Марио приехал на виллу Россоманни уже поздно вечером. Миранда сказала, что мать спит.

— Маркиза не знала, что вы приедете сегодня вечером, — объяснила она. — И чувствовала она себя неплохо. Такая уж болезнь у маркизы: то отступает, то возвращается… Но каждое утро ваша мать с нетерпением спрашивает, не было ли писем от вас. Вы долго путешествовали, синьор! Мы получали ваши письма даже из Испании и Берлина…

Марио с удивлением слушал Миранду. Прежде она не была так словоохотлива. Во всяком случае, с ним она держалась очень скромно. Теперь же Миранда обращалась к нему, как к хозяину дома. Наверное, хочет заручиться его благосклонностью. Чтобы выразить свое отношение к старой служанке, он, отпуская ее, поцеловал в лоб.

— Спокойной ночи, Миранда, и спасибо за все. Надеюсь, ты поможешь матери. Она ворчунья, но тебя любит. И я тоже люблю.

— О, спасибо, спасибо, маркиз, — взволнованно проговорила Миранда. — Буду верна вам до самой смерти, — и опустила глаза, чтобы скрыть слезы.

Марио прошел в свою комнату. На столе лежало несколько писем. Большую часть конвертов вскрывал Вито Берлинджери. По обратному адресу он определял, деловое письмо или нет, и оставлял нераспечатанными только личные письма. Но сейчас Марио чувствовал себя слишком усталым. Ждали эти письма несколько месяцев, подумал он, гася лампу, подождут еще ночь.

* * *

Наутро маркиза пригласила сына на завтрак в свою комнату. Он пил кофе и рассматривал мать. Она изменилась, постарела, что ли? Маркиза уже разменяла шестой десяток, но все еще сохраняла и свою красоту, и чудный природный цвет волос. Кожа на лице матери тоже выглядела свежей, хотя и очень бледной. Живыми, умными оставались ее глаза. Однако в них уже не чувствовалось той несгибаемой воли, которая всегда восхищала Марио. Он с печалью подумал, что мать стала слабой и хрупкой. Да и разве она была когда-нибудь высокой и крепкой женщиной? Роста маркиза среднего, и кость у нее тонкая. Только внутренняя ее сила и гордая осанка заставляли всех видеть в ней высокую, импозантную даму. Растеряв за последние годы свою огромную внутреннюю энергию, маркиза словно уменьшилась ростом.

Они долго беседовали. Поначалу мать рассказала ему о немногих событиях, произошедших за время его отсутствия. Потом она стала расспрашивать Марио о его путешествия, о том, как живут люди в разных странах, но главное, разумеется, о заключенных контрактах. Видно было, что ей нравится услышанное, она даже порозовела от удовольствия. И вдруг быстро проговорила:

— А женщины? Ты совсем не интересовался женщинами? Не был в Милане? Мне так хотелось бы увидеть внука, прежде чем умереть.

Но этот вопрос Марио предпочел оставить без ответа. Коснувшись щеки маркизы поцелуем, он ясно дал понять, что ей больше не следует вмешиваться в его личную жизнь.

На другой день у него было множество встреч. Вместе с Вито он принимал управляющих своих поместий, правительственных чиновников, соседей-аристократов. А вечером в честь Марио устроили праздник в Санникардо, на вилле графа Джентиле. Именно там маркиз уловил обрывок разговора, касавшегося загадочной хозяйки Сан-Домино.

— Я точно знаю, — клялась молодая графиня Маруцци своей кузине, — она француженка. Была любовницей Мюрата, а королева из ревности заставила ее удалиться сюда.

— Нет, она не француженка, — возразила графиня Джентиле, — управляющий моей матери своими ушами слышал в Термоли, что эта синьора говорит на прекрасном итальянском языке.

— А какова она из себя? — поинтересовалась еще одна гостья.

— Управляющий уверяет, что необыкновенная красавица. Высокая, светловолосая, и держится как королева, — ответила графиня Джентиле.

Заметив Марио, графиня Маруцци покраснела, а ее кузина ослепительно улыбнулась ему:

— Маркиз, только вы можете сказать нам, кто эта загадочная хозяйка Тремити!

Тем временем граф Маруцци с супругой, мэр Санникардо и другие гости заинтересовались разговором и подошли поближе. Марио улыбнулся:

— Жаль разочаровывать вас, но мне ничего неизвестно о ней. Я только вчера вернулся из длительного путешествия.

— Но ведь остров принадлежал вам! Кому же вы его продали?

— Что ж, могу сказать вам только то, что хозяйка острова входит в окружение короля. Его величество лично просил меня продать остров своей подруге. Но я никогда не видел ее и даже не ведаю, как зовут.

Марио прекрасно понимал, что ему не поверят. И в самом деле, захоти он всерьез, не составило бы труда навести справки и выяснить, кто же купил у него остров. Однако имя новой хозяйки не интересовало его. Он не забыл, с какой неохотой уступил Сан-Домино. И только приближаясь к острову на судне, почувствовал некоторое любопытство. А вот теперь в нем вспыхнул живой интерес. Его удивляло, что загадочная и, если верить слухам, прекрасная соседка велела построить виллу на отвесной скале. Занимало его и то, каким образом она побудила короля выступить посредником в этой сделке. Он твердо решил, что завтра же поручит Вито собрать нужные сведения.

Гости вышли на площадку перед виллой полюбоваться фейерверком. Снопы ярких разноцветных огней взлетали над Санникардо, такие же сполохи виднелись над соседними городками. Наверное, этот праздник в его честь был устроен по инициативе Вито. Такой пышный прием у кого угодно мог разбудить желание жить и получать удовольствие от жизни. Рядом с Марио за фейерверком наблюдала графиня Джентиле — миловидная девушка, темноволосая, пышнотелая. Было заметно, как Она старается, чтобы Марио по достоинству оценил все ее прелести.

Он ощутил аромат фиалки и заметил блеск черных глаз, белизну кожи. Ему захотелось обнять эту хорошенькую девушку, прижать к груди, ощутить ее всем телом. Она, в свою очередь, открыто флиртовала с ним.

— Вы, маркиз, объехали весь свет, скажите, где самые красивые женщины? В Париже?

— Возможно, графиня, но лишь потому, что Париж — столица и все стремятся туда.

— А императрица очень красива?

— Вы спрашиваете про Жозефину?

— Да, говорят, она красавица.

— Что ж, Жозефина и впрямь очень недурна, вот только уже немолода…

— Она шатенка?

— Да, как и вы.

— А вам больше нравятся шатенки или блондинки? Блондинки, наверное?

— Откуда вы знаете?

— Ваша жена блондинка, не правда ли? О, простите… Мне, вероятно, не следовало вспоминать о ней. Я думаю, в наши дни больше в моде блондинки. Вроде синьоры с Тремити. Говорят, она так хороша, что мужчины просто голову теряют. Мне кажется, я догадываюсь, кто эта синьора.

— В самом деле?

— Да. По-моему, это любовница императора. Тайная любовница, я имею в виду… Наполеон купил себе этот далекий остров под большим секретом. И втайне приплывает на своем судне навестить ее.

— У вас богатое воображение, графиня.

— Но вы же сами только что сказали: король Иоахим просил вас уступить ему ваш остров. А король Иоахим — близкий друг императора, не так ли?

Марио не хотелось разочаровывать милую девушку, лучше согласиться с ней.

— А вы знаете, — продолжала молодая графиня, — что недавно полностью сменили весь гарнизон на Сан-Никола? Как раз три месяца назад, когда приехала новая хозяйка острова. Поверьте, тут таится нечто невероятное… Пообещайте, маркиз, исполнить одну мою просьбу.

— Постараюсь, если смогу.

— Если когда-нибудь отправитесь на Тремити на своем судне и узнаете что-нибудь о незнакомке, расскажете мне все?

— Обещаю, графиня.

Девушка ближе прильнула к нему, воспользовавшись громким взрывом ракеты над головой, но именно в эту минуту донесся голос ее матери, которая звала дочь, собираясь уезжать.

А через несколько минут и Марио был уже на пути в Торре ди Милето. Сопровождавший его Вито неожиданно продолжил разговор о загадочной хозяйке Сан-Домино. Заявив, что он догадывается, кто она, Вито тем не менее отказался назвать имя и напомнил Марио об ожидавших его личных письмах. Но усталость и опьянение заставили маркиза позабыть о своем обещании. Войдя в свою комнату, он упал на кровать и тотчас уснул.

Ему снилось, будто возле его двери появилась таинственная светловолосая незнакомка под густой белой вуалью, которая закрывала и лицо, и фигуру. Но заметно было, что она необыкновенно хороша.

Он двинулся ей навстречу, и она выбежала на террасу. Дул сильный ветер. И с каждым его порывом длинная вуаль приподнималась и взлетала, удаляясь от него. Ткань потянулась по земле, еще мгновение — вуаль откроет незнакомку, и он увидит ее. Ему даже показалось, будто он узнал ее! Еще один порыв ветра, вуаль слетает… Маркиз внезапно проснулся.

Окно было распахнуто. Громыхала гроза. Встав, чтобы закрыть ставни, Марио заметил так и не вскрытые им конверты. Адрес отправителя заставил его вздрогнуть. Он торопливо разорвал конверт и выхватил листок. «Дорогой Марио, — начиналось письмо, — я приехала на Тремити…»

* * *

Сидя в качалке, она задумчиво смотрела на море. Наконец-то она у себя, в своем новом доме, о котором столько мечтала!

Ей нравилась эта вилла. Построена в самом красивом месте на острове. Дорога от нее ведет к Фиалковому гроту, через сосновую рощу, мимо площадки, где когда-то, согласно преданию, ютилась хижина дряхлого отшельника, уединившегося здесь, дабы замолить бог знает какие грехи. Проект виллы сделал Пьермарини[83], строительством руководил тосканский архитектор Дзуккони. Здание было совсем небольшим по сравнению с миланским особняком, возведенным Джулио. По плану оно напоминало виллу Палладио. Одна ее сторона обращена в сторону обширной поляны, а другая почти нависала над обрывистым берегом, внизу шумело море.

Она подошла к балюстраде, оперлась на нее. Просторный Фиалковый грот словно приглашал, как в детстве, купаться. Как любила она плавать, подставив лицо ветру, и нырять на самое дно за красивыми камушками или раковинами… Теперь легче добираться до воды, не нужно цепляться за кусты, спускаясь к гроту. Она велела выложить удобную каменную лестницу и обсадить ее цветущими олеандрами.

Да, именно здесь хотелось ей иметь дом — в самом чудесном и укромном уголке острова. Как раз на руинах античного римского здания. «Это руины виллы Юлии, несчастной внучки императора Августа» — объяснил ей как-то падре Арнальдо, — ее отправили сюда в изгнание». Голос его звучал печально. Тогда Арианна не понимала почему. Не догадывалась, что падре Арнальдо находил сходство между собственной жизнью и судьбой Юлии.

Она прошлась по террасе, полюбовалась гем, как пышно распустились ее цветы. Хорошо, что она велела построить цистерну. Воды теперь в изобилии хватит на все лето, с гордостью подумала она. А питьевую воду ей каждые три дня привозили с материка в больших деревянных бочках и выгружали на ее собственном небольшом причале. Одну из них слуга отвозил отцу. Тот не захотел перебираться к ней, предпочитал остаться в старом доме, где провел счастливые годы со своей Марией. Отец почти ничего не говорил с той поры, как умерла жена. И больше не работал. Целыми днями сидел, уставившись в пространство. Иногда бормотал что-то несвязное. Она хотела утешить старика, поговорить с ним по душам, но он лишь слегка кивал ей в ответ и опять замыкался в непроницаемом молчании.

Братья уже обзавелись своими семьями, у них появились дети. Она вспомнила, как обрадовалась, получив письма о рождении племянников. Как ей хотелось тотчас отправиться на Тремити, взглянуть на них! Но она не уступила даже искушению понаблюдать за строительством виллы. Она задумала окружить свой дом тайной. И это ей удалось. Теперь, говоря о графине, люди называли ее не иначе как Хозяйка Тремити.

— Хозяйка Тремити, — вслух произнесла она. Отчего же она не испытывает никакой радости? А ведь прежде ее впечатляло, что маркизу Россоманни величали Хозяйкой Даунии.

Арианна сразу же написала Марио. Она знала, что тот путешествует по Европе. И получила его последнее письмо из Амстердама. Он сообщал, что вернется в марте.

Возможно, Марио уже здесь, подумала она, проплывая мимо Торре ди Милето по пути на Тремити. И направила еще одно письмо со шхуной, отправлявшейся в Роди-Гарганико, но не указала на конверте своего имени. Кто знает, может, кому-нибудь захочется заглянуть в него. Она поставила только инициалы — «А. В.», Арианна Веноза, Сан-Домино, Тремити. Никто и не догадается, что это она, можно не сомневаться.

Марио не ответил и не посетил виллу. Она ждала долго. Ей удалось узнать, что Марио все еще путешествует. Время тянулось медленно. Прошел май, за ним июнь.

Арианна ждала. Но к столь долгому ожиданию она была совсем не готова. Она не любила ждать, ожидание наводило тоску, вызывало ощущение застоя. Чем бы заняться, чтобы заполнить пустоту? Она могла сесть на лошадь и еще раз проскакать по всем дорогам, которые хорошо знала. Однако какие же они теперь короткие, какие тут небольшие расстояния! Полчаса — и ты уже внизу, у моря, в порту Сан-Домино. Еще полчаса и снова на вилле. В детстве родные острова казались ей огромными, поездки верхом — долгими. Но уже в ту пору она все равно чувствовала себя здесь пленницей, мечтала повидать мир, уехать далеко за море. А теперь, узнав о том, что где-то бывают по-настоящему бесконечные горизонты, бескрайние луга и густые леса, она еще больше тяготилась пребыванием на крохотном острове.

* * *

Однажды явился с визитом офицер в парадной форме и, отрекомендовавшись начальником гарнизона островов Тремити, предоставил в ее распоряжение прекрасную двухмачтовую шхуну с экипажем из двух опытных матросов. Графиня воспользовалась ею и не раз объезжала острова. Доходила до Пьяносы, до Бьянки, Вместе и Манфредонии. Останавливалась у аббатства и часто виделась с фра Дженнаро, который познакомил ее с двумя молодыми монахами. Даже спустилась вместе с ним по тайной лестнице, что вела в келью в подземельях аббатства, где она когда-то скрывалась.

С непередаваемым волнением смотрела Арианна на свое ложе, на кровать Марты. И заплакала, вспомнив фра Кристофоро и фра Гуардиано. Какой печалью наполнилось ее сердце! Она снова оказалась в мире усопших. Тех, кто так любил ее и кому она отвечала благодарностью и признательностью, уже не было в живых. Скончалась ее мать, не стало учителя, не стало главного настоятеля аббатства фра Гуардиано, хранителя святой обители, а ее отец ослабел разумом в предчувствии смерти.

Что ей тут делать, в такой глуши, думала Арианна, в волнении расхаживая по террасе. Выйдя из дома, она вскочила на лошадь и галопом понеслась на другой конец острова. У скалы, узким мысом выдававшейся в море, лошадь заупрямилась и не хотела идти вперед, но Арианна заставила ее подняться по узкой крутой тропинке на самый верх.

Солнце опускалось за низкие тучи, и море, поначалу багровое, теперь становилось темным. Что ей делать на этом острове? И зачем она сюда приехала? Почему именно здесь построила свою виллу? Что надеялась найти тут? Кому хотела отомстить?

Она привязала лошадь к выступу на скале и спустилась к воде. Подошла к самой кромке и коснулась ее. Это была вода ее детства, тут она играла с братьями и Лелой. Слезы ручьем потекли по лицу Арианны.

Видно, она поддалась обиде, гордости, досаде. Неужто она и впрямь приехала сюда показать всем, как разбогатела? А главное, ей хотелось унизить старую маркизу, доказать Марио, что она теперь такая же знатная особа, как он. Но все эти намерения теряют смысл, если никому нет до тебя дела.

Она отстранила от себя всех, кто любил ее. Сына отправила в колледж, падре Арнальдо живет в Варезе, и Серпьери она тоже отдалила от себя. А Марио? Почему она оттолкнула Марио? Ведь теперь она с нетерпением — пора наконец честно признаться себе в этом — ждала его. Ждала с того самого момента, как сошла на берег. Да что там, ждала его еще в Милане. Надеялась, что, путешествуя, он заглянет к ней, но была слишком горда, чтобы просить его об этом. А когда она отправилась на Тремити, разве не высматривала его на берегу? Сколько раз бессмысленно кружила по островам, обшаривая взглядом скалы в надежде увидеть его высокую статную фигуру! И наконец, разве не для того она построила свою виллу, чтобы жить рядом с ним?

Проклятая гордость, подумала она, проклятая гордыня, иссушающая душу, унижающая ее, застилающая глаза, мешающая видеть. Спесь, из-за которой и живет она теперь одна на забытом острове! Марио не приедет. Он устал от нее. Он сбросил с себя путы и улетел на свободу.

В небе носились чайки. «Я королева чаек, — с иронией подумала Арианна, — королева заброшенного острова».

Она не спеша вернулась домой. На террасе ее ожидала Марта. Арианна огорошила ее вопросом:

— Скажи мне, зачем я сижу в этом месте, которое уже давно стало мне чужим?

— Тебе просто немного взгрустнулось, дорогая, — ответила Марта. — Дом этот — мечта! Поблизости живут твои братья и племянники…

— И все же этот остров кажется мне тюрьмой. Я будто схожу тут с ума. Завтра соберем вещи и вернемся в Милан. Не хочу больше ни дня оставаться здесь.

С этими словами Арианна ушла к себе и бросилась в постель недовольная, негодующая. Она уснула беспокойным сном, а среди ночи очнулась от духоты и еще более уверилась в желании покинуть остров. Будь у нее возможность, она сию минуту отправилась бы на материк, оставив Марту собирать вещи! Уехала бы одна, захватив лишь самый скромный багаж.

* * *

Марио дочитал письмо. Так, значит, загадочная хозяйка острова Тремити — это Арианна?! Он поднялся и в волнении принялся ходить взад и вперед по комнате. Эта женщина не переставала изумлять его. Интересно, чего ей стоило убедить короля Иоахима помочь ей приобрести остров? А главное, как удалось ей сохранять все свои планы в величайшей тайне?

Марио вспомнил последнюю встречу с Арианной после коронации. Она сообщила, что остается в Милане. Хочет доказать самой себе, что может самостоятельно обеспечить себя. Ни от кого не хочет зависеть. И как прекрасно ей все удалось! Только маркиза Россоманни могла поспорить с ней в таком размахе. Да, Арианна по масштабам деятельности не уступает его матери. После смерти мужа маркиза тоже не просила ни у кого помощи и одна приумножала свое состояние. Жаль, что эти две женщины с самого начала не поняли друг друга. Будь они не врагами, а союзницами, его жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Марио попытался разобраться в своих чувствах. Ему казалось, его сердце раскололось на две половинки. Одна половина его души ликовала: Арианна совсем рядом! Другая половина, напротив, страдала от раздражения и обиды. С какой целью Арианна тайно построила виллу напротив Гаргано — уж не для того ли, чтобы бросить вызов ему и его матери? И тут настроение маркиза внезапно изменилось. Он почувствовал себя польщенным. Ведь все это она проделала ради него.

Марио опять взял письмо и посмотрел на дату: 18 марта 1810 года! Невероятно! Оно послано три месяца назад! А что же она делала все это время? Оставалась на острове в одиночестве или уехала? Нельзя терять ни минуты. Сегодня же на рассвете он отправится на Тремити.

Ну почему он не прочитал это письмо раньше? Он повертел конверт в руках. И понял: на нем не было имени отправителя, а стояли только инициалы «А. В.». Он просто не догадался, что означают эти буквы.

Проснулся Марио в совершенном умиротворении.

Море было тихое, ветер прохладный и легкий. Все складывалось благоприятно, еще до полудня судно доставило его на остров. Он быстро добрался до виллы Арианны. И понял, что не ошибся — именно это здание он видел со стороны моря. Построенное в каком-то новом стиле из бело-розового мрамора, оно прекрасно сочеталось с пейзажем и вполне могло сойти за старинную римскую виллу вроде тех, что строили на Капри. Лужайка перед домом радовала глаз свежей зеленью.

Ему открыла молодая служанка. Девушка провела гостя в уютную гостиную цвета слоновой кости. В ожидании хозяйки дома Марио подошел к окну, выходившему на море. Он задавался вопросом, как встретится с Арианной и что скажет ей. Ночью, во сне, он понял, что Арианна хочет жить рядом с ним.

Но любит ли она его? А он ее? Но к чему задавать такие вопросы. Встретившись, они тотчас поймут всё. Они вольны делать что пожелают.

Однако Арианна почему-то не шла к нему. Марио уже потерял терпение, когда появилась горничная и доложила:

— Синьора сейчас выйдет.

* * *

Арианна проснулась очень поздно, такое не случалось уже давно. Ее разбудил стук в дверь и голос Фаустины:

— Синьора, синьора!

Она открыла дверь, даже не помня, зачем заперла ее изнутри.

— Простите, что разбудила, синьора. Господин очень давно ждет вас. Я уж не знаю, что и сказать ему.

— Кто же это? — поинтересовалась Арианна.

— Маркиз Россоманни.

Невыразимый трепет охватил ее, и она залилась слезами. Горничная, увидев, что госпожа плачет, испугалась:

— Что с вами, синьора? Не надо было впускать его?

— Нет, нет, — заверила ее Арианна, стараясь взять себя в руки. — Все хорошо. Попроси его еще немного подождать и возвращайся, поможешь мне одеться.

Арианна бросилась к туалетному столику. Как она выглядит? «Мне тридцать два года, — подумала она, — уже не юная девушка. Боже мой, если он застанет меня в таком виде, он же и смотреть больше не захочет!» Она знает: мужчине достаточно одного неприятного впечатления, оно, словно ожог, надолго остается у него в памяти.

Она принялась умываться, Фаустина поливала ей на руки теплую, с лепестками роз воду.

— А где Марта? — спросила Арианна. — Почему ее нет?

— Она поехала в Сан-Никола договориться с начальником гарнизона об отъезде.

— Ах да, я совсем забыла. Скорее, Фаустина, дай-ка мне крем. Зеркало отражало хоть и свежее, но еще сонное лицо. Почему ей теперь так трудно просыпаться по утрам? Глаза опухли. А вечером нет, вечером она всегда хорошо выглядит.

— Скажи-ка, Фаустина, как, по-твоему, идет мне это платье? Нет, нет, не это. Сейчас уже лето. Какое сегодня число?

— Девятое июня.

— Вот-вот, шелковое принеси. Кожа загорела, оно очень подходит. А волосы, боже мой, в каком беспорядке! Нет, надо не так. Ах да, тебя же не было тогда. Хочу причесаться, как в тот вечер в «Ла Скала». Только без диадемы.

Интересно, когда он приехал? Накануне? Или уже давно здесь и все медлил? Но почему?

Она послала ему очень милое письмо и приглашала встретить ее на Тремити. Правда, письмо немного загадочное. Впрочем, какое там загадочное, просто глупое! Неясное, как всё — всё ее поведение с ним!

Теперь она спешила, торопилась одеться, прежде чем ему надоест ждать и он захочет уйти. Однако женское чутье подсказывало, что никуда Марио не денется, даже если она заставит его ожидать до самого вечера. А сердце велело спешить, бежать, бежать, потому что может быть уже просто поздно.

Да, вот теперь она готова. Нет, нужно еще чуть-чуть добавить тени возле глаз. Где же испанский веер, который прислал ей начальник гарнизона Форе?

— Да, вот он, хорошо. А теперь, Фаустина, иди и приготовь чай с мятой. Да, чай с мятой будет лучше всего. Иди, иди!

И Арианна уверенно направилась к просторной гостиной, окна которой выходили на море. Когда она откроет дверь, ее зальет солнцем. Будем надеяться, что Фаустина опустила шторы на террасе. Сейчас не нужен слишком яркий свет. Ей хотелось предстать перед Марио при более мягком, приглушенном освещении.

Хотела было опять позвать Фаустину, но передумала. Уже слишком поздно. И открыла дверь. Марио стоял у окна.

Она увидела его, и внезапно словно весь мир перевернулся — ей показалось, будто и не было всех этих долгих месяцев неведения, ужасно тоскливых недель ожидания. Марио, улыбаясь, решительно протянул к ней руки.

Она собиралась приблизиться к нему сдержанно, словно королева, изящным жестом подать ему руку и вежливо поинтересоваться: «Как поживаешь, Марио? Как прошло твое путешествие?» Но вместо задуманного приема она опрометью бросилась к нему, едва не запутавшись в длинном платье, упала в его объятия и, отчаянно зарыдав, прильнула к нему. Она была счастлива и в то же время чего-то стыдилась.

И вдруг почувствовала, как его руки подхватывают ее и поднимают высоко-высоко, и ей показалось, будто она слилась с ним в единое целое.

ПРОШЛОЕ И ЛЮБОВЬ

Она смотрела на Марио и улыбалась. Он ли принес ее сюда, в эту комнату, или они пришли вместе? Она не знала, не помнила, как все произошло. Они лежали в постели, и Марио спал, положив голову ей на грудь. Они были вместе, и она прикасалась к его коже, гладила ее. А может, это он, Марио, касался ее рук?

Как все было просто сейчас! И какой наступил покой, какое умиротворение снизошло на нее и царило вокруг.

Тело у Марио было крепкое, мускулистое, такое крупное рядом с нею, а лицо — зрелого человека и в то же время совсем детское сейчас, когда он спит у нее на груди. Ей хотелось поцеловать Марио в пухлые губы, еще раз вдохнуть в себя его дыхание, в котором — теперь-то она поняла это — было что-то невероятно влекущее, какой-то особенный запах… Нет, она не находила подходящего слова для его определения. Она не знала никакого другого аромата, хоть в чем-то похожего на этот. Он пьянил ее, этот запах, настолько, что она невольно закрывала глаза.

Нет, она не может решиться поцеловать его в губы — он проснется. Она лишь слегка шевельнулась, целуя его в голову.

Время словно перестало существовать в этой комнате. Оно прекратило мучить ее, терзать, владеть ею, душить. Теперь время могло течь сколько угодно, ничто уже не имело никакого значения. Теперь они могут оставаться в объятиях друг друга вечность. Она ощущала тело Марио и одновременно не чувствовала его. Оно не существовало отдельно от нее, было как бы частью ее самой, словно вошло в нее, в ее душу, и не существовало отдельно от нее с той минуты, как Марио погрузил свое лицо в ее груди, в ее живот, лоно, волосы, а его губы скользили по ее лицу, шее, соскам, коже, волосам и замирали в упоительном поцелуе на губах.

В таком вихре эмоций смешалось все — руки, губы, волосы, дыхание, стоны, слезы, улыбки, изумление, загадки, и ей казалось, будто для нее не существовало больше времени — ни прошлого, ни грядущего, а было лишь одно настоящее.

Она опять поцеловала Марио. Вот оно, то, к чему она стремилась всеми силами. Вот оно, это будущее, не имеющее границ, — один только душевный покой. Теперь ей не придется больше гнать от себя настоящее, стремясь поймать будущее, она уже настигла его. Как прекрасно тело Марио, его лицо и его легкое дыхание во сне! Да, он таков, каким она представляла его, таков, каким создала в своих мечтах.

Она смотрела на Марио полными слез глазами. Его лицо едва освещено, рот чуть приоткрыт. Как она сможет существовать без него? Но почему именно сейчас, когда она сжимает любимого в объятиях, ее вдруг охватил страх вновь потерять его? Почему она вся дрожит? Нет, это всего лишь отзвук прошлого донесся сюда, в эту комнату. И она улыбкой прогонит его прочь, не ожидая, пока любимый проснется. Она не спешит, пусть спит Марио, пусть спит.

Сон… С детства, с тех пор как она увидела человека, убитого молнией, всякий раз, когда начиналась гроза, она укрывалась в своей комнате, запирала ставни, забиралась в постель и, дрожа, старалась уснуть. Она обнаружила, что потом, когда проснешься, опять сияет солнце, воздух свежий и прозрачный и в небе радостно носятся чайки. А бывало, она ожидала падре Арнальдо, всегда задерживавшегося. Он говорил: «Приеду завтра», а она и счет потеряла этим «завтра». Каждый вечер бежала на мол встречать судно, искала падре среди сходивших на берег людей, но его не было. Завтра, говорили ей, завтра приедет. И тогда, вернувшись домой расстроенная, она, не дожидаясь ужина, спешила скорее заснуть, потому что так быстрее наступит завтра.

Потом Марио, приехав на остров вместе с Аппиани, тоже говорил: «Увидимся завтра после обеда, утром у меня дела». И она просила Марту не будить ее рано. Ей хотелось сократить время, проснувшись уже после полудня.

А потом Джулио. Время, прожитое с ним, было заполнено открытием собственного тела, нарядами, драгоценностями, красотой, искусством, домом, природой, музыкой, вкусной едой, праздниками, богатством. В ту пору сон означал для нее возможность прийти в себя от упоения чем-либо.

Она могла спать очень много. И нередко даже притворялась, будто еще не проснулась, чтобы побыть одной в своей комнате и вспоминать его, Марио, представлять, что он делает и что думает о ней.

Потом явился Наполеон, а с ним война, смерти, грабежи, трудности, отчаяние. Тогда ей все время хотелось уснуть и спать подольше, чтобы не вспоминать обезображенные тела Джулио и Сальваторе, трупы у Арсенала, солдата, которого она убила, виллу «Летиция», охваченную пожаром, и этот запах крови, пота, лекарств, душераздирающие стоны, отчаянные крики раненых солдат и страшный голод, ей хотелось спать, спать… Спать где угодно: на земле, на траве, ночью и днем. Всегда. Выспаться, чтобы позабыть свои раны.

А потом настало время, когда она упорно работала, чтобы вернуть себе утраченное богатство. Время, когда бросила вызов самой себе. Десять лет. В течение долгих десяти лет спать означало для нее не задавать себе вопросов: есть ли смысл в этой буйной жажде богатства, в вызове, который она бросила судьбе. Она съеживалась в комочек в своей одинокой постели, как бывало в детстве, и засыпала, лишь бы только отогнать все сомнения, все волнения и тревоги, чтобы дождаться будущего, то есть дня сегодняшнего, дожить до мгновения, которое перенесло ее сюда, в объятия любимого.

Теперь, с Марио, она может спать, как и он, заснуть счастливым сном. Но не хочет. Не может она спать сейчас, в эту минуту, которую так долго ждала, в эту минуту невыразимой радости. Теперь нет нужды убивать время, потому что не надо больше стремиться ни к какой другой цели. Она должна стать хранителем их счастья, стражем его безмятежного сна.

Марио спокоен, она видит это по его лицу: веки чуть вздрагивают, и на губах играет легкая улыбка, его грудь вздымается медленно, подобно морю в штиль. А ее, смотрящую на него, охватывает трепет, переполняют благодарность судьбе и радость покоя. Она не хочет засыпать, а хочет запомнить все, что заполняет эту удивительную минуту, — вещи, краски, запахи, запомнить необычайную гармонию, царящую вокруг.

Как прекрасно его тело — тело любимого человека! Лежащий рядом, он почему-то кажется выше ростом, гораздо выше. И она любит его, любит безгранично.

Она всегда любила его. Даже когда удалялась от него, когда избегала…

Она любила его и тогда, когда покидала ночью Тремити, переодетая монахиней, уезжая под чужим именем в незнакомое место, навстречу какому-то другому мужчине, когда долго сидела на корме и, глядя на далекий горизонт, в душе обрушивала на него самые горькие слова, стараясь изгнать, навсегда стереть его образ из памяти. Но это длилось лишь мгновение, один лишь миг негодовала она из-за пережитых обид, из-за его долгого отсутствия, ведь ей казалось, он оставил ее навсегда. Но вскоре его образ вновь вставал перед ней. И тогда она, заливаясь слезами, корила себя за слова, которые обрушила на него. Она нянчила его в своем воображении, как ребенка, вновь впускала его в свою душу, и он занимал в ней еще более почетное место.

Она жила с отчаянием в сердце, его отсутствие убивало ее. И тогда она снова старалась освободиться от него. Пыталась возненавидеть. Упрямо убеждала себя, будто сумеет забыть его. Но то была совсем жалкая попытка уйти от себя, ведь, выслушав упрек Марты, она с готовностью отказалась от возникшего злого и столь не свойственного ей чувства.

А когда она приехала на озеро Варезе и Джулио развлекал ее, ухаживал за ней, стремясь добиться ее расположения и любви, вводил в новый для нее мир, то и тогда он, Марио, по-прежнему оставался в ее душе. Она позволяла ему жить в ее душе, притворяясь, будто его там нет. Она заставляла себя молчать, чтобы не произнести ненароком его имя. Она старательно занимала себя чем угодно. Но он все время жил в ее воображении.

И в день свадьбы, когда Марта объясняла ей смысл супружеских отношений, былая печаль вновь всколыхнулась в ее душе и тайные слезы упали на подвенечное платье. Вовсе не Джулио ожидала она в первую брачную ночь, не он был супругом, о котором она мечтала, и Марта все поняла, но сделала вид, будто воспринимает их как обычные для невесты слезы, вызванные страхом, который переживает каждая новобрачная, и не называла ни его имени, ни имени мужа, а говорила только: «Когда войдет супруг…» Будто достаточно было одного лишь слова «супруг», чтобы перепутать имена, заменить одно другим. Нет, не Джулио был тем, кого она желала видеть рядом с собой в первую брачную ночь!..

А когда настало время смертей и трудностей, она убеждала себя, что в ее сознании, в ее душе не осталось больше места для Марио. Она приняла решение не возвращаться в прошлое, а значит, необходимо было сделать все, чтобы освоить новое для нее доходное дело, которое и принесет ей свободу. Не могла же она вечно рассчитывать на чью-то помощь. Она поняла, что мало иметь друзей, которые помогли ей войти в его круг. Удержаться в нем она может только собственными усилиями и должна рассчитывать только на себя. Она ненавидела войну, однако именно основной инструмент войны — оружие — помог ей остаться на высоте и упрочить положение, которое Арианна занимала к тому времени.

Но и тогда, лишь бы не слышать призыва Марио, она держала его образ словно в заточении, не выпуская из ограниченного пространства, которое отвела ему в своей душе. Его облик долгие годы пребывал там, составляя ей компанию, и они привыкли быть вместе — его видение и она, — были уверены друг в друге, необходимы друг другу. Еще немного, и не понадобилось бы стремиться к реальной встрече, бросаться в объятия и плакать от радости в нереальном будущем, которое все же началось сегодня, сейчас.

Она все еще плачет, и ей не верится, что она с ним, что они лежат в объятиях друг друга, превратившись в единое целое…

Она отвела голову, чтобы ее счастливые слезы не разбудили любимого. Она уверена, что они любили друг друга еще раньше, до их первой встречи, прежде, чем родились. Они рождены для любви.

Теперь она представляет эту любовь во всей полноте, и ей хочется еще больше любить, обожать, боготворить Марио все те дни, недели, годы, какие Господь отпустит им прожить в невероятном счастье, прежде чем Всевышний пробудит их от волшебства, что зовется жизнью, и их бесприютные души вновь отойдут в иное измерение и в иное время.

Но если ему придется отлететь туда раньше… Нет, он не может умереть прежде нее! И потому отныне она будет смиренно молить Господа призвать их к себе вместе, будет просить его каждый день — и сегодня, когда, проснувшись возле нее, Марио увидит, как она улыбается, и когда они пойдут рядом, соединив руки, и когда, прижавшись к нему, она будет делиться с ним своими мыслями, своими опасениями за их счастье, и когда сорвет цветок, и когда они вместе будут любоваться морем.

И она еще будет молить Господа, когда приласкает ребенка, когда будет заботиться о доме, когда расстелет белую скатерть и крахмальные простыни или приготовит любимому ванну, когда вечером распахнет дверь своей спальни и примет его в свои объятия, а он поцелует ее. Пусть он знает, что она молится за них!

Но если Господь не услышит ее молитву и она уйдет на небеса раньше, то пусть ее любимый не плачет, потому что она все равно не покинет его. Он оденет ее тело в белое платье, положит в гроб флакон духов и осыплет ее лепестками роз. И пусть не пугается, что тело станет холодным, а губы немыми. Все равно, все равно она останется подле него. Пусть прислушается к тишине — и уловит ее шаги. Утром пусть взглянет на подушку и найдет лепесток розы. А выйдя из дома, пусть вдохнет воздух и ощутит ее запах. Нет, он не должен плакать, не должен, если не увидит больше ее тело!

Зато ее душа никогда не покинет его. Она каждый день будет оберегать его, каждую ночь станет охранять его сон. Пусть он не плачет, счастье ее, она останется рядом с ним и на смертном одре и поведет его душу к свету. Пусть он следует за ее ароматом, а потом, когда захочет, поднимет глаза и увидит ее трепетную тень в конце пути. Он не ошибется. Она будет все в том же белом платье и все с той же улыбкой сопровождать его.

* * *

Арианна набросила легкий халат. Села перед зеркалом, стоявшим напротив кровати. Внимательно осмотрела лицо — оно было гладким и чистым. Ни единой морщинки. Должно быть, долго спала, подумала Арианна, принимаясь расчесывать волосы.

Марио не пришел отдохнуть после обеда. Она улыбнулась, представив себе, как он скажет ей: «Ты должна быть довольна, я удовлетворил твое желание “считаться с тобой”». Она засмеялась. Обычно она просит «считаться с ней», когда они чересчур много занимаются любовью. И он это знает.

И знает, что для нее заниматься любовью означает также просто нежно обнимать друг друга, ласкать, разговаривать. Вместе гулять, вместе есть, вместе дышать, даже просто тихо сидеть рядом и молчать. Она всегда напоминает ему об этом. И он сразу же отвечает: «Да, да, и для меня тоже так. Но все это лучше делать потом или даже в промежутках». И смеется, смеется, забавляясь, когда она протестует.

Как ей нравится, когда Марио смеется! Как нравится, когда овладевает ею…

Интересно, что сейчас делает Марио?

На звук ее колокольчика тут же явилась горничная и почтительно поприветствовала госпожу.

— Где маркиз?

— Еще на террасе, с бароном Берлинджери, занимаются какими-то документами.

— Помоги одеться. Пойду к ним.

Фаустина взяла щетку для волос:

— Синьора, вы сегодня выглядите такой счастливой!

— Я счастлива с тех пор, как живу с Марио.

Фаустина продолжала укладывать волосы Арианны в шиньон.

— Сейчас уберу вас скромно, но добавлю чуть-чуть красок, и вы станете похожи на бутон розы. Помада на губы, вот так, очень хорошо. Тени совсем немного, один легкий мазок, и ко всему добавим розовое платье с белым поясом и розовые домашние туфли. Маркиз будет очарован.

Фаустина всегда веселилась, убирая ее.

Хорошая служанка, думала Арианна, так нежно касается ее волос, осторожно накладывает грим, умело подбирает краски, они всегда отлично сочетаются с цветом платья. У девушки хороший вкус, она неизменно доброжелательна, с такой заботой и усердием чистит и гладит одежду.

Фаустина завязывала Арианне пояс, когда вдруг схватилась за живот и побледнела.

— Фаустина, что с тобой? Тебе нездоровится? — Арианна осторожно усадила девушку.

— Немного болит живот, не беспокойтесь, синьора.

— Велю позвать врача…

— Нет, не надо, сейчас все пройдет. Прошу вас, синьора, не беспокойтесь. В последние дни меня часто тошнит…

— Ждешь ребенка? — обрадовалась Арианна.

— Да, — улыбнулась Фаустина, — знали бы вы, как счастлив муж, наверное потому, что это у нас первый ребенок.

Арианна вышла на террасу. Марио медленно поднялся навстречу жене, неотрывно глядя на нее. Вито тоже встал. Она протянула ему руку.

— Вы очаровательны, дорогая, — сказал Вито, с поклоном целуя ее руку.

— Еще бы! Это ведь моя женщина! — воскликнул Марио, привлекая ее к себе.

— Да, женщина для вас подходящая, маркиз. Теперь понимаю причину вашей прежней нервозности.

Она взглянула на Марио, и он улыбнулся ей. В этой улыбке, подумал Вито, отразилась вся его душа, полная счастья жизни. Он рад за него, за своего друга. И вслух произнес:

— Оставлю вас, пойду передохну немного.

— Марио заставил вас работать, вы даже не отдыхали после обеда, — посочувствовала она.

— Я люблю работать с Марио. — Вито собрал бумаги и удалился.

— Есть письма, — сказал Марио. — Только что получены. Два из них тебе. Одно от Серпьери, а другое от кого-то, чей почерк мне незнаком.

Марио протянул конверт.

— Марко! — обрадовалась Арианна. — Это же мой сын пишет! — и сорвав печать, развернула листок.

Марио наблюдал, как она, волнуясь, читала письмо. Лицо ее было исполнено нежности, при мысли о сыне легкая, светлая улыбка не сходила с ее губ. Она была бы прекрасной матерью и для его, Марио, детей. Арианна подняла на возлюбленного глаза.

— Марко очень рад за нас и благодарит тебя за великолепный подарок, который ты послал ему.

— Я так счастлив с тобой, что готов подарить твоему сыну половину своего состояния. Что еще он пишет? Приедет навестить нас?

Она протянула ему листок и налила чашку чая.

— Мне очень нравится твой сын, очень, — сказал Марио, складывая письмо. — Устроим ему большой праздник, когда приедет сюда. Он освоится с морем, научим управлять парусной лодкой, это все будет для него ново, — Марио отпил чаю и сжал ее руку. — Сегодня ты должна быть довольна мною — я дал тебе вволю поспать, — и с легкой иронией добавил: — Видишь, я посчитался с тобой — оставил тебя в покое. — Она улыбнулась, и Марио прибавил: — Но я все равно люблю тебя!

Марио заметил на шее Арианны тоненькую цепочку. Она напоминала ему о том, какое он испытывал волнение, целуя эту шею, как обнимала она его, лежа в его объятиях, и как отдавалась ему. Он прикоснулся к цепочке. Арианна вздрогнула, взяла его руку и прижала ладонь к своим губам.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Ей хотелось беспрестанно повторять эти слова. И она радовалась, что Марио тоже очень часто говорит ей о любви. Особенно по утрам, едва проснувшись, с восхищением рассматривая ее.

— Как ты чудесна. — восторгался он. — как счастлив я, что ты всегда рядом, как я люблю тебя!

Джулио тоже любил ее и также восхвалял ее красоту, но тогда она была менее уверена в себе. Марио же мог обнять ее за талию где-нибудь в обществе, способен шептать ей о любви даже на мессе в церкви. И она улыбалась, иной раз даже немного стыдилась.

Марио вдруг поднялся и отодвинул стул. Обхватив жену за талию, приподнял ее.

— Идем, — шепнул он, — поспешим в нашу спальню. Хочу рассказать тебе одну сказку.

— Не-е-е-т, я только что оделась…

— Но я и не собираюсь раздевать тебя. Бога ради, и в мыслях не было!

Арианна рассмеялась. Обнявшись, они прошли в комнату. Фаустина убирала кровать. Одного взгляда хозяйки было достаточно, чтобы девушка поняла, что ей нужно удалиться.

Когда дверь закрылась, Арианна подняла лицо, и губы Марио приблизились к ее губам. Ей показалось, она утопает в море ощущений, какие вызывали у нее его губы, язык, руки! С каждым разом, когда они сливались воедино, наслаждение, которое она испытывала, возрастало.

С первого же дня, едва Марио приехал сюда, в ее дом у Фиалкового грота, они без конца занимались любовью. Она, столько лет прожившая в одиночестве, не привыкла к такому ритму и была ошеломлена. С Джулио все было иначе, они не так часто сближались. А с Марио она чувствовала себя свободно, раскованно, с ним ощущала безмерную близость. Не осталось такого места на их телах, которое не было бы обследовано, исцеловано, обласкано. Марио легко подвел ее к тому, чего хотелось ему, к своим желаниям, к своему ритму. И она быстро освоилась со всеми его привычками.

Они опустились на кровать и принялись раздевать друг друга, чередуя расстегивание пуговиц или снимание одежды долгими поцелуями. Марио обнял ее лицо ладонями и целовал в глаза, нос, губы, а потом стал расстегивать шелковый лиф. Платье соскользнуло с ее плеч, обнажив круглые, полные груди. Марио, наклонившись, поцеловал их и уложил Арианну на спину. Она смотрела на него, пока он снимал подвязки и медленно стягивал чулки. Потом он склонился к ней и принялся не спеша целовать ее ступни, ноги, бедра, лоно. Она закрыла лицо ладонями. Марио нежно отвел ее руки. Ее лицо еще никогда не было так прекрасно.

— Любовь моя, пусть такое блаженство длится вечно, жизнь моя…

Они лежали недвижно, обнявшись, словно не могли оторваться друг от друга. Марио покрывал ее лицо легкими поцелуями, ласкал шею, она с наслаждением нежилась в его объятиях.

Марио изумляла ее женственность. Она была необыкновенно изящна и грациозна. Он не мог не сравнивать ее с другими женщинами, которых знал. С Элеонорой, например. Та была особой активной, предприимчивой, быстро угадывала все его желания. Арианна оказалась застенчивой, нежной, уступчивой. Она никогда не брала на себя инициативу. Более того, каждый раз немного краснела, застенчиво смеялась. И Марио ухаживал за ней, поддразнивал, иногда ласково смеялся над нею. Но постепенно она позволяла увлечь себя эротической игрой и тогда уже целиком включалась в нее с такой силой, какой он не встречал ни у одной из женщин, какими обладал. Их слияние было столь напряженным, столь глубоким, а оргазм столь судорожным, что Марио порой даже пугался, видя, как во власти пламенного экстаза это дивное создание бледнеет, словно обескровленное.

Арианна целовала его в шею влажными губами.

— Иди сюда, — позвал он. — Давай еще раз.

— Нет, — засмеялась она и, высвободившись из его рук, медленно соскользнула на ковер. — Ты неисправим и неутомим, — сказала она и, продолжая смеяться, уселась перед зеркалом.

Очень удобное место, думал Марио, заложив руки за голову. Отраженная в зеркале, она видна сразу и спереди, и сзади.

Арианна принялась расчесывать волосы, и Марио, наблюдая ее неторопливые движения, спрашивал себя, любил ли он ее и прежде или полюбил по-настоящему только теперь, в тот день, когда пришел сюда и она бросилась в его объятия.

Он мог с легкостью ответить: «И прежде любил!» Он постоянно думал о ней с того самого момента, когда впервые увидел на Анжуйской башне.

Но он так же уверенно мог сказать и другое — его любовь полностью расцвела только сейчас.

— А ты действительно любишь меня с тех пор, когда Аппиани писал наши портреты и мы искали гнезда чаек? — не раз спрашивал Марио.

Ответь она «нет», он мог бы подумать, что все годы, проведенные врозь, прошли словно во сне и были вообще вычеркнуты из жизни. Но мыслимо ли существовать с такой пропастью в душе? Возможно ли отправить шестнадцать лет жизни в никуда? Это все равно что начисто потерять память и забыть, кто он такой и кто есть кто. Но она отвечала:

— Я любила тебя уже тогда и даже раньше, чем мы встретились.

И то мрачное время имело, выходит, свой смысл: оба они сейчас вновь обретали друг друга.

Они долгие часы проводили в разговорах, рассказывая друг другу события своей жизни, делясь воспоминаниями и стремясь отыскать даже в самых странных и давних мелочах какую-нибудь примету, хоть слабенький лучик, какой-то след той не умиравшей, хотя и скрытой любви. И всегда находили такие приметы.

Каждое утро, просыпаясь рядом с Арианной, Марио чувствовал себя совершенно иным, будто заново родившимся. И смотрел на эту женщину так, словно она первая в его жизни и любит он тоже впервые. Он любил Арианну уже многие годы, но знал ли ее? Что, в сущности, ему было известно о ней до ее возвращения на Тремити, прежде чем они стали жить вместе, проводить вдвоем все время — каждый час, каждый день, целые сутки всегда вместе? Он ничего, совершенно ничего не знал о ней.

Сохранилось лишь смутное воспоминание об острове чаек, об очаровательной, веселой, мелькнувшей, точно видение, девушке. А вот такую Арианну он никогда не встречал прежде, даже представить себе не мог. Он любил именно нынешнюю Арианну.

И был уверен, что если бы никогда прежде не встречал ее, даже не знал бы о ее существовании, не искал, не ждал столь долгие шестнадцать лет, а Господь Бог забросил бы его на какую-нибудь Другую планету, он все равно полюбил бы ее с первого же взгляда.

Вот почему он мог сказать себе: прошлое не имеет ни малейшего значения. А важно настоящее и будущее. С каждым днем он любит ее все сильнее и сильнее.

Она зачесала все волосы на лицо, а потом, резко запрокинув голову, отбросила их назад, как делают юные девушки.

Встреча с ней, продолжал размышлять Марио, не только завершила целый период его жизни, но и оказалась началом совершенно нового существования, странствием в неизведанные земли. Такой жизни он не знал и никогда даже представить себе не мог. Словно путешествие в глубины самих себя, познать свою психику и собственное тело.

Тело Арианны приводило Марио в волнение и восхищение. Он со смирением взирал на него. Прежде ему казалось, он знает женское тело. Он не раз хвалился своим всеведением перед друзьями. Спорил, что ему достаточно взглянуть на проходящую мимо женщину, и он уже может описать ее всю. Разглагольствовал о полных, крупных грудях, о крепком заде, о широких, сладострастных бедрах, особенно почему-то о них. Теперь же он обнаружил, что всегда видел женское тело лишь в самых общих чертах или же его внимание целиком поглощала какая-то одна деталь.

Прежде, когда он смотрел на женщину, что он видел? Он вспомнил Элеонору, на память пришли эротические подробности. Ее огромные груди, колыхавшиеся, когда они занимались любовью. Но как выглядело тело Элеоноры полностью, все целиком, он припомнить не мог. И все же оно нравилось ему, думал Марио.

Арианну он знал всю, каждый кусочек ее тела, каждый оттенок, каждое изменение ее форм при движении. Различал походку. Даже в полной темноте определил бы, что идет она. Он внимательно рассматривал ее. Его интересовали отнюдь не подробности, а вся Арианна.

Накануне днем они прогуливались на его небольшой лодке вокруг острова. Он поднял парус, Арианна сидела, прислонившись к мачте, и молча смотрела на возлюбленного. Им вдвоем всегда было хорошо, даже если они ни о чем не говорили, просто необыкновенно хорошо, где бы ни находились, главное — вместе. Вдруг Марио попросил ее раздеться и побыть обнаженной.

Арианна проверила, нет ли поблизости нескромных глаз, сбросила платье и снова села так же, прислонившись к мачте парусника. Марио тоже оставался на своем месте и молча смотрел на нее. Она казалась ему греческой скульптурой. Такой должна была быть богиня Венера или Елена Прекрасная. Именно подобные женщины вдохновляли античных художников, создателей древних мифов.

Как ему нравилось проводить время дома, только с нею! Арианна ходила полураздетая — длинные, стройные ноги, гибкое и мягкое тело, круглая и нежная грудь, то и дело выглядывавшая из-под одежды. Ему хотелось бы иметь в доме множество картин, изображавших Арианну в разных позах и разных одеждах, обилие ее портретов, запечатлевших неисчислимые преображения ее лица. Марио вспомнил, что она сказала Аппиани на Анжуйской башне, когда тот писал его портрет. Художник хотел запечатлеть красоту на своих картинах. И она заметила, что для этого пришлось бы создать целую галерею портретов одного и того же человека, закрепляя на полотне в разных ракурсах различные моменты его жизни во времени и пространстве, отразить множество эмоциональных изменений лица.

Безумие, думал он тогда. Но теперь понимал, как глубока была ее мысль. И сказал об этом как-то после того, как они занимались любовью до самого захода солнца.

— Сегодня, когда мы принадлежали друг другу, у тебя было столько разных выражений на лице, столько красок и оттенков — от пунцового до бледного. И хотя ты всегда остаешься самой собой, в тебе неизменно таится сотня любовниц, непохожих одна на другую. Сто новых женщин.

— Для тебя так важна новизна? — спокойно спросила она. — Тебе мало меня одной?

— Конечно, мне достаточно только тебя. И все же мне нужно много разных женщин. Гарем из ста прекраснейших гурий, чтобы постоянно менять их. Именно их и даришь мне ты одна, Арианна.

Она направилась в ванную. Марио проводил любимую взглядом. Ее движения отличались необычайной грацией. Что бы она ни делала — поправляла ли волосы, подавала ли руку, брала ли какую-нибудь вещь, — ее походка, жесты всегда были плавными, легкими, танцующими. Она обладала необыкновенным изяществом даже во сне. Когда спала, ее тело располагалось на постели так красиво, словно она позировала воображаемому художнику. Причем во всех ее движениях не было ничего деланного, жеманного.

Она обладала прирожденным, можно сказать, интуитивным изяществом, грацией бегущей газели или пантеры, преследующей свою жертву, или же величавостью орла, свободно парящего в вышине. Другие птицы машут крыльями, хлопают ими, орел же по-королевски простирает их и кругами взмывает в поднебесье, скрываясь в облаках.

Марио поднялся, собрал свою одежду, разбросанную вокруг кровати, и стал одеваться. Потом поднял и положил на постель подвязки и корсаж Арианны. От них великолепно пахло духами. О духах других женщин он помнил смутно. Если о всех дочерях Евы и можно было сказать, что они пользовались парфюмерией, то Арианна сама источала аромат. Конечно, она часто мылась, обожала плескаться в воде, следила за чистотой рта, употребляла разные травы, кремы и эссенции. И все же она обладала своим неповторимым ароматом, который ничто не могло перебить.

Она вернулась в комнату. Подошла к постели за своей одеждой. Марио взял ее за талию и посадил к себе на колени. Поцеловал за ухом.

— Скажи мне, что ты испытываешь, когда занимаемся любовью? — шепнул он.

— Разные бывают ощущения, — ответила она, обнимая его.

— Тем более интересно. Ну, поделись со мной.

— Сегодня утром возникло ощущение хрупкости, уязвимости. Когда твои руки обнимали меня, мне казалось, я в чем-то утопаю. Поначалу плыла по воздуху, как если бы мое тело уже совсем не повиновалось мне и я не могла больше управлять им. Потом оно покоилось в какой-то текучей среде и само стало текучим. И вдруг сильное волнение, почти обморок: как будто из жидкости я перенеслась в пустоту и держалась на натянутой веревке, над пропастью… Потом еще какое-то новое ощущение, никогда прежде не испытанное. Как если бы я покинула свое тело и смогла слиться с твоей душой… Не нахожу больше слов… — закончила она, ложась в постель.

— Как удивительно, дорогая! — воскликнул Марио, наклоняясь к ней. — Представляешь, сколько времени мы потеряли. Неужели ты не могла раньше вернуться ко мне?

— Нет, не думаю, что в разлуке мы упустили время Сейчас, вновь обретя друг друга, мы возродились. Ведь только возрожденные приближаются к таинству добра и зла.

— Как это понимать, сокровище мое?

— У судьбы есть своя логика. Мы с тобой, встретившись в первый раз, полюбили друг друга, не понимая глубинного значения нашего чувства. Нас потрясла и окутала какая-то тайна, коснулась неземная благодать. Мы считали тогда, что нам повезло. Теперь, встретившись вновь, мы приблизились к этому таинству. Жизнь в разлуке, выстраданная горечью разъединения, вынужденное расставание, недопонимание, мучительные попытки изгнать из памяти любимого человека и в то же время страстное желание обрести его — все это вместе обострило наши чувства. Конечно, мы с тобой остались теми же самыми людьми, какими были и прежде, только теперь наши чувства намного глубже, а их оттенки тоньше. И мы можем снять еще несколько покровов с вечной тайны.

Она приподнялась на кровати.

— Знаешь, — продолжала она, — вчера вечером, когда мы стояли на террасе, я вдруг ощутила какое-то другое измерение, некий трепет вечности. — Она сдвинула прядку волос с его лба. Марио смотрел на нее и слушал с религиозным смирением. — Мы опирались на балюстраду? — Марио кивнул. — И ты ел виноград. — Марио опять кивнул. — Потом еще некоторое время мы стояли, любуясь закатом. Так вот я поняла в тот момент, когда мы ели виноград и смотрели на море, что этот счастливый миг может длиться для нас вечность, может продолжаться и вне нашей жизни, в ином времени. Мы были счастливы, ни в чем не нуждались, все складывается превосходно, но…

ПРАЗДНИК НА МОРЕ

— Объявляю вас мужем и женой, — произнес падре Арнальдо, поднимая руку в знак благословения. Арианна увидела, как лило Марио, светящееся счастьем, нежное, приблизилось к ней, и он поцеловал ее. Чистый, целомудренный поцелуй.

К новобрачной подошла маркиза, поцеловала ее в лоб и произнесла:

— Добро пожаловать в нашу семью и в мое сердце, дорогая. Желаю счастья, дети мои.

А вслед за ней их стали поздравлять братья, Марта, кардинал Руффо, падре Арнальдо и гости — епископ Поццуоли, монсиньор Розини — друг падре Арнальдо, министр юстиции Франческо Рич-чарди — друг Марио и представитель короля Иоахима, Винченцо Куоко, Джузеппе Поэрио, Томмазо Серпьери и его подруга Шарлотта, князь Капече Минутоло, герцоги Карафа ди Андрия, Пиньятелли ди Чериньола, ди Сангро, ди Торремаджоре, князья Сан-Северо, Бранча, Санфеличе, делла Марра, а также множество представителей муниципальных и церковных властей Апулии. Лавина звуков и слов обрушилась на них. Водоворот лиц и образов, которые невозможно запомнить, подумала Арианна.

Марио вывел ее из домашней капеллы. На площади перед виллой Россоманни их ожидала открытая белая карета, запряженная семью белыми лошадьми. За экипажем новобрачных потянулось множество других карет. Кажется, все жители Даунии от мала до велика собрались у дороги, серпантином спускавшейся к озеру Варано. Всем хотелось посмотреть на супругу маркиза — на ту самую загадочную хозяйку островов Тремити, родившуюся на этой земле и вернувшуюся сюда, чтобы стать членом семьи Россоманни, маркизой Термоли и Виесте.

Арианна, чувствуя, как Марио сжимает ее руку, улыбалась всем. Сколько раз в юности она представляла себе подобную сцену. И чем чаще рисовала ее в своем воображении, тем больше добавляла подробностей, которые, как ей казалось, в прошлый раз она забыла, тем грандиознее становилась картина. Однако некоторые реалии оставались неизменными: белые лошади, белое расшитое жемчугом платье, распушенные волосы, переплетенные живыми цветами, ее супруг, красавец, сильный, улыбающийся, горячо любящий ее.

И действительно все происходило именно так, как она когда-то мечтала. Только платье на ней не белого, а другого цвета — медового, с голубой каймой по подолу.

И все же что-то оказалось не совсем таким, как трети лось в юности, а каким-то странным и в то же время вполне естественным. Странным, потому что у нее кружилась голова от великого множества гостей — такого она никак не могла вообразить в своих мечтаниях. А естественным — потому что вполне нормально быть рядом с Марио, сидеть вместе с ним в белой карете и чувствовать, как трепетно он сжимает ее руку. Словно она всегда находилась здесь и здесь ее место.

Однако всем остальным, собравшимся на торжество, подобное бракосочетание представлялось событием исключительным. Должно быть, потому, что новобрачным пришлось преодолеть множество препятствий и произошло немало событий, прежде чем Арианна оказалась рядом с любимым как обожаемая женщина и законная супруга.

Сейчас ей все казалось предопределенным. А прежде в ее фантазиях о будущей свадьбе никогда не возникало ощущения, будто она всегда оставалась рядом с Марио. И теперь для нее действительно все оказалось внове. Когда она представляла себе церемонию бракосочетания с маркизом, то думала, что будет безумно волноваться, растеряется, не сумеет произнести ни слова, а сможет только улыбаться и смотреть на всех глазами, полными слез. И все поймут, как она счастлива, и простят ее.

Конечно, и сейчас она вряд ли сможет держаться лучше, думала Арианна. Попросили бы ее произнести речь — она не смогла бы найти нужных слов, стала бы, наверное, лепетать что-то невнятное. К счастью, церемония не предусматривала каких-либо обращений невесты к гостям.

Это лучше сделает Марио. Он отлично справится, ведь он привык выступать перед публикой. Для собравшихся он — герой. Она же — лишь справедливое вознаграждение, которое Бог послал кумиру. И чем нежнее она станет обращаться с ним, тем больше люди поверят, что их герой поистине велик.

— На нее будут смотреть во все глаза, — повторяла маркиза, когда Арианну одевали к венцу.

Как она оказалась права! Боже, сколько глаз устремлено на нее!

Какая-то девушка приблизилась к карете и протянула невесте букет из цветущих веток оливы. Самый отрадный подарок, какой она когда-либо получала. Множество даров пришло со всех концов Италии, даже от Мельци д’Эрила, но подношение простодушной девушки тронуло Арианну до глубины души. То был дар священный — символ мира, наверное, поэтому она так любила оливы в цвету. В мае оливковая роща источала тонкий и пьянящий аромат. Особый аромат.

И еще один символический жест свершился несколькими часами раньше, в спальне, когда женщины помогали Марте наряжать и причесывать невесту. В комнату неожиданно для всех вошла маркиза, опустилась в кресло и стала наблюдать, как ее готовят к венчанию.

Долгие годы, думая о маркизе Изабелле, Арианна испытывала только гнев и злобу. А теперь маркиза расположилась рядом и улыбалась ей, следила, чтобы подаренное платье сидело прекрасно. «Было бы достойно тебя» — как она сочла необходимым подчеркнуть.

Комната, где Арианну одевали к венчанию, находилась в особняке Россоманни, в крыле, противоположном апартаментам хозяйки. При желании они с Марио могли жить здесь, вообще ни с кем не встречаясь целыми сутками. Маркиза позаботилась буквально обо всем. Спальня была просторная, прямо-таки огромная, и часть ее превращена в гостиную: у широкого окна, выходящего на море, стояли диван и кресла. Мебель обита бело-голубой тканью, стены затянуты парчой, пол покрыт коврами. Букет роз стоял на консоли. Абсолютную тишину нарушала лишь праздничная симфония птичьих голосов.

Да, маркиза продумала все и осуществила свой замысел с большим размахом. Когда-то она жестоко обошлась с ней, зато теперь проявила необыкновенное радушие.

Когда маркиза появилась в комнате, невеста была в нижнем белье с шелковым лифом. Она сидела перед большим зеркалом с распушенными по плечам волосами. Марта только что закончила наносить косметику на ее лицо. Увидев маркизу, Арианна поднялась навстречу. Та внимательно осмотрела ее и одобрительно кивнула.

— А ты и в самом деле необыкновенно хороша! Я рада, что моему сыну доведется наслаждаться всей этой благодатью.

Арианна, несколько смутившись, поблагодарила:

— Спасибо, маркиза, вы слишком снисходительны ко мне.

— Еще краснеешь, когда тебе делают комплименты. Неплохо для невесты, — похвалила маркиза, усаживаясь в кресло.

Появилась Миранда и положила на кровать подвенечное платье.

— Поторопись, Миранда! Ну что ты как улитка сегодня? Хочу поскорее видеть невесту одетой.

— Но у нас еще есть время, синьора, — возразила Миранда. — Позвольте я поправлю вам вот эту шпильку, а не то ваша прическа рассыплется в самый торжественный момент.

— Поторопись. Никто из гостей и не подумает смотреть на меня. Все глаза будут устремлены на невесту. Она должна быть великолепна. К счастью, она от природы необыкновенно хороша. Все будут в восторге от нее — и знать, и простой народ.

Не обращая внимания на ворчание хозяйки, Миранда ловким движением укрепила шпильку с бриллиантами в голубой кружевной наколке, которую носила маркиза.

Изабелла Россоманни должна была выглядеть величественно. Так она и выглядела в своем бархатном платье цвета морской волны с нижней атласной юбкой в черно-синюю полоску, во множестве бриллиантов. Высокая, надменная и красивая женщина, подумала Арианна, рассматривая маркизу в зеркало. Быть может, поэтому мать Марио все еще пугала ее. Тем временем маркиза поторапливала служанок, одевавших невесту.

Наконец Арианна смогла взглянуть на себя в зеркало, и глаза ее засветились радостью.

— Ну, дорогая, что скажешь? — поинтересовалась маркиза. — Нравится? В твоем вкусе?

— Изумительное платье! — воскликнула Арианна, глядя на нее сияющими глазами. — Спасибо! Просто роскошь!

Увидев ее радость, маркиза осталась довольна.

— Знаешь, я сомневалась, — проговорила она, — ты ведь привыкла к нарядам из Парижа, к изысканным, редкостным платьям. Но теперь понимаю, что не обманулась в своем выборе. Вижу по твоему лицу. Миранда, подай-ка мне вон ту шкатулку. А теперь, Арианна, сядь перед зеркалом и закрой глаза. Откроешь, когда велю.

Арианна повиновалась и ощутила, как маркиза что-то надевает ей на шею.

— Теперь можешь посмотреть.

Она взглянула в зеркало.

На шее сияло изумительное бриллиантовое колье.

— О нет, маркиза, я не могу принять такой подарок! Вы не должны лишать себя столь чудесного украшения! — воскликнула Арианна.

— Можешь принять, потому что я так решила. Это колье принадлежало моей бабушке Изабелле, потом перешло к моей матери, ко мне, а теперь я дарю его тебе. Ты — законная наследница нашего фамильного украшения. Дарю от всего сердца. Желаю тебе быть счастливой и когда-нибудь передать колье своей дочери, которая, надеюсь, будет носить мое имя.

Растроганная Арианна обняла маркизу, и та поцеловала ее в лоб. Непредсказуемая женщина, подумала Арианна и улыбнулась.

— О чем задумалась? — спросил Марио.

— О твоей матери. Она удивительна. Ты видел, она подарила мне свое колье.

— Видел, видел — и счастлив. Это священная реликвия. Подарив колье, она хотела сказать, что признает тебя своей дочерью.

— Это гораздо больше, чем я ожидала.

— Так уж устроена моя мать. Или любит, или ненавидит. И умеет внезапно менять свои оценки. Если ошибается, то первая и признает свою оплошность. Да, она странная женщина. Но она моя мать.

Новобрачные прибыли на площадь перед «Парусником». Бурные аплодисменты и громовые крики «Да здравствуют новобрачные!» встретили их. Приветливо улыбаясь всем пожелавшим поздравить их, Марио и Арианна прошли в дом.

— Сколько гостей! — удивилась она.

— Это еще не все. Увидишь, что будет дальше, — засмеялся Марио. — А сейчас отдохни немного.

Они вошли в большой зал, где стол был уставлен напитками.

— Может, лучше пройти в нашу гостиную? Сейчас сюда нахлынут гости. Тут не отдохнешь.

Марио взял жену за руку и повел в другую комнату.

Арианна с любопытством оглядывалась.

— Мне нравится твой дом, — улыбнулась она.

— Это наш дом, любовь моя, — поправил Марио, осторожно обнимая ее, чтобы не помять платье. — Не могу поцеловать тебя, как хотелось бы, но уж завтра… Прогоним всех, даже слуг, и будем бродить по дому нагишом. А сейчас хочу показать тебя всем, чтобы видели, как ты прекрасна. И как мне невероятно повезло.

В дверь вошли падре Арнальдо и маркиза.

— Дети мои, видеть вас вместе таких счастливых — несказанная радость для меня. Самый чудесный день в моей жизни! — Воскликнул падре Арнальдо, располагаясь в кресле напротив маркизы.

— А какой огромный подарок для меня, падре, ваш приезд из Варезе, чтобы обвенчать нас, — взволнованно сказал Марио. — Благодарю вас от всего сердца.

Арианна опустилась в кресло рядом с падре Арнальдо.

— Если бы падре не приехал сюда, я не вышла бы замуж.

— Видишь, Марио, я просто обязан был приехать. В моем сердце великий праздник. Наконец-то на всех нас снизошел мир.

— Да, монсиньор, наши сердца теперь живут в мире, — эхом отозвалась маркиза.

— Мы с Арианной хотим сообщить вам хорошую новость, — произнес Марио, беря руку жены в свои ладони. — Мы ждем ребенка. Верно, любовь моя?

Она с улыбкой кивнула.

— Вот это сюрприз! Да благословит вас Господь!

— В самом деле, сын мой? — воскликнула маркиза с удивлением, голос ее задрожал, а глаза наполнились слезами. Марио кивнул и поспешил заключить мать в объятия. — Нет, я могу умереть от счастья. Иди сюда, дорогая, иди, обними меня. Спасибо, дочь моя!

О да, сегодня маркиза и в самом деле почувствовала себя счастливой. Ее сын словно к жизни вернулся, с тех пор как обрел Арианну. Лицо сияло, движения сделались легкими, уверенными, со всеми он стал необычайно мил, добр и заботлив, к друзьям и слугам снисходителен.

Марио счастлив, и ему хочется, чтобы все вокруг разделяли его чувства. Сердце маркизы переполнялось радостью, когда она видела сына таким. Ведь она помнила его взвинченным, тревожным, беспокойным. Как мучило ее то, что именно она стала причиной его несчастья! Слава Богу, ей удалось исправить причиненное зло. И вот сегодня она так счастлива, что просто не передать.

Поистине пути Господни неисповедимы, думал падре Арнальдо, наблюдая за маркизой. Кто бы мог подумать, что такая упрямая женщина настолько переменит отношение к Арианне!

Маркиза поднялась и, вытирая слезы, сказала:

— Должно быть, старею, уж очень волнуюсь сегодня. Идемте, монснньор Дзола, надо выйти к гостям. А вы, дети, останьтесь тут и отдохните немного. Церемония бракосочетания еще не окончена. Празднество будет длиться всю ночь.

Марио и Арианна переглянулись и рассмеялись.

Ведь именно она, Арианна, захотела пригласить на свадьбу такое множество гостей!

* * *

Еще месяц назад они долго обсуждали список приглашенных. Как быть со всеми, кто имел отношение к реформе, а их тысячи! Мэры городов, управляющие, испольщики — и не счесть людей, которые так или иначе связаны делами с Марио.

И всем хотелось посмотреть на его жену, принять участие в празднике!

И тут Арианна едва ли не в шутку предложила:

— А почему бы не пригласить всех?

— Всех? Как это? — удивился Марио.

Но маркиза поддержала ее:

— Арианна права. Нужно пригласить всех. А как это сделать, я знаю. Я поняла это, когда приезжала к тебе в Мельфи, помнишь? Там был раскинут военный лагерь. Кардинал велел приготовить помост для мессы, а вокруг стояло сорок тысяч войска. Вряд ли на свадьбу прибудет больше народу…

Марио задумался.

— Я бы рад сделать нечто подобное, но такое сборище может вызвать беспокойство властей. Министр юстиции, Риччарди, хоть и мой добрый друг, может оказаться в затруднении — как все объяснить королю. Имей в виду, что приедет и Руффо. Пожалуй, это будет выглядеть слишком вызывающе.

— У меня возникла отличная идея! — воскликнула Арианна. — Можно совершить церемонию в домашней капелле, а потом пригласить всех отпраздновать свадьбу под открытым небом. Я хочу сказать — на склоне горы Девио, где стоит «Парусник», и на берегах двух озер. А мы поднимемся на нашу яхту и, приветствуя, объедем всех собравшихся. Таким образом избежим скопления народа, и все останутся довольны.

— Вот это действительно замечательная мысль! — обрадовалась маркиза. — Однако на яхте надо находиться только вам двоим. Если еще кого-то пригласить на борт, сразу же возникнут сложности с этикетом и церемониалом. Кого приглашать в первую очередь — князя Капече Минутоло или Пиньятелли? Герцога Карафу или Сан-Северо? Нет, только вы вдвоем. Итак, после бракосочетания вы поднимаетесь на борт «Изабеллы» и проходите по обоим озерам, приветствуя приглашенных. А мы тем временем с падре Арнальдо и кардиналом Руффо будем занимать гостей здесь.

Именно так все и было устроено. Сообщение о бракосочетании и приглашения разослали во все окрестные города. Подвезли полевые кухни, чтобы накормить по меньшей мере десять тысяч человек. В то время как знатных гостей размещали в Роди-Гарганико, крестьяне собирались на берегах двух озер и на склонах горы Девио праздновать день и ночь.

Ровно в пять часов, когда зазвонили колокола, Марио и Арианна поднялись на судно, стоявшее у невысокого мыса в Торре ди Милето. Вито Берлинджери ожидал их на этой двухмачтовой парусной яхте, украшенной цветами и яркими лентами. Он наблюдал, как матросы помогают супругам пройти на приготовленные для них места.

— Добро пожаловать на борт «Изабеллы»! — с поклоном приветствовал Вито новобрачных.

Марио обнял его.

— Спасибо, Вито, спасибо! Вы поистине по-братски помогли мне.

Яхта отошла от берега, свернула влево, огибая высокий выступ горы Девио, и, двигаясь вдоль берега, вошла в озеро Лезина.

Небо было чистое. Легкий бриз вздувал паруса. Воздух напоен ароматами цветущих опив и запахом водорослей. Марио и Арианна сидели рядом.

На берегах, мимо которых они проплывали, собрались сотни людей. Они стояли у самой воды, забирались на деревья, а кое-кто плыл им навстречу в небольших лодках, и все приветствовали молодых супругов радостными возгласами.

— О, Марио, как я тронута! — взволнованно воскликнула Арианна. — Но откуда столько народу?

— Со всей Апулии. Из Виесте, Сан-Северо, Фоджи, Ортановы, Манфредонии, Чериньолы, Андрии и даже из Бари. Тут коммерсанты, крестьяне, моряки, рыбаки, испольщики, пастухи, есть даже бывшие каторжники, которые сражались вместе со мной за восстановление королевства. Представь, есть даже несколько бандитов, на берег они не спускаются по понятной причине, прячутся в горах. Но вечером ты увидишь их салют.

— Тебя действительно знают все. Ты всеобщий кумир. Не отличился бы ты на войне, не пришло бы столько народу поздравлять и приветствовать тебя…

— Да, ты права. Прежде я был просто маркизом Россоманни. Скорее даже сыном Хозяйки Даунии. Мальчиком, который слишком важничал и присваивал себе результаты чужих трудов. Но теперь они знают меня совсем другим. Я провел много реформ, намного улучшил условия их жизни, поэтому они приветствуют меня с большим уважением. Давай, дорогая, встанем, им будет приятнее, если ответим на их приветствия стоя.

Громкие радостные крики огласили берег, когда Марио и Арианна поднялись.

Девушки бросали в сторону яхты пригоршни лепестков и зерна пшеницы.

Так желали новобрачным счастья и сыновей.

— Не знают, что я хочу дочь, — сказал Марио. — Маленькую непоседу, которая будет точно такой же, как ты. Я хочу нянчить ее и баловать.

— Выходит, никаких сыновей? — засмеялась Арианна.

— Они не так уж необходимы. Взгляни на мою мать и на себя То, что сделали вы, не каждому мужчине под силу. Болес того, лишь очень немногим из них. Лучше пусть будут девочки, хоть целых три. Что скажешь?

— Три — это слишком много, хватит и двух. Иначе располнею и стану толстой, как придворная дама.

— Я все равно буду любить тебя.

— Нет, я все-таки боюсь, что тебя уведет какая-нибудь молодая и стройная. Нет-нет, пусть лучше будет одна девочка.

— Может, и так. Мальчик у нас есть, и даже уже большой, еще один ребенок вскоре появится, что еще надо для счастья?

Арианна поцеловала Марио, но легкая грусть скользнула по ее лицу. До конца учебного года оставались считанные недели, и ее сына не отпустили на ее бракосочетание. Учение превыше любого праздника. Но как же ей недоставало Марко!

Марио угадал ее мысли. Он обнял жену за талию и привлек к себе:

— В июле мальчик будет с нами. Остался всего месяц.

Арианна кивнула. Люди на берегу кричали:

— Поцелуй! Поцелуй!

Новобрачные охотно исполнили их просьбу.

Яхта пересекла узкий пролив, обогнула Торре ди Милето и вошла в озеро Варано. Здесь новобрачных тоже приветствовали громкими криками, звуками волынок и других духовых инструментов. Крестьяне подняли такой шум, что даже знатные гости, собравшиеся в саду виллы «Парусник», высыпали на край утеса полюбоваться необычным зрелищем.

Арианна взглянула вверх и по цвету сутан узнала кардинала Руффо, падре Арнальдо и епископа Поццуоли. Солнце клонилось к закату, и красные одежды священников выглядели добрым предзнаменованием.

«Это мои волхвы», — подумала она.

Трое волхвов смотрят на девочку, найденную однажды апрельским утром в корзинке.

Боже милостивый, наверное, она не заслуживает всего этого.

Все происходящее похоже на сон.

Она существует словно в сновидении и уверена, что в нем ее место, но в то же время она немного встревожена и удивлена, что и на ее Долю выпал столь прекрасный сон, ей хорошо здесь, но она опасается, что недостойна такой щедрой милости, такого подарка небес. Хотя все это чудесно, и она благодарит Господа! Надеется только никогда не проснуться.

Марио заметил, как взволнована Арианна, и, обняв за талию, шепнул:

— Уже вскоре поведу тебя отдохнуть…

— Но я не устала. Я слишком счастлива. Мне все кажется каким-то удивительным сновидением.

— Но это действительность. И порой жизнь бывает лучше сновидения.

— Да, иногда бывает. Но никогда не пробуждай меня от столь пленительного счастья, и если увидишь, что дрожу от страха проснуться, покрепче прижми к себе, и я буду смотреть мой сон дальше.

Сделав большой круг по озеру, «Изабелла» вернулась в Торре ди Милето, где новобрачных ожидала карета, чтобы доставить на виллу.

И тут со склонов горы Девио, а потом и с вершины Стриццо, даже с Каньяно раздались оружейные залпы. Стреляли сотни ружей одновременно.

— Что это? — встревожилась Арианна.

Но Марио не пришлось отвечать.

Из толпы, что собралась в лесу на склоне горы, донеслись крики:

— Да здравствует генерал Россоманни! Да здравствует Арианна, Хозяйка Даунии! Да здравствует генерал Россоманни! Да здравствует Арианна, Хозяйка Даунии!

МРАЧНЫЙ РИТУАЛ

В конце сентября 1813 года Арианна направлялась в Милан. Теперь она ехала не переодетая монахиней и не под чужим именем Арианна возвращалась маркизой Россоманни, а главное — счастливой, любящей женщиной. Ее сопровождали муж, маленький сын Дарио, верная Марта и несколько слуг. В Милане ее ждал сын Марко, специально приехавший из Швейцарии, чтобы обнять мать и увидеть маленького брата.

Марио и Арианна решили отправиться в Милан морем по двум причинам. Ей хотелось посмотреть Тирренское побережье и Геную, а у Марио в этом городе были дела с банкирами и финансистами. Марта взяла на себя заботы о маленьком Дарио, которому исполнилось уже два года. Она очень радовалась, что вскоре увидит Марко.

— Каким он, наверное, стал красавцем! — то и дело повторяла она.

— Конечно, — смеялась Арианна. — Во всяком случае, для меня. Надеюсь, воспитатели как следует подготовили мальчика к его будущей роли. Ведь он — граф Марко Веноза и должен оправдать имя, которое носит.

— Наш Марко красив и умен, я уверена, — заявила Марта.

— Ну конечно, — подхватила Арианна, — как говорится в неаполитанской пословице: «Каждый тараканчик для матери красавчик».

Генуя, столица Лигурии, произвела большое впечатление на Арианну. Перед движущимся к причалу судном поднималась плотная стена высоких зданий, каких Арианне еще не доводилось видеть, а поодаль виднелись роскошные дома и палаццо, похожие на театральные декорации.

Они остановились у банкира Гримальди, в его дворце на вершине холма. Хозяева этого великолепного здания, из окон которого открывался чудесный вид на залив, были потомственными банкирами испанских королей и, подобно многим генуэзским дельцам, обогатились на войнах, наживаясь и на победах, и на поражениях.

— Их богатство, — объяснил Марио, — не перетекало в новые капиталы. Оно не уходило из Генуи, а превращалось в великолепные палаццо.

Церемониал в доме Гримальди, согласно старинным обычаям, соблюдался строго. Для банкиров не существовало ни революции, ни Наполеона. Они пренебрегали ходом истории. Марио посоветовал Арианне надеть самое скромное платье и неброские драгоценности. К ужину пожилая синьора, хозяйка дома, вышла в строгом черном платье, а две ее дочери позволили себе лишь по нитке жемчуга.

Старый банкир слыл человеком от природы веселым и жизнерадостным, но за долгие годы привык слушаться своей супруги.

— Пусть тебя не обманывает его добродушный вид, — предупредил Марио жену. — На самом деле он очень хитрый, расчетливый делец и прекрасно умеет ворочать капиталами. Он связан со всеми финансистами Европы. Мне он оказал большую услугу, когда я решил перевести часть моей недвижимости в ценные бумаги, которые пользуются большим спросом.

Арианна напомнила мужу, что у нее тоже имелись связи с генуэзскими банкирами еще с той поры, когда она взяла в свои руки дела Джулио. Но ей еще не представлялся случай повидать банкиров в домашней обстановке, в семейном кругу.

— Дом, домашняя атмосфера многое может рассказать о хозяине, — заметил Марио. — Мебель, убранство, освещение, поведение слуг — все это отражение внутреннего мира, они свидетельствуют о ценностях людей, которые живут в окружении этих предметов.

За ужином разговор сразу же зашел о весьма затруднительном положении, в каком оказался Наполеон.

— Все мои коллеги, — заметил старый банкир, — признают, что ему нелегко будет восстановить огромную армию, хотя бы только половину той, что участвовала в русской кампании.

— У него нет больше ни гроша, — вмешалась в разговор жена. — В Испании — пуфф! В России — пуфф! — она сопроводила это «пуфф!» жестом, который оказался выразительнее самого междометия и красноречиво демонстрировал, как разлетелись по ветру финансы французского императора.

— Однако он все еще может прийти к соглашению со своими противниками, — заметил Марио. — Конечно, кое от чего ему придется отказаться. Но в Испании Наполеон показал, что способен на это. Он призвал на царство прежнего короля и удалил от престола собственного брата Иосифа.

— Да, но лишь после того, как он наконец понял, — возразил банкир, — что Испания будет сражаться до последнего солдата. Наполеону же не хотелось слишком надолго оставлять в Испании войска и обозы.

— Поверьте мне, маркиз, — решительно заключила старая синьора, — я хорошо знаю корсиканцев. Я всегда нанимала их прислугой по дому. Они сумасшедшие, легкомысленные и ни в чем не знают границ.

— Выходит, — заметила Арианна, — характер Наполеона объясняется его корсиканским происхождением?

— Ну конечно, моя дорогая! Наполеон — самый настоящий корсиканец. И даже не очень умный. Просто ему вскружило голову то, что Корсика перешла под управление Франции. Когда на острове распоряжались мы, итальянцы, корсиканцы знали свое место и оставались пастухами, земледельцами, рыбаками, солдатами, слугами… Это все, на что они способны.

— Наполеон, несомненно, легкомысленный человек, — поморщилась Арианна. — Достаточно вспомнить, как он провел русскую кампанию. Ему незачем было вступать в войну с Россией, никакой необходимости в этом не было. Он женился на дочери австрийского императора. Европа жила в мире. Ему следовало довольствоваться тем, что он уже имел. Однако надо признать, что он великий полководец. Вам не кажется, синьора?

Старая дама повторила свое «пуфф!» и покончила с полководцем:

— Везение, моя дорогая маркиза, вот и все. А теперь его не стало. И корсиканцы снова будут счастливы наняться в прислуги.

— Говорят, теперь солдаты уже не так боготворят Бонапарта, как прежде, — робко заметила одна из дочерей банкира. — Говорят также, что с тех пор, как он женился на Марии Луизе Австрийской, он стал редко бывать в войсках. Он лишь красуется, как герой, на парадах. А прежде ведь войска, которые он вел за собой, были готовы умереть за императора. В сражениях они следили за его плащом. Теперь же солдаты чувствуют, что он забыл о них.

— Для своего восхождения он воспользовался восхищением солдат, доверием народа. А чтобы удержаться наверху, необходимы деньги, дорогая моя, — заключила старая синьора.

Девушка слегка покраснела, замолчала.

Арианна взглянула на Марио. Ее позабавила неколебимая уверенность старой дамы. Чтобы успешно воевать, нужны деньги, это верно. Но иногда бывает достаточно и одних идеалов. Она видела наполеоновскую армию, когда французы первый раз заняли Милан. Тогда оборванные солдаты Наполеона были вооружены одними ружьями да идеалами в придачу. Она вспомнила свой разговор с Наполеоном.

— Наполеон — легкомысленный человек, и у него пустые карманы, — продолжала старая дама. — Теперь он собирается напасть на австрийцев, русских, пруссаков, шведов, англичан — на всех сразу. Безрассудно. От него полетят пух и перья, вот увидите. И очень скоро.

После ужина Марио и Арианна удалились в отведенную им комнату — слишком строгую и потому, с точки зрения Арианны, неуютную.

Раздеваясь, она спросила Марио:

— Тебе не кажется, что эти банкиры живут вне времени?

— Конечно, они так кичатся своей исключительностью, что становятся похожими на мумии, а не на живых людей, — согласился Марио. — Но именно потому, что генуэзцы остаются вне времени, им удается пережить все бури. Они даже сумели сохранить все свои капиталы, не отдать их французам. Выжить — тоже своего рода искусство. Искусство, которое, однако, не вызывает восхищения. Напротив, скорее презрение. Тем не менее, если Наполеон падет, истинными победителями в этой грандиозной битве останутся генуэзцы.

— Знаешь, Марио, я молилась за Наполеона.

— За Наполеона? Почему?

— Я просила, чтобы Господь вразумил его. Я знакома с ним. Уверена, он совсем не злой человек. У него была великая мечта, но его словно сожгла какая-то лихорадка. Или, быть может, у него были плохие советники… Так или иначе, я молила Господа ниспослать ему ясность суждений и вложить в его душу желание мира.

— Но, дорогая, Наполеон бесконечно воевал. Он не способен жить в мире.

— Как можно категорично утверждать это? Его противники тоже устали. Мы все обессилели… Ах, если бы наконец наступил мир! Как было бы прекрасно поездить по Европе, побывать в Вене, Мадриде, Лондоне, может быть, даже в Варшаве, Петербурге…

— Тебе этого так хочется?

— Конечно, хочется. А кому не хотелось бы? Но пока что Европа — одно грандиозное поле битвы, по которому маршируют миллионы солдат. Какой это ужас, Марио! С тех пор как я своими глазами видела сражение, я не представляю ничего более жуткого. Кровь, раненые, мертвые, страдания, жестокость и слезы… Объясни мне, отчего возникают войны? Я хочу понять, почему они не прекращаются до сих пор? — Марио молчал и внимательно смотрел на жену. — Я никогда не смогла бы забыть войну и уверена, если б зависело от меня. — продолжала она, — то, прежде чем начата ее, подумала бы о последствиях своего решения, о страданиях, о горе, о смерти, к которым ведут войны. Но военные, как я вижу, забывают об этом. А ты думал об ужасах войны, когда высадился с кардииалом в Калабрии?

— Нет, не думал. Но у нас не было выбора, ведь на нас напали, изгнали из собственных домов.

— Однако ты мог вернуться в Неаполь и преспокойно жить там, правда? Республиканцы ничего не сделали бы с тобой.

— Согласен, я мог бы поступить и так.

— Но ты выбрал войну. Война возникла потому, что была нужна мужчинам. Они любят сражения, они ищут славы. Я продала немало оружия и молю Господа отпустить мой грех. Но знал бы ты, сколько людей приходило ко мне за этим оружием! Меня это пугало. А их нет! Ты бы видел лица офицеров, когда они брали сабли в руки. Они обожали оружие. И ты тоже очень любил его, верно. Марио?

— Да, и, наверное, до сих пор люблю. Хотя и решил, что больше никогда в жизни не возьмусь за него. Я выбрал другой путь — экономическое развитие, сделки, транспортировка товаров…

— Теперь тебе понятно, почему я молилась за Наполеона? Мне хотелось, чтобы он поступил так же, как ты. Решись он прекратить войну, другие оставили бы его в покое. Они же боятся его. Перестанет пугать — и другие тоже не будут сражаться с ним, — она помолчала. — Война — это нечто вроде болезни. Ведь как бывает, когда ревнуешь или завидуешь кому-то? Чем больше об этом думаешь, тем становишься невыносимее, одержимее. А отвлечешься, перестанешь думать — и обнаруживаешь, что все твои мучения — сплошной миф. Или кончается война, и люди пробуждаются, как ото сна. Разве не так, Марио?

— Любовь моя, думаю, ты права. Война — все равно что лихорадка, пыл, бред, кошмарный сон. А теперь иди ко мне, поспеши в мои объятия.

* * *

Марио отправился на встречу с финансистами в палаццо Литта.

После поражения Бонапарта при Лейпциге армия союзников уже стояла у ворот Парижа. Все считали неизбежным отречение Наполеона. И ожидали мира. Народы были изнурены непосильными налогами на содержание армий, торговля с Англией и ее восточными колониями сильно пострадала от морской блокады, объявленной Наполеоном. Финансисты и фабриканты не сомневались, что военные заказы сократятся. Теперь им необходимо было определиться, какие капиталы вкладывать в восстановление городов, в развитие сельского хозяйства, в торговлю.

Когда Марио вернулся на виллу Венозы, он застал жену в ее кабинете, где она собрала своих управляющих. Разговор подходил к концу.

* * *

Арианна отдала последние распоряжения и отпустила всех.

— Меня ждет еще один посетитель, — сказала она, обнимая Марио. — Не рассердишься, любимый, если отниму у нас с тобой еще несколько минут?

— Нет, сокровище мое. Хочешь, чтобы я не мешал тебе разговаривать с твоим управляющим? — засмеялся он. Ему забавно было видеть, как она уверенно ведет дела с мужчинами.

— Нет, напротив, я хотела бы, чтобы ты остался. Этот человек не служит мне, это скорее мой компаньон. И он хитер как дьявол. С ним всегда нужно быть настороже, если не хочешь быть обманутой.

— Что ж, мне будет интересно взглянуть на столь опасного человека, — сказал Марио, усаживаясь рядом с женой за письменный стол.

В кабинет вошел высокий тучный господин в очень странном костюме: его фрак никак не вязался с шарфом, обмотанным вокруг шеи, а грубые сапоги на толстой подошве казались несуразными на фоне его брюк. Небрежно поклонившись, он приблизился к письменному столу.

— О, синьора графиня, наконец-то вы поправились! Я очень беспокоился.

— Как видите, синьор Мометти, я совершенно здорова. И даже вышла замуж. Познакомьтесь, мой супруг, маркиз Марио Россоманни.

— Мое почтение, синьор маркиз. Вы правильно сделали, синьора маркиза, что снова вышли замуж. Простите за вольность, но вы слишком долго оставались в одиночестве. Такая красивая и молодая синьора, как вы…

Прервав комплименты Мометти, Арианна перешла к делу.

Марио молча слушал, время от времени утвердительно кивая, если жена спрашивала его мнение. Он задумался над тем, что ему только что открылась еще одна, незнакомая прежде черта характера Арианны. Конечно, он знал, что после смерти Джулио она взяла в свои руки все дела и нажила немалое состояние, и это, безусловно, свидетельствовало о ее выдающемся уме. Однако ему еще не доводилось видеть, как она ведет свои дела.

Арианна была любезна, умела внимательно и доброжелательно выслушать собеседника, при этом тщательно проверяла счета, вежливо, но твердо настаивала на выполнении своих требований. Да, она очень походила на его мать, теперь в этом уже не приходилось сомневаться. Обе решительные, смелые, дотошные в ведении дел и быстрые в решениях, уверенные в своей женской интуиции. Разницу Марио видел лишь в одном — его мать обычно действовала более напористо, она агрессивно нападала или безудержно захваливала. Арианна держалась сдержаннее, она мягче выражала и недовольство, и одобрение.

Да, он, безусловно, мог гордиться женой.

Когда Мометти откланялся, Марио расхохотался.

— Над чем ты смеешься? — вспыхнула Арианна. — Тебе не понравилось, как я с ним разговаривала? Быть может, я выглядела растерянной? Уронила свое достоинство?

— Нет-нет, напротив! — возразил Марио, обнимая жену. — Просто меня позабавила твоя уловка. Оказывается, ты заставила всех поверить, будто все эти годы жила в Милане и лишь по болезни никого не принимала?

— Ну да, — подтвердила она, — иначе мои партнеры непременно воспользовались бы моим отсутствием, для того чтобы проворачивать свои делишки. Нужно было, чтобы они поверили, будто я могу появиться в любую минуту. А Серпьери и Каттанео помогли мне сохранить мою тайну…

— Да ты мудра, любовь моя! И судя по тому, что я увидел, мудрость принесла тебе немало денег. Что же ты собираешься делать с ними?

— Половину думаю отдать Серпьери и Каттанео. Как ты считаешь, это будет правильно?

— Пожалуй. Только не слишком ли много ты хочешь отдать им? Я бы выделил двадцать процентов Серпьери и десять Каттанео.

Поверь, этого будет более чем достаточно. Никогда не давай человеку больше, чем он заслуживает. Аппетиты людей растут, их невозможно удовлетворить. А еще двадцать процентов, если ты сочтешь нужным, можно было бы передать падре Арнальдо. Эти деньги ему очень пригодятся, ведь он помогает бедным, строит школы, содержит церковь…

— Ты прав, я не подумала об этом. Спасибо, что подсказал, любимый. Прошу, позаботься об остальных деньгах, вложи их в какое-либо предприятие для моего Марко. А я хочу отойти от дел, мне теперь по душе роль жены.

— Хорошо, — согласился Марио.

Арианна пересела к нему на колени и заглянула в глаза.

— Марио, любимый, чем ты так расстроен? Расскажи мне, что случилось? Плохие новости, финансовые затруднения?..

— Нет, ни то ни другое, — ответил Марио. — Всего лишь одна неприятная встреча… Я встретил Граффенберг, свою бывшую жену.

— Но что она делает в Милане? — удивилась Арианна.

— Вроде бы гостит у графини Сербеллони. Конечно, она вернулась в Италию вслед за австрийцами.

И Марио пересказал жене свой разговор с Марией Луизой, который слишком отчетливо врезался в его память.

— Ветер опять меняет направление, дорогой Марио! — сказала Мария Луиза. — Теперь командуем мы, и отныне будем повелевать всегда.

— Но на троне в Неаполе король Иоахим. Во всяком случае, пока еще, — возразил Марио.

И она тут же ответила:

— Он продержится недолго. Это я могу тебе твердо обещать.

Марио говорили, будто бы Граффенберг в отличных отношениях с Меттернихом, так что сведения у нее наверняка точные. Да он и сам предполагал, что Мюрату вряд ли удастся долго продержаться на троне.

— И ты не надейся, что выкрутишься, — прошипела Мария Луиза. — Когда вернется король Фердинанд, я буду встречать его в Неаполе. Вот тогда ты заплатишь за все, что ты мне устроил. И я снова понадоблюсь тебе!

— Как во времена Спечале? — поинтересовался Марио.

— Не притворяйся наивным, Марио. Ты ведь не станешь уверять, будто не служил новым властям?

— Я никому не служил, Мария Луиза. Не угрожай мне. Король Фердинанд вряд ли снова решится жестоко преследовать инакомыслящих. Он, я думаю, тоже чему-то научился. К тому же я знаю, что король любит меня. Да и я люблю этого старого распутника.

— Увидим, — процедила Мария Луиза. — Так или иначе, я требую, чтобы ты удвоил мне годовое содержание.

— Но я уже посылаю тебе сто тысяч дукатов в год!

— Этого мало. Я вернусь ко двору, расходы вырастут. Я знаю, ты богат, очень богат, а потому без труда сможешь перечислять мне двести тысяч дукатов.

— Но почему ты решила, что я буду это делать?

— А потому, что развод, которого ты так добивался, теперь недействителен! Тирана не стало, и его законы больше ничего не стоят.

— Да ты, наверное, бредишь! — воскликнул Марио. — Ты хотя бы помнишь, что наш брак расторгнут церковью?

— Я буду оспаривать этот развод! — взорвалась Мария Луиза.

— И это твоя ошибка, дорогая. Тебе ли не знать, что церковь никогда не меняет своих решений. Признание нашего брака недействительным имело твердое обоснование. Мы не жили вместе, и у нас нет детей.

— И это, по-твоему, причина, чтобы отвергнуть меня? Но ты же не император! Я буду возражать против расторжения нашего брака. Я не хотела развода, меня вынудили финансовые обстоятельства. Моя королева была в отчаянии, и я тоже оказалась в безвыходном положении.

— Успокойся, Мария Луиза. Ты ведь можешь снова выйти замуж. Зачем цепляться за прошлое?

— Тебя бы, конечно, это больше устроило. Все твои обязательства потеряли бы силу. И ты как ни в чем не бывало смог бы снова жениться.

— Ну и что же, если бы я снова женился и у меня появились дети? Да и тебе неплохо бы их иметь…

Мария Луиза ответила ему таким ледяным взглядом, что Марио осекся на полуслове, а она прошипела:

— Нет, ты еще не все заплатил. Никогда не прощу тебе то, как ты унизил меня, расторгнув наш брак. Я отомщу, запомни, маркиз Россоманни!

Марио признался, что ему так и не хватило духу сообщить бывшей жене, что он обвенчался с Арианной и у них растет сын.

— Но она же все равно узнает, — сказала Арианна. — Достаточно провести несколько дней в Милане и расспросить знакомых. Или приехать в Неаполь…

— Это верно, узнает. Но что она может с этим сделать? Король, я уверен, больше не станет терпеть ее интриги. Теперь, когда Мария Каролина умерла, он наконец может жениться на своей любовнице. Без покровительства королевы Мария Луиза рано или поздно будет вынуждена вернуться к себе в Баварию.

— И все же, — проговорила Арианна, обнимая его, — эта немка пугает меня.

* * *

— Подержи, — сказала Арианна, обращаясь к Марко, — подержи своего братика.

— Господи, какой же он маленький! — воскликнул юноша, робко приняв мальчика из рук матери и опустившись в кресло. Он усадил малыша к себе на колени и с любопытством рассматривал ручонки Дарио.

— А ты сам, думаешь, был больше в два-то года? — засмеялась Арианна. — Твой отец уверял, что ты вполне умещался на ладони.

— Ну что ты, мама! Ты шутишь! Признаюсь, я рад, что у меня теперь есть братик. А ты, малыш, расти быстрее. Я научу тебя ездить верхом…

В эту минуту раздался стук в дверь и в комнате появился встревоженный Каттанео.

— Что случилось, Каттанео? — удивилась Арианна.

— В Милане беспорядки, — ответил он севшим от волнения голосом.

— Беспорядки? Это может затронуть нас?

— Нет-нет, синьора, успокойтесь. У бунтовщиков нет оснований нападать на ваш дом. Их интересуют лишь те, кто входит в правительство…

Тем не менее Арианна, которая живо припомнила все пережитые ею ужасы беспорядков, велела слуге немедленно позвать к ней мужа. Едва Марио появился в гостиной, она бросилась к нему с возгласом:

— Каттанео говорит, что в городе беспорядки. Что же будет?..

— Ничего не бойся, дорогая. Я с тобой, — прервал ее Марио. — Давайте спокойно обсудим положение. Каттанео, вы знаете, почему возникли беспорядки? Что изменилось в городе со вчерашнего дня?

— Ha рассвете из Парижа прибыл курьер Барбизини и принез известие, что Наполеон в Фонтенбло отрекся от престол.а Об этом же сообщила одна из швейцарских газет. А у нас все еще пишут о победах Наполеона. Народ явно обманывают…

— Но разве это причина для беспорядков? От такого известия народ мог даже обрадоваться, пуститься петь и танцевать, если люди устали от Наполеона!

— Не забудьте, маркиз, что в толпе всегда найдутся провокаторы, подстрекающие к бунту. Кое-кто с нетерпением ждет, когда же вернутся австрийцы. Именно таким людям на руку неразбериха и беспорядки. Уже собрался сенат…

— Сегодня? В воскресенье? — в недоумении воскликнула Арианна.

— Да, сегодня. Стало известно, что вице-король Евгений Богарне подписал перемирие с австрийским генералом Бельгардом. По этому случаю Мельци д’Эрил отправил послание в сенат. Сам он не может выступить, мучает подагра. А тем временем народ подстрекают радикалы — граф Федерико Конфалоньери, Луиджи Порро, Лабертенги, начальник полиции Джакомо Луини и генерал Доменико Пино…

— Да, но что же было в послании Мельци д’Эрила? — спросил Марио, заметив, что Каттанео отвлекся от сути.

Тот был возбужден, у него дрожали руки.

— Д’Эрил предлагает сенату выбрать и направить в Париж делегацию для начала мирных переговоров. Он также считает необходимым созвать коллегию и назначить королем Евгения Богарне.

— Хитер старик, — усмехнулся Марио. — Подписав перемирие с Евгением Богарне, австрийцы фактически признают королевство. А назначить его королем — отличнейший ход. Это возможность вернуть независимость Итальянскому королевству. А что, народ не одобряет предложение Мельци? Не желает видеть Богарне королем?

— Именно так, маркиз. Кое-кто из сенаторов специально распространил новости еще до заседания. И у здания сената немеденно собрался народ. Видели бы вы, маркиз, что там творится! Я смешался с толпой и послушал, что говорят. Когда приехали сенаторы, их стали оскорблять, свистеть, угрожать. Одному только Карло Верри аплодировали. Он попытался успокоить собравшихся на площади. Но ничего не вышло. Там все вопили кто во что горазд. Кто-то кричал: «Не хотим Евгения королем! Он убийца». «Он увел наших сыновей умирать в Россию!» — возмущались женщины в трауре. «Хватит французов! Не хотим французского короля! Не нужны нам расшитые золотом фраки, что сидят там, внутри! Все они сообщники Наполеона». Я слышал, какая-то женщина воскликнула: «Да с нас уже кожу содрали, чтобы вести свои войны!» Верри попробовал утихомирить их, но тщетно. И тут граф Конфалоньери, размахивая зонтом, отодвинул его и стал подниматься по лестнице в палаццо. Толпа последовала за ним. Войдя в зал, Конфалоньери сорвал со стены полотно Аппиани с изображением Наполеона. А потом стал швырять в окно все, что попадалось под руку. Между тем сенаторы решили потихоньку ретироваться. Они едва смогли добраться до своих карет, преследуемые толпой. А в самом сенате распоясавшиеся бунтовщики разнесли всю мебель, все украшения, уничтожили или растащили картины. Просто больно смотреть, во что превратился дворец…

В эту минуту слуга доложил, что прибыл граф Серпьери со своим эскадроном. Они уже вошли во двор.

— Хорошо, впусти его, — распорядился Марио.

Едва войдя, Серпьери повалился в кресло со стоном:

— Все погибло…

— Не следует терять спокойствия, — остановил его Марио. — Сейчас обдумаем, что делать.

— Что происходит, граф? — спросила Арианна. — Почему вы тут со своим эскадроном? Кто сейчас должен охранять сенат?

— Охранять сенат! — воскликнул Серпьери. — Да в городе практически не осталось солдат! В городе можно найти разве что два десятка драгунов под командованием начальника полиции Джованни Виллы. А войска генерал Пино отправил в Варезе, в Сеете Кален-де и в другие города поблизости от Милана. Пино сговорился с австрийцами, причем, похоже, уже давно. Мог ли вице-король Евгений заподозрить, что командующий его армии выроет ему могилу? Представьте себе, — вскипел Серпьери, вскакивая с кресла, — Пино присвоил себе все высшие отличия! Он — дивизионный генерал, глава тайной военно-политической ложи… И он — предатель!

— Это правда, сегодня утром сенат охраняло всего пять человек, — добавил Каттанео, — пятеро против тысячной разъяренной толпы. Понятно, что солдаты отошли от входа во дворец и встали, подпирая стенку, как статуи. Стража сделала вид, будто ничего не замечает.

— А где же были вы, Серпьери? — спросил Марио.

— В Меленьяно. Меня послал туда Пино. Когда я узнал о беспорядках, поднял свой эскадрон и бросился сюда. Почему я должен подчиняться изменнику? Мои солдаты пойдут со мной, они и преданы мне.

— Тогда нужно спрятать солдат на вилле. Вы согласны, граф?

— Пожалуй, а потом посмотрим, что делать, — согласился Серпьери, снова опускаясь в кресло.

— Вы двое, — обратился Марио к Каттанео и Джованни, — позаботьтесь о том, чтобы солдат накормили, разместили на ночлег, и, самое главное, предупредите всех слуг: когда будут выходить в город за покупками — никому ни слова о том, что у нас люди графа Серпьери. Прошу тебя, Джованни, растолкуй всем как следует, я на тебя полагаюсь. А ты, Анджело, побеспокойся о нашей охране. Объясни, какое сложилось положение, и предупреди, чтобы были наготове. Увидите, что кто-то подходит к ограде виллы, немедленно доложите мне. Бунтовщики не должны ворваться в наш дом, понятно?

Когда слуги покинули комнату, Марио подсел к Арианне и обнял ее за плечи:

— Не бойся, дорогая, они не войдут сюда. Если толпа двинется на штурм дома, я прикажу стрелять. Не возражаете, граф Серпьери?

— Нисколько, особенно, если мишенью окажется Пино. А пока не найдется ли у вас какой-нибудь одежды попроще? Форма мне уже ни к чему. Хочу смешаться с толпой, понять, что происходит.

— Хорошая мысль, — согласился Марио. — Попросим у одного из наших слуг одолжить вам свою одежду, а Джованни добудет пару фальшивых усов. Так будет спокойнее — вас никто не узнает.

Серпьери поднялся и протянул руку Марио:

— Спасибо, генерал, спасибо от всего сердца. Вы настоящий вождь, никогда не теряете спокойствия.

— Просто у меня есть небольшой опыт, — усмехнулся Марио. — Некоторое время пришлось иметь дело с разбойниками и каторжниками. Меня не пугает кучка миланцев, подстрекаемых горячими головами вроде Конфалоньери. Единственное, чего он добьется, — ускорит прибытие австрийской армии, которая разместится тут и уже больше не уйдет. Итальянского королевства больше нет.

— Да, — согласилась Арианна. — Народ встретит австрийцев с облегчением. После русской кампании, в которой погибло двадцать пять тысяч наших молодых мужчин, и потери еще двадцати тысяч в Испании народ вспоминает времена Марии Терезии как благоденствие.

Никого не душили налогами, и сыновья наши не умирали на чужбине… Сейчас в Милане не осталось семьи, в которой никто не погиб в сражениях. Именно бесконечные войны и погубили Наполеона.

Серпьери удалился, качая головой.

— Что же нам делать? — спросила Арианна, едва граф закрыл за собой дверь.

— Попробуем вернуться в Апулию. Отправимся тем же путем, каким прибыли сюда. Он самый безопасный.

— Я тоже поеду с вами, — заявил Марко, вставая.

— Нет, ты вернешься в колледж. И останешься там, пока волнения не утихнут. Только там ты будешь в надежном укрытии.

— Я мог бы остаться в Милане, если не хотите взять меня с собой. Мне интересно посмотреть, что здесь произойдет.

— Ни за что на свете! — воскликнула Арианна. — Немедленно отправляйся в Швейцарию. У тебя есть письмо о том, что ты там учишься, это позволит беспрепятственно покинуть город. Неужели ты забыл, что твоего отца убили повстанцы? Он тоже предпочел остаться в Милане. Считал, что не может бежать, потому что его здесь держали дела…

— Почему я не могу поступить, как мой отец? — настаивал Марко.

— Не возражай, — сказала Арианна. — Мне достаточно и одной потери по вине Наполеона… А тебе необходимо закончить учебу. На следующей неделе ты все равно должен был вернуться в колледж. Теперь ты уедешь на несколько дней раньше.

— Но почему я не могу поехать с вами?

— Потому что твоя мама права, тебе надо закончить учебу, — вмешался Марио. — А потом можешь приехать к нам хоть навсегда. Мы пока поживем некоторое время в Апулии. Когда политическая обстановка изменится, мы сможем путешествовать по всей Европе. Особенно важно это для тебя, ты должен знакомиться с разными городами, с красивыми девушками. Знал бы ты, как великолепны бывают шведки, а француженки так просто прелесть! Поцелуй маму и начинай собирать вещи. Отправишься завтра, первым же дилижансом. С тобой поедут наставник и двое охранников.

Смирившись, Марко обнял мать со словами:

— Хорошо, мама, я сделаю, как вы хотите, только не сердитесь.

— Я хочу, чтобы ты остался жив, сын мой. А войной предоставь заниматься дуракам.

* * *

20 апреля 1814 года Арианна сидела в своей гостиной, у окна, выходившего в сад, и с тревогой прислушивалась к шуму, доносившемуся от здания сената. День выдался мрачный — с самого утра низкие, тяжелые тучи нависли над городом, хлестал ливень, но разъяренные толпы словно не замечали непогоды.

Арианне казалось, что весь город вновь охвачен каким-то безумием. Она вспоминала, как при поддержке народа из Италии были изгнаны австрийские войска. Многие аристократы, поддерживавшие короля, были тогда убиты. Бунтовщики умертвили и ее Джулио. Еще не все тела были захоронены, а на улицах и площадях Милана уже праздновали победу, люди плясали от радости.

Много ли времени миновало с тех пор, как толпа восторженно приветствовала наполеоновскую армию и сторонников Бонапарта? Теперь эти же люди хотели свергнуть вице-короля Евгения Богар-не и его сенаторов, которых они презрительно называли «расшитые фраки».

А Серпьери все еще мечтал о единой Италии! Об Итальянском королевстве! Страна оказалась на грани экономического краха.

Независимость Итальянского королевства висела на волоске, а толпа требовала новых жертв, чтобы немедленно, прямо здесь же, на улице, свести счеты с «расшитыми фраками». Будто бы вновь пролитая кровь могла хоть как-то искупить все перенесенные лишения и страдания военных лет. На вой ослепленной яростью толпы наверняка отзовется какой-нибудь новый авантюрист, который встанет во главе бунтовщиков, но лишь затем, чтобы опять ввергнуть людей в рабство.

В дверь постучали.

— Войдите, — грустно отозвалась она.

На пороге появился Серпьери.

— Как вы находите мой костюм? — поинтересовался он, оглядывая брюки, доходившие ему до середины голени.

— Ну что, не так уж и плохо… Надеюсь, этот наряд защитит вас от нападения уличных хулиганов.

— В критическую минуту приходится идти в рукопашную, — пожал плечами Серпьери. — В том, что сейчас творится на улицах, виноват не народ, а кучка проходимцев, которые из кожи вон лезут, чтобы стать вождями толпы.

— По-вашему, Серпьери, народ никогда ни в чем не виноват. О, эти простые несчастные люди, которым не хватает умных руководителей… А мне хотелось бы, чтобы они наконец научились думать своей головой.

— Увы, дорогая, это случится еще не скоро, — отозвался Марио, входя в комнату. — Простолюдины невежественны и не в состоянии понять смысл происходящего. Потому-то они и прибегают к насилию, что не знают иного выхода для своих эмоций.

— Эта склонность к насилию и войне кажется мне противоестественной, как помрачение разума.

— Ты права, моя дорогая, — Марио обнял ее, успокаивая. — Война — это и впрямь помрачение разума. Но люди осознают это лишь после того, как прольются реки крови. Только тогда они могут ужаснуться тому, что натворили. Как раз поэтому после каждой войны народ приветствует и славит новых вождей. Он хочет позабыть страшное прошлое.

— Я тоже выскажу свое мнение о войне, — заговорил Серпьери. — Тысячи безумцев убивают тысячи точно таких же, как они, людей. Они режут горло себе подобным и позволяют перерезать горло себе самим, хотя не осознают, ради чего устроена вся эта бойня. Люди, как бараны, идут на смерть, повинуясь воле тех, кого они сами назвали своим королем или императором.

— О, прошу вас, хватит! — воскликнула Арианна с глазами, полными слез.

— Да, пожалуй, хватит, вы правы. Я не могу больше прятаться здесь, Переоденусь и пойду посмотреть, кого там хотят зарезать животные, что зовутся моими согражданами.

— Я тоже переоденусь и пойду с вами, — сказал Марио. — Я не могу отпустить вас одного.

— Тогда и я пойду, — тотчас вмешалась Арианна. — Я тоже возьму платье у служанки.

— Но, сокровище мое, это же опасно. Останься тут, в укрытии, с нашими детьми.

— Нет, Марио, не пытайся убедить меня. Дети в безопасности в нашем доме, а вы — нет. Я не смогу сидеть взаперти и тревожиться в ожидании, вернетесь вы домой или нет.

— Ладно. Сдаюсь. В таком случае возьмем с собой телохранителей. Они тоже переоденутся простолюдинами. Отправимся пешком. Распорядитесь, пожалуйста, Серпьери, пока мы переоденемся.

Арианна, Марио и Серпьери в сопровождении четырех телохранителей двинулись к театру «Ла Скала». Дождь лил не переставая. Однако он не мог разогнать группки людей, стоявших на площади там и тут. Арианна и ее спутники укрылись под портиком театра, делая вид, будто тоже что-то обсуждают, как и все на площади. Тем временем они прислушивались и наблюдали. Их внимание привлекла большая группа мужчин и женщин, которая с криками «Смерть! Смерть Прине!» устремилась к площади Сан-Феделе. Переглянувшись, Марио, Арианна и Серпьери поспешили вслед за разъяренной толпой к дому Прины.

Министра успели предупредить о грозящей ему опасности. Он бросился на чердак и стал судорожно рыться в старой рухляди, надеясь отыскать одежду, которая могла бы сойти за сутану.

Когда Марио и его спутники добрались до площади Сан-Феделе, она уже вся была заполнена простолюдинами.

— Смерть Прине! — надрывалась толпа. — Смерть ему! Ломай дверь! Проучим вора!

Под натиском нападающих дверь не выдержала, и погромщики ворвались в дом министра финансов. В толпе пронесся слух, что Прина якобы спрятал у себя колоссальные ценности, приобретенные за счет налогов. Именно эти ценности в первую очередь искали погромщики. Они ломали мебель, переворачивали домашний скарб, вытряхивали книги, сбрасывали с крыши черепицу, заглядывали в водосточные трубы. Их ожидало разочарование — никаких ценностей найти не удавалось.

Отыскали наконец несчастного Ирину, маленького щупленького человечка, одетого во францисканскую рясу, бледного, насмерть перепуганного. Хищные руки схватили его, подняли и поднесли к окну, выходившему на площадь. С министра сорвали одежду, выбросили в оравшую под окном толпу рясу, нижнее белье, а затем и самого Ирину, раздетого донага.

Под оскорбительные выкрики, смех и улюлюканье он упал в самую гущу толпы, ощетинившейся палками, зонтами. Еще живого министра беспощадно били, пинали, потом привязали к лодыжке веревку и поволокли обнаженного под дождем, осыпая грязными ругательствами, на площадь к театру «Ла Скала».

— Неужели ничего нельзя сделать? — в ужасе прошептала Арианна.

Марио сжал ее руку:

— Нет, у нас недостаточно сил, чтобы противостоять такой толпе. Если не сможешь сохранять хладнокровие, тебе лучше отправиться домой. И вы, Серпьери, пожалуйста, не пытайтесь спасти министра. Иначе толпа тут же расправится со всеми нами. Лучше держитесь поближе к Арианне. Понаблюдаем пока, вдруг появится какой-нибудь отряд солдат, тогда можно будет переходить к действиям. Согласны?

Серпьери кивнул и пошел по другую сторону от Арианны, оберегая ее от толчков в толпе. Возле палаццо Марино они остановились. В нескольких метрах от них беснующаяся толпа продолжала глумиться нал истекающим кровью Приной.

А дождь все лил, уже совсем стемнело. В толпе зажглись факелы, и какие-то люди тыкали ими в несчастного министра, скорчившегося на мокрой мостовой. Внезапно в толпе раздался крик:

— Выколем ему глаза!

— Правильно! — поддержал другой голос.

— Тогда он больше не сможет считать наворованные деньги! — отозвался третий.

— Не сумеет даже найти дорогу домой!

В мгновение ока один из погромщиков вырвал Прине глаз и бросил его под ноги распаленной толпе. Раздался дикий вопль. Еще удар, и второй глаз шлепнулся на мостовую. И опять жуткий вопль. Ошеломленные зрители наблюдали за тем, как дождь размывает лужицы крови. Прина оставался лежать на мостовой, он потерял сознание.

— Вырвем ему еще и язык, — предложил женский голос.

— Браво! Прекрасная мысль! Вырвем язык!

— Подождем, пока он придет в себя, — предложил кто-то, — иначе неинтересно!

— Верно!

От толпы отделился какой-то человек в военной форме.

— Что вы делаете, миланцы? — закричал он.

Это оказался генерал Пейери. Ему удалось прорвать круг и протиснуться к Прине. На несколько мгновений толпа замерла в растерянности, но тут же четверо мужчин скрутили генералу руки, швырнули его на землю и принялись пинать ногами. Кто-то в толпе заорал:

— Прикончим и его! Он еще хуже этого пьемонтца!

Генералу связали ноги и подтащили к Прине. В эту минуту возле двух распростертых на земле тел неожиданно появился незнакомец в плаще и шляпе. Действуя быстро и решительно, он приподнял генерала левой рукой, а правой направил острие шпаги к горлу одного из зачинщиков расправы.

— Подойдете ближе — убью! — закричал незнакомец в толпу и вдавил острие шпаги в шею мужчины — А ты пошел прочь от меня, да не дергайся, не то прикончу!

Незнакомец стал выбираться из толпы, волоча за собой генерала. Но ему удалось сделать лишь несколько шагов. Крепкие руки схватили его, скрутили, выхватили шпагу и отшвырнули его прочь от генерала.

— Давайте его сюда, на свет! Посмотрим, что за герой объявился! — завопил кто-то в толпе.

Незнакомца подтащили к Прине, осветили лицо факелом.

— Да это приятель Прины! Вырвем ему язык!

— Нет! Постойте! — закричал кто-то. — Это же Уго Фосколо[84]! Поэт, автор запрещенной трагедии. Отпустим его.

— Ах. вот как! Ну так и убирайся отсюда! Иди пиши свои стишки. И не суйся в чужое дело.

Тем временем Прина пришел в себя и ухватился за плащ Фосколо. Поэт опустился возле него на колени

— Мне очень жаль. — прошептал он, — я ничего не могу для вас сделать, их слишком много.

— Не беспокойтесь, — сумел ответить министр. — Ступайте домой, пусть… я буду их последней жертвой.

Фосколо не успел ничего сказать. Прину и генерала Пейери подняли и отнесли к стене палаццо Марино.

— Вот ваш друг. Дарим его вам. Только убирайтесь отсюда, да побыстрее, пока мы не передумали!

Фосколо, багровый от гнева, взвалил на плечо генерала и понес его к собору.

— Пойдем за ним, — предложил Марио, обращаясь к Арианне и Серпьери.

Когда они свернули в небольшой переулок, Серпьери приблизился к Фосколо.

— Профессор Фосколо, я — Томмазо Серпьери. Разрешите нам помочь вам?

Поэт взглянул на него с недоверием, но уже в следующую минуту смягчился:

— Да, граф Серпьери, я помню вас. Благодарю, но лучше, если я понесу его сам Так мы будем меньше привлекать внимание. А вы будьте осторожны. Надвиньте поглубже свою шляпу. Если вас узнают — убьют. А я справлюсь, не сомневайтесь.

— Удачи вам!

— Вам тоже. Она нам всем очень нужна. Но, похоже, фортуна от нас отвернулась. Придется обойтись без нее.

Серпьери вернулся к Марио и Арианне.

— Поспешим домой, — сказал он. — Нам надо воспользоваться хаосом и покинуть город этой же ночью. Хотите, мои люди сопроводят вас до самой Генуи? Там мы выбросим мундиры в море, и каждый отправится своей дорогой.

— Хорошо, — ответил Марио. — Можно выехать на рассвете.

— Нет, надо двинуться раньше. Не хочу больше видеть, как восходит солнце над этим городом, над нашим позором.

Они молча направились к вилле Венозы. Телохранители следовали за ними на небольшом расстоянии. Дождь все не кончался.

ПЕСНЬ АЛЬБАТРОСОВ

Арианна налила себе кофе. Хорошо здесь, на террасе. Сентябрь стоял мягкий, теплый, грустный. Солнце уже не пекло, как летом. Приятно завтракать на открытом воздухе. Она с любопытством взглянула на небо. Чайки медленно кружили над домом, то и дело издавая громкие крики, едва ли не стоны. Это показалось ей странным.

«Может, мне это только слышится», — подумала она Или печаль легла на сердце от предчувствия, что счастье вот-вот покинет ее? Странное ощущение фатальности преследовало сегодня Арианну. Она перевела взгляд на море, потом взглянула на мужа и сына. Марио потягивал кофе и смотрел на Дарио, забавляясь тем, как малыш хватал пухленькими ручками все, до чего мог дотянуться.

Жизнь чудесна, подумалось ей. Сын растет, Марио любит ее, нет никакой причины тревожиться. Она откинулась на спинку кресла.

Марио отрезал кусочек торта и предложил сыну.

— Ну-ка, попробуй, сокровище мое.

Ребенок сосредоточенно глянул на отца, потом взял торт и поднес ко рту. Откусил и сразу скривился.

— Не нравится? — спросил Марио.

— Щиплет…

— Ну да, там же ликер, — пояснил Марио, обращаясь к Арианне.

— Дети любят нежные сладости, — ответила она. — Наверное, потому что они похожи на молоко.

— А теперь скажи, сынок, куда поедешь сегодня утром?

— На лодке с Филиппо.

— Любишь кататься на лодке?

— Люблю, а еще больше люблю ездить к бабушке.

— Вот как? Почему?

— Потому что там есть коровы, овцы и ослики. И еще там живет мальчик, а у него есть говорящий дрозд.

— Правда? И что же он говорит?

— Он говорит: «Здравствуйте, здравствуйте…»

Малыш забрался к отцу на колени.

— Хорошо, дорогой, поищем дрозда, который говорит «Здравствуйте!», а потом вместе с Филиппо научим его еще говорить «Привет, Дарио!», «Будь здоров, Дарио!». Согласен?

Малыш кивнуз

— Папа, а ты поплаваешь с нами на лодке?

— Нет, дорогой, а должен отлучиться на время. А вы сделайте только один круг и возвращайтесь. Тебе нужно поспать.

— Ты должен уехать?! — вздрогнула Арианна. — Куда? Ты ничего не говорил мне.

— Я решил только вчера вечером, но не сказал тебе, иначе ты не уснула бы. Я получил известие, что матери стало хуже. Там врач, это верно. Однако я должен навестить ее.

— О Боже мой! — воскликнула она. — Будем надеяться, что все обойдется. Но, конечно, поезжай, посмотри, что происходит.

— Вернусь завтра к вечеру. Если увижу, что ей и в самом деле хуже, я вернусь за тобой и мы поедем в Торре ди Милето все вместе. Я подумал, что ты не захочешь оставить ребенка даже на два дня.

Арианна посмотрела на сына. Только позавчера у него спала температура. Марио прав, она не может оставить сынишку. Можно было бы, наверное, доверить его Марте. Однако ей не хотелось покидать его. Она с нежностью посмотрела на мальчика — такой прелестный малыш с белокурыми локонами и немного бледным личиком.

— Ты прав, я не в силах оставить его. И с собой тоже не могу взять. Ведь он еще слаб. Так поезжай, не беспокойся. И обними за нас маму.

Когда она произнесла эти слова, ее внезапно охватило странное беспокойство. Она хотела было тут же взмолиться: «Нет, прошу тебя, не оставляй меня одну!» И все же промолчала. Нельзя, подумала она, его мать больна, она зовет Марио. И у нее, Арианны, не повернется язык отказать в просьбе больного, быть может, умирающего человека. К тому же она не хотела еще больше волновать Марио. Он и так встревожен из-за болезни матери, хотя и старается не терять самообладания.

Она отпила глоток кофе и посмотрела на море. Лодка, на которой должен был отплыть Марио, приближалась к причалу, расположенному у подножия террасы. Наверное, она могла бы еще сказать ему: «Я передумала, хочу поехать с тобой. А сына оставлю с Мартой». Но тут же устыдилась такой мысли. Какой же она будет матерью, если бросит ребенка, еще не оправившегося от болезни, ради того, чтобы не разлучаться с мужем ни на один день? Нет, она не может так поступить. И что подумает Марио? Если она скажет «Еду с тобой», он оценит ее как влюбленную женщину, но осудит как мать.

Нет, не может она сказать, что поедет с ним. И все же беспокойство ее росло. Она старалась  подавить его, но почувствовала предательскую дрожь в ногах, и эту дрожь не удавалось унять усилием воли. Да что за нелепое беспокойство! Она не должна ему поддаваться!

Арианна поудобнее уселась а кресле. Может быть, такую раздвоенность испытывают все жены, если им приходится впервые расставаться с уезжающим мужем. Женское сердце разрывают два противоречивых чувства — любовь к мужу и любовь к малышу. Они борются, возможно, так же, как и она, скрывая слезы и все же остаются дома с ребенком, ожидая возвращения мужа.

Наверное, она просто сумасшедшая. Другие женщины мудрее, спокойнее, не переживают так драматично, когда мужья уезжают. Ведь потом мужчины возвращаются.

Она посмотрела на Марту, которая вышла на террасу и с улыбкой обратилась к мальчику:

— Иди, сокровище мое, иди но мне. Пойдем погуляем с Филиппо.

Ребенок обрадовался и потянулся к ней. Марта унесла малыша.

— Дорогая, что с тобой? — забеспокоился Марио, ласково коснувшись ее щеки, влажной от слез, которые она смахивала украдкой.

— Ничего, любовь моя, ничего, — ответила она, прижимая к лицу руку мужа.

— Тебе грустно, что я уезжаю? Не привыкла, чтобы я ездил один, и это тебя беспокоит? Ну хочешь, поедем вместе? Мальчик вполне может остаться с Мартой.

— Нет, он едва поправился после болезни. Поеду с тобой — буду беспокоиться о нем. Лучше я останусь. Ведь ты завтра вернешься?

— Конечно, вернусь. Еще до заката буду здесь, обещаю. А если не смогу оставить мать, то завтра же пришлю за тобой Анджело. Так или иначе, мы снова будем вместе.

— Сокровище мое, не беспокойся обо мне.

— Ты какая-то странная сегодня. Я еще никогда не видел тебя такой.

— Разве? Нет, я такая же, как обычно, только люблю тебя сегодня немножко больше, — она поднялась из-за стола. — Провожу тебя к лодке, — поспешно добавила она и прильнула к Марио.

На середине лестницы, ведущей к причалу, Марио предложил:

— Возвращайся наверх, родная. Помашешь мне с террасы, — он поцеловал ее в губы. — Завтра вернусь, любовь моя. Не тревожься, прошу тебя.

— Я не тревожусь. Видишь, улыбаюсь. До завтра.

И Арианна стала подниматься по лестнице, направляясь к дому. Марио с нежностью смотрел ей вслед. Вдруг она обернулась и бегом бросилась к нему. Он раскрыл объятия, она упала ему на грудь и крепко прижалась к мужу, вся дрожа.

— Любовь моя, что случилось? — спросил он, целуя ее волосы.

— Мне захотелось еще раз обнять тебя и сказать, что очень люблю, — ответила она глухим голосом, пряча лицо у него на груди. — И завтра буду ожидать тебя здесь.

Она выскользнула из его объятий и быстро, не оглядываясь, побежала наверх. Марио, растерянный и смущенный, спустился к лодке. И пока они не отплыли, он все смотрел на террасу, надеясь увидеть Арианну. Ему уже недоставало ее. В следующий раз не оставлю ее одну дома, подумал он. Они оба слишком страдают, когда разлучаются. Наверное, виной всему воспоминания о прошлом, это они так тревожат.

Арианна наконец вышла на террасу и в ответ на его приветственное движение подняла руку вверх, но рука ее будто застыла в воздухе. Такой жест больше походит на прощание, чем на приветствие, мелькнуло в голове Марио. Ему тоже вдруг захотелось броситься к Арианне и еще раз обнять ее. Но он не шелохнулся и долго не отводил глаз от ее фигуры, которая, по мере того как лодка удалялась от берега, становилась все меньше и меньше, пока не скрылась из виду.

* * *

Скрестив руки на груди, Арианна ходила взад и вперед по своей спальне. Теперь она могла дать волю слезам. Могла шептать: «Не оставляй меня одну, возьми с собой, любовь моя… Мне страшно!» Теперь могла обратиться к Господу с горячей молитвой: внести покой в ее душу, вернуть ей утраченное спокойствие, помочь забыть прошлое, оставившее след в ее душе…

Только Господь в силах защитить Марио и вернуть в ее объятия. Только Господь может отогнать эту неистребимую тревогу, что охватила ее. Странное, необъяснимое предчувствие подсказывало ей, что она никогда больше не увидит Марио. Она в последний раз виделась с ним и обнимала его — стучала в висках неотвязная мысль, Однако Господь в своем бесконечном благоволении способен развеять ее тревогу, от которой так сжималось сердце.

Ей бы сейчас побежать по острову, распугав чаек, ей бы закричать во всю мочь, так, как плачут альбатросы!

Один лишь Бог мог стереть из памяти страшный след прошлого, воспоминание о той трагической ночи, когда убили Джулио. Один лишь Бог в силах помешать прошлому повториться и снова вырвать ее из объятий мужа. Она уже пережила такое однажды. На второй раз у нее не хватит сил. Она не может допустить, чтобы у нее отняли Марио, ведь в нем вся ее жизнь.

Ничто не повторяется, подумала она, глядя в зеркало. И все же ощущение, будто у нее вот-вот отнимут самое ценное, что составляет смысл ее жизни, не давало ей покоя. Она понимала: к дому приближается смерть. Она будто чувствовала ее прикосновение и пронизывающий могильный холод.

Огради Марио, Господи! Что Тебе стоит отогнать от него костлявую?

Неожиданно Арианна остановилась посреди комнаты, вытирая глаза. Она не должна плакать. Слезы — плохая примета. Осушив глаза, Арианна скользнула в постель. Она продолжала молча молиться.

— Дорогая, что ты тут делаешь одна? Тебе плохо? — спросила ее вошедшая Марта.

— Нет, ничего, все в порядке, — ответила она, пытаясь улыбнуться.

Марта села рядом:

— Ну уж меня-то ты не обманешь. Скажи мне, что так тревожит тебя?

— А это так заметно? Боюсь, я огорчила Марио своим поведением. Но я ничего не смогла с собой поделать, я едва не разревелась, когда он сообщил, что уезжает.

— Понимаю, тебя смущает прошлое… Но сейчас у тебя нет никаких оснований для тревоги. Вы с Марио счастливы, у вас чудный ребенок, больше ничто не мешает вашему счастью, даже маркиза любит тебя. Зачем же терзать себя?

— Не знаю. Марта. Может, это сон так сильно подействовал на меня. Сегодня ночью мне опять приснилось, что я лежу на том плоском камне и летаю среди альбатросов. К чему бы это? — Арианна бросилась ей на шею и крепко обняла.

— Но это же только сон, — утешая, погладила ее по голове Марта.

— Но почему он повторяется, почему? — не унималась Арианна.

— Просто в тебе еще живо прежнее чувство страха, от которого ты не можешь избавиться. Но поверь мне, время лечит любые раны. Хочешь, пойдем прогуляемся? Тебе станет лучше.

— Нет, пусть лучше Фаустина принесет мне книгу.

— Какую же?

— Библию, да-да, пожалуйста, Библию.

— Да что за выбор?.. Хочешь, чтобы еще тоскливее стало?

— Нет, — задумчиво ответила Арианна. — Это трудное чтение, и голова будет по-настоящему занята.

Когда служанка принесла Библию, она осведомилась, нужно ли еще что-нибудь Арианне.

— Приготовь рубашку, туфли… словом, всю одежду мужа и принеси сюда.

Изумленная Фаустина отправилась за вещами Марио.

«Прочту много-много страниц, — решила Арианна, оставшись одна. — По странице за каждый год моей любви. Нет, прочту по меньшей мере сто страниц. Не засну и не выйду из комнаты, пока не закончу».

Через несколько часов Марта вновь зашла к Арианне с предложением сделать небольшой перерыв, пройтись по воздуху или поесть.

— Нет, никуда не выйду, пока не прочту сто страниц.

— Да ты с ума сошла! — рассердилась Марта.

Арианна только рассмеялась. Марта права, подумала она, прохаживаясь по комнате. В зеркале она увидела свое отражение. Взъерошенные волосы рассыпались по плечам, по лицу, падали на глаза. «Марта права, — повторяла она. — Я сошла с ума, если целый целый день сижу одна в комнате и читаю о кровавых событиях, о беспощадных людях… И все это так ужасно, что в голове уже полная мешанина».

Наверное, она и впрямь помешалась. Или, быть может, страдание для нее — естественное состояние, а счастье — всего лишь краткий миг передышки, временное притупление боли?

Она снова села на постель, оперевшись на подушку в изголовье. Ну о чем, о чем она так тревожится? Разве можно сравнить ее тоску и тревогу с теми чувствами, которые испытывают тысячи женщин, проводивших своих мужей, сыновей или братьев на войну? А на что жалуется она, Арианна? Плачет, молит, кричит, хватается за голову как сумасшедшая только потому, что Марио впервые отлучился из дома, только потому, что нет рядом его ласковых рук и нежного тепла его объятий, что не ощущает его запаха, тепла его губ, не слышит его голоса, не видит, как он смотрит на нее, не чувствует, как он обладает ею…

Нет, она определенно сошла с ума! Даже в детстве она вела себя разумнее. Если становилось страшно или почему-то тревожно, она тут же ложилась спать. Наверное, и сейчас нужно уснуть, чтобы быстрее прошла ночь, лечь рядом с Мартой, уткнуться в ее плечо и отогнать все призраки, что тревожат ее душу и портят лицо.

Но она почему-то чувствовала, что не должна сейчас спать, ей нужно сторожить свое счастье. Что-то неведомое выбивает ее из волшебного круга спокойствия и радости, что-то подобно волне возносит ее вверх, а потом влечет вниз. И ей не избежать падения. Она может лишь смотреть на камни и быть настороже, чтобы не разбиться о них.

Ну хватит! Арианна Россоманни должна прийти в себя.

Она поднялась с кровати, вернулась к зеркалу и принялась расчесывать волосы. Хорошо бы ванну принять, вдруг решила она и позвонила.

— Ну что? — спросила Марта, остановившись на пороге. — Примирилась ты наконец сама с собой?

— Я примирилась с миром, — со слабой улыбкой ответила Арианна. — Чтобы примириться с самой собой, нужно еще очень много времени. Я хочу принять ванну.

— Да ты представляешь, который час?

— Нет, а что, уже очень поздно?

— Почти светает. Ну ладно, я принесу тебе воды.

Марта вышла, а Арианна в задумчивости продолжала расчесывать волосы, внимательно глядя на себя в зеркало. В нем отражалась часть комнаты и штора на окне, которая еле заметно колыхалась, словно от чьего-то дыхания.

Арианна замерла со щеткой в поднятой руке, наблюдая за движением шторы, как загипнотизированная. Ей показалось, будто там стоит кто-то в лохмотьях и смотрит на нее. Она закрыла глаза и тут же медленно подняла веки. Человек по-прежнему стоял там — молчаливая, пугающая фигура. Выронив щетку, Арианна закрыла лицо руками. Вот уже галлюцинации начинаются, подумала она. Кто бы мог подумать, что отъезд Марио вызовет из небытия забытые призраки? А ведь она была уверена, что годы удач, как камень, замуровали колодец ее страхов. Да, счастье отгоняет страхи, знать их не желает, но ужасы, оказывается, никуда не делись, они таятся в засаде.

Она открыла глаза. Гадкая фигура все еще скрывалась за шторой. Тогда Она повернулась к окну и закричала:

— Ну хватит, наконец! Хватит! Еще раз прошу у тебя прощения, только уйди! Сколько еще будешь преследовать меня?! Возвращайся в преисподнюю, там твое место! Да, я прежде времени лишила тебя жизни, но кто звал тебя в мою страну? Ты мог бы оставаться дома, с женой и друзьями. Уйди, не обвиняй меня, мы виноваты оба. Иди, иди с миром, уже почти рассвело!

Она отвернулась от окна и снова принялась расчесывать волосы, с вызовом глядя в зеркало. Марта принесла два ведра воды:

— Иди, иди скорей купаться. А потом ляжем спать.

Арианна прошла за ней в ванную, быстро разделась и забралась в воду.

— Завтра разбуди меня в полдень. Желаю быть красивой к возвращению Марио. Хочу, чтобы он простил меня за то беспокойство, которое я доставила ему.

— Ну вот, одумалась наконец, слава Богу!

* * *

Маркиза лежала в постели, опираясь на груду подушек, и гладила лежавшую рядом любимую кошку Аполлонию, мурлыкавшую от удовольствия. У кошки были серые глаза и длинная белая шерсть. Ее подарил сын.

— Чтобы составляла вам компанию, — сказал он и, бросив лукавый взгляд, добавил — Великолепный экземпляр, похожий на вас, мама.

— Хочешь сказать, я похожу на кошку, такая я одинокая и себялюбивая? Такой, значит, тебе видится старая мать? Что ж, наверное, ты прав, я стала такой. Но прежде… Раньше ты должен был бы подарить мне пантеру. Вот на кого я походила в прошлом!

Годы промелькнули как один день, подумала Изабелла, глядя на портрет мужа напротив кровати. Но разве они были бесплодными? Минуло более четверти века, как она осталась вдовой. Осталась с маленьким ребенком на руках, теперь Марио мужчина. Со своим зрелым отношением к жизни, с любимой женщиной, которую правильно выбрал, и со своим сыном.

— Знал бы ты, какой чудесный у нас внук! — громко сказала она, глядя на портрет мужа. — Ты бы гордился им, ласкал бы его и баловал, я уверена. Ты и нашего сына баловал. А внука, наверное, каждый день носил бы на руках. В старости становишься мягче, покладистее. Амбиции, самоуверенность уступают место сомнению. Теперь судишь обо всем не по первому впечатлению, не сгоряча. С годами пытаешься взглянуть на ситуацию с разных сторон. И не всегда берешься судить!

Она перевела взгляд с портрета на окно. Да, молодые годы промелькнули быстро, как один день, а на склоне жизни дни тянутся, как годы. Радость дарят одни воспоминания. Где же она впервые увидела Дарио, своего будущего мужа? Ах да, они встретились в саду. Небо голубое, поют птицы. Ей едва исполнилось пятнадцать лет, она дерзкая, своевольная девчонка. «Ты ведешь себя как солдат-новобранец!» — не раз пеняла ей мать, удивлявшаяся ее кипучей энергии. Тогда, в саду, она утешала какого-то малыша, когда Дарио увидел ее. Да, именно так и было.

Мальчишки постарше обидели какого-то карапуза, и она оказалась свидетелем этой сцены. Она бросилась на помощь малышу и решительно прогнала обидчиков. Потом нагнулась к мальчику и хотела остановить кровь, что шла у него из носа, как вдруг почувствовала — на нее кто-то внимательно смотрит. Она вскинула голову и увидела возле дерева молодого человека, наблюдавшего за ней. Он улыбался, и улыбка у него была открытая и нежная. Она вскочила и убежала, едва успев разглядеть красивые губы, орлиный нос, высокий лоб юноши… Словом, на него оглянулась бы любая женщина.

Тогда она впервые увидела Дарио. А через полгода они сыграли свадьбу. «Охотник за приданым!» — предупреждали ее родственники. Да, Россоманни — маркиз, но у него полно долгов! Отец ее угрожал, кричал, но вынужден был смириться. А вскоре полюбил Дарио как сына. И уверял, что его Изабелла и маркиз Россоманни вместе восстановят богатство и могущество древнего рода. А что же она сама? Она видела, что Дарио тщеславен, но честен. Да нет, все это ерунда! Она просто потеряла голову. Ей хотелось оказаться в постели с ним. В первый раз, когда они поцеловались, ей показалось, будто ее губы обожгло огнем. С тех пор она поняла, что необходимо быть осторожной, никому не давать власти над собой. А Дарио… он любил ее. Этим и объяснялась ее власть над мужем.

Она взглянула на дверь. Из коридора доносились смех и приглушенные возгласы.

«Слуги совсем распустились, — подумала она, вставая с кровати. — Все пользуются моей болезнью и отсутствием Марио. Ведь целую жизнь провели тут, могли бы честно выполнять свои обязанности, отвечать за собственную работу теперь, когда я не в силах уследить за ними. Ничего подобного — стоит отпустить вожжи, как сразу же начинают бесцельно шататься по комнатам».

Надо попросить Марио и Арианну переехать жить сюда, в этот дом, ставший эмблемой семьи Россоманни. К тому же она хочет видеть, как растет ее внук. Она ждала его с таким нетерпением!

Маркиза позвонила. Появилась Миранда.

— Помоги-ка побыстрее одеться. Мне надо поговорить с сыном. Где он?

— С бароном Берлинджери в кабинете. Скоро, сказал он, придет приветствовать вас.

— Хорошо, в таком случае поторопимся.

Она села перед зеркалом. Миранда взяла щетку.

— Нет, потом причешешь. Сначала займись лицом. Не хочу пугать своего сына.

— Ну что вы, синьора! Вы совсем неплохо выглядите. Просто немного бледнее обычного. Но вам же нездоровится…

— Я еще не ослепла, Миранда, поэтому не рассказывай мне басни. Вот и вчера ты сказала мне неправду.

— Неправду? Не понимаю!

— Это ты вызвала моего сына, верно?

— Он приехал потому, что ему нужно закончить какие-то расчеты с бароном.

— Моему сыну незачем ехать сюда из-за таких пустяков. Барон сам навещает его на Тремити.

Миранда промолчала. Она отлично знала: не стоит продолжать этот разговор, маркиза рассердится еще больше.

— Ну так что, выходит, ты солгала мне?

— Кто солгал моей замечательной маме?

Вошел Марио. У маркизы сердце словно оборвалось. Теперь она почему-то каждый раз волновалась, когда видела сына. Да, что ни говори, она действительно постарела.

— Ты с Мирандой, — ответила она, подставляя ему щеку.

— Мы с Мирандой? — переспросил Марио, бросая на горничную выразительный взгляд. — Ничего подобного!

— Почему ты приехал один? Почему не взял с собой жену и моего внука?

— Дарио еще не совсем оправился после болезни и путешествие ему не на пользу, Арианна осталась с ним.

— Все равно, мне не нравится, что ты оставляешь свою жену на острове одну, без охраны.

— Но никакой опасности для нее нет, она выросла на зтом острове, знает там каждого жителя, и все ее любят.

— Но я опасаюсь вовсе не местных жителей.

— Там еще есть солдаты, гарнизон.

— Да, знаю. Бурбонский гарнизон. Но разве можно на него положиться? Нет, конечно! Нужно иметь свою охрану, преданную тебе и твоей семье, запомни это.

Марио согласился, что мать права.

— Сейчас вернусь на Тремити и завтра же привезу их сюда. Море спокойное, воспользуюсь погодой.

— И правильно сделаешь. Хочу предупредить: Граффенберг вернулась в Неаполь.

— Боже милостивый! Но откуда вам удается все так быстро узнать, даже теперь, когда вы больны?

— Вернулась Граффенберг, — настойчиво повторила мать.

— Ну так что? Она вам больше не нравится? А когда-то души в ней не чаяли.

— Твоя ирония неуместна. Побереги свою жену и сына. Я хочу, чтобы они переехали сюда, в мой дом. Тут надежное место.

— Но почему вас беспокоит Граффенберг? — поинтересовался Марио.

Он тоже вдруг встревожился, понял, как легкомысленно было оставлять жену одну на Тремити. Граффенберг не сдалась. Теперь обстоятельства складывались в ее пользу. Она вернулась ко двору и горит желанием отомстить.

— Потому что она ранена, — ответила мать. — Есть такой тип женщин: если их ранить, они превращаются в волчиц. И Граффенберг сейчас — волчица; Она не успокоится, пока не вонзит клыки в подходящую жертву.

— Прибыл монсиньор Дзола, — доложил вошедший слуга. Марио подумал, что Джузеппе постарел, но по-прежнему остается верным маркизе.

— Ну что, ты закончила прическу? — обратилась маркиза к Миранде. Та кивнула. — Тогда, Джузеппе, пригласи монсиньора в гостиную, а ты, Марио, проводи меня.

Падре Арнальдо поцеловал маркизе руку.

— Вот уж подарок, какого я никак не ожидала от вас, монсиньор Дзола, — сказала маркиза, улыбаясь.

— Значит, вы плохо знаете меня, дорогая маркиза. Мне удалось удивить вас, и я очень рад этому.

— Подарок, в сущности, вы сделали и себе, если не ошибаюсь?

— Вот теперь узнаю вас. Это верно, подарок я сделал и себе. Рад случаю снова приехать сюда, обнять малыша и наших детей. Как поживаешь, Марио? Как Арианна и малыш? Они здесь? Могу порадоваться им?

— Чуть позже, падре. Арианна с сыном осталась на Тремити. Мы отправимся туда после обеда. Поедете со мной?

— Конечно, поеду. Жду не дождусь возможности повидать ее.

— Ладно, Марио, довольно об этом. Оставь меня с монсиньором Дзолой. Нам надо поговорить.

— Так как же вы себя чувствуете, маркиза? — спросил падре Арнальдо, усаживаясь напротив нее. — Как ваше здоровье? Я очень встревожился.

— Я вовсе не намерена умирать, сейчас во всяком случае. Хочу еще немного порадоваться своему внуку. Дети — подходящая компания в столь преклонном возрасте.

— Вам хочется пожаловаться, маркиза. Это не в вашем характере.

— Нет, монсиньор, я никогда не жалуюсь. Но когда заболеваешь, люди начинают обращаться с тобой как с ребенком, говорят неправду, улыбаются, во всем соглашаются, лучше тебя знают, что тебе на пользу, а что нет. Пользуются твоей слабостью, становятся тиранами, и ты вынужден подчиниться, ты зависишь от их тирании.

— Не могу поверить, маркиза. Не думаю, что может найтись человек, способный повелевать вами.

— Ну есть ведь разные способы заставить повиноваться. А что делают мои слуги» например? Я кричу больше чем когда-либо, а они? Они говорят «да», улыбаются, «конечно, маркиза», «как прикажете, маркиза», а потом поступают, как хотят. Вот вам и тирания. Сказали бы «нет», «не согласны», я могла бы, по крайней мере, метать громы и молнии. Эх, дорогой монсиньор, старость похожа на город без крепостных стен.

— Что ж, приходится смириться. Старость никого не минует, к несчастью.

— Ладно, поговорим о другом. Отпустите мне грехи, монсиньор. Мне не в чем исповедоваться перед вами, вы все знаете обо мне. Надеюсь, хоть за что-то вы простили меня, хотя бы за какую-то малость.

— Не по-христиански, маркиза, прощать малыми дозами. Прощение нужно даровать единожды и во всех грехах. Или в нем отказывают, или даруют сполна.

— Вы не ответили мне.

— Маркиза, я священник. Как я могу отказать вам в прощении?

— Но меня интересует именно ваше, человеческое прощение. Я получила его? Могу я спокойно умереть?

— Да как же иначе? Я не мог не простить вас и должен был отпустить грехи и себе, потому что был виноват в равной степени с вами. Вы приняли Арианну в сердце свое, и я просил прощения у Господа за нас обоих.

Ох и трудный человек этот падре Арнальдо, подумалось маркизе. Он никогда не отвечал на ее вопросы прямо, ни на пядь не впускал ее к себе в душу. Выходит, не допусти она Арианну в свое сердце, он и на могилу к ней явился бы с назиданием. Но придется признать: он прав.

— Теперь, когда наши дети счастливы, живут вместе, — продолжила маркиза, — я чувствую себя в мире со всеми. К тому же Арианна и мой сын подарили мне прекрасного внука.

— И в конце концов доказали, что правы были они. Они следовали зову сердца, а мы — холодному расчету.

— Но у нас есть оправдание, — сказала маркиза, поднимаясь. — Мы действовали в духе своего времени, мы совершали добрые дела, но также строили гильотины, были такими же слепыми сеятелями смерти, как наши отцы, хоть и гордились светом разума. А теперь, как видно, все изменилось. Дайте мне вашу руку, монсиньор. Все изменилось, говорю я, теперь в моде чувства, люди охотнее прислушиваются к голосу сердца, как справедливо говорите вы. Словом, надеюсь, мы чему-то научились на наших ошибках.

Они подошли к окну, выходившему на море. Маркиза устремила взгляд в его безбрежную даль и, помолчав немного, произнесла:

— Надо бы устроить праздник на море. Сегодня такой чудный день! Я люблю жизнь, так люблю, что хотела бы жить вечно.

* * *

В спальню к Арианне Марта вошла около двух часов дня.

— Просыпайся, соня! — раздвинув шторы. Марта подошла к постели и откинула одеяло. — Ну-ну, открывай глаза. Сегодня чудесный день!

Арианна приподнялась на локте.

— Который час? — спросила она сонным голосом.

— Почти два часа.

— Да что ты!.. Надо привести себя в порядок. Марио может вернуться с минуты на минуту. Почему не разбудила меня раньше?

— Не волнуйся, времени хватит. Раньше вечера он не вернется.

Фаустина принесла на подносе завтрак.

— Добрый день, синьора. Хорошо спали?

— Хорошо, Фаустина, спасибо. Где мой сын?

— Он с моим мужем. Видели бы, как Дарио его забавляет.

— Приведи его сюда, пожалуйста. Хочу приласкать немного мое сокровище. Мне приснился сон, — поделилась она с Мартой, присевшей на край кровати.

— Опять? Надеюсь, не тот же самый?

— Нет, другой. Стою у реки и смотрю на противоположный берег. Мне нужно попасть туда. Точно знаю, что нужно. Не понимаю только зачем. Я спокойна. Через реку ведут два моста. Один каменный, полуразрушенный, а другой — плетенный из канатов и ветвей. Я рассматриваю их, но оба не нравятся. По мосту я, конечно, быстрее перебралась бы на ту сторону, но ни один из них не внушает доверия. Нет, решаю я, лучше потрачу больше времени и сил и пойду вброд.

— Вброд? — удивилась Марта. — Ты хочешь сказать — вплавь?

— Нет, именно как сказала. Вброд. И уже двинулась было к воде, но проснулась. Мне не дает покоя этот сон. Одного не могу понять — зачем мне понадобилось перейти на ту сторону? Мне не хочется изменять свою жизнь. Ничего больше не хочу менять в ней. Я и так счастлива.

— И в самом деле ни к чему. Но ведь все происходило только во сне. Забудь о нем и подкрепись.

— Я выпью лишь кофе с хлебом. А потом займусь собой, хочу быть готова к встрече с Марио.

Ближе к вечеру нарядно одетая и причесанная Арианна смотрела на море, опираясь на балюстраду террасы. Воздух чистый, прозрачный, море темно-синее, спокойное, шорох прибоя едва доносился снизу. На горизонте не видно ни одного судна. Она взглянула на невысокую гору Гаргано, поднимающуюся вдали над водой, и улыбнулась, вспомнив разные фантазии, которые придумывала в детстве про эту гору. Конечно, тетушки Антониетта разжигала ее воображение, но все равно гора Гаргано, далекая и молчаливая, завораживала ее. Так ни разу и не удалось побывать там, повидать ее вблизи, эту старую медведицу, подумала она. Не довелось, однако теперь гора больше не пугает ее. Не нужны ей и предсказания. Ее любимый сошел с другой горы, и он так прекрасен.

Она перевела взгляд на море — гладкое как зеркало. Пусть возвращается скорее, любовь ее, а не то она опять перестанет улыбаться и встретит его слезами, когда он появится на пороге их дома. Комок подступил к горлу. Нет, подумала она, не надо плакать. Глупо, да и слезы портят макияж. Фаустина так постаралась, чтобы не осталось и следа от тревожной ночи.

Она повернулась и быстро вошла в дом.

— Марта! Дженнаро! Где вы?

— Что, Марио приехал? — спросила Марта, появляясь в дверях.

— Нет, еще нет. Скажи Дженнаро — пусть приготовит двуколку, поедем покатаемся, сделаем круг по острову и спустимся в порт, там будем ждать Марио. Приведи Дарио, возьмем с собой.

Арианна села в двуколку.

— Дай-ка мне сына и возьми поводья.

Дженнаро задумчиво посмотрел на нее:

— Синьора, может, лучше и мне поехать с вами?

— Нет, не нужно, напротив, дай-ка мне еще одну лошадь, потому что если мальчик устанет, Марта отвезет его домой, а я верхом поеду в порт.

— Но зачем брать еще одну лошадь? — возразила Марта. — Если Дарио расплачется, отвезем его домой, а потом отправишься встречать Марио.

— Нет, лучше не оставляй его. Ну что с тобой? Неужели ты тоже тревожишься? Но ведь не первый же раз я сажусь верхом на лошадь.

— Нет, это я так…

— Поехали!

Лошадь шла медленным шагом. Погода стояла хорошая, теплая. Арианна спокойно посматривала по сторонам.

— В любую погоду люблю наш остров, — неожиданно произнесла она.

— Я тоже. Однако летом он чудеснее. А осенью наводит тоску. Предпочитаю Торре ди Милето и осенью, и зимой.

— Ты хочешь сказать, что надо укладывать вещи?

— Да, мне кажется, следовало бы. Маркиза больна, лучше собраться всем вместе. Уехали бы вы раньше, не пришлось бы тебе переживать этой ночью. И ты могла бы всегда быть рядом с мужем, не так ли?

— Ладно, скажу Марио, что надо вернуться на материк.

— И для Марио это лучше, — продолжала Марта. — Там ему легче вести дела…

— А теперь объясни мне, что тебя так беспокоит? Становишься такой ворчуньей, когда нервничаешь.

— Может, просто старею, — пошутила Марта.

— Нет, не то. Объясни, в чем дело?

— Меня очень напугало то, как ты вела себя ночью. Мы с тобой пережили немало горестей, но еще никогда ты не была так взволнована. Даже в самые трудные моменты у тебя всегда хватало сил посмеяться над бедой.

— Все это давно прошло. — вздохнула Арианна и, склонившись к ней, поцеловала в щеку. — Прости меня.

Она взглянула на Марту, та не шелохнулась. Опустив поводья на колени, она задумчиво смотрела вдаль. Лицо у нее было печальное.

— Мне кажется, ты что-то скрываешь от меня, — вдруг заговорила она.

— Нет, ничего особенного. Мы с Марио впервые разлучаемся. И мне страшно. Может, потому, что однажды пришлось расстаться с ним так надолго.

— Нет, ты сказала не все, — настаивала Марта.

— Знаешь, ночью я не могла понять, что тревожит меня. А теперь я думаю, это Граффенберг внушает мне страх. Да, она! — воскликнула Арианна и испуганно взглянула на Марту.

— Отчего вдруг? — удивилась Марта.

— Марио случайно встретил ее в Милане, и она угрожала ему.

Они подъехали к Кала дель Спидо.

Мальчик заплакал.

— Что случилось, сокровище мое? Мама везет тебя посмотреть на козочек. Сейчас увидишь свою любимую Девочку. Марта, дай-ка его мне.

Она взяла сына, прижала к груди, покачала, но он рвался из рук и плакал. Тогда она остановила лошадь.

— Отвези его домой, наверное, он проголодался. Не выношу, когда он плачет, ты же знаешь.

— Ну что ты, дети часто плачут по пустякам, выражая так свой протест. Но если хочешь, отвезу его к Фаустнне.

— Да, так будет лучше, — согласилась Арианна, передавая Марте поводья, и, выйдя из двуколки, пересела верхом на другую лошадь. — Отвези его домой, а мне хочется проехаться немного.

— Куда ты поедешь?

— К Скале альбатросов. Попрощаюсь. Ведь завтра мы уедем…

— Но зачем же так далеко? — встревожилась Марта. — Поезжай лучше прямо к причалу…

— Не волнуйся. Прогуляюсь и вернусь, заеду за тобой. Будь готова.

Арианна пришпорила лошадь. Марта проводила ее взглядом, ей почему-то не хотелось возвращаться домой. Между тем малыш уснул, не выпуская пальчик изо рта. Они находились в тени, можно не спешить назад. Марта опять посмотрела в ту сторону, куда уехала Арианна. Сейчас она ясно видела ее. Сначала Арианна двигалась по сосновой роще до середины острова, а потом вдоль поля. Тут она поехала шагом, чтобы поднимать меньше пыли. Дождя не было уже два месяца, и на полях в глубине острова после уборки урожая все было выжжено зноем.

Пожалуй, лучше подождать ее здесь, подумала Марта. И вдруг она услышала конский топот и громкие мужские голоса. Из сосновой рощи, которую только что миновала Арианна, появились пятеро всадников, и это были не местные жители. Они галопом скакали в сторону Марты.

Она растерялась. Что делают эти люди, тут, на острове, и почему мчатся к ней? Марта инстинктивно накрыла подолом платья ребенка, чтобы он походил на мешок, лежащий на коленях. Лошади приближались, и она взяла в руки поводья и хлыст. Подъехав к двуколке, всадники загородили дорогу, и один из них спросил:

— Не скажете ли, добрая женщина, где Арианна?

— На острове нет человека с таким именем, — ответила Марта. — А вы кто такие?

Лица незнакомцев были скрыты прядями волос, их невозможно было рассмотреть.

— Поехали! — приказал голос с сильным немецким акцентом.

«Граффенберг!» — ужаснулась Марта. Это она! Теперь никаких сомнений нет. Она в мужском платье. Только она одна могла назвать молодую маркизу Россоманни просто по имени, так, как обращаются к слугам. А это означало, что она не признавала Арианну женой своего бывшею мужа. Между тем пятеро всадников удалились галопом в том же направлении, куда уехала Арианна.

Марта задрожала, словно в лихорадке, взглянула на мальчика, лежавшего на коленях, на всадников, удалявшихся в туче пыли. Инстинкт подсказывал, что Арианне угрожает опасность, но разум требовал отвезти ребенка домой. Она прижала мальчика к себе и хлестнула лошадь. От тряски Дарио проснулся и заплакал, но Марта не обращала на это внимания. Нужно как можно быстрее добраться до дома, позвать на помощь, поехать за Арианной. Быстрее, как можно быстрее!

Фаустина и Дженнаро стояли в дверях.

— Возьми мальчика! — крикнула Марта. — Отнеси в дом и запрись! Никого не впускай! А ты, Дженнаро, поедешь со мной. Быстрее!

Слуга догадался: случилось что-то страшное. Он быстро передал малыша жене и уже на ходу вскочил в двуколку. Марта хлестала лошадь изо всех сил, какие только у нее были.

— Куда? — спросил Дженнаро, выхватывая у нее поводья.

— К Скале альбатросов! — крикнула Марта.

Двуколка, грохоча, подпрыгивала на неровной дороге.

— Держитесь крепче! — крикнул Дженнаро. — Дайте мне хлыст! Держитесь!

Марта в отчаянии уцепилась за сиденье, глядя вперед. Вот они уже в сосновой роще. Еще немного, и они примчатся к ней, Арианне, думала она. Пусть она, дорогая, покружит подольше, поводит их за собой… Наконец они выехали на дорогу, ведущую к Скале альбатросов. И Марта увидела всадников. Они окружили Арианну и бешено хлестали ее лошадь. Та громко ржала, крутилась на месте, вставала на дыбы. Арианна, вцепившись в седло, громко кричала. Но всадники подступали все ближе, все больше оттесняя ее к обрыву. Лошадь упиралась, волчком кружилась на месте, то и дело вскидывая передние ноги, становясь на дыбы. Арианна закричала еще громче. Тут всадники разомкнули круг, и лошадь Арианны, вырвавшись из него, как безумная понеслась к отвесной скале и взлетела на ее вершину.

Дженнаро соскочил с двуколки и бросился к обрыву. Марта словно окаменела. Она видела, что всадники направляются теперь в ее сторону и остановились неподалеку. Их лошади зло били землю копытами. Дженнаро добежал до обрыва и уцепившись за сосну, растущую на самом краю, глянул вниз. Схватился за голову и помчался обратно.

Марта услышала, как один из всадников произнес:

— Свое получила!

Она быстро обернулась в ту сторону. Это была Граффенберг. Немка взглянула на Марту и разразилась злорадным смехом. Повернула лошадь и не спеша удалилась, помахивая хлыстом. Остальные всадники последовали за ней.

Дженнаро вскочил в двуколку. Потрясенный, он схватил поводья и хлыст. На нем лица не было.

— Поехали, позовем на помощь. Нужно скорее кого-то позвать, рыбаков, лодки… — повторял он и хлестал лошадь.

Теперь Марта уже не держалась за сиденье. Ее трясло и бросало во все стороны, ее могло даже выбросить из коляски и переломать ей все кости, но это уже не имело никакого значения. Арианна погибла. Арианна погибла, значит, и для нее все кончено. Арианна знала, предчувствовала, что скоро погибнет, знала об этом еще ночью, думала Марта. А она не услышала ее кринов о помощи!

Она же знала, Арианна знала! Она перешла реку, ее дочь!

А Дженнаро все повторял:

— Она мертва, мертва, лежит на камне. Марта, на камне!

Да, она все знала. Давно знала, Арианна распростерта на камне, лежит, раскинув руки, с лицом, обращенным к небу. Они примчались к дому Дженнаро остановил лошадь, и Марта, шатаясь, спустилась на землю.

— Что нам делать, синьора? — едва сумел выговорить Дженнаро, оставаясь в двуколке.

Фаустина вышла на порог с ребенком на руках. Мальчик плакал. Марта взяла его и, не говоря ни слова, унесла в дом. Фаустина бросилась к мужу, и они понеслись к морю. Марта, прижимая ребенка к груди, вышла на террасу, села, прильнула к мальчику щекой и принялась баюкать его: «Умерла твоя мама, умерла, сыночек мой…» Вскоре, а может быть, и много времени спустя — Марта не помнила этого — она услышала голос Марио:

— Арианна, где ты? Где ты, любовь моя? Я вернулся, где ты?

— Где Арианна? — спросил вошедший на террасу падре Арнальдо.

Марта посмотрела на священника невидящими глазами. Он встревожился, подошел вплотную, взял мальчика на руки:

— Что случилось, Марта? Что произошло? Где Арианна, где она?

— Ее убили, — прошептала она, как бы отвечая себе самой.

Падре Арнальдо глянул в ее безумные глаза и медленно опустился на стул.

— Марта, где Арианна? — крикнул снизу Марио. — В доме нет ее. Куда она делась?

Марта, словно сомнамбула, направилась к маркизу. Он бросился к ней навстречу, подхватил, видя, что она едва держится на ногах, и снова закричал:

— Где Арианна?

— Ее убили, Марио! Ее убили, убили, убили!

— Что ты такое говоришь? Кто? Где? — вскричал Марио, тряся ее за плечи. — Где она? Скажи, где?

— На камне, под Скалой альбатросов…

— Да что ты такое говоришь! Ты, наверное, бредишь! Быть не может…

— Она мертва, мертва, мертва…

— Кто это сделал?

— Граффенберг.

— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! — в отчаянии вскричал Марио и бросился в сосновую рощу, не видя дороги, не понимая, куда бежит.

Малыш надрывался от плача. Падре Арнальдо ласково гладил его по головке, устремив взгляд на Гаргано. Слезы медленно текли по щекам старика.

ЭПИЛОГ

Виргилия закончила свое повествование.

Постепенно, слушая ее рассказ в течение многих дней, я как бы сама стала участницей тех далеких событий. Я настолько слилась с Арианной, что уже не сомневалась, будто все это происходило именно со мной. Вот я на судне возвращаюсь на Тремити. И я же переживаю горе, глубоким отчаянием наполняется мое сердце, когда узнаю, что мать Арианны умерла. Ох, какое волнение наполняет мое сердце, когда бегу на кладбище! И страдаю от невозможности поговорить с матерью. Я плачу, и лицо мое заливают слезы. А потом свадьба, безмерная любовь. Нежное, трепетное чувство, какое я, конечно, не испытывала уже давно, заполняет меня, как и Арианну.

А ужасы войны, страх перед беснующейся толпой и кровь, кровь, кровь… Я была обессилена, слушая, вернее, участвуя во всех событиях, происшедших со мной, то есть с Арианной. А сегодня я переживала страх из-за отъезда Марио и ясно видела пророческий сон про реку, которую нужно перейти. Мне тоже, я твердо знала, нужно было перейти реку, уверена в этом, но о какой реке шла речь?

Когда Виргилия заканчивала рассказ, я увидела, словно при вспышке молнии, себя, лежащую на камне у подножия Скалы альбатросов, и вместе с Арианной ощутила какое-то удивительное, неописуемое раздвоение — мне казалось, будто я летаю среди птиц, касающихся меня крыльями, и в то же время вижу тело Арианны, распростертое внизу. Я чувствовала себя невесомой и переживала состояние покоя, почти радости. Как ни странно, летая, я не испытывала никакого страха. Это безграничное ощущение свободного полета оставалось со мной, даже когда Виргилия умолкла.

Я открыла глаза и посмотрела на Виргилию. Она куталась в просторную черно-золотистую шаль. С повязки на голове свисали вдоль щек золотые подвески. А глаза улыбались.

— Вот ты и перешла реку, — тихим голосом заключила она. — Теперь тебе нечего больше бояться, верно?

— Да, — согласилась я, — теперь ничто больше не страшит меня и, думаю, никогда не будет страшить.

ОСТРОВА ТРЕМИТИ

Примечания

1

Kyrie eleison — «Господи помилуй…» (начальные слова одной из частей мессы и Реквиема) (лот.).

2

Диомед — в греческой мифологии царь Фракии, соратник Одиссея. Как один из женихов Елены Прекрасной, сражался под Троей, возглавляя ополчение на 80 кораблях. Имя его того же корня, что и итальянское название альбатроса — diomedeu.

3

Апулия — область на юго-востоке Италии, у Адриатического и Ионического морей, административный центр Бари, в которую входят провинции Бари, Бриндизи, Лечче, Таранто, Фоджа.

4

Жизнь драгоценна (лат.).

5

В переводе — отец, обращение к духовному лицу.

6

Суеверный жест, который итальянцы делают для того, чтобы желание непременно сбылось.

7

Санкюлоты (фр. sans-culoltes, от sans — без и calotte — короткие штаны). Первоначально аристократы презрительно называли так бедняков, носивших длинные брюки из грубой материи (в отличие от дворян и буржуа, носивших короткие штаны с шелковыми чулками); в дальнейшем термин санкюлоты становится названием патриота, революционера.

8

В засушливых районах Италии, особенно на юге, жители собирали драгоценную дождевую воду в большие ёмкости — цистерны, высекая их в массивных каменных глыбах.

9

Даути — название обширного маркизата на юго-востоке Адриатического побережья.

10

Высшее духовное лицо (архиепископ, епископ, настоятель монастыря) я католической и англиканской церквах.

11

Андреа Аппиани (1754–1817) — выдающийся итальянский художник, прозванный современниками «живописцем граций».

12

Вольтер, Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778) — французский писатель и философ-просветитель. Деятельность Вольтера была связана с борьбой против религиозной нетерпимости и мракобесия, с критикой феодально-абсолютистской системы.

13

Независимо от сословия итальянцы традиционно отдыхают или спят в послеобеденное, самое жаркое время дня.

14

Усеченное от слова frate, что означает брат, употребляется перед именами монахов и как обращение к ним.

15

Фердинанд IV, третий сын испанского короля Карла III, вступил на неаполитанский престол в 1759 году. Управление государством он передоверил супруге Марии Каролине. Управлять королевством стала энергичная супруга Фердинанда, дочь австрийской императрицы Марии Терезии и сестра французской королевы Марии Антуанетты. Из ненависти к революции она в 1793 году примкнула к антифранцузской коалиции. Войска французов вступили в Неаполь, что повлекло за собой бегство Фердинанда в Палермо и провозглашение Партенопейской республики (1799). Неаполитанские провинции восстали, требуя возвращения Фердинанда. Неаполь был взят роялистами. В 1801 году, после поражения второй коалиции, Фердинанд вынужден был впустить французские войска на территорию королевства и воспрепятствовать иностранной интервенции. Когда силы союзников высадились в Неаполе, Наполеон издал указ о свержении Бурбонов, и Фердинанд вновь вынужден был бежать на Сицилию. В 1812 году по настоянию Англии он передал корону Сицилии своему сыну Франциску. Венский конгресс восстановил его права. В 1815 году Фердинанд соединил владения по ту и другую сторону пролива в Королевство обеих Сицилии и стал царствовать под именем Фердинанда I.

16

Музыкальный термин, обозначающий перерыв, паузу, антракт; самостоятельный оркестровый номер в опере.

17

Джон Фрэнсис Эктон (1736-18)1) — первый министр неаполитанского короля Фердинанда IV. Пользуясь расположением королевы Марии Каролины, деспотически управлял страной, свергнут в 1806 г. после изгнания Бурбонов.

18

Вильям Гамильтон (1730–1803) — с 1764 года посол Англии в Неаполе. Его жена Эмма прославилась необыкновенной красотой и выдающимся актерским талантом. Будучи представлена к неаполитанскому двору, приобрела доверие королевы Марии Каролины, которое использовала в интересах Великобритании Впоследствии любовница адмирала Нельсона.

19

Имя означает сторож, хранитель.

20

Фут - 30,5 сантиметра.

21

Дюйм — примерно 2,5 сантиметра.

22

Фабрицио Руффо (1744–1827) — потомок герцогского рода Баранелло, государственный деятель Неаполитанского королевства в годы революции. В 1794 году папа римский пожаловал ему за государственные заслуги звание кардинала, хотя священником Руффо никогда не был.

23

Иосиф II боролся с влиянием папства, жестко ограничив его власть границами папских владений. Кроме того, он закрыл свыше 700 монастырей, сократил число монахов и монахинь с 65 000 до 27 000 и частично изъял церковные землевладения и передал их гражданскому обществу.

24

Шарль-Морис Талейран (1754–1838) — выдающийся дипломат, министр иностранных дел Франции при Директории, в период Консульства и империи Наполеона I, а также при Людовике XVIII. Мастер тонкой дипломатической интриги, беспринципный политик.

25

Имеется в виду переворот 9 термидора (27 июля), который ликвидировал диктатуру Робеспьера. В течение нескольких последующих после его казни дней были гильотинированы 87 членов Коммуны.

26

Игнатий Лойола (1491–1556), мелкий испанский дворянин, в 1534 гаду основал католический монашеский орден иезуитов.

27

Платон (428 или 427 до н. э, — 348 или 347 до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист.

28

Лангобарды (ломбарды) (лат. longobardi — «длиннобородые») — древнегерманское племя. Именно от лангобардов исходит современное название североитальянской области Ломбардия, где они поселились в 568 году, после своего вторжения в Италию.

29

Лиутпраид (712–744) — король лангобардов, в 728 году завоевал Равенну и Романью.

30

Фиаско — традиционный для Италии тип оплетенной сеном бутылки.

31

Гвидо Рени (1575–1642) — итальянский живописец, представитель болонской школы.

32

Паоло Веронезе (1528–1588) — итальянский живописец Возрождения, представитель венецианской школы, писал праздничные, светские по духу картины, панно, росписи.

33

Сальватор Роза (1615–1673), итальянский живописец, гравер, поэт и музыкант, один из самых необычных художников Италии XVII века. Писал пейзажи, портреты и аллегории, сцены колдовства.

34

Мария Терезия (1717–1780), дочь императора Карла VI, императрица Священной Римской империи, королева Венгрии и Богемии и эрцгерцогиня Австрийская, вступила на престол в 1740 году. Из четырех сыновей два были императорами, из шести дочерей Мария Антуанетта сделалась королевой Франции, а Мария Каролина — королевой Сицилии.

35

Леопольд II (1747–1792), император Священной Римской империи, третий сын императора Франца I и Марии Терезии, после смерти своего отца наследовал в 1765 году Тоскану, в 1790 году занял трон после смерти своего брата императора Иосифа II.

36

Область в северной Италии с административным центром в Милане, разделена на провинции Бергамо, Брешия, Варезе, Комо, Кремона, Мантуя, Милан, Павия. Сондрио.

37

Жан-Жак Руссо (1712–1778) — французский писатель и философ. В сочинении «Об общественном договоре» (1762) обосновал право народа на свержение абсолютизма.

38

Луи Сен-Жюст (1767–1794) — в период якобинской диктатуры член Комитета общественного спасения во Франции, сторонник М. Робеспьера. Казнен термидорианцами.

39

Жорж Кутон (1755–1794) — один из руководителей якобинцев во Франции, член Комитета общественного спасения, участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Лионе. Казнен вместе с М. Робеспьером.

40

Жан Ламбер Тальен (1767–1820) — якобинец, член французского Конвента с 1792 года, руководил подавлением движения жирондистов в Бордо, впоследствии один из руководителей термидорианского переворота в 1794 году.

41

Поль Баррас (1755–1829) — один из организаторов термидорианского переворота в 1794 году во Франции. Беспринципный политик. Позднее содействовал приходу к власти Наполеона Бонапарта.

42

Тереза Тальен (1770–1835) — маркиза де Кабаррус. Была горячей поклонницей революционных идей. Стала любовницей Ж. Л. Тальена. Когда она была арестована, желание спасти её побудило Тальена активно участвовать в перевороте 9 термидора. После низвержения Робеспьера Тереза, ставшая женой Тальена, получила прозвище Богоматерь Термидора; в её салоне обычно собирались термидорианцы.

43

Франческо Мельци д’Эрил (1753–1816) — герцог, итальянский государственный деятель. После создания Цизальпинской республики был ее представителем на Раштатском конгрессе и в 1800 году примкнул к Наполеону. В 1802-м стал вице-президентом Итальянской республики, в 1805-м после создания Итальянского королевства назначен канцлером и хранителем печати, в 1809-м — президентом Совета министров.

44

Пьетро Верри (1728–1797) — итальянский просветитель. В 1760–1780 годах содействовал антифеодальным реформам в Ломбардии.

45

Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ. Государство, которое Гоббс уподобляет мифическому библейскому чудовищу Левиафану, — результат договора между людьми, положившего конец естественному состоянию «войны всех против всех».

46

В то время итальянское общество разделилось на две части — сторонников французского правления и приверженцев австрийского императора. Словесные баталии между ними со временем переросли в боевые действия.

47

Чёзаре Беккария (1738–1794) — выдающийся итальянский просветитель, юрист, публицист. Его знаменитое сочинение «О преступлении и наказании» сыграло значительную роль в истории развития европейского уголовного законодательства.

48

Город на северо-востоке Италии.

49

С итальянского: жар, пыл, горячность.

50

С итальянского: милая, приятная, деликатная.

51

Китовый ус — главная деталь корсета, который женщины носили в начале XVIII века, желая выглядеть стройными.

52

Одна из основных католических молитв: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…»(лат.)

53

Феодальное право взимать повинности с крестьян.

54

Наследственное земельное владение в эпоху феодализма, предоставляемое вассалу при условии несения военной службы и выполнения других повинностей или же в награду за какие-либо заслуги.

55

Гораций Нельсон (1758–1805), — английский флотоводец, вице-адмирал, виконт. С 1798 года командовал эскадрой в Средиземном море, одержал ряд побед над французским флотом, в том числе при Абукире (1798), а в 1805-м — над франко-испанским флотом в Трафальгарском сражении, в котором был смертельно ранен.

56

Франческо Караччоло — неаполитанский адмирал, в 1793 году командовал флотом у Тулона, вступил на службу Партенопейской республики и в 1799 году, когда кардинал Руффо завладел Неаполем, был повешен на мачте одного из своих судов.

57

Чернь, сброд (фр).

58

Неаполитанское слово для обозначения бездельника, негодяя, хулигана.

59

Порт во Франции на Средиземном море, в конце XVII — начале XVIII века мощная морская крепость.

60

Под этим знаменем победишь (лот).

61

Резиденция турецкого султана, в переносном смысле турецкое правительство и Османская империя.

62

Второе я (лат.).

63

Квинт Гораций Флакк (65 г. до н. э. — 8 г. до и.э.) — древнеримский поэт.

64

«Здесь я обманщицу-девочку прождал, глупец, до полуночи». {Пер. с лат. М. Дмитриева).

65

Селение в Северной Италии, близ которого 14 июня 1800 года произошло сражение между армией Наполеона Бонапарта и австрийскими войсками. После победы в нем французы заняли Северную Италию.

66

Настойка опия.

67

От латинского слова Laetitia, означающего «радость, счастье, красота».

68

Свобода, равенство, братство (фр.).

69

Гракх Бабеф (1760–1797) — французский революционер. Выступал за имущественное равенство. В 1796 году готовил народное восстание против Директории, но был предан и казнен.

70

Старость сама по себе и есть болезнь (лат.).

71

Сборник молитв.

72

Крестный путь (лат.).

73

Андреа Палладио (1508–1580) — итальянский архитектор, представитель позднего Возрождения. Творчески осмыслил ордерную систему, добивался связи здания с городской и природной средой.

74

Карло Борромео (1538–1584) — архиепископ Милана, племянник папы Пия VI. Жизнь его богата подвигами благочестия, любви и мужества, с особой силой проявившихся во время чумы 1576 года. В 1610 году канонизирован папой Павлом V.

75

Пасынок Наполеона, сын Жозефины от первого брака.

76

Каносса — утес и замок недалеко от города Реджо, в котором папа Григорий VII ожидал отлученного им от церкви императора Генриха IV. Чтобы получить прощение папы, император должен был прийти пешком, в плаще паломника. Ему пришлось несколько дней ждать у входа в замок, потом пасть ниц перед папой. Выражение «отправиться в Каноссу» для итальянцев означает долго и упорно вымаливать прощение.

77

Железной короной Лангобаряского королевства короновалась большая часть германских императоров, с Карла Великого до Карла V.

78

Здесь покоится прах короля Лиутпранда (лат.).

79

Миланский собор второй по величине храм после собора Святого Петра в Ватикане. Строительство его началось в 1387 году и завершилось в конце XIX века.

80

Креолы — потомки первых европейских (испанских и португальских) колонизаторов в странах Латинской Америки. Жозефина Бонапарт родилась на острове Мартиника.

81

Да будет вечно царствовать император! (лат.)

82

Католическое песнопение «Тебя, Боже!» (лот.)

83

Джузеппе Пьермарини — архитектор, по проекту которого построен театр «Ла Скала» в Милане.

84

Уго Фосколо (1778–1827) — выдающийся итальянский писатель и патриот. Его произведения отражают национальное самосознание итальянцев и возмущение против угнетенного положения родины. Властями была запрещена трагедия Фосколо «Тиесте, Аякс».

Content

Альберони Роза Джанетта Скала альбатросов

Роза Джанетта Альберони Скала Альбатросов

ПРОЛОГ

ПЕРВАЯ НОЧЬ

АРИАННА

ИЗАБЕЛЛА РОССОМАННИ

МАРИО

ГРОЗА

ИНТЕРМЕЦЦО

ВТОРАЯ НОЧЬ

СОН АРИАННЫ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МАРКИЗЫ

УНИЖЕНИЕ ПАДРЕ АРНАЛЬДО

ИСКУШЕНИЕ

ИНТРИГИ В ТОРРЕ ДИ МИЛЕТО

ЗАПАДНЯ

ИНТЕРМЕЦЦО

ТРЕТЬЯ НОЧЬ

ТАЙНЫЙ ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

САЛЬВАТОРЕ ИЩЕТ СОКРОВИЩЕ

ФРА ГУАРДИАНО

УРОК НРАВСТВЕННОСТИ

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ АББАТСТВА

ИНТЕРМЕЦЦО

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

ИСПРАВЛЕНИЕ ОШИБОК

ПРОЩЕНИЕ

КАРДИНАЛ РУФФО

ПОРТРЕТ АРИАННЫ

ПРОЩАНИЕ С ТРЕМИТИ

ИНТЕРМЕЦЦО

ПЯТАЯ НОЧЬ

САЛОН ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

ТЕАТРАЛЬНОЕ КАФЕ

НА ОЗЕРЕ ВАРЕЗЕ

РАЗДУМЬЯ АРИАННЫ

О ЧЕМ ГОВОРИЛ ТОММАЗО СЕРПЬЕРИ

БАЛ В «ЛА СКАЛА»

ИНТЕРМЕЦЦО

ШЕСТАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В ПАЛЕРМО

ОСВОБОЖДЕНИЕ НЕАПОЛЯ

ЭЛЕОНОРА

РАЗДУМЬЯ ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

АРСЕНАЛ

ИНТЕРМЕЦЦО

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В БЬЯНДРОННО

ВИЛЛА «ЛЕТИЦИЯ»

ВЫЗОВ АРИАННЫ

У ЗЕРКАЛА

НАПОЛЕОН

ИНТЕРМЕЦЦО

ВОСЬМАЯ НОЧЬ

РАЗОЧАРОВАНИЕ МАРИО

МАТЬ И СЫН

СЕКРЕТ РАСКРЫТ

ЖЕЛЕЗНАЯ КОРОНА

ПОКУШЕНИЕ

ИНТЕРМЕЦЦО

ДЕВЯТАЯ НОЧЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ТРЕМИТИ

ПРОШЛОЕ И ЛЮБОВЬ

ПРАЗДНИК НА МОРЕ

МРАЧНЫЙ РИТУАЛ

ПЕСНЬ АЛЬБАТРОСОВ

ЭПИЛОГ

Примечания