Холли Крейг

Отмель

Роман

Holly Craig

The Shallows

* * *

Настоящее издание выходит с разрешения Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency LLC

Copyright © Holly Craig, 2023

All rights reserved

© М. В. Панягин, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Курту, изменившему всю мою жизнь. А также Милли и Эмме, которые каждый день делают ее ярче

Пролог

Я не представляю, почему он привез нас сюда и откуда знает об этом месте, но давно приучила себя не задавать вопросов.

Лодка подскакивает и с глухим стуком бьется о воду. Купер судорожно хватается за мою ногу, изо рта у него исходит кислый запах желчи: морская болезнь никак не отступает. Я цепляюсь за поручень, помогая сыну удержаться на ногах. Время от времени вытираю Куперу рот салфеткой, заставляя в нее сплюнуть, а затем бросаю салфетку в бурлящую воду и жду, что с минуты на минуту его хрупкое тельце снова начнет сотрясаться в конвульсиях. Я почти воочию вижу, как грудную клетку сына сдавливает неумолимый рвотный спазм, но все равно мне страшно покинуть это суденышко, качающееся из стороны в сторону.

Да, Купера тошнит, а Кики без конца кривляется и дразнит брата, стоит тому изрыгнуть очередную порцию завтрака. Но когда я выйду из лодки, мне придется признать свое поражение. Дети не понимают, чем это для нас обернется. Но я-то знаю. Это будет означать, что назад дороги нет.

В отличие от своей предшественницы, эта лодка не предназначена для выхода в открытое море.

К нам с Купером подползает Кики, и я целую ее в макушку, а в небе, глядя на нас с высоты, проносится чайка, наслаждаясь порывами ветра, что мчат ее вперед. Птица резко поворачивает и пикирует, заглушая своим жутким визгом рев двигателя.

Чарльз пристально вглядывается в океан, ветер сдувает ему челку со лба. Когда-то муж казался мне красивым. В голове проносится воспоминание о том, как он кормит меня свадебным тортом, и мне хочется сплюнуть. Конечно, я столько раз пыталась анализировать детские травмы Чарльза, что по мне самой психиатр плачет. Но правда в том, что даже спустя десять лет совместной жизни я не знаю своего супруга. Да и можно ли по-настоящему знать другого человека?

Мы медленно приближаемся к поросшей деревьями суше, и взгляду открывается чистый, ослепительно-белый пляж. Вверх по склону, возвышаясь над берегом, тянутся тропические пальмы. Вот бы с нами был гид, который рассказал бы побольше о здешних местах и объяснил, что скрывает каждый уголок. Чарльзу давно пора перестать делать вид, будто это какое-то приключение. Дети и так обо всем догадываются, а значит, хватит нести чепуху. Но нет же, он стоит и тупо смотрит перед собой, пока лодка движется дальше, покачиваясь на волнах. Видеть его больше не могу.

За тропическим лесом возвышается скалистый мыс, нагромождение сваленных в кучу валунов. Темные расщелины указывают на проходы между скалами.

Если бы мы были в отпуске – скажем, отправились с детьми на семейный отдых, который я запланировала, пролистав красочные буклеты, – я бы сейчас наслаждалась тропиками: влажная жара и бирюзовое море, неистово сияющее, словно один из моих бриллиантов. Но ни о каких буклетах и речи нет. Мне трудно дышать, живот сводит. Моя соседка убита, а я соучастница. Понятия не имею, куда нас везет мой муж. Поэтому просто стою на палубе и крепко-крепко прижимаю к себе детей, пока там, внизу, волны вновь и вновь настигают лодку и безжалостно хлещут о борт.

Часть первая

Три месяца назад

Остерегайтесь людей, которые уверяют, будто счастливы в браке. Любая жена, называющая своего мужа чудесным, лжет. Будьте бдительны, если в разговоре без конца сыплют словечками вроде «всегда» и «никогда». Вам хотят что-то доказать, доказать самим себе. Именно поэтому я не поверила нашей соседке Ариэлле, когда та заявила, что они с мужем, которого зовут Матео, «никогда» не ссорятся и «всегда» любили друг друга. Тоже мне, святоши.

В первые дни после того, как супруги переехали в новый дом по соседству, я подолгу наблюдала за ними, стоя у окна в спальне. Сад Ариэллы казался мне идеальным, равно как и вся ее жизнь. Солнце причудливыми бликами играло у соседки на коже, пронизывая лучами пышную траву и уютную террасу, которая буквально кричала, маня к себе. Я представляла, как сижу там, болтая ногами, и потягиваю розовое вино из ледяного бокала, закусывая французским сыром и маринованными огурчиками. Представляла, как эта молодая женщина рассказывает мне о своей чудесной бездетной жизни и о муже, целующем ее с такой страстью, словно их роман только начался. Дом, который они купили, пустовал весь год, а сад выглядел голым и заброшенным. Я надеялась, что, обретя соседку, найду и подругу. Их у меня, к слову, всегда было немного, ведь далеко не каждая женщина заслуживает доверия. Но мне очень-очень хотелось, чтобы Ариэлла улыбалась мне, как лучшей подруге.

Работая в саду, новая соседка прикрывала голову широкополой соломенной шляпой. Глядя, как Ариэлла, склонившись над кориандром, старательно приминает и поливает землю, точно мать-природа, я уверилась, что она чрезвычайно гордится своим огородом.

В первый же день, как они с мужем въехали в дом, Ариэлла опустилась на траву и достала саженцы из горшков, после чего принялась расчищать под них место. Тогда я неожиданно для себя тоже заказала несколько растений, решив посадить их вокруг бассейна. Сама не знаю, что на меня нашло.

При первой встрече мы с соседкой помахали друг другу из окон автомобилей, припаркованных на подъездной дорожке, я кратко сказала «привет» и впервые услышала ее имя: Ариэлла. Одно из тех имен, о которых мечтаешь в детстве.

Ариэлла. Она казалась настолько совершенной, что аж глаза слепило. Имя как у принцессы. Гибкая фигура. Изящная манера потягивать ледяную воду.

Но всякий раз, восхищаясь кем-то издалека, не спешишь приглашать его в свой дом, ведь тогда он заметит, насколько твоя жизнь хрупка и несовершенна. Мы не любим, когда нас сравнивают с другими. Лучше не впускать идеальную соседку до тех пор, пока не найдешь в ней какой-то изъян, крошечный недостаток, который уравняет положение. Только после этого можно с чистой совестью отправить приглашение, разложить оливки по керамическим чашкам и разлить шампанское по бокалам. Теперь мы одного поля ягоды. А значит, можем подружиться.

И однажды утром я все-таки нашла слабое место Ариэллы: увидела, как та рыдает в платочек после отъезда Матео на работу, – и пару часов спустя достала листок бумаги с золотым обрезом.

* * *

Приглашение было брошено в почтовый ящик наших новых соседей в золотистом конверте, на котором красивым почерком были выведены их имена. Я трижды переписывала послание, тщетно пытаясь довести почерк до совершенства, но в конце концов попросила домработницу Джорджию написать текст под мою диктовку:

– Нет, в шесть, а не в семь. И добавь: «Не надо ничего с собой приносить. Мы с нетерпением ждем встречи с вами». Нет, убери «мы», иначе слишком официально. Не хочу, чтобы она сочла меня такой.

Потом я велела Джорджии сходить к соседям и бросить приглашение в почтовый ящик, а сама следила из окна гостиной на верхнем этаже, как она выходит из передних ворот нашего сада с поблескивающим на солнце золотистым конвертом в руке. И зачем я выбрала именно этот оттенок?

Наверное, надо было остановиться на жемчужном. Да и само по себе приглашение выглядело чересчур официально. Я даже пожалела, что отправила его.

В перерыве между онлайн-клиентами я попросила Джорджию заглянуть в почтовый ящик и проверить, не пришел ли ответ. Ответа не последовало, но меня ждало кое-что получше: в дверь постучали. В тот самый день я и познакомилась с Ариэллой.

Сейчас

Сегодня утром даже солнце не спешит показываться из-за облаков. Подозреваю, что большинство сиднейцев этому только рады. Приятно порой поваляться в постели в полумраке, уютно свернувшись под одеялом. Снаружи промозгло, хотя сейчас весна. Живые изгороди, окружающие наш двор, еще скованы холодом: они пока не готовы сбросить с себя зимний покров.

Чарльз по-прежнему крепко спит, не подозревая, что через каких-то четырнадцать коротких минут будильник нарушит его покой.

Проснувшись, он примется шумно собираться на работу и непременно разбудит Кики и Купа. Начнется новый день. Вот почему мне так дороги эти четырнадцать коротких минут утренней тишины. В них нуждается каждая мать.

Меня разбудило чувство тяжести в животе и шевеление под ребрами. На этой стадии беременности, на пятом месяце, ребенок ощущается гораздо сильнее.

Если перевернусь на другой бок, чтобы подняться с постели, Чарльз может почувствовать, как кровать прогибается под тяжестью моего веса, и это разбудит его быстрее любого будильника. Но если упущу возможность сделать то, с чего начинаю каждое утро, весь день пойдет коту под хвост.

Чарльз дышит глубоко и ровно: вдох-выдох, вдох-выдох. Я читала, что во время крепкого сна тело почти парализовано. Если муж впал в коматозный сон, он вряд ли почувствует мои движения. Как бы то ни было, я перекатываюсь на матрасе, пока ступни не касаются старого дубового паркета. Украдкой оглядываюсь на Чарльза и, увидев, что тот по-прежнему лежит неподвижно, направляюсь к журнальному столику под окном в эркере.

На столике, точно на витрине, бережно хранятся наши воспоминания. Мой смартфон и его ключи, хрустальная ваза, подаренная нам свекровью на десятилетнюю годовщину свадьбы (сейчас там стоят белые английские розы), серебряная шкатулка с золотой отделкой, фотография наших детей и нас с Чарльзом на фоне Эйфелевой башни; книга о загородных поместьях и до блеска начищенный подсвечник. Все это выглядит как настоящий музей нашей жизни. Порой я долго смотрю на памятные вещички, испытывая острое желание их уничтожить, швырнуть на пол, чтобы они разбились все до единой. Это доставило бы мне удовольствие: чего я не люблю, так это притворства.

Но сейчас мне нужен только один предмет: смартфон. Я беру его и ввожу пароль; к лицу приливает кровь. Щелкаю на ватсап, смотрю на имя человека, приславшего мне сообщение, и начинаю читать. В животе поднимается буря от резко нахлынувшего возбуждения. Я не знаю, влияет ли страсть на движения плода, но, почувствовав толчки ребенка в утробе, резко хватаюсь за столик, чтобы не потерять равновесие. Затем удаляю сообщение и кладу смартфон на место. Теперь можно приступать к делам.

Сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами пробивается теплый желтый свет. У соседей включены наружные лампочки, которые освещают их огромный, растянувшийся по всему периметру участка сад, чем-то похожий на наш. Дома у нас, к слову, тоже почти одинаковые: пять уровней, с видом на реку.

В эту минуту Ариэлла и ее муж Матео спят в доме, слишком большом для них двоих. В доме, который кишмя кишит охранными устройствами. Пространство настолько пронизано тестостероном, что Ариэлле трудно дышать. Когда-то я думала, что могу ей помочь. Но в том-то и беда с соседями: лучше знать о них поменьше и держаться подальше.

Три месяца назад

Когда почти незнакомая женщина обнимает тебя при встрече и ее горячая кожа пахнет сдобой и ванилью, кудряшки щекочут тебе нос, а лучезарная улыбка освещает утро, это обескураживает. В последний раз, когда я касалась женской кожи, это была кожа моей матери. А чьей-нибудь кожи вообще – два дня назад, зажатая между скомканным постельным бельем и тяжестью веса мужа, давящей мне на живот. Ариэлла источает энергию любви, которой я завидую. Разве можно быть такой милой?

– Вы даже не представляете, как я обрадовалась, получив ваше приглашение. – Она улыбается, прижимая золотистый конверт к груди. – После Бонди все здесь кажется таким чужим. Конечно, это совсем недалеко. Но и не близко.

– Понимаю, – отвечаю я, не зная, куда деть руки. У меня ведь было всего две подруги, да и к приветливым женщинам я не привыкла. Моя мать всегда держится холодно. Она не учила меня, что можно быть такой открытой. Я складываю руки на груди. – Замечательно, что теперь у нас есть соседи. – Пытаюсь естественно улыбнуться. – Ваш дом пустовал больше года. А семья, живущая напротив, вечно в разъездах.

Гостья оглядывается через плечо:

– По-моему, район тут очень милый.

Я пожимаю плечами.

– Большинство местных жителей довольно замкнуты.

– В общем, я предвкушаю знакомство с тем же нетерпением, что и вы. – Она жмурится от удовольствия и, кажется, не лукавит.

Я кивком указываю на приглашение и чувствую, как щеки заливает румянец смущения. Какая же я дура! Устроила целое шоу: бумага с золотым обрезом, тщательный инструктаж Джорджии…

– Стало быть, сегодня вечером вы свободны и сможете с нами поужинать?

– Разумеется. Мэтти будет счастлив познакомиться с новыми соседями.

Я уже побывала в ее доме. В тот день, когда я впервые постучала в их дверь, мне открыла домработница. Ариэлла куда-то отлучилась, но я краем глаза увидела холл, и этого мне вполне хватило, чтобы представить жильцов. Он – позер, она обожает естественность. Он ездит на роскошном черном «ренджровере» с тонированными стеклами, тогда как она предпочитает гибрид, который меньше вредит природе. В холле у них висят зеркала с золотой отделкой в таких широких и вычурных рамах, что смотреть страшно. Полы из полированного мрамора вымораживают окружающее пространство и озаряют его сиянием, так что стены, потолок и пол сливаются в единое белоснежное целое. Мебель, скорее всего, выбирал муж. Судя по наряду Ариэллы – джинсовый комбинезон, поношенные сандалии и широкополая соломенная шляпа, – она типичная хипстерша, которая без ума от кофе и соковой диеты. Такая с большей охотой позагорает на пляже, чем пойдет на чопорный великосветский прием. Вот почему наш ужин будет совсем не таким. Я все распланировала. Тоже хочу стать хипстершей, сидящей на соковой диете. Хотя, конечно, совсем на нее не похожа.

– Может, что-нибудь взять с собой? – спрашивает Ариэлла.

– Совсем ничего. Только мужа.

Она звонко смеется, слегка запрокинув голову.

– Моего чудесного мужа, – говорит она.

И в этом слышится самая что ни на есть ложь.

Сейчас

Чарльз поднимается с постели, и остальные домочадцы следуют его примеру. Распорядок работает как часы, буднично и предсказуемо. Чарльз жалуется, что галстук не подходит к рубашке, и Джорджия второпях гладит ему другой. Кики сидит за кухонной стойкой, ест яичницу и просматривает свои последние видео заката, спальни, нового свитера и желтых листьев у нас в саду. Она во всем копирует отца и даже не догадывается об этом.

Скорее бы дети собрались и поехали в школу. Скорее бы наступило десять утра.

Сегодня Ариэлла намерена сообщить мне что-то важное. Я все еще храню ее записку, которая вместе с остальными лежит в пустой банке из-под свечи; крышка плотно закрыта. Эти записки – единственный для нас способ общаться откровенно, и мне приходится прятать их от мужа. Я кусаю губы, потому что дело явно принимает серьезный оборот и сейчас соседка нуждается во мне как никогда.

Куп набивает рот кукурузными хлопьями, пока Джорджия разогревает для него молоко в микроволновке. А я, откинувшись на спинку стула, наблюдаю, как идут дела в моем доме, хоть и не чувствую себя его хозяйкой. Мой имбирный чай совсем некрепкий и чуть теплый, как пот. Я постукиваю накрашенными ногтями по китайскому фарфору, поблескивающему сложным сине-белым узором в свете люстры.

Чарльз меня почти не видит. Кики видит только саму себя. Куп видит Джорджию, нашу домработницу, которая вполне могла бы сойти за его мать. Я вижу свое лицо, растянутое и перекошенное, в отражении начищенного до блеска чайника и гадаю, как же мне выпутаться из этой неразберихи.

* * *

Многие матери из самых разных уголков мира наверняка раскритиковали бы меня за «ютуб»-канал моей дочери. Начнем с того, что мне тоже это сразу не очень-то нравилось. Но Кики так увлеклась одним популярным видеоблогером, что стала притворяться, будто ее снимают на камеру, пока она распаковывает очередной набор лизунов[1], которых я для нее покупаю. Вскрывая яркую пластиковую упаковку, она с нарочито американским акцентом рассказывала воображаемому зрителю, какие лизуны мягкие и упругие. А потом тайно сняла себя на видео и выложила на «Ютуб». Узнав, что ролик получил довольно много лайков и комментариев, я попросила дочь ничего не говорить Чарльзу. Мой муж владеет охранным предприятием, оказывающим услуги сиднейской элите, и его вряд ли обрадует, что Кики выставляет наш задний двор и дом на всеобщее обозрение. Наверное, именно по этой причине, когда количество подписчиков Кики перевалило за тысячу, я перестала закрывать глаза на ее увлечение и забила тревогу. В конце концов, ролики может посмотреть кто угодно. Тогда-то я и потребовала, чтобы дочь больше ничего не выкладывала в Сеть.

* * *

Кики и Куп в школе, а я дома с Джорджией. Она словно предмет старой мебели, ставший неотъемлемой частью семейного гнезда. Время от времени я слышу, как она напевает в коридоре, наверху или в комнате рядом с моим кабинетом. Кажется, Джорджии очень нравится ухаживать за нашим домом: мыть полы, раскладывать вещи по местам, чистить ковры пылесосом, готовить. Я тоже ее люблю. Жаль только, что без нее нам никак не обойтись.

Рядом с ней я чувствую себя второстепенной, словно мои дети должны быть ее детьми, мой муж – ее мужем. Меня не покидает ощущение, что я просто не вписываюсь в общую картину.

* * *

Отвезя детей в школу, я возвращаюсь к себе в кабинет и, потягивая зеленый смузи, вдруг слышу вой сирен за окном. Совсем скоро я встречаюсь с Ариэллой, и мне не терпится с ней поговорить. Сегодня утром Джорджия слышала плач, доносящийся из-за фасада их дома, и, судя по записке, которую соседка передала мне через домработницу, дело серьезное. Связанное с тем, что мы так упорно пытались выяснить. И еще тут как-то замешана Трейси, моя подруга с работы. Я тщетно пытаюсь сосредоточиться на экране монитора.

Я все знаю. Трейси мне рассказала. Встречаемся в 10 у ограды. А.

Едва я прочла записку, живот скрутило узлом. Что именно Трейси рассказала Ариэлле? Я не видела Трейси на работе уже неделю и все это время пыталась до нее дозвониться, но она упорно игнорирует мои сообщения и не перезванивает. Очевидно, коллега меня избегает. Что же она видела в тот вечер? Может, с Трейси что-то случилось? Не стоило мне тащить ее в клуб силком, она ведь ясно дала понять, что не горит желанием туда идти. А теперь, вместо того чтобы поговорить со мной, секретничает с Ариэллой. Изображение на мониторе расплывается. Я не смогу сосредоточиться, пока все не выясню. В горле застревает кусочек шпината, и я, поперхнувшись, сплевываю его в салфетку. Терпеть не могу шпинат, особенно когда он липнет к гландам. Его никогда не удается как следует измельчить в блендере, и смузи я пью только ради ребенка и чтобы поддерживать нормальный уровень гемоглобина.

Я моргаю, уставившись в монитор, пытаюсь сосредоточиться, отвлечься, чем-то себя занять.

Читаю письмо одного из клиентов, который сообщает, что завтра днем будет занят и вынужден отменить сеанс. Он пропустил пять консультаций подряд, поэтому мне кажется, что нам пора расстаться. Клиент остается клиентом только в том случае, если готов всецело посвятить себя спасению собственного здоровья. Я им не мать и не стану настаивать на продолжении встреч. В общем, в ответном письме я советую парню хорошенько все обдумать и попытаться определить, почему он нуждается в моей помощи. А сама мысленно надеюсь, что Трейси мне перезвонит, и с нетерпением жду десяти утра. Что известно Ариэлле? О чем рассказала ей Трейси?

Сирены. Они стали громче, и когда полицейские выходят из машин, я отодвигаюсь от стола. Авария? Ограбление? Я из тех, кто всегда предполагает худшее. Мы ведь живем на одной из самых богатых улиц Сиднея, и я не раз ловила себя на мысли, что рано или поздно какой-то из здешних особняков обязательно подвергнется взлому.

Джорджия спускается по лестнице, держа в руке корзинку с дезинфицирующими салфетками. В ноздри ударяет сильный запах лимона.

– Авария, да? – спрашивает она.

– Точно не знаю, – говорю я и открываю дверь гостевой спальни. Оттуда я вижу через окно отражение сине-красных огней в свежевымытых БМВ, припаркованных с одной стороны дороги. Солнце показывается из-за облаков, поблескивая и танцуя бликами на воде. Три полицейских автомобиля. Два копа чуть ли не бегом направляются к дому Ариэллы и стучат во входную дверь. Сирены стихают, но огни продолжают мигать. Я чувствую вкус крови и понимаю, что сильно прикусила язык.

– В чем там дело, миссис Дрей? – доносится из холла голос Джорджии.

– У наших соседей что-то случилось.

Три месяца назад

Матео вваливается в наш дом, игнорируя нормы светского этикета. Бросает мне: «Привет» – и сразу переключается на Чарльза. Исходящая от соседа энергия, к которой примешивается тяжелый запах его одеколона, еще долго отсюда не выветрится. Она заполняет собой все, перебивая зимний воздух и даже запах чеснока на кухне. Эго Матео настолько огромно, что кажется, будто это он хозяин дома.

Мужчины хлопают друг друга по плечу, выяснив, что у них немало общих знакомых. Ариэлла смотрит на меня так, словно мы вдруг стали одной семьей. Подумать только. Сколько в Сиднее улиц, сколько у нас соседей, а Чарльз знает именно Матео. Они смеются над этим совпадением и обсуждают людей, которые их связывают, мгновенно проникаясь друг к другу симпатией. Оба играют мускулами и демонстрируют свое превосходство, как принято у носителей тестостерона: через крепкие рукопожатия, хлопки по плечам и громкий смех – все, что мне так противно в Чарльзе. Матео заявляет: «Приходи ко мне работать. Говорят, твоя команда одна из лучших». Это приказ, а не предложение, и Чарльз до смешного подобострастно кивает в ответ и повторяет: «Да-да-да», точно метрдотель, встречающий богатого гостя. Мой муж – бывший военный, а ныне владелец компании, которая оказывает услуги в сфере безопасности людям, находящимся в группе повышенного риска: высокопоставленным чиновникам, знаменитостям и директорам во время деловых поездок. Так я и говорю тем, кто меня об этом спрашивает, ведь больше ничего толком и не знаю. Я никогда не лезу в работу Чарльза, а он, в свою очередь, не интересуется моей. Будучи замужем за человеком, который зарабатывал на жизнь убийством, не жди, что за ужином тебе позволят обсуждать чересчур эмоциональных клиентов и методы борьбы с депрессией.

Матео и Чарльз не уступают друг другу ни в заработке, ни в самооценке. Они похожи как две капли воды и замечают только самих себя. Между ними мгновенно возникает естественное соперничество, и с каждой минутой они все больше напоминают мне двух меряющихся пенисами подростков. Оба с увлечением похваляются машинами, работой, достижениями и планами по захвату мира, и Чарльз совершенно забывает про меня, свою жену. Очевидно, что Матео – типичный альфа-самец, презирающий женщин.

В итоге мы с Ариэллой заводим свою задушевную беседу, оставив мужчин в холле. Не спеша выходим на улицу и любуемся заходящим солнцем, которое укрывает реку молочно-розовым покровом. Густой аромат гардении пронизывает зимний вечерний воздух обещанием скорой весны.

Мы сидим на террасе за накрытым столом, над головами у нас висят гирлянды. Наемные официанты снуют туда-сюда, разнося шампанское и устриц. Кики и Купер играют в прятки где-то в саду, их визг эхом разносится по округе и тонет в шуме моторных лодок и гуле горожан, жарящих барбекю на противоположном берегу. Мы находимся на возвышении и видим отдыхающих, а они нас – нет. Чарльз напоминает об этом Ариэлле и Матео, циркулируя вокруг стола и доливая в бокалы шампанское, которое пузырится и течет через край.

– Лучший вид в Сиднее, – заявляет мой муж.

Матео чокается бокалом с Чарльзом, соглашаясь с тем, что в Бонди слишком много туристов и странствующих хиппи, которым только и нужно, что быстренько потрахаться на местном пляже. Ненормативная лексика нисколько не смущает нашего соседа. Видимо, он из тех, кто спокойно говорит «сука» в присутствии детей.

– Райончик что надо, Чарли. – Он уже перешел на уменьшительное имя. До чего неприятный тип.

Мы с Ариэллой потихоньку встаем из-за стола и уходим в дальнюю часть сада. Дышать сразу становится легче. Я спрашиваю соседку, давно ли они с Матео женаты. Эти двое совсем не похожи друг на друга. Он носит золотые цепи и дизайнерские костюмы, гладко выбрит – словом, олицетворяет все то, что мне кажется непривлекательным в партнере. Она поясняет:

– Мы вместе с шестнадцати лет. Начали встречаться еще в старших классах.

Теперь понятно.

Завидую парам, чья привязанность друг к другу сформировалась еще в юности. Они никогда не расстанутся. Но у их отношений есть и обратная сторона: со временем перестаешь замечать, что партнер ведет себя как свинья.

Я не знаю, как и о чем говорить с Ариэллой, а потому начинаю с популярной темы.

– Погода совсем не зимняя.

Ариэлла отпивает шампанского.

– Как правило, мы не остаемся здесь на зиму.

– Куда уезжаете?

К нам несется Кики; ее красное, как свекла, лицо блестит от пота. Когда она пробегает между нами, Ариэлла ее щекочет.

– Да куда угодно. Родители Матео живут в Ливане – иногда навещаем их.

Купер спускается на лужайку, забыв, что должен искать спрятавшуюся сестру. Залезает на шину, свисающую с толстой ветки, и качается на ней, что-то бормоча себе под нос.

– Значит, вы коуч по здоровому образу жизни, – произносит Ариэлла, и это не вопрос. Соседка говорит таким тоном, словно хочет сказать: «Значит, вы преступница». Как будто моя профессия ее пугает, но в то же время вызывает интерес. Ариэлла делает очередной глоток и пристально смотрит на реку, а я слежу за ее взглядом. Белые яхты, словно парящие над рекой воздушные змеи, скользят по водной глади, в которой отражается розовый закат. Идеальный зимний вечер. Ветра нет. Весь день светило солнце. Местные жители отдыхают на берегу, жаря отбивные из ягненка на гриле и играя в мяч под деревьями. Чарльз прав: у нас действительно один из лучших районов в Австралии.

– Я ни разу не была у коуча, – признается Ариэлла.

– Стоит попробовать.

– С вами?

Я пожимаю плечами. Кажется, соседка ждет, что я сама предложу свои услуги.

– Как правило, ко мне обращаются, если возникла проблема. Я нахожусь посередине между суровым психотерапевтом и тренером личностного роста. И по-моему, у вас и без меня все в порядке. – Я отпиваю шампанского, которое пощипывает язык.

Ариэлла наблюдает за мной, и улыбка исчезает из ее карих глаз. На противоположной стороне дороги, нарушая воцарившуюся тишину, громко кричит ребенок. Так громко, словно поранился. Настроение беседы меняется, когда Ариэлла спрашивает:

– Могу я с вами поговорить, даже если у меня нет проблем?

Конечно. – Я улыбаюсь, надеясь ее успокоить и сохранить непринужденность. Похоже, сработало. Ариэлла спускается по каменным ступеням в нижнюю часть сада. Раньше я не соглашалась консультировать знакомых, тем более соседей, когда те обращались ко мне за помощью. Ни для кого не делала исключений. Это барьер, который не следует переступать. И с этической, и с профессиональной точки зрения я просто не хочу нести ответственность за раздачу советов близким людям. Такое не проходит бесследно. Но Ариэлла – та самая женщина в саду, соседка с идеальной жизнью. Мне необходимо выяснить, какие у нее недостатки, проблемы, переживания.

Тогда собственные беды наверняка покажутся мне не такими уж страшными.

Три месяца назад

Мамаши в детском саду обвиняют тех, кто оставляет мужа ради другого. Мои клиентки, посещающие групповую терапию, критикуют матерей-одиночек. В дружеском кругу осуждают эгоисток, которые бросают отца своих детей. Разведенная мать – женщина, разрушившая семью, – способна разгневать целую толпу женатиков. За ужином собирается меньше мужей, что нарушает соотношение полов за столом. Кому захочется, чтобы рядом с их несчастными мужьями оказалась чья-то бывшая жена. Это золотое правило любой дружбы семейных пар. Появление свежей разведенки запускает цепочку непрошеных мыслей: «Я счастлива? Мы счастливы? Мы счастливы, правда? Трахаемся раз в месяц, но ведь это считается нормальным, да? А кто вообще определяет норму? Газеты? „Секс в большом городе“? Нормально – это то, что приемлемо для нас. Я сделала ему минет на день рождения, куда уж больше, верно? В конце концов, у нас дети. И мы женаты давным-давно. Все знают: после того как произнесены клятвы и на свет появилось чадо, секс отходит на второй план. Он ведь тоже это понимает, не так ли? Хотя в последнее время в его взгляде что-то не заметно вожделения. Точно так же он смотрит и на свою мать, которую мы навещаем по воскресеньям. Неужели он видит во мне только кухарку? Нет, мы счастливы. Ведь так?»

А эти мысли, в свою очередь, запускают карусель вполне осознанной женской травли, постепенно обрастающей мифами: «Она шлюха. Нет, ходят слухи, что он тот еще ханжа. Говорят, в постели она фантазировала о его лучшем друге. Так или иначе, точно шлюха. Бросила мужа ради другого, когда сыну было всего два года. Причем ее новый хахаль богат, из зажиточной семьи, а его мать охренеть как ее ненавидит. Наверняка она охотница за деньгами, аферистка. Шлюха и аферистка. Нельзя подпускать к ней наших мужей. Впрочем, они на нее и не посмотрят. Мы ведь счастливы. Но она же хищница. Наверняка положила глаз на моего благоверного».

Если женщина, вылетевшая из семейного гнезда, страдает, значит, ее настигла карма: надо было оставаться с мужем и просто смириться с неудачным браком. Если она все-таки заводит новые отношения, то наверняка только ради секса, а на самого партнера ей плевать. Его никогда не пригласят на вечеринку, даже под угрозой тендерного перекоса за столом.

Я это понимаю, а потому стараюсь, чтобы со мной ничего подобного не случилось. Вот почему я смирилась со своим браком. Как, впрочем, и большинство людей.

Не каждый союз рождается из любви или желания быть вместе. Наш, можно сказать, был браком по расчету. Я вышла за Чарльза, только чтобы завести ребенка, а то и не одного. Все, чего я хотела от жизни, – полный дом детей, которых я воспитаю совсем не так, как воспитывали меня. Я мечтала заново прожить с малышами детство и заменить свои воспоминания и опыт теми, которые достанутся им. Мы будем вместе смеяться, восхищаться воркованием голубей, ревом мотоцикла, огромными колесами трактора, блестками на пачке балерины. Будем любоваться облаками, находя в них фигуры зверей, и читать книжки, пока нас не свалит сон. Мне хотелось вновь обрести внутреннего ребенка. Забыть о равнодушии собственной матери, стереть его мочалкой, смыть мыльной водой и закрасить цветной краской. А Чарльз был всего лишь инструментом для достижения этой цели. Я использовала его, чтобы родить детей, и, как только они у нас появились, больше в нем не нуждалась.

Мне повезло: мужу тоже было на меня плевать. Он, в свою очередь, хотел создать иллюзию совершенства, иллюзию счастья. Хотел жену, которой сможет хвастаться. Дом, о котором будет с пеной у рта рассказывать знакомым. Он жаждал общественного признания, и я ему в этом помогла. А большего и не требовалось.

Я никогда толком не знала Чарльза. Не знала, какие книги оказали на него влияние в юности, почему он решил стать военным, как научился заменять проколотую шину, где мечтает побывать и когда планирует уйти в отставку. Нет, я знала лишь, что он предпочитает стейк средней прожарки, обязательно с грибным соусом, кофе с двумя ложками сахара, сигарету с утра, и как он складывает носки.

Секс, необходимый для появления детей, оказался быстрым, неуклюжим, неприятным и продлился не более трех минут. Я испытала разочарование – прежде всего потому, что, увидев Чарльза без рубашки, сочла его довольно привлекательным. Но в первую брачную ночь я сразу поняла, что никогда не испытаю удовольствия от секса с мужем и этого не изменить. Чарльз оказался ханжой, потребовал выключить свет и не издал ни звука. В ту самую ночь мы зачали Кики.

Но даже если бы мы крепко любили друг друга, возможно ли полноценно узнать другого человека? Мне известно, что Чарльз страдает от посттравматического стрессового расстройства, но никогда не расскажет мне о его причинах. Это недуг, в котором он ни за что не сознается. Еще он очень серьезен, но иногда возвращается домой в четыре утра, пропахший пивом и чужим парфюмом. Только в такие дни он позволяет себе расслабиться. Думаю, он трахает шлюх, и мне плевать. Я слышу, как муж хихикает себе под нос, а на следующий день, когда похмелье проходит, снова становится самим собой, серьезным и мрачным, и сторонится нас с детьми.

Вот так началось неведение, и мы стали избегать друг друга. Старались не встречаться взглядами, не сталкиваться на кухне, наняли Джорджию, чтобы нарушить воцарившуюся в доме тишину, а вечером, по очереди приняв душ, быстро запрыгивали в постель в кромешной тьме. Сон превратился в спектакль: каждый притворялся, будто размеренно дышит и даже бормочет в полудреме, лишь бы избежать разговоров и близости. Я считала, что мне повезло, если Чарльз засыпал раньше меня. Если я засыпала раньше него – тоже.

Но у нас были дети, а остальное не имело значения. Дети стали моим утешением, живительным бальзамом для беспризорной души.

Сейчас

Бывает, неспешно проезжаешь мимо ужасной аварии и ловишь взглядом человеческие останки, чей-то кровоточащий висок, потрясенного водителя, зажатого между рулем и сиденьем. Или в пабе ссорится сидящая рядом парочка, и женщина прямо у тебя на глазах выплескивает спутнику в лицо бокал пива. Но сейчас совсем другое дело. Желание ринуться к соседям, растолкать полицейских и увидеть Ариэллу целой и невредимой почти невыносимо, как зуд подсохшей болячки. Я просто обязана убедиться, что все в порядке. Чутье подсказывает, что моя соседка, клиентка, подруга попала в беду. Эти три типа взаимоотношений связывают нас пуповиной доверия. Я все знаю о ней.

Думала, что знаю.

Джорджия подходит к окну с пульверизатором; от ее волос исходит едва уловимый аромат базилика: домработница только что готовила овощи для рагу, нарезая их идеальными кубиками. Она похожа на уютный поношенный плед – такая же мягкая и теплая. Когда от нее пахнет едой, я будто снова становлюсь маленькой восьмилетней девочкой, помогающей бабушке приготовить ужин. И сейчас мне хочется прижаться к Джорджии, пока я наблюдаю, как к соседнему дому плавно подъезжают очередные полицейские автомобили без опознавательных знаков, из которых выходят мужчины в строгих костюмах, серьезные и сосредоточенные. Боже, дела и впрямь плохи.

– Скорее, Джорджия. Подай мне смартфон, – требую я, щелкая пальцами в сторону кабинета.

Домработница вразвалочку выходит, бормоча, что наверняка речь об ограблении или вроде того, а мое дыхание затуманивает оконное стекло, вырываясь из груди маленькими облачками, которые то испаряются, то проявляются вновь. Я вижу столпившихся на тротуаре зевак, мамаш, толкающих перед собой коляски, прохожих со стаканами кофе. Но ведь тут им не мыльная опера. Так и подмывает постучать в окно и прогнать любопытных прочь. Контраст между этими людьми, которые попивают кофе, сунув свободную руку в карман, и моей соседкой, чей дом буквально нашпигован копами, раздирает душу, выводит из себя.

Джорджия возвращается со смартфоном:

– Вот, миссис Дрей.

Я провожу пальцем по экрану и случайно открываю сообщения вместо контактов. В голове каша, никак не могу сосредоточиться. Добравшись до списка номеров, впадаю в ступор. Словно забыла собрать Купу обед в школу. Или надеть трусы. Забавно, как в момент стресса мозг порой отказывается строить простейшие логические цепочки. По всему телу проносится волна тревоги, ноги наливаются свинцом, готовясь к побегу. Ведь я все знаю. Думала, что знаю.

Джорджия недоуменно моргает и указывает пульверизатором на экран:

– Найдите ее имя в списке, миссис Дрей.

Мозг Джорджии функционирует исправно. Потому что она не напугана. Мы с Ариэллой должны были встретиться в саду через пятнадцать минут. Теперь она все знает, а рассказала ей Трейси. Но о чем? О Матео? Его бизнесе? Или о том, что случилось в ту ночь, когда Трейси исчезла из клуба? Я понятия не имею, что именно подруга хотела мне сообщить, будь оно хорошим или плохим, и горло у меня перехватывает.

Листая контакты, я останавливаюсь на номере домашнего телефона соседей. Ариэлла. Впервые услышав ее имя, я тотчас вспомнила о моей любимой принцессе, русалочке Ариэль. Такое нежное, женственное, волшебное имя. Идеально подходит моей идеальной соседке.

Джорджия возвращается к окну, ставит пульверизатор на подоконник и описывает происходящее внизу тоном футбольного комментатора:

– Смотрите-ка, еще полицейские. А вот и скорая. Слишком много зевак.

Гудки длятся целую вечность, и вдруг голос Ариэллы – легкий, веселый, праздничный, как у принцессы, – сообщает, что сейчас их с Матео нет дома, но они обязательно перезвонят мне позже. Я снова набираю номер и, когда трубку наконец снимают, замираю, набрав полные легкие воздуха.

– Слушаю. – Безапелляционный тон. Мужской голос. Заранее осуждающий. Обвиняющий. Это один из них. Коп. Я сбрасываю звонок.

Три месяца назад

Перед тем как Ариэлла приходит ко мне «поговорить», я стараюсь придать кухне как можно более уютный вид. Ванильные свечи и белые розы в невысокой вазе. Холодный кувшин воды со льдом и лимоном. Заварочный чайник на подносе с шоколадным печеньем и колотым сахаром. Сливки для кофе, соевое, миндальное и обезжиренное молоко – пусть выбирает по вкусу. Работает радио, но я его выключаю, услышав назойливую рекламу холодильников за полцены, явно диссонирующую с атмосферой безмятежности, которую я пытаюсь создать. Вместо этого ставлю фоновую музыку – не ту, что играет в забегаловках, а в стиле лаундж, какую можно услышать в шикарном винном баре. Водружаю на столик блюдо с ломтиками бананового хлеба, сдобренного маслом. Открываю двери на террасу, впуская в кухню легкий речной бриз, который приносит с собой отдаленный гул лодочных моторов.

Все должно выглядеть идеально, чтобы сгладить несовершенство клиента. Такая же атмосфера царит и в моей рабочей студии: тщательный контроль температуры воздуха в помещении; плюшевые подушки, которые клиенты могут тискать, мять и обхватывать руками; пледы, тапочки и салфетки, но только не эвкалиптовые, а с ароматом кондиционера для белья, навевающим ассоциации с домашней стиркой, мамой и детством. Когда Ариэлла звонит в дверь и Джорджия идет ей открывать, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание секунд на десять, не зная, чего ожидать. И с чего это я так разнервничалась? Наверное, хочу, чтобы Ариэлла подумала, будто у меня всё под контролем. Ведь каждый хочет, чтобы о нем так думали.

* * *

Ариэлла заходит в сопровождении высокого крепкого мужчины, замурованного в темный костюм. На нем солнцезащитные очки, которые он не снимает даже после того, как переступает порог моего дома. Я представляюсь, мужчина кивает, а соседка нервно хихикает:

– Матео считает, что мне нужен сопровождающий.

Сопровождающий. Телохранитель. Охранник. В жизни такого не видела. После этого поддерживать нормальный разговор становится сложно.

Разливается чай, отражение люстры в чашке кружится в вихре пузырьков. Кольцо у нее крупнее моего. Кожа более молодая и увлаженная. Здоровые натуральные ногти, покрытые перламутровым шеллаком. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Спасибо, – говорит Ариэлла.

Я не знаю, какого ответа она ожидает, и делаю глоток чая с перечной мятой. В чашке очень удобно прятать лицо. Позади меня за обеденным столом сидит телохранитель, уставившись в смартфон. Может, предложить ему чаю? В жизни не чувствовала себя настолько неловко. Похоже, Ариэлла это замечает и переключает мое внимание на банановый хлеб. Восхищается, какой он нежный и воздушный. Просит поделиться рецептом. Мой взгляд медленно возвращается к гостье.

– Угощайтесь. – Я подвигаю к ней банановый хлеб, она приподнимает плечи и берет ломтик. Откусывает кусочек с довольным мычанием. Ее телохранитель слушает и ждет. Очки у него большие, совсем черные и серьезные, они полностью скрывают глаза. Он хорошо играет свою роль. Ни улыбки, ни словечка; ходячее оружие. Я слегка ерзаю на барном стуле. По-моему, охранники нужны только звездам, членам королевской семьи и миллиардерам.

– Чем занимается Матео? Мне немного неловко, что в тот вечер Чарльз постоянно говорил о себе и Матео так и не удалось рассказать о своей работе.

Ариэлла откашливается, явно без малейшей необходимости.

– Всем понемногу. В основном бизнесом.

– Каким?

Быстрый взгляд через плечо на телохранителя, который, как мне кажется, отвлекся от смартфона.

– Мой муж владеет несколькими ночными клубами и барами.

– Ух ты, здорово. Какими именно?

Едва не поперхнувшись, она роняет изо рта кусочек хлеба, который приземляется на столешницу. Ариэлла смахивает его, прожевывает остальное и отвечает только после того, как проглотила:

– Вы вряд ли о них слышали.

Я смеюсь.

– Ну не знаю. В свое время я была не прочь покутить. Где они находятся?

Она смахивает с лица воображаемую прядь волос.

– В Кингс-Кросс[2].

– Вот как.

– Своего рода мужские клубы.

Фраза «своего рода» имеет совершенно недвусмысленное значение, и тут явно опущено определение «стрип». Признаваться мне в этом она, конечно, не хочет, считая слишком унизительным. Я делаю очередной большой глоток, обжигая себе язык. Потрясена я лишь потому, что это открытие стало для меня полной неожиданностью. Соседка совсем не похожа на владелицу стрип-клуба. Интересно, зачем им с мужем столько охранников? Впервые постучавшись в их дом, я заметила водителя, двух шныряющих по саду громил, которые все время говорили по телефону, и еще одного в холле. А теперь еще и этот? Личный телохранитель. Может, Матео не простой бизнесмен? Денег у них, видимо, хоть отбавляй. Даже не представляю, сколько должен зарабатывать владелец клуба, чтобы позволить себе персональную охрану. Телохранитель кашляет в кулак, и Ариэлла быстро моргает. Это что, предупреждение? Сигнал? Стоит ему кашлянуть, как она замолкает?

– А вы? – спрашиваю я, взяв ломтик бананового хлеба. Пульс у меня немного учащается. – Чем занимаетесь вы?

Она пожимает плечом и опускает взгляд в свою тарелку.

– В общем-то, ничем. Надеюсь стать матерью.

– Ну что ж, это прекрасно. – Я не говорю ей, что снова беременна. Срок всего восемь недель, но я уже знаю, что рождение этого ребенка будет иметь колоссальные последствия, которые я пока не готова принять.

Губы Ариэллы сжимаются в плотную тонкую линию. Она задирает подбородок и косится на меня, затем вздыхает.

– Я пытаюсь уговорить Матео завести детей.

Вот почему она здесь. Хочет ребенка, а муж отказывается. Теперь понятно, какую проблему соседка собиралась со мной обсудить, хотя тут я вряд ли помогу. Становиться родителем или нет – личное дело каждого, и я не представляю, как заставить Матео изменить решение. Я уже собираюсь сказать об этом, но тут Ариэлла встает и стряхивает крошки с джинсов.

– Можно воспользоваться вашей ванной?

– Пройдите вон через ту дверь и дальше по коридору. Третья дверь слева.

Охранник тоже встает и топает следом за Ариэллой. Оставшись одна, я качаю головой. Ну и ну. Ходит за ней по пятам. Можно подумать, в ванной притаился киллер, который только и ждет, чтобы устранить Ариэллу. И как ей удается сохранять самообладание, когда каждый ее шаг контролируется службой безопасности? Интересно, телохранитель всегда рядом? В магазинах, на встречах с друзьями, семейных обедах. Впрочем, если королевские особы привыкают к такому, то и она могла привыкнуть. Но все же странно. Явный перебор. Необходимость спокойно принимать присутствие телохранителя, грубо вторгшегося на мою кухню, сбивает с толку. Воздух кажется спертым, удушливым. Банановый хлеб оставляет жгучий привкус на языке. Я отодвигаю тарелку в сторону и вдруг кое-что замечаю.

Под блюдом с банановым хлебом спрятан крошечный сложенный листок бумаги, размером не больше ногтя на большом пальце. Я бросаю взгляд на дверь, через которую они оба вышли, и нервно сглатываю. Это Ариэлла оставила бумажку? Я абсолютно уверена, что раньше ее тут не было. Я ведь опрыскала столешницу чистящим средством буквально за пару минут до того, как гостья с охранником позвонили в дверь. Пульс снова учащается, глаза настороженно смотрят на дверь. Может, это старый чек, завалявшийся ценник или просто мусор. Но отчего так бешено стучит сердце? Я облизываю верхнюю губу, разворачиваю бумажку и понимаю, что никакой это не чек и не ценник. Это записка, выведенная от руки крошечными синими буквами. А в ней – сообщение, от которого у меня захватывает дух.

Они всегда начеку. Не спрашивайте о моем муже. Беременность – единственная тема, которую нам позволят обсуждать. Мне нужна Ваша помощь, Эмма.

А.

Я снова и снова прокручиваю в голове текст, пытаясь найти подвох или другой смысл. Может, это шутка? Нет. Упоминание телохранителей с явным намеком на угрозу («Они всегда начеку»), просьба не спрашивать о Матео… Ей нужна моя помощь. О боже, Ариэлле нужна моя помощь, а я даже не знаю, какая именно. Да и как я ей помогу, если они всегда начеку? Скатав бумажку в маленький шарик, я прячу ее в карман шорт и дрожащими руками завариваю чай. Спокойно. Возьми себя в руки. Нельзя позволить охраннику заметить перемену в моем настроении. Они ведь как ищейки, постоянно настороже, держат ухо востро. Я кладу еще одну ложку заварки в чайник и ставлю воду на огонь. Когда откроется дверь, нужно сделать вид, будто ничего не произошло. Я сменю тему и спрошу Ариэллу о Бонди-Бич и ее прежнем доме. А когда гости уйдут, все обдумаю и решу, как действовать. Если, конечно, вообще захочу ввязываться. Только один человек знает, что делать. Это Джек. Я спрошу Джека.

Двери открываются, и Ариэлла комментирует абстрактную картину, висящую на стене, – уродливое произведение искусства, которое выбрал Чарльз. Ариэлла упоминает быстрые мазки красного, приглушенный синий. Говорит, что похоже на огонь в океане, «если такое возможно».

Телохранитель возвращается на прежнее место и снова утыкается в смартфон, а Ариэлла поворачивается ко мне и многозначительно на меня смотрит. Я едва заметно киваю, она меня понимает и прикрывает веки то ли с облегчением, то ли с болью, а может, боится заплакать. Запивая всплеск эмоций чаем, я даже предположить боюсь, какие чувства сейчас испытывает моя соседка. Но готова поспорить, что она прекрасно умеет маскироваться. И теперь, раз уж я решилась ей помочь, мне тоже придется освоить это искусство.

Сейчас

Я словно выхожу на сцену к зрителям: столпившимся на улице зевакам, соседям и мамашам, которые катают перед собой коляски, поглядывают на меня и шепчутся с подругами по телефону, прикрыв рот рукой. Ничего подобного на нашей улице не случалось. Директор крупной компании каждый вечер приводит в дом новую женщину? Да. Личный водитель выгружает из автомобиля пьяную знаменитость? Бывает. Но не такое. Даже владельцы скользящих по реке лодок того и гляди пришвартуются у нашей набережной, поблескивая биноклями. Интересно, скоро ли новость просочится в прессу?

На мне потрепанные кожаные ботинки, мятый свитер и драные штаны. Я всегда так выгляжу до десяти утра. Могу себе позволить, будучи на пятом месяце беременности. Когда ждешь ребенка, целых девять месяцев разрешается жить в свое удовольствие. Удивительно, что комплексы, связанные с внешностью, мелькают в голове даже сейчас, несмотря на хаос, царящий в доме соседей.

Джорджия остается дома, но подсматривает за мной из окна; я чувствую на себе ее неотрывный взгляд, когда спускаюсь с крыльца и иду по дорожке, ведущей к воротам Ариэллы. Я просто обязана убедиться в том, что ей ничего не угрожает. Моей соседке, клиентке, подруге. В горле застревает ком, когда я вижу женщину, которая стоит у входа, скрестив руки на груди: натянутое выражение лица, строго зачесанные назад волосы. Детектив в штатском? Мужчина в защитном костюме криминалиста протягивает ей полицейскую ленту, чтобы опечатать дом. Из скорой выскакивают санитары, толкая перед собой тележки с медицинским оборудованием. И тут я понимаю: о чем бы ни хотела поведать мне Ариэлла, кто-то явно позаботился, чтобы я ничего не узнала.

Три месяца назад

Приглашение в дом Ариэллы и Матео приходит на следующий день после того, как мы поговорили и она при помощи записки рассказала мне о своих проблемах. Перспектива посетить ее тюрьму и весь вечер делать вид, будто я наслаждаюсь ужином и не догадываюсь, насколько уязвима Ариэлла, вызывает у меня страшную головную боль, которая длится весь день и никак не отступит. Ведь я даже не уверена, что соседке угрожает опасность. Я не знаю ровным счетом ничего. И еще не успела позвонить Джеку, а Чарльз – последний человек, которого я стала бы просить о помощи.

Во-первых, как мне теперь общаться с Ариэллой? Обмениваться записками, как в старших классах? Надо бы обратиться в полицию, но, что бы ни происходило за закрытыми дверями наших соседей, наверняка Матео хватит ресурсов, чтобы сохранить тайну. Да и как отреагируют копы? И что я вообще им скажу? Мол, соседка оставила мне записку, в которой просит о помощи?

Если позвать Ариэллу на прогулку вдоль реки, Матео заподозрит, что его жена хочет поговорить наедине. Возможно, если мы с ней будем часто встречаться, а Матео узнает нас получше, рано или поздно телохранитель перестанет таскаться за нами по пятам, и я наконец смогу докопаться до истины.

Чарльз в восторге, что нас пригласили на ужин. За последнее время они с Матео успели несколько раз созвониться и даже пару раз пересечься в городе. Это меня беспокоит. О чем они разговаривали, где проводили время, были ли с ними стриптизерши? Чарльз, как обычно, скрытничает и говорит, что это не мое дело. Вот почему я никогда не рассчитываю на его поддержку.

Впрочем, мы оба хороши. У каждого из нас свои секреты.

Куп прыгает по нашей кровати в пижаме с узором из самолетиков, а Кики снимает себя на смартфон, сидя на полу рядом с моей шкатулкой для драгоценностей.

– Итак, ребята, сегодня мы будем примерять украшения моей мамы. Вы ведь тоже этим балуетесь? – Она говорит с легким американским акцентом и склоняется к микрофону, как заправский видеоблогер.

Чарльз надел вечерний костюм и теперь, разговаривая по телефону с клиентом, выбирает галстук. Очень уж ему хочется произвести впечатление на Матео. Никогда не видела, чтобы муж так пекся о своей внешности. Раньше, когда Чарльз только вернулся со службы в первой зарубежной кампании, он казался мне красивым. Нас свел общий друг, сказав, что мне полезно познакомиться с солдатом, настоящим мужчиной, которого не заботят деньги. Думаю, так говорят только для того, чтобы подстраховаться, отвадить жадных до денег пиявок. Хотя я ходила на свидания и с пафосными богачами, прежде чем в моей жизни появился Чарльз. К слову, имя никогда ему не шло. Лучше бы его назвали Гасом или Бреттом. Чарльз звучит слишком царственно, слишком напыщенно.

Сейчас, когда муж обрызгивает одеколоном мускулистую шею, я не вижу в нем красавчика. Передо мной незнакомец, который изредка заглядывает к нам, чтобы поужинать и заснуть раньше меня. Он больше не мой муж. Он моя обязанность. Мужчина, которого я, по мнению общества, «обязана» иметь, которого «обязана» осчастливить и брак с которым «обязана» сохранить, будь я хоть трижды несчастна. Я пытаюсь вставить в мочку уха сережку и, промахнувшись, морщусь от боли.

– Слезай с кровати, – говорю я Купу. Сын готовится прыгнуть на меня, но я качаю головой: – Не вздумай.

Его плечики трясутся от смеха, и он все-таки прыгает, повисая у меня на шее. Я целую его светлые кудри.

– Иди к Джорджии. Попроси ее почитать тебе книжку.

– Когда вернешься?

Я снова чмокаю его в макушку.

– Когда ты уже будешь спать, дружок.

– Поцелуй меня, пока я сплю, – требует сын.

– Всегда так делаю.

– Эта тиара очаровательна, – говорит сидящая на полу Кики. Надетая набекрень корона съезжает ей на глаза, и я прошу дочь прекратить съемку. Затем наклоняюсь и целую ее в лоб.

– Помни: нельзя выкладывать ролик в Сеть, – шепчу я.

Она подмигивает и улыбается:

– Само собой.

Сейчас

Джорджия закончила уборку. Кухня наполняется запахом кофе: домработница готовит его специально для меня, чтобы помочь успокоить нервы. Я беру кружку и делаю долгий глоток, закрыв глаза. Джорджия перечисляет возможные варианты развития событий, но все они звучат смехотворно, например: «К ним просто влезли в дом», «Обычное ограбление, ничего страшного» и «Уверена, миссис Ариэлла в полном порядке». Потом накрывает своей пухлой ладошкой мою руку. Но это явно не похоже на ограбление. Судя по суете вокруг соседского дома, всё гораздо серьезнее. Думаю, Ариэлла ранена, а то и мертва. Нет, говорю себе я, качая головой. Я ни в чем не виновата.

– Они скоро придут, – бормочу я в кружку. – Полицейские. Придут и начнут задавать вопросы. Будут выпытывать, что мы видели.

По коридору эхом разносятся шаги, и в кухню врывается Чарльз с портфелем в руке. В складках между бровями блестит пот. Я издаю нервный смешок, сама не зная почему. Может, потому, что взгляд мужа кажется чужим и несколько пугающим. Глаза его превратились в круглые черные дыры, словно он под кайфом, только все еще хуже: Чарльза трясет. От страха. Чего же он боится?

– Надо уезжать. Прямо сейчас.

– Чарльз, по-моему, с Ариэллой что-то случилось…

– Послушай меня, Эмма. – Он с громким стуком роняет портфель на пол и хватает меня за плечи, обжигая раскаленными ладонями. Его пальцы впиваются мне в кожу, изо рта веет кислым запахом. Вот тут я пугаюсь всерьез. Чарльз никогда не схватил бы меня так грубо в присутствии Джорджии. Он хочет, чтобы все считали его любящим, заботливым мужем. Хотя, на мой взгляд, он жесткий и холодный, как кусок бетона. – Заберем детей из школы. Возьми с собой только сумочку и ключи. Надо валить отсюда как можно скорее.

Живот сводит спазм. Не понимаю, к чему такая спешка, но, боюсь, это как-то связано с Ариэллой.

– Зачем? Ты ведешь себя нелепо.

Он не отвечает. Мой муж буквально соткан из секретов. Мне вторит Джорджия:

– Зачем, мистер Дрей, зачем?

Он резко поворачивается к ней и тычет пальцем в ее удивленное лицо:

– Никому не говори, что мы уехали, слышишь? Никому, Джорджия.

– Но…

– Нет! Никаких, мать твою, «но»! – Он разворачивается ко мне: – Быстрее, Эмма. Собирайся.

Он рвет и мечет, как никогда прежде. А я вдруг понимаю, что мне сейчас ни за что не вспомнить, где лежат сумочка и ключи. И застываю как вкопанная, заливаясь слезами, словно ребенок, которому не справиться без мамы. Когда Чарльз берет портфель и направляется к выходу, Джорджия в истерике хватает его за руку. Почему нельзя никому о нас говорить? Мы уезжаем из-за Ариэллы? Муж роняет портфель и нагибается его поднять, а я чувствую, что меня сейчас вырвет. Вдруг я права? Таких совпадений не бывает. Сначала переполох у соседей, а теперь вот это. Случилось нечто важное, и вдруг Чарльз как-то в этом замешан?

– Не знаю я, не знаю, где моя сумочка, – лепечу я, снова уставившись в чашку кофе. – Это из-за Ариэллы? Что с ней?

Чарльз в бешенстве носится по дому, пытаясь найти сумочку. Я слышу его шаги то в одной комнате, то в другой. Он хватает какие-то вещи, а я жмусь к Джорджии. Она что-то бормочет по-испански, по пухлым щекам текут слезы. Почему ей нельзя никому о нас говорить? Сумочка висит на спинке кухонного стула, и я упираюсь в нее невидящим взглядом. Ну да, мы почему-то в опасности, но время просто замирает. Я вижу сумочку и знаю, что надо ее взять, но не могу пошевелиться. Рядом раздается фырканье. Клубы пара от горячего кофейника медленно поднимаются к потолку, и мой взгляд цепляется за это чувственное движение. Чарльз возвращается и перекидывает ремень моей сумочки через плечо. В руках у него плюшевый мишка Кики, одеяло Купера и рюкзак, который я раньше не видела. Муж хватает меня за запястье, резко выводя из оцепенения, и говорит, что нам пора.

– Садись в машину.

Три месяца назад

В холле и на этажах пятизвездочных отелей распыляют спрей с характерным запахом, и точно такой же аромат стоит в доме наших соседей. Богатый и землистый, навевающий воспоминания о каникулах в Европе. Я предполагаю, что стол будет либо сервирован в стиле упаднической роскоши (тарелки с золотым ободком, искусственные бриллианты), либо украшен душистыми белыми цветами с непристойно раскрывающимися лепестками. Иными словами, нас ждет либо кричащий блеск Матео, либо приземленность Ариэллы.

Нет ни того, ни другого. Все строгое, белое, стерильное и голое. Еда, приготовленная домашним шеф-поваром и поданная бессловесными официантами, выглядит под стать интерьеру: гребешок на белой шапке мусса, украшенный серебристым листом цикория. Кругом белизна, сплошь белизна и пустота. Мне от этого неуютно. Я смотрю, как Матео подцепляет гребешок ложкой и всасывает целиком, после чего вытирает скользкие губы салфеткой. Мой лежит на тарелке в форме идеально круглой монеты, но я не могу его съесть. По крайней мере, пока. Я отпиваю газированной воды и думаю о записке.

– Чем занимаешься, Эмма? – спрашивает Матео с набитым ртом. – Кроме того, что мелькаешь на страницах светской хроники, конечно.

Это шутка, но в ней слышится намек.

– Она коуч по здоровому образу жизни, – говорит Чарльз.

– Я коуч по здоровому образу жизни. – И могу сама за себя ответить, кретин.

– Притом очень хороший. – Чарльз мне улыбается, но это лукавство. Мы не счастливы, нет, не счастливы, и он не гордится мной. Хватит притворяться. Сколько же всего я хочу сейчас сказать, чтобы его позлить.

– Я поискала тебя в Сети, – сообщает Ариэлла, и Матео тут же поднимает взгляд. Словно не хочет, чтобы его жена пользовалась услугами коуча. Судя по моим наблюдениям, мужчины, которые боятся, что их партнер обратится к коучу, психотерапевту или духовному наставнику, всегда скрывают нечто постыдное. – Ты ведь один из лучших коучей Сиднея. Наверное, работаешь с крупными компаниями?

Я не люблю хвастаться, а потому слегка пожимаю плечами. Да, я действительно работаю с крупными финансовыми компаниями, обучая их персонал созданию безопасной рабочей среды. Мои клиенты – государственные служащие, знаменитости и генеральные директора. Но не только они. Я также помогаю благотворительным фондам, которые занимаются проблемами женского здоровья, домашнего насилия и бедности. Увы, моя жизнь от этого лучше не делается. Люди оценивают успех только по своим связям, компании, в которой работают, дому, в котором живут, и автомобилю, который водят. Никто не видит женщину, плачущую в душе. Не понимает, что значит пить, чтобы напиться. Наесться досыта, когда изголодался. Без устали мчаться вперед, чтобы выжечь накопленную злость.

– Работа у меня интересная, – заключаю я.

– Значит, в твоем присутствии надо вести себя прилично. – Матео картинно взмахивает салфеткой и ухмыляется. Напрасный труд. Я уже знаю все, что должна о тебе знать. Мы с Ариэллой переглядываемся. Что же он с тобой делает?

– Она ведь не на работе, – возражает Чарльз и кладет руку мне на плечо, а я с трудом подавляю желание увернуться. Его ладонь, тяжелая и горячая, несет в себе посыл, слова, которые он не может произнести вслух.

Я подцепляю гребешок и закидываю в рот. Лимон, соль и соус сладкий чили пощипывают язык. Как вкусно! Отличный способ отвлечься.

– У коучей ведь все строго конфиденциально, да? – спрашивает Матео, не переставая жевать. – Лояльность клиентам превыше всего?

Я киваю.

– Разумеется.

Не знаю, на что намекает этот тип, но мне становится тревожно, когда я вижу, как он на меня смотрит и кивает в ответ. А потом Чарльз меняет тему и заводит разговор о безопасности.

Когда Матео в перерывах между блюдами решает показать Чарльзу недавно приобретенную картину и они уходят из-за стола, свет в зале словно меркнет, становясь теплым и приглушенным. Можно отдохнуть, расслабиться и поболтать. Ариэлла доливает мне воды и вздыхает. Я сопереживаю ей. Всем сердцем. Телохранитель подходит ближе к столу, но я делаю вид, что ничего не заметила. Будет ли сегодня еще одна записка? Возможно, мне следовало написать ответ.

Чарльз сказал тебе, что Матео предложил ему заниматься охраной нашего дома? – спрашивает Ариэлла.

– Честно говоря, нет. Мы почти не говорим о работе. Когда это было?

Она снова садится, откидывается на спинку стула и смахивает темно-русые кудри с плеча. На ней простое черное платье, поверх которого, дополняя образ, наброшен модный пиджак, а вот Матео и Чарльз явно нарядились, чтобы произвести впечатление друг на друга. Мы с моей соседкой совсем не похожи. У нее чистая, гладкая кожа, светло-карие глаза и роскошные темно-русые волосы. Она земная, соблазнительная, загорелая. Я бледнее, с явной нехваткой витамина D, со слезящимися на солнце глазами и угловатыми конечностями, делающими меня похожей на мальчишку.

– Матео позвонил Чарльзу на прошлой неделе. Твой муж и его компания произвели на него очень хорошее впечатление. К тому же наша служба безопасности допустила пару оплошностей.

Меня так и подмывает спросить, зачем им охрана. Хотя мы с Чарльзом явно не бедствуем, у нас никогда не было телохранителей, прочесывающих сад, прежде чем встретить у входных ворот. Видимо, это уже следующий уровень богатства. Конечно, в нашем особняке тоже есть камеры, ПИН-коды и прочие технические фокусы, но за безопасность соседей отвечают как минимум три человека, которых я видела своими глазами. Наверное, именно по этой причине я постоянно поглядываю на часы, горя желанием поскорее отсюда уйти и вернуться домой. Такое ощущение, что здесь мы всегда под прицелом. Часть меня боится помогать Ариэлле. Во что ее втянул этот человек? Не знаю, способна ли я сделать для нее хоть что-то.

– Каких оплошностей? – Я разглаживаю салфетку на коленях.

Ариэлла доливает себе вина, и я вдруг понимаю, насколько хорошо нам удается поддерживать светскую беседу. Болтаем, как старые подружки. Пальцы ног крепко сжимаются под столом.

– Кто-то попытался проникнуть в дом в тот день, когда мы сюда переехали. Охрана поймала грабителей у дверей. А они и до забора дойти не должны были.

Ну и ну. За все время, что мы здесь живем, с нами такого не случалось.

– Наверное, вы оба сильно испугались.

Два официанта стоят у стены, уперев глаза в потолок, точно гренадерские гвардейцы у Букингемского дворца. Смотреть там не на что. Значит, слушают наш разговор. Снаружи, у дверей на террасу, ошивается сотрудник службы безопасности. Его ноги обильно поливает дождь. Он стряхивает воду с туфель и прислоняется к стеклу. Но Ариэлла, кажется, этого не замечает. Наверное, ей все равно. Привыкла, что за ней наблюдают, а разговоры подслушивают.

– Было страшно, – соглашается она. Интересно, связано ли это происшествие с тем, что сказано в записке. «Мне нужна Ваша помощь, Эмма».

– Давай прогуляемся на этой неделе, – предлагаю я. – Обычно я гуляю по утрам, до того как проснутся дети, примерно в половине шестого. Буду рада, если ты составишь мне компанию.

Она отпивает вина.

– С удовольствием.

Я смотрю ей в глаза и пытаюсь понять, что она хочет мне сказать.

– Можем пойти завтра… – Ариэлла осекается, когда мужчины возвращаются к столу, похлопывая друг друга по плечу, как старые друзья, которые давно не виделись и только что заключили выгодную сделку. Настроение тотчас меняется, точь-в-точь как погода за окном. Воздух становится более холодным и плотным, трудно дышать. Ариэлла вновь принимает сдержанную позу. А я поглядываю на часы на запястье, словно хочу, чтобы стрелки ускорили ход и я поскорее вернулась домой к детям. И продолжаю искать глазами записку. Под своей тарелкой, за солонкой, под миской ризотто, которую мне передали официанты. Но послания нигде нет.

– Ариэлла рассказала, что несколько недель назад кто-то пытался проникнуть в ваш дом, – обращаюсь я к Матео. Мы ведь обсуждали эту тему в присутствии охранника, стало быть, беспокоиться не о чем. Матео наливает себе вина и стреляет глазами в Ариэллу. Напрасно я полезла. И кто меня за язык дергал? А вдруг я только что переступила запретную черту?

– Да.

– Какой кошмар. – Я торопливо поворачиваюсь к Чарльзу: – Но теперь за безопасность отвечаешь ты?

– Именно. – Он чокается бокалом с Матео. – Мы как следует о вас позаботимся. Кстати, как звали моего предшественника, Мэтти? Ты не говорил, что это была за компания.

Мэтти? Теперь муж зовет его Мэтти? Я едва сдерживаю смешок.

– Забудь. Незачем тебе знать. – Матео жует булочку, отрывает зубами очередной кусок и улыбается стоящему у стены охраннику. – Сукин сын исчез. Испарился. Бум – и нету.

Похоже, Матео намекает, что начальник его охраны мертв. Меня очень беспокоит, что он говорит об этом с улыбкой. Я хочу отсюда уйти. Мне нужен Джек. Только он способен меня успокоить. Чарльз смеется, как ботаник над шуткой заводилы класса, – детский, трусливый смех. Охранник самодовольно ухмыляется своему шефу, Ариэлла смотрит в тарелку. Я с трудом сдерживаю желание спросить, что значит «бум». Его что, взорвали? Готова поспорить, Чарльз жалеет, что подписал контракт с этим человеком.

Приносят третье блюдо, за ним – десерт, а записки все нет. За столом обсуждают Сидней, деньги, бизнес, роскошные яхты и коллекционные часы. Но записки нет. Ариэлла передает вино, просит принести еще одну бутылку. Матео целует ее в обнаженную шею. Я слушаю общий разговор и сама обсуждаю с Ариэллой йогу, рецепты, детей и моду. Она смеется. Кажется, оттаяла. Мужчины травят анекдоты и закуривают сигары. Десерт представляет собой жидковатый, не слишком аппетитный заварной крем. Ариэлла кормит им Матео с ложечки. И когда хозяин дома провожает нас, приобняв жену за талию, и дверь за нами закрывается, а ворота захлопываются, оставляя соседку взаперти, я оборачиваюсь через плечо и хмурюсь. Ариэлла чертовски хорошо играет свою роль. Настолько, что мне начинает казаться, будто и не было никакой записки и я сама ее выдумала.

Три месяца назад

Сколько в мире людей, несчастливых в браке? Уверена, немало. Сколько таких пар, которые, стоя у алтаря, говорят друг другу «да», а сами уже сомневаются в принятом решении, охваченные парализующим страхом застрять с этим человеком на ближайшие шестьдесят лет? Сколько тех, кто женится лишь потому, что так делают их друзья? Сколькие хотят уйти, но остаются?

Мы с Чарльзом не были счастливы и до того, как он начал работать на Матео. Он никогда не приходит домой раньше десяти вечера, а теперь, подружившись с этим типом, все чаще возвращается к четырем утра. Привычка питаться порознь служит хорошим оправданием нам обоим. Мы научились искусно скрывать, что презираем друг друга.

Случись ему вернуться домой раньше, Чарльз обычно ужинает за рабочим столом, заляпывая планшет соусом для спагетти, а я в это время укладываю детей спать, читаю им сказки, спрашиваю, как прошел их день.

Иными словами, выполняю родительский долг, пока муж ведет жизнь отшельника в доме, который нам приходится делить.

Приняв душ, я смотрю телевизор в другой комнате, а Чарльз говорит, что устал и нуждается в отдыхе. Ведь у него был такой тяжелый день. И вообще, утверждает он, управлять компанией – дело нелегкое. Но мне-то, конечно, не понять. Никогда не понять, что значит стоять во главе крупной фирмы.

У нас большая двуспальная кровать, но и она слишком мала для нас двоих. Я кладу между нами подушки, чтобы мы не касались кожи друг друга, и ложусь в постель, только если уверена, что муж заснул. Самый очевидный признак – это его храп, точнее, то, как именно Чарльз храпит. Когда притворяешься, что спишь, поддерживать сухость дыхания просто невозможно: рано или поздно не выдержишь и сглотнешь. Я знаю, потому что пробовала сама. Но даже едва заметное глотательное движение подтверждает, что муж еще не спит. Тогда я беру расческу, тапочки и книжку, лежащую на прикроватном столике, и покидаю спальню.

Иначе мы не можем. Не можем лечь рядом, пока другой не спит.

Хотя пару раз такое бывало. Мы в постели, между нами подушки, оба неуклюже покашливаем, сопим, смотрим в потолок и пытаемся задремать, зная, что другой лежит рядом и все слышит. А сон – это ведь дело очень личное.

Так мы живем с тех пор, как родился Купер. Не касаясь друг друга, не желая спокойной ночи, не глядя в глаза. С тех пор, как я родила сына, с которым Чарльзу приходится соперничать. С отцом и братом мужа что-то случилось, и хотя мне хочется выяснить детали, в глубине души я жутко боюсь узнать правду.

Пусть лучше муж приходит поздно. К десяти вечера я обычно успеваю поужинать с детьми, искупать их, самой принять ванну, посмотреть телевизор и лечь спать, не опасаясь необходимости разговаривать с Чарльзом. В постели меня ждут подушки, защитный барьер, мой личный «железный занавес».

Вы наверняка хотите спросить, почему я не сплю в другой комнате. Но так нельзя. Представьте, что будет, если это увидят дети. Представьте, что будет, если они расскажут друзьям. Нет, как только родители расходятся по разным комнатам, с браком можно попрощаться. А я к этому не готова. Пока. Сначала надо привести жизнь в порядок.

Когда выходишь замуж, поначалу избранник кажется тебе практически идеальным. Но Чарльз уже не тот человек, кто вечно оставляет за собой грязные, покрытые разводами чашки, которые чистит и моет Джорджия. Не тот, кто демонстрирует всему миру свою очаровательную натуру, а со мной ведет себя как ворчливый зануда. Он тот, кого виски возбуждает больше, чем моя нагота. Тот, кому гораздо интереснее обсуждать политику, чем заниматься воспитанием родных детей. Тот, кто ведет боевые действия и, как я подозреваю, трахает шлюх, после чего возвращается домой в четыре утра. Тот, при виде кого моя мама скривила бы уголок рта, тем самым выразив свое полнейшее презрение. Да. Он такой.

И сейчас, когда Чарльз влетает в нашу спальню в десять минут одиннадцатого, распахивая дверь с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену и сдирает с нее краску, я резко подскакиваю на кровати и вижу, что передо мной стоит именно такой человек.

* * *

Я даже не успеваю как следует протереть глаза и сонливо потянуться. Чарльз стоит у двери, покачиваясь и тыча пальцем в мою сторону. Голос его напряжен, полон злобы.

Ты нагрубила Матео за ужином.

Я опираюсь на локоть и непонимающе смотрю на мужа:

– Когда это?

– Не лезь в его дела. Поняла?

– Понятия не имею, о чем ты.

Чарльз запрыгивает на кровать и карабкается по матрасу, пока его лицо не оказывается в паре сантиметров от моего. От него воняет виски, сигаретами и острым парфюмом, который кажется мне чужим. Его палец утыкается мне в ключицу.

– Матео – мой новый клиент, и ты должна относиться к нему с уважением, пока находишься в его доме. Слышишь меня? Ни слова о взломах. Ни слова о работе. Твоя задача – играть роль воспитанной жены. И всё. Усвоила?

Я киваю. Мне хочется пырнуть его ножом. Будь у меня под рукой нож, наверное, так и сделала бы. Вот как я ненавижу моего мужа.

Однажды я его брошу. Но время еще не пришло. А не это ли хуже всего? Что я вынуждена ждать. Ждать, что когда-нибудь мое будущее непременно устроится, я накоплю достаточно денег и сумею поднять детей. Ждать и терпеть даже сейчас, когда муж меня пугает. В темноте его безумные глаза поблескивают, как два крошечных блюдца. В прошлом Чарльз принимал наркотики, мог на все выходные уйти в загул, вернуться в понедельник и проспать целый день, пока Джорджия готовит ему кофе и тосты с веджимайтом[3]. И сейчас он снова под кайфом. Я вижу это по его пульсирующей, взрывной энергии. По химическим реакциям, из-за которых лопаются нейроны. Рот у него перекошен, палец дрожит, голова покачивается из стороны в сторону. Пора покончить с этим омерзительным браком. Покончить с Чарльзом.

– Матео тобой недоволен, – продолжает он.

Я фыркаю, прислонившись спиной к подушке.

– А Матео всегда получает, что хочет, да?

Я и подумать не могла, что муж меня ударит, но щеку вдруг пронзает острая боль. Жгучая, внезапная, она тотчас проходит, и все-таки я была к ней не готова.

Но я не хватаюсь за лицо. Не вскрикиваю. Не сжимаюсь и не скулю. Иными словами, не позволяю Чарльзу насладиться моим унижением, а прикидываю, как лучше нанести ему ответный удар. Нет, не сейчас. Позже.

– Матео – мой клиент. – Он кусает губу, лихорадочно бегая глазами по моим плечам, уху, лбу, шее. Похоже, муж готов на все, лишь бы угодить своему новому нанимателю. А может, просто в ужасе от осознания, что облажался. – Очень важный, серьезный человек. Не лезь в его дела. Я не шучу.

Чарльз соскальзывает с кровати, точно гимнаст, готовящийся выполнить сложный акробатический трюк. Его тело хочет нестись вперед, качать мускулы, упражняться и выжечь химический коктейль, в котором хозяин его искупал. Я ненавижу мужа всем сердцем. И сейчас эта ненависть придает мне сил, побуждая во что бы то ни стало помочь Ариэлле.

Сейчас

Мы медленно выезжаем с подъездной дорожки. Чарльз велит мне не смотреть в сторону полицейских, которые топчутся у дома Ариэллы и Матео. Это трудно: я чувствую, что подозрительные взгляды копов устремлены на нас. Чарльз прокашливается. Видимо, нервничает. Есть у него такая привычка, когда он чем-то встревожен. Я сглатываю и вытираю лицо, мысленно радуясь, что у нас тонированные стекла. Однако в доме осталась Джорджия. Интересно, зачем Чарльз попросил ее солгать? Когда мы выезжаем на дорогу, мне начинает казаться, что нас преследуют. По спине пробегает холодок.

Я засыпаю Чарльза вопросами, а он молча передает мне смартфон. Наконец мы сворачиваем с нашей улицы. Я облегченно выдыхаю.

Мы мчимся по зеленым улицам в школу Кики и Купера. Я провожу пальцем по экрану и вижу новый видеоролик на «ютуб»-канале моей дочери.

– Что? Но она дала мне слово больше никогда…

– Думаешь, она его сдержит? Черта с два! Лгунья. Вся в маму.

Я пропускаю его оскорбление мимо ушей и говорю:

– Не понимаю, как это связано с Ариэллой…

– Так посмотри, и узнаешь.

Почему он мне это показывает и при чем тут вообще Кики? Его гнев заставляет меня замолчать. Я все чаще вижу Чарльза таким в последние месяцы, с тех пор, как он познакомился с Матео. И знаю, что сейчас надо сидеть тихо и дать ему остыть. Непосредственная близость друг к другу, бешеная скорость, с которой он рассекает улицы города, тугая бледность костяшек его пальцев, крепко сжимающих руль, – все это напоминает мне о той ночи, когда он впервые отвесил мне пощечину.

Видео Кики выложено в Сеть. Его посмотрели семьсот человек. Я вижу, как моя дочь сидит в своем домике на дереве на фоне прозрачных занавесок, покачивающихся на легком ветерке. Лучи утреннего солнца освещают свежую, только начинающую расти листву. Кики расположила смартфон так, что в кадр попадает и наш, и соседский дома. Ролик снят сегодня утром. Дочь сказала, что идет фотографировать реку. Солгала.

Кики роется в сундучке, где хранятся ее наряды, а камера тем временем рисует кривую панораму сада наших соседей: Ариэлла стоит во дворе в широкополой соломенной шляпе, резиновых сапогах и полосатом шарфе, вытаскивая из грядки овощи, которые значительно выросли с тех пор, как она посадила их три месяца назад. Тут я замечаю какое-то движение слева. Мозг усиленно пытается разобраться в том, что происходит на экране. Человек в балаклаве приближается к Ариэлле, держа в руке пистолет, направленный прямо на нее. Я прикрываю рот ладонью, напуганная этой сценой, но не в силах оторвать от нее глаз. Подкравшись сзади, убийца молча стреляет моей подруге в затылок.

Я вздрагиваю, отворачиваюсь и всхлипываю, вспоминая, как часто боялась, что с Ариэллой может случиться беда. Чарльз молчит и сосредоточенно смотрит на дорогу, крепко сжимая руль. Невозмутимый, серьезный, мрачный.

– Она мертва, – говорю я мужу. Он продолжает тупо смотреть вперед. – Неужели тебе все равно?

Чарльз впивается в меня глазами.

– А почему мы, по-твоему, уезжаем? Матео будет дома с минуты на минуту, – отвечает он, так резко поворачивая на светофоре, что автомобиль заносит. – Это все, что тебе надо знать.

– Тормози, – говорю я.

– Нет.

– Меня сейчас вырвет.

Автомобиль останавливается – где бы вы думали? – у автобусной остановки, но мне плевать. Распахнув дверь, я высовываюсь наружу и тут же извергаю изо рта кислую рвоту вперемешку с кофе. Она омерзительна, но тошнота быстро проходит, хотя мне не стало легче. Перед глазами возникает страшная картина разорванного пулей черепа, желудок опять сжимается, и новая порция рвоты фонтаном вырывается из дрожащих губ. Из глаз текут слезы. Я думала, что готова ко всему. Считала себя сильной. Но к такому – к убийству – я не готова. Вытерев рот кончиками пальцев, я стряхиваю с них рвоту и утираюсь рукавом.

Ролик длится совсем недолго. Но человек, который застрелил Ариэллу… Я опускаю голову, смахивая слезы. Могу поклясться, что по телосложению и походке он напоминает Чарльза. Могу поклясться, что убийца очень похож на моего мужа. Я вся дрожу, кашляю и отплевываюсь.

– Залезай! – рявкает Чарльз у меня за спиной.

Я снова вытираю рот, заползаю на сиденье и захлопываю дверцу.

– Надо ехать в полицию. – Мой пронзительный голос повисает в воздухе, но муж перебивает:

– Нет. Я сам разберусь.

– Но почему мы уезжаем? При чем тут мы?

– Хватит задавать вопросы, – рычит он, выкручивая руль.

Я послушно замолкаю. Чарльз буквально кипит от злобы. Да, эти кадры шокируют и вызывают у меня отвращение, но я все равно должна их пересмотреть. Надо убедиться, что я не ошиблась. А вдруг это действительно Чарльз? Вдруг именно в этом кроется причина нашего побега? Подумать только. Мой муж убил мою подругу… Боже, она ведь собиралась мне что-то сказать! Может, это было как-то связано с Чарльзом и поэтому она мертва? Мы должны были встретиться в десять утра. Встретиться и поговорить. «Я все знаю», – написала она мне утром.

Автомобиль проносится под сенью деревьев, подбородок у меня трясется, а все тело дрожит от страшного осознания того, что мне слишком многое известно.

Два месяца назад

На Бонди-Бич непривычно тихо, и за это надо благодарить погоду. В пасмурные дни туристы и хипстеры, как правило, отсиживаются дома. Смотрят «Нетфликс», читают, завернувшись в шерстяной плед, заказывают доставку кофе и пьют его, не вылезая из постели, поставив жидкость для снятия лака на прикроватный столик, чтобы была под рукой. Всё лучше, чем гулять по пляжу под небом, затянутым мрачными тучами.

Некоторые кафе заполнены представителями «поколения раздавленного авокадо»[4]. Они листают газеты, неспешно потягивая макиато, молчаливые, полусонные, еще не отошедшие от похмелья. Я выбрала одно из популярных местечек. Приятно оказаться среди нормальных людей, даже если телохранитель моей соседки не отходит от нас ни на шаг. Ариэлла хорошо вписывается в эту обстановку, одетая в драный джинсовый комбинезон, сандалии и широкополую шляпу. Надо заказать зеленый сок[5] с двойным имбирем и лимоном, чтобы не выделяться. Впрочем, я все равно чувствую себя белой вороной, поэтому выбираю миндальный флэт-уайт и тост из дрожжевого хлеба с двойным джемом. А ведь обычно я так не делаю – стараюсь не есть углеводы, – но сейчас нервничаю, как дурочка, и успокоить меня могут только они. Как только хлеб попадет в желудок, мне станет тепло и уютно и я наконец расслаблюсь, окунувшись в атмосферу этого места. Развалюсь на диване, закинув одну ногу на подушки, и вскоре забуду, что жуткий тип в черных очках внимательно слушает наш разговор, а Чарльз того и гляди опять на меня набросится, если я чем-то не угожу его новому клиенту.

Мы с Ариэллой не виделись с того самого ужина, на котором она вела себя так, словно у нее все в порядке. Но на сей раз я пришла подготовленная. С собой у меня крошечная записка, которую я сжимаю потной ладонью, готовясь незаметно передать Ариэлле.

Скажи, какая помощь тебе нужна. Э.

Похоже, я вот-вот струшу, потребую принести счет и убегу отсюда. Но, вспомнив Чарльза и его пощечину, понимаю, что сейчас мой долг – помочь Ариэлле любой ценой.

Проходит какое-то время, прежде чем нам удается выстроить нормальную беседу. Ариэлла начинает диалог со взгляда, который сразу раскрывает все карты: он слушает. Охранник садится рядом, прислонившись своим широким плечом к ее изящной фигурке. Со стороны может показаться, что это партнер Ариэллы, черствый, холодный, обиженный на весь мир. Сидит сложив руки и стиснув зубы и сканирует взглядом посетителей и официантов, словно только и ждет, чтобы наброситься на какого-нибудь бедолагу и отнять кошелек. Наверное, поэтому я и заказала тост из дрожжевого хлеба. Мне нужно что-то успокаивающее и теплое, как подушка. Наконец еду приносят. Я отрезаю квадратик тоста, добавляю солидную, как на ватрушке, порцию джема и сразу отправляю в рот, а сама уже готовлю следующий квадратик. Жую и режу, жую и режу. Тем временем мы продолжаем разговор – с виду обычные, ничем не примечательные посетительницы.

Ариэлла интересуется оздоровительным центром, в котором я работаю, спрашивает, как именно я помогаю людям. Я объясняю, что моя студия совсем не похожа на это кафе. Тут кишмя кишат модные хипстеры, а в нашем центре в Паддингтоне[6] таких не встретишь. Среди моих завсегдатаев – богатые домохозяйки, которые хотят выглядеть защитницами природы, но не горят желанием украшать дом подвесными растениями, обучать детей по расширенной программе и покупать органический крем для лица, от которого все равно никакого толку. Моим клиенткам нужно лишь заниматься йогой в дорогом спортивном костюмчике, потягивать огуречный сок с чистой горной водой и жаловаться на мужей. А потом хвастаться подружкам, что были у меня в студии. Им нравится считать себя частью моего племени.

Иногда мы устраиваем вечеринки, где клиентки пьют дорогое шампанское, наслаждаются хорошей едой и изливают душу. Мы проводим презентации с участием всемирно известных коучей по здоровому образу жизни, влиятельных персон, которых можно увидеть в утренних американских телешоу. У нас нет пропотевших ковриков для йоги, благовоний и плетеной мебели. Хотите увидеть нечто подобное – обратитесь в соседний кабинет к Трейси, инструктору по йоге.

– С удовольствием посмотрела бы твою студию, – улыбается Ариэлла.

– Конечно, приходи. Кстати, спасибо за вечер. Было потрясающе.

Она сцепляет и расцепляет руки.

– Спасибо, что пришли.

– Вы с мужем знаете толк в званых ужинах.

– Ты так думаешь?

Ариэлла отпивает сок и слизывает розовым языком пену, оставшуюся на верхней губе, пока я сражаюсь с хрустящим тостом, запихивая его в себя по кусочкам. Ненавижу такие разговоры. Вежливые и бессмысленные, о вечеринках и работе, обо всем и ни о чем. Скорее бы передать ей записку. И почему мне не все равно? Что будет, если я позволю соседке и дальше вести странную жизнь затворницы и больше не стану с ней встречаться? На завтра у нас запланирована прогулка. Каково будет Ариэлле, если я вдруг дам задний ход и все отменю? Она по-детски помешивает сок соломинкой и обхватывает стакан обеими руками. Мы с ней едва знакомы. Я жую тост, стреляя глазами в охранника. Неужели ей больше не к кому обратиться? Почему она выбрала меня? Телохранитель втягивает и надувает щеки. У меня сводит низ живота. Нет. Неважно, какие сомнения меня терзают, – я не могу бросить Ариэллу в беде. И все-таки надо выяснить, чем я могу ей помочь. Это как-то связано с Матео? А может, ее обижает охранник? Признаться в этом мужу она, конечно, не рискнет, ведь тогда телохранитель наверняка начнет ей угрожать. Я прокручиваю в голове возможные сценарии, пытаясь понять, какой из них звучит наиболее правдоподобно. Единственный способ докопаться до истины – это передать ей записку. Но я не знаю как и когда. Он близко, слишком близко.

– Давно вы с Чарльзом женаты? – спрашивает Ариэлла, и мы мгновенно меняемся ролями. Она становится коучем, а я – ее клиенткой. Ну и ну. Кто бы мог подумать, что такое возможно?

Я слизываю джем с указательного пальца.

– Десять лет.

– Потрясающе. И как вам удается сохранить любовь?

Я едва сдерживаю смех и не могу найти подходящих слов, чтобы ответить на такой вопрос. Ариэлла это замечает и снова отпивает сока. Я сильно потею под шарфом и срываю его, обнажая шею, но делаю это аккуратно и слежу, чтобы записка не выпала из руки. От кофе становится только хуже. Надо было заказать зеленый сок, как соседка.

– Идеального брака не существует. Как и его рецепта. Все просто: вы либо совместимы, либо нет.

Я не спешу смотреть Ариэлле в глаза, но чувствую, как она буравит меня взглядом. Знает ли она мой маленький секрет? Догадывается ли, что я вот-вот брошу Чарльза и уже продумываю план? Порой женская интуиция сильнее слов. Я намазываю джем на очередной тост и надкусываю его, глядя куда-то мимо головы Ариэллы. В этот момент рука соседки тянется к моей, дотрагивается до нее, и я наконец перевожу взгляд на Ариэллу. Она знает, что у меня в ладони спрятана записка. Чувствует ее, горячую, влажную. Прищуривается. Одно из двух: либо ты ее берешь, либо я сейчас оттолкну твою руку. Мы молча смотрим друг на друга. Охранник пялится в смартфон.

– Все хорошо, – тихо произносит Ариэлла, но я не понимаю, о чем речь. – Я скоро забеременею. – С этими словами соседка отпускает мою руку, не забрав записку. Но почему? Я не сомневаюсь, что она нащупала бумажку. Тем временем Ариэлла снова расплывается в улыбке и посасывает соломинку. – Надеюсь, Мэтти согласится оставить ребенка. Из него выйдет чудесный отец. Ну а мне пригодятся любые твои советы.

И вот мы снова обсуждаем беременность. «Беременность – единственная тема, которую нам позволят обсуждать». Видимо, больше и впрямь не о чем говорить, но Ариэлла играет так натурально, что я даже не могу сказать, притворяется она или нет. Может, искренне мечтает о детях? Стоит ли мне признаться, что я жду еще одного ребенка? Я ведь никому об этом не рассказывала. Или соседка устроила спектакль только для того, чтобы отвлечь телохранителя? Я ищу намек, подсказку, явную ложь. Но ее нет. Где та опасность, что буквально витала в воздухе, когда мы вместе пили чай? А вдруг первая записка была всего-навсего глупой шуткой? Или Ариэлла передумала?

Я буквально из кожи вон лезу, чтобы казаться веселой. Растянутые губы, довольная улыбка, светящиеся от счастья глаза – гротескная пародия. Это фарс, а я – обманщица и притвора. Но все равно выдавливаю из себя поздравление, продолжая изображать улыбчивую и довольную жизнью соседку. Быть женщиной порой совсем непросто. Особенно если не умеешь играть.

– Значит, он задумывается об отцовстве? – спрашиваю я, пытаясь понять по глазам Ариэллы, что она сейчас чувствует. – Прекрасно!

Соседка перемешивает зеленую жижу ножом, темные кусочки овощей сталкиваются со светлыми, и жидкость постепенно приобретает густой травяной оттенок.

– Думаю, да. Он будет счастлив.

Нет, не будет. Похоже, она забыла, в чем созналась мне за чашкой чая. Но я-то помню наш разговор и знаю, что Матео не хочет детей. Забавно, как порой мы закрываем глаза на собственную ложь. А зачем вообще врать? Наверное, чтобы сделать наш убогий мир чуточку романтичнее. И тут я понимаю, что тоже обманываю Ариэллу, ведь, как и у нее, у меня есть секрет, о котором никто не знает. Но не слишком ли быстро, не слишком ли легко и доверчиво она раскрыла мне свой?

Ариэлла допивает сок. Официант забирает грязную посуду и протирает наш столик. Интересно, зачем она вообще меня сюда привела? Записками мы не обменялись. От чувства нависшей угрозы не осталось и следа. Большую часть времени охранник копался в смартфоне, особенно когда мы обсуждали материнство и местные школы. Почему же Ариэлла не забрала записку, которую я принесла, хоть и нащупала ее у меня в руке? Совершенно сбитая с толку, я смотрю, как соседка встает, перебрасывает ремешок сумочки через плечо и посылает мне воздушный поцелуй, а телохранитель, точно бультерьер, уже грузно сопит у нее за спиной.

Сейчас

Я не осуждаю женщин, которые заводят любовников. Отношения – это всегда две стороны монеты. Если на одной из них изображен король, на обратной будет номинальная стоимость. Так же и в браке: не бывает взаимоуважения там, где нет доверия. Доверие – это сокровище, благодаря которому рождаются общение, близость, дружба. Утрать его – и партнер найдет кого-то на стороне. С нами так и произошло. У меня появился другой. Наверное, поэтому я и не осуждаю женщин, которые заводят любовников.

Джек, мой любовник, вдохнул жизнь в мое увядающее сердце, словно летний ветерок, всколыхнувший лепестки маргаритки. Я закружилась и завертелась в вихре нашей любви с такой искренней улыбкой на лице, увидев которую невольно задашься вопросом: что это она так сияет? Долгожданный отпуск? Подарили новое кольцо с бриллиантом? Муж согласился сделать ремонт на кухне? Нет. Ничего подобного. Мне досталось нечто большее: человеческое общение, прикосновение кожи к коже, от которого бросает в жар, взгляд, положивший конец всем остальным взглядам, и поцелуй, ради которого не жалко умереть. Секс – жесткий, мощный, всепоглощающий, человеческий, страстный секс. Все это дал мне любовник.

Я на пятом месяце беременности, и это ребенок Джека. Сомнений нет, потому что мы с Чарльзом давно не занимаемся сексом. Обнаружив задержку, я сразу сделала тест, увидела положительный результат и в тот же день специально потрахалась с мужем. Ребенок родится на четыре недели «раньше» – я тщательно все спланировала, а Чарльз тупой и ничего не заподозрит.

На следующее утро после теста мне показалось, что Куп почувствовал во мне ребенка. Прижавшись светлыми воздушными кудряшками к моему животу, сынишка нежно гладил его круговыми движениями, а я, не в силах пошевелиться, сидела с чашкой кофе в руке, застывшей над головой Купера. Он знал. Знал, что там ребенок.

Кики, которая совсем чуть-чуть старше брата, утратила связь с любой эмбриональной энергией. Уткнувшись в свой айпад, она сидела рядом и смотрела «Ютуб», уплетая шоколадный тост и водя липкими пальцами по экрану.

Дочь и сын родились не от любви Чарльза, а в силу первобытного инстинкта размножения. Вот почему я советую клиенткам: не выходите замуж и не заводите детей, пока не узнаете избранника как следует. Не выходите замуж только потому, что так диктует общество. А лучше вообще не выходите.

* * *

Джек – молчаливый деловой партнер[7] охранного предприятия Чарльза. Чарльз – бывший военный. Джек – нет. Он погружен в финансы и бухгалтерию. Чарльз воплощает собой все, чего ожидаешь от человека, который с двадцати до тридцати лет жил за границей, выполняя приказы гипермаскулинных мужчин с оружием. Джек другой. Джек добрее. Джеку не все равно, когда ты жалуешься ему, что уже третий день страдаешь от мигрени. Он зайдет на чашечку кофе и попросит поделиться рецептом морковного торта. Поинтересуется, как дела у твоих детей, и обсудит с тобой опасности, связанные с современными технологиями и социальными сетями. Чарльз даже не слушает, а Джек, пожимая плечами, говорит: «Когда у меня будут дети, я и близко не подпущу их к интернету. Слишком много там отморозков».

Он помог мне передвинуть тяжелый горшок в саду. Он знает, как зовут мою маму. Вот он какой. Из тех, кто никогда не заведет интрижку. Но когда он все-таки ее завел, я простила Джека, зато винила себя в том, что использую своего друга. Он ведь не женат. Это я несчастна в браке без любви. Я – ползучая пиявка.

Сказать по правде, мне не нравится называть наши отношения интрижкой. Интрижки коротки и развратны, в них важен лишь секс. А у нас – роман. Джек гладит меня по голове, пока я лежу голая на его волосатой груди, целует меня, мы держимся за руки, сплетаемся пальцами и мечтаем однажды переехать за город и забыть о жизни в мегаполисе, завести лошадей и проводить вечера у камина. Мы никогда не говорим о моем муже. А когда я вижу Джека на светских вечеринках, он перестает быть моим любовником и снова становится молчаливым партнером Чарльза. В такие минуты он по-прежнему добр и приветлив, но держит дистанцию.

Все началось совсем не так, как обычно бывает. Как правило, интрижки или тайные отношения случаются в тот момент, когда вы оба пьяны и хотите секса; один из вас делает первый шаг, второй соглашается, и вы трахаетесь. Нет, я не из тех, кто идет привычным путем. В тот день я полезла в буфет, чтобы достать кофейник; Джек стоял у стойки на нашей кухне, а Чарльз одевался наверху. Джек сказал, что ему нравятся мои волосы, а я ответила, что мне нравится, как он на меня смотрит. Мы улыбнулись друг другу – и сразу всё поняли. Я налила кофе, придвинула к нему чашку и коснулась его сжатого кулака, пробежав указательным пальцем по каждой костяшке. Прикосновение было электрическим, и внутри у меня все закипело. Я наклонила голову, коснулась губами волосков у Джека на руке и вдохнула маслянистый запах мужчины.

Неделю спустя, когда Чарльз куда-то уехал, я пошла на девичник. Точнее, сказала, что пошла. На самом деле я гуляла по ботаническому саду, держа Джека за руку и обсуждая с ним цену местных ферм. Цену нашего будущего.

Сейчас

Сценарий был уже у меня на языке. Мне не терпелось произнести свой монолог перед аудиторией в лице Чарльза и Джека. Я вот-вот расскажу мужу о нашем романе: «Я от тебя ухожу. У нас с Джеком будет ребенок, он не твой, и тебе ни за что меня не остановить. Никакой контроль, никакая финансовая эксплуатация, никакие угрозы не помешают мне тебя бросить».

Увидеть, как мрачнеет лицо Чарльза. Стоять рядом с Джеком, готовым меня защитить. Сообщить о разводе детям в присутствии юриста и психолога. Предпринять все меры предосторожности. Открыть новую бухгалтерскую фирму Джека. Наш будущий дом уже готов к заселению. Просторное здание с полированным деревянным полом и массой света, которого мне так не хватает. У Кики лиловая комната, а у Купера – зеленая. В следующую субботу привезут мебель. Из наших окон открывается вид на океан, который ничто не загораживает, и в каждую комнату проникают теплые солнечные лучи. Джорджия будет жить с нами, потому что души не чает во мне и детях, словно преданная мама и бабушка, которой у Кики и Купа никогда не было. Но теперь всему конец.

Кики часто спрашивает, почему мы поженились. Разве родители не должны целоваться, обниматься, любить друг друга? Разве отцы не должны собирать с детьми лего, кататься по траве, подбрасывать и ловить их в бассейне? Почему папа почти не бывает дома?

Вот тут я понимаю, что дочь спокойно воспримет решение о разводе и когда-нибудь поблагодарит меня за него. Они заслужили счастливую мать, светлый и яркий дом. Мы с Джеком все сделаем правильно и подарим детям любовь и поддержку, в которых они нуждаются. Дочь увидит, как я смеюсь; мама счастлива, а ведь это и нужно детям. Все будет хорошо. Мы начнем новую жизнь.

А теперь? Что теперь?

Кики и Купер сидят на заднем сиденье нашего автомобиля. Во рту у меня стоит кислый вкус рвоты. Глаза Чарльза прикованы к дороге. Он сигналит обгоняющему нас водителю, а его смартфон, лежащий в центральном отделении бардачка, вибрирует, как будильник. Перед глазами крутится видеоролик: я вижу, как мужчина, возможно Чарльз, стреляет Ариэлле в затылок. Дождь заливает лобовое стекло, размывая обзор. Я сказала детям, что мы отправляемся в небольшой отпуск, чтобы навестить мою больную подругу. Посыпались вопросы, но я была к ним готова. Я знала, что Чарльза надолго не хватит, что он разорется и потребует, чтобы дети замолчали, поэтому быстро ответила им сама. Это моя давняя подруга, с которой они незнакомы. Собирались впопыхах, но по приезде обязательно купим то, что не успели взять с собой. Все произошло слишком внезапно. Маме очень важно проведать свою подругу.

Но действительно ли мы уезжаем или просто покатаемся по округе, а потом остановимся в первом попавшемся отеле или снимем квартиру, пока не решим, что делать дальше? Чарльз ничего мне не говорит, а я слишком напугана, чтобы спрашивать.

И когда Куп интересуется, куда мы едем, я смотрю на Чарльза и грызу ногти в надежде, что он сам сообразит ответить сыну. Я ведь тоже хочу знать, куда мы направляемся. Какой у нас план. Сколько человек нас преследуют. Муж отвлекается от дороги и бросает на меня косой взгляд.

– М-м?

– Где это? Где живет Мэри?

Историю о подруге по имени Мэри мы сочинили, пока ждали Купера у школьного кабинета. Ну конечно, это всего на одну ночь, максимум на две. А потом мы что-нибудь придумаем.

– В Квинсленде[8].

Я сглатываю. Что? Почему там, почему так далеко? Мы же никого не знаем в этом штате. А Джек? Когда я снова увижу любимого? Я кладу руку на живот и борюсь с очередным приступом рвоты. Джек не знает, где я, не знает, что со мной, и мне вряд ли удастся написать ему втайне от Чарльза.

– Мы что, поедем туда на машине? – спрашиваю я.

– По морю.

С заднего сиденья раздается радостный визг детей, а я все сильнее вжимаюсь в кресло и кусаю внутреннюю сторону щеки, пока не появляется медный привкус. По морю? Он не шутит? Мы отправимся в Квинсленд на яхте? Не может быть. Перед глазами встает стена воды, и я моргаю, отгоняя наваждение. Дети не должны ничего заметить. Придется делать вид, что все в порядке, что таков наш план, и продолжать притворяться. Я еще ничего не знаю. Знаю лишь, что Кики показала всему миру нечто ужасное. Но все же… при чем тут мы? Это Чарльз убил мою подругу? Если нет, почему просто не вызвать полицию? Ариэлла мертва. Больше я ничего знаю. Ариэлла мертва.

Наша яхта пришвартована в нижней части гавани Роуз-Бэй. Роскошная лодка длиной в двадцать один метр, на которой мы уже несколько месяцев не катались вместе. Время от времени Чарльз возит детей на пристань, но морская болезнь не дает мне наслаждаться регулярными речными прогулками. В основном муж использует яхту для деловых встреч, во время которых уговаривает потенциальных клиентов заключить выгодную сделку. Приглашал ли он туда Матео? Много ли стриптизерш и проституток развлекалось там с моим мужем?

Я спрашиваю Чарльза, надолго ли мы уезжаем, а он поднимает руку и шепчет: «Тсс». Так мягко и тихо, что дети его не слышат. Но это знак. Он либо сам не представляет временных рамок, либо намеренно держит меня в неведении.

Два месяца назад

Джек – это теплая кожа и теплые улыбки. Мощные толчки и крепко сжимающие пальцы. Дыхание, вырывающееся из моего открытого рта; гнездышко, в котором уютно; объятия, в которые хочется броситься; дом, который мне подходит. В Джеке есть все, чего нет во мне. Он добр и бескорыстен. Непоколебим и крепок как скала. Терпелив и непритязателен, готовит чашку за чашкой кофе с миндальным молоком моей любимой марки. Иногда я подолгу смотрю на его спину, острый перевернутый треугольник, и хочу, чтобы Джек принадлежал мне. Но никто и никогда не сможет обладать Джеком, потому что он – ничей, свой собственный, и от этого я хочу его еще больше.

Как часто бывает в новых отношениях, мне любопытно узнать о его бывших. Тогда я смогу сравнить себя с ними. Хочу увидеть их фотографии, услышать личные истории, а пока Джек их рассказывает, неотрывно смотреть ему в глаза, пытаясь угадать, живы ли в нем те чувства. Хотя во взгляде Джека я вижу лишь собственное отражение, которое тоже на меня смотрит. Там нет никого из тех женщин, что были раньше. Только та, что сейчас. В нем живу только я.

Такая любовь разрушает неуверенного в себе человека вроде меня. А что хуже всего, я просто не знаю, как с ней быть.

Поэтому всякий раз, когда мы встречаемся в отеле «Четыре сезона», который выходит окнами на Сиднейскую гавань, где огни моста и ночного города играют красками на воде, я не хочу уходить. Ни ради Кики, ни ради Купа, ни ради будущего. Счастье заключается в мелочах, особенно когда в целом ты несчастлива. Легко найти его в плотной простыне, шоколадном торте, личном пространстве и времени. Сейчас номер отеля – единственное место, где я улыбаюсь. Но встречаться становится все труднее, это возможно только в те дни, когда Чарльз уезжает за границу, а Джорджия присматривает за детьми. Если однажды что-то нас разлучит, я не знаю, где мне искать счастье.

* * *

Джек наполняет стакан водой, и ягодицы у него крепче ореха. Я подползаю к нему на четвереньках и, хохоча, прихватываю их зубами, слыша, как он ойкает от неожиданности.

– Как они посмели быть крепче моих? – говорю я, целуя кожу поверх своей слюны. Джек поворачивается, поднимает меня на ноги и ставит стакан на стол. Вода так соблазнительно блестит у него на губах, что мне хочется ее слизнуть.

– Тренировки, только и всего.

Я смеюсь, и мы целуемся, точно голодные подростки.

– Пожалуйста, – умоляю я.

Он качает головой и снова отстраняется, чтобы убрать шоколадный торт с кофейного столика. Настоящая свобода – это стоять голым у открытого окна. Яйца и груди, полные обнаженного счастья.

– Ну пожалуйста, – повторяю я с набитым ртом и случайно выплевываю кусочек торта. Мы снова смеемся. А потом я перестаю умолять, потому что уже знаю ответ, и никакие мои «пожалуйста», сколько бы их ни было, Джека не переубедят. Я еще не сказала ему, что у нас будет ребенок. Мне страшно, что тогда он передумает. Будучи партнером Чарльза, он связан по рукам и ногам. И боится того, на что способен мой муж. Но теперь, когда настроение у Чарльза постоянно меняется, как у буйного подростка, едва достигшего половой зрелости, я тоже начала сомневаться. Муж никогда не простит Джека за то, что мы вместе. Чарльзу и в голову не придет, что причина моей измены кроется в нашем неудавшемся браке. Нет. Он возложит вину и обрушит свою ненависть на нас с Джеком.

Перед тем как расторгнуть контракт с предприятием Чарльза, Джек должен успеть учредить новую компанию. Как только этот вопрос решится, мы будем вместе. Я наконец-то перестану зависеть от мужа.

Я не рассказываю Джеку о пощечине. Если не выдержу и во всем сознаюсь, он мгновенно забудет, что нам надо спокойно обустроиться на новом месте. В спешке забронирует отель, выдернет детей из дома, и наши тщательно продуманные планы мигом полетят в тартарары. Я хочу бросить Чарльза прямо сейчас, очень хочу. Дом наш кажется мне грязным, испохабленным, испорченным. Он превратился в зал ожидания, отрезок между двумя точками: той, где я когда-то была, и той, куда я стремлюсь. Но скрупулезная подготовка Джека и безопасность моих детей гораздо важнее. Джек часто повторяет: «Если уж мы решились, давай сделаем все как следует», – и вот за это я его и люблю.

– Что ты знаешь о нашем новом соседе Матео? – спрашиваю я любимого, протягивая ему очередную ложечку торта.

Он отвечает с набитым ртом:

– Это новый клиент Чарльза, да?

Я киваю и сажусь на край кровати.

– Мы с его женой подружились. Ты, случайно, не слышал о них никаких сплетен?

Он пожимает плечами и ставит тарелку на стол.

– Ты ведь знаешь, это не совсем по моей части. – Будучи партнером Чарльза, Джек все же не принимает активного участия в управлении компанией.

– Но ты что-нибудь о нем слышал? Насколько я поняла, он владеет стрип-клубами.

Джек качает головой и аккуратно стряхивает крошки с груди.

– Почему ты спрашиваешь?

– Матео совсем замучил жену. Приставил к ней круглосуточную охрану. Телохранитель сопровождает ее повсюду, даже когда она приходит к нам попить кофе. Представляешь?

Джек вытирает рот салфеткой.

– По-моему, это перебор.

– Зачем ей такой уровень безопасности?

Он снова пожимает плечами.

– Как знать? Может, муж боится, что ее похитят?

– Возможно. Охранник провожает ее даже до чертовой ванной.

Джек сдувает челку со лба.

– Повторяю, перебор.

– Слушай, она тайно передала мне записку. – Я встаю, подхожу к сумочке и вытаскиваю записку из кошелька. Спрятанная между карточками медицинского страхования, она по-прежнему сложена так, как в тот день, когда я ее нашла. Я подношу записку к лицу Джека, он берет ее у меня из рук. И пока он читает, между бровей у него пролегает глубокая складка.

– Хм, – говорит он.

– Именно. Не поверишь, но с тех пор я дважды с ней встречалась, и каждый раз Ариэлла делала вид, будто ничего не произошло, будто и не было никакой записки. Притворялась счастливой, кормила Матео десертом с ложечки, смеялась, говорила, что хочет от него ребенка. Я тоже написала ей записку, в которой спросила, какая помощь ей нужна, но Ариэлла ее даже не взяла.

– Нет, не надо. – Джек возвращает мне записку. – Не лезь в это, Эмма.

– Но как иначе? Вдруг она в беде?

– Пусть сходит в полицию вместе с телохранителем.

– Очень смешно. А вдруг ее не выпускают? Не исключено, что муж действительно держит ее под замком.

Джек опять качает головой, по-прежнему хмурясь.

– Я не хочу, чтобы ты ввязывалась в эту историю.

– Хорошо, не буду. – Я снова сую записку между карточками. – Но почему она передала мне записку, а потом больше ничего не сказала?

Он вскидывает руки:

– Понятия не имею. Может, она немного с приветом. Ты ведь совсем не знаешь этих соседей. Держись-ка ты от них подальше и позволь Чарльзу делать свою работу.

– Но не мог бы ты все-таки поспрашивать о Матео?

Джек делает глубокий вдох, кивает и просовывает голову в горловину футболки.

– Если пообещаешь, что больше не будешь вмешиваться в дела его семьи.

Не знаю, удастся ли мне сдержать обещание, но все равно киваю и целую Джека в грудь, пока он не успел натянуть футболку. Может, Ариэлла больше не станет просить меня о помощи. Но если попросит, я буду просто не в силах ей отказать.

Я щекочу носом волосатую грудь Джека, он смеется, и я стаскиваю футболку с его плеч.

– Опять? – спрашивает он, стоя передо мной голым.

Бросаю футболку на пол и киваю:

– Опять.

Два месяца назад

Я уже второй раз приглашаю Ариэллу в бар, расположенный недалеко от нашего оздоровительного центра. Мои коллеги обычно ходят туда вечером по пятницам, а я составляю им компанию. Мы играем в дурацкие игры вроде «что ты выберешь» или смотрим, как инструктор по йоге Трейси заигрывает с женатыми бизнесменами. Мне не терпится оказаться там, уютно устроиться в кабинке и заказать мини-бургеры с тушеной свининой и тонко нарезанную картошку фри.

Сегодня я пришла первой. За тускло освещенной барной стойкой толпятся посетители, решившие пропустить по бокальчику после рабочего дня. Они заказывают Маргариту и темный шираз, а я выбираю красное вино для своих спутниц, минеральную воду для себя и миску картошки фри. Затем занимаю нашу любимую кабинку у камина и подкладываю под спину подушку.

Девчонки еще не пришли, а напитки уже подали. Я откидываюсь на спинку кресла и расслабляюсь. Скорее всего, Ариэлла не появится. Мы не виделись с тех пор, как вместе пили кофе на Бонди-Бич, и, как сказал Джек, мне, наверное, не стоит усложнять ей жизнь. Но, встретив соседку вчера, когда она выезжала из ворот своего дома, я все-таки сообщила ей о наших планах, и часть меня хочет увидеть ее снова. Не то чтобы я беспокоюсь, скорее заинтригована. Стоило ли передавать мне всего одну записку? Неужели ее саму не гложет совесть? А ведь вчера на подъездной дорожке Ариэлла улыбалась и вела себя абсолютно нормально, как обычная женушка, решившая съездить за продуктами. Я даже не уверена, был ли с ней телохранитель.

Первой приходит Трейси, поблескивая золотыми кудряшками, ниспадающими ей на плечи. Она ходячий флакон хипстерских благовоний из числа тех, что долго висят в воздухе после ее ухода и пропитывают своим запахом любую ткань, до которой дотрагивается Трейси.

– Прости, что опоздала, – извиняется она и целует меня.

– Ничего. Возможно, моя соседка Ариэлла составит нам компанию.

– Отлично. Чем больше народу, тем веселее. – Она шагает к бармену.

Дверь бара открывается, и входит Барбс, впуская небольшой сквозняк, вторгающийся в окружающее нас тепло. Она машет мне, замечает за стойкой Трейси и направляется к ней. К тому времени, как они обе подходят к столику, я успеваю рассмотреть Барбс и понять, что денек у нее выдался непростой: помада подстерлась в уголках, тушь слегка осыпалась с ресниц. Барбс наливает себе огромный бокал красного вина и неспешно его потягивает.

– Что ты выберешь: работать или весь день сидеть дома? – начинает она.

– Работать, – хором отвечаем мы с Трейси.

Я поглядываю на часы. Ариэлла опаздывает уже на пятнадцать минут. Странно. Она ведь кажется такой пунктуальной. Снова прячу часы под рукав и отпиваю минеральной воды.

– Что ты выберешь: шоколад или вино?

– Сегодня – вино, – бурчит Барбс, делая очередной глоток.

– А я, наоборот, в шоколадном настроении. Не нравится мне это вино. – Трейси корчит рожицу и оглядывается на стоящих за стойкой мужчин. Как обычно, присматривает себе партнера.

Я намерена рассказать коллегам об Ариэлле, особенно если та не придет. Как бы они поступили, получив такую записку?

– Послушайте, мне нужен ваш совет…

Кто-то похлопывает меня по плечу, заставляя обернуться.

Это она. Ариэлла здесь. А с ней – телохранитель, облаченный в длинный темный плащ и солнцезащитные очки, которые он, к моему удивлению, сегодня впервые сдвинул на лоб. Лицо у Ариэллы перекошено. Она явно плакала, и это заметно. Нетрудно распознать опухшие от слез глаза и раскрасневшиеся щеки.

– Привет! Как поживаешь? – здороваюсь я с соседкой, поглаживая ее по руке. Затем встаю, чтобы обняться, и замечаю, что она не отпускает меня чуть дольше обычного. Рука Ариэллы дотрагивается до моего кармана. Напрягаюсь всем телом. Она что-то туда положила. Записку? А вдруг он увидит?

Вот какой будет теперь наша дружба. Тревоги и печали Ариэллы вызывают во мне какое-то нездоровое, извращенное восхищение, узнав о котором мои коллеги непременно забеспокоились бы. В голове гудит. Дело вовсе не в том, что мне доставляет удовольствие видеть грусть в ее глазах, и даже не в тайном обмене записками, просто я до странности заинтригована. Ариэлла явно нуждается в помощи, и я хочу утешить ее как клиентку, хоть и не могу сделать это здесь и сейчас. Не при Трейси и Барбс. Не при охраннике, преследующем ее, точно акула. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю, как она покусывает губу, морщится и отпивает вина в перерывах между знакомством с моими подругами. Телохранителя они не замечают: он сливается с толпой постоянных клиентов. Ариэлла прихлебывает вино, как воду, почти не участвуя в беседе, а затем, когда разговор прерывается, смех стихает и ненадолго воцаряется тишина, наклоняется ко мне и говорит, обдавая меня клубничным запахом:

– Мне пора. Я иду на ужин с Матео, – после чего с чересчур громким стуком ставит пустой бокал на стол.

– Но ты же только что пришла.

Она быстро моргает, вытирая красные от вина губы.

– Спасибо за угощение.

Ариэлла встает, прощается с моими коллегами и пробирается сквозь толпу к выходу. Телохранитель следует за ней. Подруги смотрят на меня, совершенно сбитые с толку, спрашивают, зачем она вообще приходила и почему почти не участвовала в разговоре. Но я одна понимаю, с какой целью она заглянула к нам, осушила бокал вина, а потом испарилась, как короткий вдох. Причина ее странного поступка лежит у меня в кармане, прожигая дыру в ткани джинсов.

Сейчас

Автомобиль останавливается у подножия холма рядом с яхт-клубом «Воклюз». И зачем Чарльз нас сюда привез? Мы ведь никогда здесь не были. Невысокое, обшитое досками здание предназначено для хранения лодок, участвующих в соревнованиях по парусному спорту, и там просто не поместится такая большая яхта, как наша. Странноватый домик выглядит старомодным и больше напоминает площадку для проведения свадеб или семейных встреч.

Кики прижимается носиком к окну, затуманивая стекло теплым дыханием. При мысли, что с ней или Купом может что-то случиться, во мне все сжимается.

Я не стану возражать, если Чарльз решил увезти нас, чтобы защитить детей. Но по-прежнему не понимаю, что происходит, и постукиваю кончиками пальцев по экрану смартфона, борясь с соблазном написать любимому.

А вдруг Чарльз что-то узнал и мы едем на встречу с Джеком?

– Пап, где наша лодка? – с облегчением слышу я вопрос дочери.

– Вон там. – Чарльз выходит из машины и громко хлопает дверцей, будто ставя точку в разговоре.

В зеркале заднего вида мелькает отражение детей, которые смотрят на меня в надежде, что я отвечу на их вопросы. Порой материнский долг ложится на плечи слишком тяжелым бременем.

– Идемте, – говорю я дочери и сыну, выдавливая из себя улыбку. Мы выходим из машины, и волосы сразу подхватывает ветер. День сегодня выдался холодный, река угрюмо плещется о берега и качается под нами между досками пристани. Сразу за клубом на воде виднеется огромная роскошная яхта. Это и есть «наша лодка», на борту которой стоит какой-то человек. Он смотрит на нас, и на мгновение мне кажется, что это Джек. Я поднимаю руку, намереваясь помахать, но, прищурившись, понимаю, что мы незнакомы. Это либо шкипер, нанятый Чарльзом, либо один из его друзей. Наверное, судно специально пришвартовано у яхт-клуба, чтобы Матео не знал, где нас искать. Я опускаю глаза на смартфон и провожу пальцем по экрану. Надо поговорить с Джеком. Если он ничего не знает, как мне, черт возьми, поступить? Я ведь могу застрять с Чарльзом на целую вечность. Вот уж не думала, что мы и правда отправимся в Квинсленд по морю. Голова так гудит, что меня снова начинает тошнить. И тут маленькая ручка Купера цепляется мне за ногу.

– Хочу на лодку, мам, – говорит он.

Я целую его в макушку.

– Правда, малыш?

Чарльз наклоняется к багажнику и достает наши рюкзаки. Я опускаю мобильник в карман. Муж передает рюкзак мне, а Кики и Купер надевают свои. Лицо у Чарльза бледное и напряженное. Меня снова тянет пересмотреть ролик. Чарльз пока не потребовал, чтобы Кики его удалила. Я абсолютно уверена, что муж как-то замешан в убийстве Ариэллы. Вот почему мы пустились в бега. Но каким образом информация, которую соседка узнала от Трейси, может навредить Чарльзу? Мы с Ариэллой никогда не упоминали его в записках, в нашей регулярной тайной переписке, но это еще не значит, что факты, которыми Ариэлла собиралась поделиться со мной сегодня, никак не связаны с моим мужем. Наверное, именно в этом и кроется причина ее смерти. Я едва сдерживаю слезы, но не позволяю себе заплакать, пока рядом со мной стоят Кики и Купер, оба в предвкушении предстоящего круиза.

Чарльз молча, не оглядываясь, шагает вниз по склону по направлению к яхт-клубу, даже не позаботившись запереть автомобиль. Дети бегут за отцом. Сквозь окно, поблескивая на солнце, виднеется серебристая связка ключей, лежащих на водительском сиденье. Муж оставил ключи в машине. Из этого следует только один вывод, и он просто ужасен.

Мы не вернемся.

Два месяца назад

Записка передана столь же осторожно и сложена так же, как предыдущая. Ариэлла пишет мелким, изящным почерком, аккуратно выводя букву за буквой. Я читаю ее послание в туалетной кабинке, прислонившись затылком к кафельной плитке в стиле вестибюля метро. И ничего не понимаю.

Думаю, нам не следует больше встречаться.

Ни пояснений. Ни поцелуя, вообще ничего. Я стискиваю зубы, пытаясь понять, почему эта коротенькая строчка, состоящая всего из шести слов, так меня бесит. Лишь шесть слов, но сколько в них смысла! Может, она написала их не по своей воле? Есть только два возможных объяснения перемены в поведении соседки. Либо я не нравлюсь ее мужу и он заставил жену написать мне эту чертову записку, либо Ариэлла сама пожалела о первом послании, том самом, которое спрятала под тарелкой у меня на кухне.

Впрочем, каковы бы ни были намерения Ариэллы, записка не помешает мне докопаться до истины. Напротив, теперь я еще больше заинтересована в том, чтобы лучше узнать соседку и выяснить, какие тайны она скрывает. Меня уже не остановить. В конце концов, она сама намекнула мне, что у нее происходит нечто странное и она угодила в какую-то передрягу. А сегодня пришла к нам заплаканная, с опухшими глазами, словно с кем-то поскандалила. Но с кем – с телохранителем или Матео? А вдруг причина в другом? Зачем тогда было приходить? Только чтобы передать записку? Неудивительно, что я прямо-таки сгораю от любопытства.

Я неотрывно смотрю на скупые слова, пытаясь понять их скрытый смысл. Что Ариэлла хотела мне сказать? «Помоги»? «Они знают»? «Нам нужно быть осторожнее»? «Дела плохи»? Подозреваю, она имела в виду совсем не то, что написала. Это крик о помощи, попытка привлечь мое внимание.

Я кладу записку в кошелек, спрятав ее за первой, выхожу из туалета и возвращаюсь в тускло освещенный бар. Джеку эту не понравится, но я не из тех, кто прячет голову в песок. Соседка сама обратилась ко мне, организовав нашу первую встречу. Мои жизненные принципы и бизнес-модель основаны на том, что женщин необходимо поддерживать, и Ариэлла нуждается во мне как никто другой. Я ее не брошу.

В баре людно и жарко. Трейси и Барбс стоят у входа рядом с такси, готовым отвезти меня домой. Я пробираюсь через море тел, локтей, плеч, голов и, оказавшись у двери, открываю ее, впуская в пьяную духоту бара поток холодного воздуха. Трейси и Барбс садятся в машину, а я случайно зацепляюсь сумочкой за ручку двери. Вернув сумочку на место, поднимаю глаза и окидываю взглядом толпящихся в баре посетителей. И тотчас замираю, затаив дыхание. Там, прислонившись к барной стойке, стоит охранник Ариэллы или кто-то очень на него похожий. И следит за мной.

– Скорее! Он сейчас поедет! – кричит Трейси из автомобиля.

Я смотрю на такси и снова поворачиваюсь лицом к бару. Мужчина не отводит от меня взгляда. Мрачный, ничего не пьет, ни с кем не разговаривает. Он явно здесь один и совсем не смущается тем, что его заметили. Даже сейчас, когда я буравлю громилу взглядом, он как ни в чем не бывало продолжает на меня пялиться, и в этом кроется какая-то угроза или предупреждение. Трудно сказать, точно ли это телохранитель Ариэллы. Сегодня он впервые предстал передо мной без очков, но было так темно, что я его почти не разглядела. Вполне возможно, что на меня глазеет какой-то невоспитанный урод, не знающий правил хорошего тона. Но я вдруг понимаю, что, если он и впрямь один из них – тех, кого Матео нанимает для слежки, – это означает, что отныне я должна быть очень-очень осторожной.

Два месяца назад

Сообщать о беременности всегда непросто. Если вы с мужем пытались зачать ребенка, можно радоваться и праздновать победу. Да, все получилось: привычный секс без особой страсти сделал свое дело, и гонка за малышом осталась позади. Но когда беременность наступает неожиданно и вы с мужем не успели как следует обсудить эту тему, его реакция может оказаться совсем другой. Он тихо сглотнет и скажет: «Ну, и что будем делать?» И теперь ты уже не будущая счастливая мать, а обуза, носящая в чреве того, кто испортит все ваши планы.

Но еще сложнее сообщать о беременности любовнику. Мужчине, играющему важную роль в твоей жизни, пусть он и не член семьи. Человеку, который приходит в кабинет твоего мужа и заверяет подписью коммерческие сделки. Тому, кто не может шлепнуть тебя по попе, пока ты готовишь ему и своему мужу кофе.

Я встречаюсь с Джеком на берегу реки, в местечке, куда приезжают только с семьей, чтобы пожарить барбекю и покататься на байдарках. Мы паркуемся на небольшом расстоянии друг от друга, и он несет два стаканчика кофе под дерево, где мы отдохнем и расслабимся вдали от посторонних глаз. Мы нежно целуемся, изо рта у него пахнет мятной жвачкой. Устроившись у него между коленей, я прислоняюсь затылком к его крепкой груди. Так мы сидим какое-то время, наслаждаясь совместным одиночеством. Я отпиваю кофе, а Джек что-то говорит о проплывающей мимо яхте и добавляет, что хорошо бы сидящие на ветках птицы на нас не нагадили, а еще отмечает, что на мне сегодня красивый джемпер, а волосы у меня приятно пахнут. Он целует их. И тогда я говорю:

– Я беременна, Джек.

Как же глупо звучат эти слова, когда их произносишь. Ни дать ни взять героиня фильма, дождавшаяся «подходящего момента». Впрочем, в жизни так оно и выглядит, и, наверное, поэтому в кино устраивают из этого столько шума. Паузы между словами длятся мучительно долго, раздражая зрителя. Сидишь и думаешь: и что же он ей ответит? Буркнет себе под нос «твою ж мать»? Или обнимет эту женщину и скажет, что очень-очень счастлив? Ну как настолько личный, интимный, естественный момент стал таким шаблонным?

Я прикусываю зубами стаканчик кофе и жду, что Джек ответит так, как умеет только он. Это даже немного волнительно. Ведь поведение мужчины в такой ситуации сразу задает тон его будущему отцовству. Если он пробормочет «твою мать», я его брошу. Если обрадуется и скажет «да», полюблю еще сильнее.

– Я знал, что так и будет, – говорит Джек.

И как это понимать? Я еще не готова заглянуть ему в глаза. Гораздо легче любоваться рекой, природой, зеленой листвой и наблюдать за людьми, пришедшими на пикник.

– Знал?

– У нас довольно страстный секс.

– Согласна. – Тут он прав. Всепоглощающий. Умопомрачительный. Хочется еще и еще. Но это не обязательное условие для беременности. – Это моя вина. Забыла принять пилюлю.

Джек делает глубокий вдох, и я готовлюсь услышать долгий выдох, который будет означать, что он очень расстроен. Но вместо этого он задерживает дыхание, и я тянусь к нему всем телом.

Слова наконец срываются с его губ:

– Как же я этому рад.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо. Джек смотрит вдаль, на реку, а мне хочется поцеловать его в губы. Он признался мне в любви через месяц после нашего первого поцелуя. Мы лежали на кровати в номере отеля с миской горячей соленой картошки фри и смотрели «Нетфликс». Я протянула ему картошинку, а он случайно укусил меня за палец. Я отдернула руку и пососала больное место. Он нежно-нежно поцеловал мой палец и сказал: «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?» Нет, я не знала. Но реакция моего организма на признание напоминала лихорадку наркомана в погоне за очередной дозой. Слова Джека молнией пронеслись по телу, изголодавшемуся по любви и ласке. Я целовала его долго и страстно, шепча в губы, что тоже его люблю.

– Рад? – переспрашиваю я теперь.

Он неспешно кивает и опускает на меня взгляд.

– Но как же быть с Чарльзом? – размышляю я вслух.

Джек долго на меня смотрит, а я пытаюсь понять, думает ли он о том же, что и я.

– Я буду вынуждена сказать ему, что он отец ребенка, но это не значит…

Джек кивает:

– Знаю.

– В общем, мне пришлось…

Он резко втягивает воздух, словно от боли, и закусывает уголок губы.

– Ты правда хочешь этого ребенка? – спрашиваю я.

Джек кладет ладонь мне на затылок и гладит по голове.

– Я хочу тебя.

Я прислоняюсь к нему, тепло от кофе разливается по животу, спину согревает тепло любви, а ноги купаются в тепле солнечных лучей, которые словно нарочно проникают сквозь деревья. Все правильно. По-настоящему. Все будет так, как я хочу.

Сейчас

Наша яхта называется «Леди Удача». Из вазы на столике выглядывают желтые и белые розы, а огромный австралийский флаг развевается на ветру. Корпус отполирован до блеска, и в теплом интерьере витают запаха лака, резины и кожи. Кики и Купер тотчас бросаются в уютные, обитые бархатом каюты, носятся из стороны в сторону, скидывают с диванов подушки и разбрасывают коврики. Но Чарльзу, похоже, все равно. Мотор заведен, и шкипер, парень по имени Скотт, расплывается в узкой нервной улыбке.

Я киваю ему:

– Рада знакомству.

Знает ли он, что случилось? Что мы бежим от человека, которого я считаю опасным. И что мой муж тоже может представлять угрозу. У Скотта доброе, молодое лицо не испорченного жизнью парня, слишком юного, чтобы решать подобные проблемы. Как Чарльз с ним познакомился? Я начинаю понимать, что знаю о муже меньше, чем думала.

– Скажите, если вам что-то понадобится. – Скотт засовывает руки в карманы, но тут же вынимает их оттуда.

– Спасибо.

Все полностью готово к отплытию. Один из холодильников доверху набит едой, а второй, поменьше, – элитными алкогольными напитками. Нашу яхту можно назвать роскошной в полном смысле этого слова. Но сегодня меня ничто не радует. Ни бархатные подушки королевского синего цвета с вышитым логотипом в виде букв «Л» и «У», по названию судна, ни библиотека, расположенная сразу за камбузом. На яхте целых четыре уровня и несколько гостевых спален внизу, но сейчас, пока Кики и Купер резвятся в жилой зоне, я могу лишь стоять на главной палубе, тупо смотреть на яхт-клуб «Воклюз» и без конца спрашивать себя: где сейчас Джек и когда мы вернемся домой?

– Мамочка, тут так классно! – визжит Кики. – Сто лет не каталась на нашей яхте!

– Я тоже.

Разглядываю детали главной палубы: украшения из дерева ручной работы, огромный плазменный телевизор, отдельные каюты со стеклянными кофейными столиками, золотыми вставками и предметами мебели в морском стиле. На декоративных островках разложены книги в окружении гигантских ракушек и кораллов. Кажется, я еще не оправилась от пережитого потрясения. За розовой дымкой маячит голова Ариэллы. Ариэллы, падающей замертво в собственном саду. Я роняю рюкзаки и тяжело выдыхаю, чувствуя, как голова пульсирует от напряжения. Не помню, когда я последний раз пила воду, ходила в туалет, ела. Перед глазами все плывет, к горлу снова подступает тошнота. Я измотана до предела.

Скорее всего, Чарльз набил рюкзак всяким барахлом. Побросал туда все, что попалось под руку: белье из разных комплектов и летнюю одежду, хотя на улице холодно. Яхта приходит в движение. Кики и Купер бегут обратно на палубу, хватаются за поручни и с интересом выглядывают за борт. Мы покидаем Сидней и направляемся в открытый океан. А где-то там, за горным склоном, дом Ариэллы кишмя кишит полицейскими.

Достав смартфон из кармана куртки, я быстро открываю ватсап и нахожу имя Джанни – так я назвала Джека, чтобы Чарльз ничего не заподозрил. Любимый так и не ответил на мое последнее сообщение, отправленное сегодня утром. Я написала, что в доме Ариэллы что-то происходит. Затем – что приехала полиция. Ответа не последовало, хотя рядом с сообщениями светится иконка Джека и стоит пометка «просмотрено». Почему он меня игнорирует?

Не знаю, как Джек воспримет следующее сообщение, и все же надеюсь, что он хотя бы отзовется.

Мою соседку Ариэллу застрелили, и Чарльз, по-моему, как-то в этом замешан. Он везет нас с детьми на яхте в Квинсленд и не говорит, куда именно. Шкипера я вижу впервые. Ты должен мне помочь. Боюсь, у нас проблемы.

Я покусываю щеку в ожидании, что на экране вот-вот появятся две синие галочки. Но сообщение остается непрочитанным. Подняв глаза, вижу стоящего передо мной Чарльза и сразу закрываю ватсап. Взгляд мужа полон злобы.

– Кому ты пишешь? – спрашивает он.

– Никому. Проверяла, нет ли сообщений от Джорджии.

– Дай сюда смартфон.

Секунду-другую я колеблюсь, и Чарльз резко подается вперед, сверкая глазами и обдавая меня своим вонючим дыханием. От него пахнет несвежим кофе с легкой примесью никотина. Я давно не видела мужа так близко. Из ноздрей у него торчат седые волоски. Чарльз мне противен. Я протягиваю ему мобильный, мысленно моля небеса о том, чтобы он не открывал ватсап. А вдруг Джек ответит прямо сейчас?

Чарльз требует сообщить ему пароль, набирает его и листает эсэмэски. В ватсап он заглянуть не догадался. Я нервно облизываю губы, боясь, что он вот-вот меня подловит.

– Если кто-то знает, что мы здесь, наши дети в опасности, – заявляет Чарльз. – И это твоя вина, Эмма.

– Тогда объясни мне, что происходит, – мямлю я и делаю шаг назад. – Что ты сделал с Ариэллой?

– Я сделал?! – горячо шепчет он и косится на детей. – С Ариэллой?! Что ты несешь, Эмма?

– Наша соседка мертва, а мы в бегах. Выглядит подозрительно, тебе не кажется?

Муж слишком зол, чтобы сосредоточиться и на мне, и на смартфоне, а потому молча продолжает листать сообщения, но ничего не находит и… швыряет мобильный за борт. Я представляю, как аппарат с шумом ударяется о воду и опускается на дно. И словно тону сама. Ведь это был мой единственный способ связаться с Джеком.

Качаю головой и с вызовом смотрю на Чарльза:

– Зачем ты выкинул телефон?

– Чтобы заткнуть твой болтливый рот. Я отвечал за безопасность Матео и его жены. Так что теперь мы в полной заднице. Ты и представить себе не можешь, с кем по соседству мы жили, Эмма. Ублюдок никогда не оставит нас в покое.

– Значит, надо сообщить в полицию.

Чарльз вскидывает руку, как будто хочет ударить меня, но резко разворачивается и бросает:

– Не лезь. Сам разберусь.

Но ведь это нелогично. Стражей порядка избегают только преступники. Чарльз явно недоговаривает. Он связан с убийством Ариэллы и чего-то боится. Пока муж не начал работать на Матео, я ни разу не видела его в таком состоянии. Ни во время моих первых родов, ни когда годовалый Купер подавился виноградиной, ни когда наш старый автомобиль впечатался в кузов другого. Но сейчас Чарльз явно напуган, и от этого тревога только усиливается.

– Но нам не удастся бегать от него вечно, – замечаю я, кладя ладони на живот. Чарльз косится на мои руки и снова поднимает глаза. Ему плевать. Я вижу это по его ленивому взгляду, по крепко стиснутым зубам. Он не хотел третьего ребенка и дал мне это понять, как только я сообщила ему о беременности. Двоих ему вполне достаточно. Их мы, по крайней мере, запланировали. И как я согласилась выйти замуж за этого типа? Как могла проигнорировать все тревожные звоночки? Истина была на поверхности, но я упорно отказывалась признать очевидное. Предыдущий роман оказался неудачным, а в голове продолжали настойчиво тикать часики, напоминая, что пора рожать. Я познакомилась с Чарльзом и очертя голову бросилась в омут брака. А в итоге получила вот это чудовище, ставшее отцом моих детей. И застряла в замкнутом круге семейной жизни, общего дома, общего потомства, откуда нет выхода. Тех из нас, кому все-таки удается вырваться, общество безжалостно клеймит неудачницами. Но мне плевать. Я хочу на волю. И почти нашла выход. Всего одна неделя… Через неделю мы с Джеком собирались переехать в наш дом на пляже.

Но сейчас на меня смотрит ошибка всей моей жизни, горе-муж – нежеланный, непривлекательный, совсем не похожий на Джека. И шипит сквозь стиснутые зубы:

– Мы исчезнем до тех пор, пока я все не улажу.

Два месяца назад

Тяжелый танцевальный бит бьется электрическим пульсом, сотрясая стены нашего дома. Часы на прикроватном столике показывают 2:24 ночи, и я буду очень удивлена, если грохот не разбудит детей. Это Чарльз. Совсем спятил. Забыл, что такое долг, ответственность и уважение к собственной семье. Сердце бешено стучит от потрясения и гнева. Ну вот, как я и думала: растрепанная Кики уже стоит в коридоре и сонливо трет глазки, а Куп, жмурясь, плетется ко мне в спальню.

– А ну-ка возвращайтесь в постель. – Я развожу детей по их комнатам, расположенным чуть дальше по коридору.

Кики зевает.

– Откуда музыка?

Я целую обоих в нежные, мягкие щеки и вру, защищая их безрассудного отца:

– Похоже, ваша папа случайно сломал стереосистему, и музыка заиграла слишком громко. Сейчас попрошу сделать потише.

Купер юркает под одеяло, прихватив своего любимого плюшевого кролика, а Кики переворачивается на другой бок, натянув простыню на плечи. Меня всю трясет от злости, словно в такт психоделической музыке, доносящейся с первого этажа. Да что же он, черт возьми, творит?

В доме такой грохот, что стеклянные абажуры дрожат. Я вынуждена закрыть уши ладонями. Чарльз развалился в гостиной с сигаретой в зубах, туфли скинуты на пол, деловой костюм изрядно помят, а у ног стоит полная бутылка коричневого пойла. Я сразу направляюсь к музыкальному центру и убавляю громкость, отчего муж поднимает голову. Он снова под кайфом. Выглядит даже хуже, чем месяц назад, в тот вечер, когда ударил меня. Развалина, а не человек. Белое как мел лицо, сочащееся потом. Темные брови и глаза, которые так почернели, что кажутся нарисованными тушью. Он страшен, и даже сверх того. Надо было хватать детей и бежать куда глаза глядят.

– Не убирай музыку. Мне надо подумать! – орет Чарльз.

Пожалуйста, угомонись. Надо его успокоить. Не хочу, чтобы нас услышали дети. Я вскидываю руки, словно муж наставил на меня пистолет, и улыбаюсь самой теплой улыбкой, какую только могу подарить тому, кого презираю.

Ты разбудил детей. Слишком громко.

Он потирает висок, и горстка серого пепла падает на белый ковер.

– Мне… мне нужно время. А тебе?

Понятия не имею, о чем речь. Он сосет сигарету, как заядлый курильщик, делая по три затяжки подряд, а затем выдавливает:

– Он совсем меня заездил. Всю душу вымотал.

– Ты о ком?

– А то ты не знаешь, черт бы тебя побрал! – рычит Чарльз и присасывается к бутылке. Спиртное течет у него по шее жидким золотом. Матео? Чарльз говорит о нем? Да, этот человек явно вьет веревки из моего мужа, снова погрязшего в наркотической зависимости. Струйка алкоголя льется у Чарльза с подбородка, и я перевожу взгляд на лестницу. Хоть бы Кики и Купер оставались там, наверху, подальше от своего кошмарного отца. Если они увидят его в таком состоянии, эта страшная картина будет преследовать их всю жизнь: отец под кайфом и в жутком стрессе, какого в жизни не испытывал; из колонок, словно копируя его настроение, грохочет рейв, а до смерти напуганная мать пытается утихомирить никчемного пьяницу. Чарльз изменился прямо у меня на глазах. И все из-за Матео.

– Может, примешь теплый душ и выпьешь чаю…

– Врубай. – Он машет рукой в сторону музыкального центра. – Мне надо подумать.

Я прикидываю, кому лучше позвонить. В полицию? Моему любимому?

– Я вызову Джека.

Чарльз пулей взвивается с дивана и тычет в меня пальцем через кофейный столик – барьер, который я намеренно оставила между нами.

– Не лезь в это, ты поняла?

– Ладно. Пойду наверх.

Он язвительно хрюкает, словно я только что произнесла самую глупую фразу на свете.

– Нет, я сам уйду.

Чарльз берет ключи, лежащие рядом с бутылкой, тушит сигарету и направляется к выходу, оставив ботинки у дивана. Похоже, он действительно уходит. Я знаю, что нельзя позволить ему сесть за руль, знаю, что мой долг – остановить мужа, но не могу. Потому что хочу, чтобы он убрался из дома, подальше от наших детей и ребенка у меня в животе.

Чарльз ковыляет в сторону холла, бормоча себе под нос о давлении, переработках и о том, что ему надо подумать. Как только он выползает на улицу, я бегу к запасному ключу, висящему над кофемашиной, судорожно его хватаю, несусь обратно к входной двери и намертво запираюсь изнутри. Облегчение, которое наступает после того, как я слышу щелчок замка, потом рев заведенного двигателя, стук дверей гаража и постепенно стихающий вдали шум мотора, лишает меня последних сил и едва не валит с ног. Поцеловав ключ, зажатый во вспотевшей ладони, я на мгновение прислоняюсь головой к двери и спрашиваю себя, сколько еще смогу продержаться.

* * *

Я ненавижу свою жизнь. Окружающие смотрят на нее словно через винтажную оптику, вроде фотофильтров, при помощи которых можно слегка подкорректировать снимок чашки чая из ягод асаи, ленивого воскресного утра с черным кофе и газетой или маргаритки в вазе из выдувного стекла. Убери фильтр – и останется такая слепящая яркость, что даже изящная маргаритка покажется бесформенной, уродливой, перенасыщенной цветом. Наша жизнь напоминает обработанную такими фильтрами картинку. Соседи могут представить, как я перемешиваю садовый салат на заднем дворе, переворачиваю блинчики на сковороде и трахаю мужа под тихое бормотание джаза. На людях все мы демонстрируем обработанную винтажными фильтрами жизнь, да и сами давно к ней привыкли. Но я ненавижу эту идеальную картинку. Я сама решила завести детей, выйти за Чарльза, родить еще одного ребенка. Сама выбрала профессию, став коучем по здоровому образу жизни. Выбрала пятиуровневый особняк с видом на Сиднейскую гавань из числа тех, которые обычно снимают для вечеринок по выходным.

Но вот я лежу в кровати с широко раскрытыми глазами, спрашивая себя, сколько еще смогу терпеть. И этого я как раз не выбирала.

Сейчас

Чарльз наконец оставил нас в покое, и пока яхта мало-помалу удаляется от Сиднея, устремляясь в открытое море, Кики и Купер гуляют вместе со мной по длинным коридорам, исследуя каждый уровень и лестницы, ведущие на верхнюю и нижнюю палубы. Потеряться в этих лабиринтах совсем нетрудно.

Сразу за столовой располагается мастер-каюта со смежной ванной, декорированной мраморными скамейками и медными кранами. Извилистые лестницы со встроенной подсветкой спускаются на этаж с пятью спальнями и четырьмя ванными. Оттуда еще одна лестница тянется в кухню и огромную кладовую размером с полноценную комнату. Мы проходим через дверь в коридор, ведущий на палубу, и Кики вырывается вперед. Вместе с сыном следуем за ней по обшитому деревом коридору, пока дочь не находит очередную лестницу, после чего поднимаемся на ветреную палубу с джакузи, баром и шезлонгами. Хорошо, что места здесь хватит всем. Надеюсь, нам с детьми не придется постоянно пересекаться с Чарльзом.

Следующая лестница – и мы уже на мостике. Чарльз разговаривает с кем-то по телефону. Куп бежит к папе, а мы с Кики ждем его в гостиной. Наша яхта фирмы «Сансикер» стоит не меньше тридцати миллионов. Чарльз делит ее с пятью другими семьями, с которыми мы встречаемся на Рождество и во время летних каникул. Я не хотела яхту и почти ею не пользуюсь, а Чарльзу пришлось занять у моего отца пять миллионов, чтобы выкупить свою долю. Что подумают о нас остальные владельцы? Чарльз фактически украл у них яхту. Что скажут мои друзья и родственники, когда узнают о случившемся?

Вид на материк закрывают огромные волны, которые, я надеюсь, скоро стихнут. Судно у нас большое, но подвержено качке. Купер спрыгивает со ступенек и возвращается к нам, и мы вновь следуем за Кики, минуя каюты для экипажа, прачечную и машинное отделение. Сынишка в полном восторге от судовой техники, но я устала и проголодалась. Надо поесть, пока не упала в обморок. Яхту снова качает, и в меня врезается Кики.

– Давайте немного перекусим, – предлагаю я. – И разберем рюкзаки.

Вернувшись в кладовую, я открываю один из четырех холодильников и вижу чашу со свежими фруктами: бананами, яблоками, апельсинами и киви. Взяв ее с полки целиком, роюсь в ящиках в поисках картошки фри, крекеров и сладкого печенья. Затем протягиваю Кики несколько упаковок и осматриваюсь. Даже не представляю, зачем мне столько еды, но подозреваю, что это как-то связано с тревогой. Кто знает, что с нами будет, когда мы доберемся до Квинсленда?

Мы снова выходим на главную палубу, где расположена мастер-каюта. Я не знаю, где Чарльз планирует разложить вещи, но хочу, чтобы дети были рядом со мной. Мы вываливаем упаковки еды на кровать, и я прошу Кики принести наш багаж.

– Можно нам печенье? – спрашивает Купер, запрыгивая на одеяло.

Киваю:

– Я тоже не откажусь. – Сахар придаст мне немного сил, в которых я так нуждаюсь.

Куп разрывает пластиковую упаковку зубами, достает шоколадное печенье и протягивает мне. Я начинаю жевать и угощаю вернувшуюся Кики.

– Расстегни рюкзак, детка, – говорю я дочери.

Мы едим прямо на постели, осыпая крошками шелковое одеяло. Кики расстегивает свой рюкзачок, и я изучаю его содержимое. Один джемпер, одни штаны, несколько носков разного цвета и грязные трусы, которые были на дочке накануне. Прекрасно. Чарльз не глядя схватил раскиданную по полу ее спальни вчерашнюю одежду и запихнул в рюкзак. Футболка смята и вся в пятнах от горячего шоколада. Времени на раздумья у мужа явно не было. Но мы ведь сможем сойти на берег и закупиться по дороге? Ладно. Когда приду в себя, брошу детские вещички в стиральную машину. Слишком устала, чтобы заниматься этим прямо сейчас.

Я съедаю еще одно печенье, а Кики и Купер выдвигают ящики и обсуждают разложенные в них мыло и шампуни. Откинувшись на одеяло, я расстегиваю рюкзак Купера и достаю содержимое. Та же история: вчерашняя грязная одежда. Страшно представить, какие вещи Чарльз собрал для меня.

Вибрирует смартфон Кики. Я мгновенно вынимаю его из кармана дочери и яростно чиркаю пальцем по экрану. Кто бы мог подумать, что мобильный у нее с собой? Мы так торопились забрать детей из школы, что я даже не сомневалась: Кики забыла забрать телефон, который отдала учителю на время урока. Этот гаджет – наш спасательный круг.

– Ну ма-а-ам, – жалобно скулит дочь, глядя, как я листаю экран.

Ей написала Джорджия. От сообщения у меня по спине пробегают мурашки.

Я пыталась с Вами связаться, миссис Дрей. Но мистер Дрей велел не звонить, поэтому я решила написать Кики. Они здесь. Задают вопросы. Мистер Матео говорит, что это сделал мистер Дрей. Меня везут в участок. Миссис Дрей, пожалуйста, возвращайтесь. Это сообщение я удалю.

Д.

Какое-то время я продолжаю тупо смотреть на экран, моргая, пока буквы не расплываются от нахлынувших слез. Матео сказал, что это сделал Чарльз? Чарльз убил Ариэллу.

Спрыгнув с постели, я оставляю детей в каюте, чтобы они не видели мою реакцию. Тело резкими толчками несет меня вперед. Он убил ее. Но зачем? Хотел что-то от меня скрыть? Хотел положить конец нашей дружбе? Или ради Матео, чтобы доказать ему свою преданность? Я помню, последнее время муж из кожи вон лез, чтобы произвести впечатление на нового клиента, но неужели Чарльз пошел бы на такое ради Матео? Не знаю, как муж ведет дела с другими партнерами, но помешательство на наших соседях, казалось, затмило для него все. Наркотики, ночные вечеринки, музыка, гремящая в два часа ночи на первом этаже, – все указывает на то, что отношения с Матео вызывали у Чарльза серьезный стресс.

Я вытираю сопли и направляюсь в ванную за салфеткой. В ту ночь Трейси что-то видела или слышала. Не стоит винить ее за то, что она игнорирует мои звонки. Ариэлла написала, что все знает. А несколько часов спустя кто-то пустил пулю ей в затылок.

Таких совпадений не бывает. О чем бы Трейси ни рассказала Ариэлле, это стоило нашей соседке жизни. В груди набухает тугой узел, и я пытаюсь продышаться сквозь него.

Нет. Я ничего не выдумала. Клиенты часто рассказывают мне о фантомных страхах, но это явно не тот случай. Я боялась за Ариэллу. А теперь всерьез опасаюсь за Трейси.

И все же мне трудно поверить сообщению Джорджии. Нужны доказательства. Матео – преступник, и ему ничего не стоило бы подставить Чарльза.

Но где-то в дальнем уголке сознания бьется тревожная мысль, которая, точно капризный ребенок, по-прежнему не дает мне покоя. Человек на видеозаписи, его походка, движение руки… Как же он похож на Чарльза! С тех пор, как мой муж познакомился с Матео, его поведение сильно изменилось. Почему он решил сбежать? Почему не стал обращаться в полицию?

Вытерев нос, я сую мобильный в карман, возвращаюсь в спальню и сажаю детей к себе на колени. Теперь, с ребенком в животе, мне трудно удержать их как раньше, когда они могли уютно устроиться у меня под подбородком, а я вдыхала их детский запах. Но я все равно пытаюсь обхватить их обоих.

– Все будет хорошо, – говорю я уверенным тоном, обращаясь к ним, и Кики хмурится, глядя на меня снизу вверх. Но успокаиваю я не детей, а собственного напуганного внутреннего ребенка.

Два месяца назад

По утрам я завела привычку пить кофе у окна, поглядывая сквозь неплотно задернутые занавески в сад Ариэллы в надежде увидеть ее хоть одним глазком. И вот однажды, пару дней назад, когда я уже собиралась поставить кружку на журнальный столик и приступить к работе, взгляд привлекло какое-то движение.

Я так спешила раздвинуть занавески, приоткрывающие окно в жизнь соседки, что чуть было не опрокинула кружку. Стекло запотело от моего дыхания, пока я наблюдала, как Ариэлла легкой трусцой бежит по саду в легинсах, кроссовках и наушниках. Она выглядела такой довольной, такой спокойной, что я даже разозлилась. Можно подумать, наша резко оборвавшаяся дружба ничего для нее не значила. Ариэлла бегает по утрам, тренируется и наслаждается жизнью, пока я торчу в халате у окна и тщетно пытаюсь понять, почему соседка попросила меня о помощи, а потом от нее отказалась.

Сегодня, заняв привычную позицию, я мысленно воздаю хвалу Вселенной, увидев, как Ариэлла выходит в сад, прикладывает к носу платок и сморкается. Ее пушистая собачка, имя которой я так и не удосужилась узнать, семенит следом. Обе останавливаются у платана, растущего у них саду. Ариэлла садится на нижнюю ветку дерева, а собака запрыгивает на колени к хозяйке, которая то ли плачет, то ли страдает простудой. Так или иначе, вид у нее скверный.

Сейчас девять утра. Час назад Матео уехал на работу. За это время соседка могла устроить пробежку, поработать в саду или помедитировать на лужайке, чем, с ее слов, занимается время от времени. Однако я вижу, что она все еще в спортивных штанах, а волосы забраны в небрежный пучок. Так… А это что? Тапочки? Да, она в тапочках. Возможно, все-таки простудилась. Хотя вряд ли.

Я хочу броситься к ней, обнять и заверить, что все будет хорошо. Она гладит собаку и начинает рыдать, прижав платок к лицу. Хватит, пора действовать. Я быстро переодеваюсь в джинсы и джемпер, пробегаю расческой по волосам, чищу зубы и отношу кружку кофе на журнальный столик, где пишу записку и складываю ее.

Я нужна Ариэлле. Увидев, что я пришла, она будет мне благодарна.

* * *

Меня приглашают войти, но только потому, что домработница Ариэллы не в курсе, что хозяйка дома не желает со мной встречаться. Домработница знает, что я живу по соседству, и видела меня на ужине, поэтому дверь приветливо распахивается, впуская меня внутрь. Холл выглядит в точности таким, каким я его запомнила: белый, начищенный до блеска, пронизанный тем самым землистым ароматом. Ловя свое отражение в зеркале с золотой рамой, я вижу самозванку, которой не место в этом доме. Вот если бы я утопала в бриллиантах и нацепила на руки драгоценные браслеты… Но нет, одета я сегодня невзрачно. Как обыкновенная мамаша, работающая на дому.

– Мисс Ариэлла на улице, мисс Дрей, – говорит мне домработница. Мы направляемся на кухню, и я улавливаю запах чистящего спрея с апельсиновым ароматом, который она распыляла по кафельной плитке незадолго до моего прихода. Где-то в недрах дома гудит пылесос, а на террасе, заметив мое появление, материализуются крепкие парни. Я по-прежнему не понимаю, зачем соседям столько охранников. Глядя, как они рыщут вокруг дома, можно подумать, что тут живет не иначе как королевская особа.

Домработница открывает стеклянную дверь на террасу, а я стою как вкопанная, не зная, как Ариэлла отреагирует на мой визит. Я хочу только одного: приободрить ее и убедиться, что подруга в порядке. Но не решаюсь переступить порог и молча тереблю записку в руке.

Завидев меня, Ариэлла встает и отряхивает колени. Затем вытирает нос платком, и в мгновение ока ее красная, опухшая, заплаканная физиономия превращается в счастливое, милое, довольное личико. Вскинув брови, соседка говорит:

– Привет. – Она словно заранее отрепетировала выражение фальшивой радости. – Только не подходи слишком близко, я простудилась.

Пару минут назад я видела, как она плачет. Никакая это не простуда. Глаза красные, щеки горят, но причиной тому не насморк. Меня смущает ее вранье, однако иногда нужно позволить людям скрывать от тебя правду.

– Хотела позвать тебя на прогулку. Сегодня чудесный день. – Я щурюсь в небо. – Так солнечно! И мне есть что тебе рассказать.

Я собираюсь поведать Ариэлле о беременности, в глубине души надеясь: если я открою ей свой маленький грязный секрет, она отплатит мне тем же. Ответа я жду с тем же волнением, какое испытывает человек, впервые приглашающий кого-то на свидание.

– Сегодня не могу, – говорит она, и я поджимаю губы. – Может, завтра?

Меня накрывает облегчение. По крайней мере, не отказала. Значит, поход в винный бар, последняя записка и слова Ариэллы забыты? Я смотрю ей в глаза, но не могу ничего в них прочесть. Эмоции прячутся за сожалением и раскаянием. Поэтому быстро говорю: «Отлично!», прежде чем соседка успеет дать задний ход.

Ариэлла машет в сторону дома, словно хочет поскорее от меня избавиться.

– Я бы пригласила тебя попить кофе, но у меня запись к парикмахеру через час.

– Ничего. Все в порядке. Я пришла, чтобы передать тебе это. – Я вручаю ей листок бумаги с рецептом, украшенным изображением банана. Внутри спрятана моя записка. Несколько секунд Ариэлла молча на меня смотрит, затем благодарит, берет листок, сует его в карман и моргает, пряча слезы от меня и тех, кто наблюдает за нашей беседой. – Ты просила поделиться рецептом бананового хлеба, вот я его и распечатала.

Я искала Ариэллу в социальных сетях. Ее там нет. Телефонными номерами мы не обменялись. Я не могу ни написать, ни позвонить ей, потому что у нее нет ни одного мессенджера, даже ватсапа. Ни электронной почты, ни личной страницы. Она существует без единого средства связи в современном мире, где все друг с другом связаны. Другого способа общаться у нас нет. Остается передавать друг другу записки, стучаться в дверь, изображать примерных домохозяек, обсуждать беременность.

Поэтому сегодня я покидаю дом Ариэллы, оставив ей ясное, недвусмысленное послание. Пусть делает с запиской что хочет: выкинет, сожжет или смоет в унитаз. Но сейчас листок у нее в руках. А внутри – мои слова, написанные от всего сердца:

Я хочу тебе помочь. Можешь довериться мне. Просто скажи, что тебе нужно.

Сейчас

Мы провели на «Леди Удаче» пять часов. Ночь окутывает море светло-серым покровом. Океан вздымается и свирепствует. Яхта у нас мощная, но ей не под силу тягаться с волнами, подбрасывающими ее вверх-вниз. Толчки такие резкие, что меня тошнит – никак не привыкну к качке. Но если смотреть на мерцающие вдалеке огни на суше, становится легче.

На большом телевизоре, висящем в одной из гостиных, показывают «Шрека». Прилипнув глазами к экрану, Кики и Куп уютно устроились на диване в пижамах и с двумя мисками чипсов. Они не замечают, что судно раскачивается из стороны в сторону. Я сижу на палубе в холодном кожаном шезлонге, укрытая толстым шерстяным пледом, с большим бокалом красного вина. Ни разу не выпивала с тех пор, как забеременела, но сейчас мне надо расслабиться, иначе я точно не выдержу и спрыгну с яхты прямо в море, бросив семью на произвол судьбы. Вино меня успокаивает. И даже если я сделаю всего пару глоточков и не допью до конца, само осознание того, что бокал здесь, утешит меня и пойдет на пользу.

Чарльз так и торчит на мостике с момента нашей разборки, чему я только рада. Хотя бы можно побыть одной. Я даже немного вздремнула, пока Куп и Кики играли в «Нинтендо». Заснуть мне удалось только благодаря беременности. После того как мы съели по банану и умяли добрую половину упаковки печенья, сахарная кома накрыла меня, как волна, сопротивляться которой я была просто не в силах. Когда я проснулась, дети все еще играли, а сумерки уже вытеснили дневной свет. Я побрела в кладовую, приготовила Кики и Купу по сэндвичу со сливочным сыром и помидорами, налила два стакана сока и отнесла на камбуз. Затем снова спустилась в кладовую и порылась в серванте в поисках ножей – длинных, острых ножей отличного качества, которые могут мне пригодиться. Потом задвинула ящик и покачала головой, сожалея, что допускаю подобные мысли.

Вернувшись к детям, я воспользовалась смартфоном Кики, чтобы позвонить и отправить два сообщения Трейси. Тишина. Она игнорирует меня уже неделю. С той самой ночи. Меня терзает чувство вины. Я его подавляю, но все-таки хочу удостовериться, что коллеге ничего не угрожает. Уверена, причина жестокого убийства нашей соседки кроется в том, что она узнала от Трейси. Столько вопросов без ответа. Интересно, говорят ли о смерти Ариэллы в новостях? Может, нас объявили в розыск? После сообщения Джорджии я так встревожена, что никак не могу заставить себя поискать информацию в Сети. Да и сигнал здесь довольно нестабильный – то ловит, то нет. Можно спросить у Чарльза пароль от вайфая, но тогда муж заподозрит, что я с кем-то общаюсь. Джек далеко, от интернета я отрезана, а значит, остается одно: придется набрать номер Джека. Конечно, я знаю, какие могут быть последствия. Помню, однажды в компании Чарльз рассказывал, как взломать телефон жены, чтобы поймать ее на измене. А вдруг он взломает мобильный Кики? Хватит даже намека на наши с Джеком отношения и планы, чтобы мой муж начал копать глубже. Он из тех, от кого не скроешься. Уверена: узнав о нашем новом доме, о том, что я планирую уйти, о Джеке и ребенке, муж попытается меня убить.

Я не могу так рисковать, особенно здесь, в открытом море, когда со мной только мои дети, поэтому никому не звоню и снова захожу в интернет. Сигнал слабый – всего пара делений, да и те могут пропасть в любой момент. Я быстро набираю «городские новости» в поисковой строке. На экране тотчас выскакивает заголовок, словно появившаяся из ниоткуда назойливая знакомая, встречи с которой пытаешься избежать. Наши имена, лица и домашний адрес разошлись по всей Австралии.

Добропорядочная семья Дрей подозрительно исчезла после того, как дочь сняла на камеру убийство соседки.

Статья буквально пестрит обвинениями, прочтя которые я цепенею. Бокал выскальзывает у меня из пальцев, и вино, будто кровь, заливает белый кожаный шезлонг. «Дочь случайно сняла и выложила в Сеть убийство соседки». «Домработнице велели молчать». «Детей забрали из школы». «Соседка – клиентка коуча по здоровому образу жизни». «Если вы что-то видели или владеете какой-либо информацией о местонахождении этой семьи, пожалуйста, свяжитесь с „Крайм стопперс“[9]».

Два месяца назад

Мы встретимся сразу после того, как я отвезу детей в школу, и погуляем вдоль реки, стартовав от нашего крыльца. Я сказала Ариэлле, что возьму с собой термос, а она пообещала захватить имбирный чай. По дороге сделаем остановку, попьем кофе в местном кафе, а на обед я приглашу подругу к нам домой и угощу салатом и рыбой.

Я безумно рада, что Ариэлла согласилась увидеться. Как хорошо, что мне все-таки удалось передать ей записку. Ссориться, тем более с новыми друзьями, – это не по мне. Здорово, что соседка наконец-то мне доверяет. Я хочу стать частью ее жизни и, как мне кажется, понимаю, почему ей нужна моя помощь. Ариэлла, как и я, застряла в браке без любви. И я знаю, как ей помочь. Когда она примет решение, как поступить со своим мужем, я буду рядом и обязательно окажу ей поддержку. Матео наверняка разозлится и свалит всю вину на нее. Но к тому времени мы с Джеком переедем в наш новый дом, где я оборудую комнату для гостей с большой кроватью, чистыми полотенцами, пустым шкафом, куда Ариэлла сможет сложить свои вещи, и телевизором с подключенным «Нетфликсом».

Ариэлла идет по тропинке через наш сад. Сегодня на ней модные кроссовки и пальто с меховой опушкой на капюшоне. Мы пьем горячий чай, и дыхание вырывается у нас изо рта облачками пара. Солнце еще не рассеяло утреннюю мглу.

Трудно непринужденно общаться и тем более открыться, когда в спину дышит специально нанятый конвоир. Он не отстает от нас ни на шаг, то и дело многозначительно покашливая. Как если бы муженек подруги решил ни с того ни с сего заявиться на девичник. Приходится тщательно следить за тем, что говоришь и как себя ведешь. Присутствие стража неуместно и навязчиво, оно раздражает даже больше, чем поведение хама, который подслушивает чужой разговор в кафе или лезет без очереди в супермаркете. Не представляю, как Ариэлла его терпит. Меня так и подмывает резко остановиться, чтобы этот тип в меня врезался. Или «случайно» пролить ему на грудь обжигающий чай.

А вот моей соседке, кажется, все равно. По пути она непринужденно болтает со мной о реке, сегодняшнем утре и царящей вокруг тишине. Почему она передумала и согласилась встретиться? Неужели из-за моей последней записки, из-за моих искренних теплых чувств и готовности помочь?

Даже сейчас, работая с сотнями клиентов каждый год, я понимаю, что никогда не встречала такого осторожного и скрытного человека, способного без труда подстроиться под окружающих. В мгновение ока соседка превращается из рыдающей одиночки в жизнерадостную хохотушку.

Ариэлле точно не помешало бы прийти ко мне на прием.

– Может, заглянешь в наш оздоровительный центр? Потренируем дыхание. Научу тебя технике рэйки[10], медитации…

– Мне это не нужно.

Я делаю глоток чая и прячу руку в карман.

– Мне показалось, что в пятницу вечером ты была очень расстроена, – шепчу я, глядя перед собой. Над нами, словно защитный мост, раскинулись мраморные деревья залива Мортон, а воздух наполнен пряным ароматом ягод, разбросанных по тропинке. Лишь бы охранник не услышал.

– Вовсе нет. Почему? – тихо спрашивает Ариэлла.

Но ее выдает тон: натянутый, фальшивый, из серии «я в полном порядке». Он-то меня и беспокоит. Именно таким голосом обычно говорят женщины, которые подвергаются жестокому обращению и контролю со стороны мужей, но продолжают делать вид, будто всем довольны.

Я улыбаюсь.

– Ты можешь мне открыться.

Она изображает беспечность.

– Но у меня и правда все хорошо.

– Вы пытаетесь зачать ребенка?

Ты хотела о чем-то мне рассказать, – уклоняется она от моего вопроса.

– Да, хотела. Я беременна.

Ариэлла замирает, а потом расплывается в искренней улыбке. Однако не бросается обнимать меня, не целует в щеку.

– В самом деле? Потрясающе!

– А ты по-прежнему хочешь завести детей?

Соседка пожимает плечами и продолжает идти в прежнем темпе, хотя мои шаги становятся резче, быстрее. Я снова отпиваю чаю, обжигая себе язык.

Честно говоря, не знаю. Пока в раздумьях.

С этими словами Ариэлла меняет тему и заводит разговор о цене на брокколи, об огороде и заправке из авокадо, которую приготовила на днях. Все ясно. Мы снова обсуждаем всякую чепуху, вместо того чтобы докопаться до сути ее проблем. А ведь я дала ей возможность сказать правду и получить поддержку.

– Боже, ну и холод, – замечаю я и, обхватив ладонями термос, смотрю вдаль, на яхты, неподвижно стоящие на воде, словно они вмерзли в лед. Вода кажется такой спокойной, такой безмятежной, что даже хочется бросить в нее камень, чтобы увидеть рябь.

Ариэлла умолкает, я тоже. Разговор возобновляется только в тот момент, когда мы подходим к группе людей, раскладывающих коврики для йоги на лужайке. Соседка говорит, что тоже не прочь попробовать. Значит, теперь мы обсуждаем йогу? Пусть так. Я соглашаюсь, что попробовать стоит. Она подходит к тренеру и с подчеркнутой вежливостью просит у него визитку.

Меня не оставляет желание выяснить хоть что-нибудь. Чем она была расстроена в тот вечер? Почему продолжает скрывать от меня правду?

Ариэлла спускается с холма и протягивает мне визитку, из-под которой выглядывает белый листочек бумаги. Очередная записка. Поджав губы, я искоса смотрю на охранника, пинающего ягоду мраморного дерева туфлей.

– По-моему, это очень интересно, – говорит Ариэлла с воодушевлением.

– Еще бы. – Я киваю. Улыбаюсь. Теперь все ясно. – Попробуем вместе.

Громко вздохнув, Ариэлла идет вперед. Я сую визитку и записку в карман и потягиваю чай. Вот так мы и будем себя вести. Охранник ходит за нами по пятам, ну и пусть: мы будем общаться за спиной у этого ублюдка. Сейчас мы вновь притворяемся, будто говорим о жизни. Но сигнал очевиден: Ариэлла наконец-то распахивает передо мной дверь.

Сейчас

Скотт сидит за штурвалом, управляя «Леди Удачей». Я поднимаюсь на мостик. Легкая музыка перекрывает шум мотора, и на мгновение мне даже кажется, что шкипер задремал, до того пристально тот уставился в черную движущуюся картинку на мониторе. Сначала я хотела спросить, почему мы не пришвартуемся где-нибудь на ночь, но, прочитав новости, уже знаю ответ на свой вопрос.

Секунду-другую я колеблюсь, и пальцы зависают над ручкой двери. Чарльза здесь нет. Так где же он? Скотт зевает, прикрывая рот локтем, и я стучу в стекло, отчего парень вздрагивает.

– Простите. Я просто искала Чарльза.

– Он в капитанской каюте. – Скотт кивает на блестящую деревянную дверь за спиной и задерживает на мне взгляд. Интересно, о чем он думает? Что ему известно? Может, муж специально нанял этого человека, чтобы тот проворачивал его грязные делишки?

Оставив Скотта одного, я наконец нажимаю на ручку, вхожу и закрываю за собой дверь. Капитанская каюта представляет собой целые апартаменты с гостиной, обеденной зоной и отдельной спальней. По телику идет дурацкий ситком, и я невольно морщусь, слыша закадровый смех. С каких пор мой муж смотрит такие шоу? Из ванной тянется пар и аромат лайма. И тут я вижу Чарльза: он бреется перед зеркалом, обернув полотенце вокруг бедер. Волосы зачесаны назад, как у мафиози. Спина белая, как лист бумаги A4. Он замечает меня в отражении и с грохотом роняет бритву в раковину.

– Что ты тут забыла?

Я делаю шаг вперед, выставив перед собой смартфон Кики.

– Вот что. Мы в бегах. Об этом знают все кому не лень. Джорджия арестована. Ее допрашивают. Главный подозреваемый – ты, и…

Чарльз вышибает смартфон у меня из руки и наотмашь бьет по лицу. Вот сволочь. Щеку пронзает жгучая боль, и первый порыв – ударить мужа в ответ. Но он хватает меня за запястье, сжимая его как тисками, и скалит зубы – мерзкие, пожелтевшие от возраста, никотина и постоянного употребления виски.

– Я же велел тебе не лезть, сука! – рычит он мне прямо в лицо, брызгая слюной на саднящую щеку.

Затем рывком опускается на пол, чтобы поднять смартфон, и полотенце падает с бедер, обнажая болтающийся пенис и висячие яйца. Но мужу плевать.

Он хватает мобильный Кики и колотит им о мраморную столешницу. Экран покрывается трещинами и разлетается на мелкие осколки.

Каждый удар стекла о мрамор Чарльз сопровождает злобным рыком, таким жутким и пугающим, что я начинаю пятиться, держась рукой за щеку.

Он обезумел от гнева и совершенно ничего не соображает. Нельзя к нему приближаться – я ведь знаю, на что способен этот человек. Он наклоняется, отчего кожа над пупком собирается вялыми складками, и тычет в меня пальцем.

– Ты и представить себе не можешь, кто у нас на хвосте!

– А чего тут представлять. – Я качаю головой. – Нас разыскивает полиция. От нее мы и бежим.

– И от Матео! – ревет он, размахивая руками. – Матео!

– Что случилось с Ариэллой? Почему ее застрелили?

– С чего ты взяла, будто я что-то знаю?

«Потому что на видеозаписи был ты, – хочу ответить я. – И ты убил соседку по приказу нового босса или по собственным омерзительным мотивам». Но так говорить нельзя: Чарльз размажет меня о стену, как мобильный моей дочери.

Такого я даже не ожидала. Все, что происходит с нами сегодня, кажется страшным сном. Глядя на грузчиков, проезжающих через ворота дома Ариэллы и Матео, я и представить себе не могла, что через три месяца буду скрываться от полиции на яхте в компании бог весть откуда взявшегося шкипера по имени Скотт, голого разгневанного мужа и двух детей, выдернутых из школы. Ненавижу Чарльза. Ненавижу настолько, что представляю, как вонзаю ему в живот кухонный нож. Но если клиент рвет и мечет, давить бесполезно: нужно просто дать ему остыть. Та же ситуация и с Чарльзом. Однако в его внешности произошли изменения, которые я замечаю только сейчас: под глазами расползлись багровые круги, ноздри покраснели, зрачки расширены. Он что, под кайфом? Если да, все гораздо хуже, чем я опасалась. Надо как можно скорее его успокоить, потому что сейчас он, кипя от ярости, движется прямо на меня.

– Ладно, – я вскидываю руки, – поняла. Буду молчать как рыба.

– Хорошо, – кивает муж. – Ты ходишь по тонкому льду, Эмма. Очень тонкому.

– Ты прав. – Я выдавливаю из себя улыбку и делаю шаг назад. – Дело серьезное.

Чарльз продолжает наступать; пенис болтается из стороны в сторону, порозовевшие соски набухли.

– Он мой босс. Босс, – шипит Чарльз, точно змея.

– Должно быть, ты сильно на взводе. Понимаю. – Я сглатываю, почти упираясь спиной в шезлонг. – И не стану вмешиваться. Я тебе доверяю.

Он вытирает нос и кивает снова и снова, словно танцуя в наркотическом дурмане. Кажется, обошлось. Чарльз перестает двигаться в мою сторону, поверив в чушь, которую я несу, обманувшись моим мягким, вкрадчивым тоном, прикрывающим его страх фальшивым лейкопластырем. Только сейчас, увидев мужа голым, без защитной брони и маски прекрасного принца, под которой он прячет свое истинное лицо, демонстрируя миру дорогие костюмы, машины и кредитки, я наконец понимаю, что за человек мой муж. Но способен ли он на убийство? Мог ли Чарльз застрелить Ариэллу?

Я сглатываю, по-прежнему держась рукой за щеку.

Месяц назад

Ариэлла хочет, чтобы я шпионила за ее мужем. Причин я пока не знаю, но догадываюсь, что она подозревает его в измене. Записка была простой и короткой:

Послушай, о чем Матео разговаривает по утрам, когда выходит в сад покурить. Пожалуйста. Мне нужно знать, о чем идет речь.

Когда Матео выходит в сад, я осторожно приоткрываю окно в кабинете. Поначалу монотонный бубнеж соседа раздражает не меньше писка комара над ухом или жужжания мухи, застрявшей между рамами окна. Погрузившись в работу, я все время слышу его лающий смех: «Ха-ха-ха, ха-ха-ха». Именно так он и смеется: отрывисто, фальшиво, натужно. Подняв жалюзи, выглядываю в окно и вижу облако дыма над головой соседа. Рядом один из его людей.

Солнечные лучи проникают в безупречный сад Ариэллы, расцвечивая его бликами, а Матео затаптывает окурок подошвой ботинка. Представляю, какой разговор состоится между супругами, когда Ариэлла обнаружит в траве улику. Сад – ее гордость и отрада. Поэтому Матео его и портит.

Я уже трижды покидала кабинет и на цыпочках кралась вниз, стараясь не попасться на глаза Джорджии, открывала двери на террасу, шла к бассейну и стояла у забора, прислушиваясь. В горле першило, но я заставляла себя быстро сглотнуть несколько раз подряд, подавляя подступающий кашель, чтобы Матео меня не застукал.

Иногда он стоит в саду один, дымит и листает смартфон. По крайней мере, ему хватает совести курить на улице. Мерзкая привычка.

Но сегодня, вновь покидая кабинет и выходя на свежий воздух, я кажусь себе шпионящей за ребенком мамашей; женой, сующей свой нос в чужие дела.

Я разглядываю хрустящую под ногами сухую листву, опавшую с увядающего куста, который давно пора выдернуть. Стараясь не наступать на листья, двигаюсь очень осторожно и слышу, как Матео обсуждает с мускулистым охранником вчерашний «улов». Скандальная история будто специально предназначена для моих ушей.

– Ноги от ушей. Сосет как дышит. – Я слышу, как он смеется: «Xa, xa, xa».

– Долго ты пялил эту телку?

– Думаешь, я засекал? – бормочет Матео. Один из собеседников сплевывает, и вязкая мокрота приземляется на опавший лист. Возможно, сосед говорит об одной из работниц своего стрип-клуба, но я так не думаю. «Телка». Звучит омерзительно. И манера плеваться омерзительна. Свиньи.

– Короче, загляну туда снова сегодня вечером, – говорит Матео. Я слышу шарканье туфель о тротуар. Сигаретный дым тянется через забор, отравляя воздух никотиновой вонью. О ком и о чем идет речь? «Засекал», «долго ты пялил», «ноги от ушей», «загляну туда вечером». Похоже, у него интрижка, но я не знаю наверняка. Что же сказать Ариэлле? Что ее муж не уважает женщин? Уверена, она и так в курсе. Я стискиваю зубы, уставившись на листок в форме звезды, уже пожелтевший, но еще не готовый увянуть и рассыпаться в прах. В этот момент Джорджия выходит из дома и видит, что я стою у забора. Конечно, Матео услышит, если она меня окликнет. Я подношу палец ко рту, но домработница не понимает намека.

– Миссис Дрей, мне принести кофе к вам в кабинет или прямо сюда? – кричит она.

Я отчаянно машу ей, прижав палец к губам. За забором слышится шорох шагов, потом бормотание, и я пускаюсь наутек, перепрыгивая через опавшие листья, чтобы те не хрустнули у меня под ногами.

Матео поймал меня с поличным. Теперь он знает, что я подслушивала. Вмешалась в его жизнь. А значит, переступила запретную черту.

Месяц назад

Недолго нам осталось наслаждаться такими моментами. Секс – это невидимая нить, связывающая нас, как собачий поводок. Скоро в наши планы вмешается жизнь, и эта связь оборвется, а мы отдалимся друг от друга, потерявшись в далеком неизвестном будущем. Такие минуты нужно ценить и беречь. Всего одна ошибка – и узы, скрепляющие наш союз, могут превратиться в тихие осколки скорби, которую нельзя ни исцелить, ни даже упомянуть вслух. Если Чарльз о нас узнает, все будет кончено.

Вот что я говорю Джеку, выходя из душа. Он так мощно взял меня сзади, что влагалище до сих пор ноет. Сквозь занавески мерцают огни Сиднейской гавани, а Джек лежит на кровати, тоже голый и уставший, и слушает меня.

Я рассматриваю себя в зеркале, висящем в ванной. Щеки помяты. Рот перекошен. Губы горят от поцелуев и его колючей щетины.

– И я останусь совсем одна, – говорю я своему отражению. Позади меня Джек поворачивается и смеется. Но это не смешно. У меня бушуют гормоны, и я злюсь. Джек и представить себе не может, каково это – жить с Чарльзом. С каждым днем наши проблемы только усугубляются. Муж все больше страдает от стресса, приходит домой еще позже прежнего, постоянно курит и пьет. Я держу это в тайне от Джека, ведь иначе он потребует немедленно бросить мужа. Даже сейчас, на взводе, я все равно хочу, чтобы наши отношения начались правильно. Подыщем новую школу для детей, устроимся сами, откроем компанию. Просто нужно еще чуть-чуть потерпеть. Но прятать проблемы от любимого становится труднее с каждым днем. Было бы легче открыться ему, собрать детские вещички и забронировать отель на месяц.

– Ну зачем ты так? Тебе ведь не свойственно драматизировать. – Он поправляет подушку под головой.

Я смотрю на свое голое тело. И что Джек нашел в такой, как я?

– Все решится в следующем месяце, – добавляет он. – У нас будет новый дом. Новая жизнь. У нас будем мы.

– Ты не представляешь, каково носить в себе ребенка. – Я облизываю зудящие губы. – А если с домом ничего не получится и наш план не сработает, мне придется растить малыша в одиночку.

– Исключено.

– А вдруг Чарльз узнает о нас раньше?

– Ничего он не узнает.

Приподнимаю грудь и разглядываю разбухшие фиолетовые вены. Скоро появится молоко.

– Я останусь одна с ребенком.

В зеркале мне видно, как Джек опирается на локоть и смотрит на меня.

– Эмма, перестань.

– Если он узнает, а мы не успеем осуществить наш план, так и выйдет. – Я глажу ладонями живот, осматривая пупок, который скоро вылезет наружу. – Я останусь одна.

Вскочив с постели, Джек подходит ко мне и встает за спиной, обдавая жаром своего тела. Мы смотрим друг на друга в зеркале. Ребенок. Мы зачали его вместе. Не знаю, что на меня нашло и почему мне так хочется спорить и провоцировать ссору. Мысли растревожены, скачут и мечутся, лихорадочно ищут опору.

Горячие ладони ложатся мне на плечи.

– Мы еще не готовы. Но осталось совсем чуть-чуть. Я разбираюсь с делами с тех самых пор, как ты сказала мне про ребенка. Потерпи один-единственный месяц, и все получится. Ты ведь хочешь переехать в свой дом? Хочешь, чтобы нашему малышу и Кики с Купером было где жить?

Избегая его взгляда в зеркале, я открываю гигиеническую помаду и мажу губы.

– Можно жить где угодно. В отеле. В апартаментах. У моих родителей…

– Брось. Ты же знаешь Чарльза. Он не оставит тебя в покое. Ты ведь хочешь быть на несколько шагов впереди него, так?

Я хмыкаю себе под нос.

– А если ничего не получится? Вдруг ты передумаешь?

– Какая чушь. – Убрав руки у меня с плеч, Джек огибает меня, наклоняется к раковине, открывает кран и плещет себе в лицо водой. Очевидно, сердится. Я слишком на него давлю.

– Прости, – говорю я, передавая ему полотенце. Он вытирает лицо, а я приглаживаю его всклокоченные брови. Мы смотрим в зеркало, затем он берет меня за руку и отводит обратно в постель. Сажает к себе на колени. Скользит губами по моему плечу.

– Один месяц, хорошо? – Его теплое дыхание щекочет мне кожу. – У нас все получится. Обещаю.

– Знаю. Просто устала. Тебе удалось что-нибудь узнать о Матео?

– Да. Судя по всему, предыдущий начальник его охраны исчез чуть больше пяти месяцев назад, и с концами. Поэтому Матео решил обратиться в нашу фирму.

– Ну да. Он сам открыто рассказал нам об этом за ужином. Полиция объявила того человека в розыск?

– Наверное. – Джек сжимает мне запястье. – Сейчас он числится без вести пропавшим. Испарился, не оставив и следа. А ты, – Джек слегка подбрасывает меня на коленке, – перестала общаться с его женой?

Откинувшись ему на грудь, я киваю и прячу лицо. Прячу ложь.

– И все-таки не понимаю, как он мог просто взять и исчезнуть?

– Послушай, я не так много знаю о Матео, но если он и впрямь связан с сиднейскими клубами, дело явно нечисто. Подобные люди ценят преданность и уважение. Не исключено, что начальник охраны каким-то образом его подвел.

– И Матео от него избавился?

– Я могу только предполагать. – Он целует меня в основание шеи. – Будь осторожна, ладно? Не вмешивайся.

Ариэлла попросила меня шпионить за ее мужем, а я не могу рассказать любимому о записках. Ненавижу ему лгать. Но я ведь почти ничем не рискую. Стою в саду и слушаю, только и всего. Может, я вышла полить цветы или прополоть грядки, кому какое дело? Раз уж я спокойна, то и Джеку не о чем волноваться. Поэтому я соглашаюсь и целую его руку.

Сейчас

Как только Чарльз поднимает полотенце с пола, я покидаю капитанскую каюту. Скотт стреляет в меня глазами – уверена, он нас слышал. Мне от этого не по себе, ведь шкипер даже не спустился проверить, все ли у меня нормально. Хотя чему удивляться? Он здесь только ради Чарльза. И все же его взгляд и полуулыбка не ускользают от моего внимания.

Не утруждая себя словами, я иду вниз по ступенькам. Колени дрожат, еле выдерживая вес тела. Я использую перила как опору, сгибаясь под грузом эмоций, давящих камнем на мой и без того тяжелый живот. Надо поскорее дать им выход, пока я не лопнула.

Мимо мягких кресел и позолоченных ламп, мимо букета свежих желтых роз я направляюсь к иллюминаторам и толкаю дверь, ведущую на палубу.

Оказавшись снаружи, закрываю за собой дверь и снова могу дышать. В ноздри ударяет соленый, холодный воздух, от которого покалывает в груди. Я слизываю соль с губ.

Мы мчимся на всех парах. Мимо катятся волны, а яхта рассекает воду, оставляя позади пенистый след. Смогла бы я спрыгнуть, лечь на спину и позволить черному течению подхватить и нести мое тело? За густыми облаками не видно звезд, а где-то вдали подмигивают огни Нового Южного Уэльса, словно мы по-прежнему дома, никуда не бежим и мне ничто не угрожает. Я обхватываю себя руками, касаясь горячими ладонями покрытой мурашками кожи, и делаю глубокий вдох.

Бедняжка Ариэлла. Перед глазами возникает образ подруги, прежде чем я успеваю его отогнать. А стоит ли? Стресс – сильная эмоция, которой нужен выход. Именно этому я учу своих клиентов. Подхожу к поручням и выглядываю за борт. Слезы струятся по щекам и падают вниз, встречаясь с соленым морем, как старые друзья. Я вцепляюсь в поручни, опускаю голову на руки и разражаюсь рыданиями. Всхлипы тонут в шуме океана. Можно не бояться, что меня услышат, и дать волю чувствам.

Приятно снять напряжение: лицо кривится, руки сжаты в кулаки, я реву навзрыд. Ответственность душит, словно петля на шее. А вдруг именно я виновна в смерти Ариэллы? Сблизилась с ней, обменивалась записками, пыталась поддержать, подстрекала бросить Матео, да еще и впутала в эту историю Трейси. А ведь Ариэлла хотела только освободиться от брака, от властного, доминирующего мужа, который контролировал каждый ее шаг с тех самых пор, как они сказали друг другу «да». У нее была только я. Я и больше никого. Друзья и родственники впали в немилость, ведь Матео, как любой диктатор, изо всех сил старался помешать ей заключить союз, объединиться с кем-то против него. Я была спасением для Ариэллы – и подвела ее.

Сейчас самая страшная угроза, нависшая надо мной и моими детьми, – мой муж. Чарльз уверяет, что не причастен к смерти Ариэллы и мы просто спасаемся от Матео, но я ему не верю. Если он действительно убил соседку, на то могла быть тысяча причин. Во-первых, Ариэлла собиралась открыть мне все, что ей известно, и я убеждена, что это ее и сгубило. Может, Чарльз застрелил ее, чтобы защитить самого себя? Или Матео отдал приказ убить жену, а потом подставил Чарльза? С самого момента знакомства мой муж впал в полную зависимость от этого человека. Думаю, ради него Чарльз пошел бы даже на физическую расправу. Или Ариэллу убила тайна, которую выболтала Трейси? Теперь именно мне предстоит докопаться до истины и узнать, кто и почему застрелил соседку. Но сейчас меня поглощает черная пустота, и эта яхта, этот бесконечный круиз хуже любой клетки. Джек не придет. Никто за мной не придет. Как мне вместе с детьми сбежать с плавучей тюрьмы? Как спасти их от мужа-убийцы, который нас похитил?

Три недели назад

«Хватит подслушивать». Два страшных слова, которые я перечитываю снова и снова, словно не понимая, что они значат. Но мне все ясно, я просто напугана. Пытаюсь анализировать его почерк, качество бумаги, то, как он написал мое имя на конверте, почему выбрал именно такой конверт и предпочел синей ручке черную. Ищу хоть какой-то намек на юмор, шутку, которая сгладит посыл: «Хватит за мной шпионить, Эмма». Он пишет печатными буквами, аккуратно, явно не спеша. Маленький листок линованной бумаги оторван от странички из блокнота, который, наверное, лежит у него на столе. Оторван настолько ровно, словно Матео приложил страницу блокнота к краю стола. Саму записку, однако, он складывать не стал. Просто сунул ее в белый конверт, написав мое имя печатными буквами прямо по центру, а в конце – должно быть, в приступе гнева – поставил точку, напоминающую крошечную дыру от пули. Конверт не запечатан. Видимо, Матео пожалел слюны и, положив листок внутрь, бросил послание в наш почтовый ящик, нисколько не беспокоясь, что записку может прочитать Чарльз.

Матео меня ненавидит. А я ненавижу его. За все, что он собой олицетворяет, за его отношение к Ариэлле, за цвет его автомобиля, мерзкий смешок, ухмылку. Он и представить себе не может, как ему повезло жениться на такой, как Ариэлла.

Я выпускаю листок из рук, и он парит, как перышко, опускаясь на кухонную скамью, словно написанные на нем слова не имеют никакого веса. Но это не так. Я только теперь замечаю, как трудно мне дышать. Подняв записку, сминаю ее в кулаке.

Кофе покрылся пленкой. Отставляю чашку, иду к чайнику и снова его включаю. Послание Матео звучит угрожающе, но оно меня не остановит. Я обязательно выясню, что задумал этот тип. Ариэлла рассчитывает на меня, и осознание собственной силы придает мне решимости.

Выключатель чайника щелкает, я бросаю ложку растворимого кофе без кофеина в другую кружку и, налив кипятка, размешиваю. На дворе ранняя весна, когда на солнце уже тепло, а в тени еще холодно. Хочешь не хочешь, приходится искать золотую середину. Выйдя на террасу, я выбираю верхнюю ступеньку на солнечной стороне с видом на подстриженную лужайку и прямоугольный бассейн. На противоположном берегу несколько мамаш расселись на пледах для пикника, поставив коляски в один ряд, а дети скачут вокруг, как мармеладное драже. Я отпиваю кофе и представляю, как Ариэлла уходит от Матео. Картинка не радует: наверняка будут слезы и тоска, хлопки дверями, насилие и агрессия. Мне заранее понятно, чего боится соседка. Ручаюсь, именно поэтому она попросила меня шпионить за Матео.

Кроны деревьев слегка покачиваются над забором соседей. Очень полезно вот так сидеть и размышлять о своем поведении. Именно этому я учу своих клиентов, и то же самое рекомендуют многие инструкторы по медитации, выступающие с презентациями по моей специальности. Саморефлексия, самоанализ, самоисследование. Если регулярно работать над собой, уровень эмоционального интеллекта вырастет и вам хватит мужества сорвать корку с душевных ран и увидеть кровь. По-моему, Ариэлле такое пока не под силу. Поэтому ей так трудно говорить правду. И поэтому, наверное, мне не все равно, поэтому я согласилась подслушивать разговоры ее мужа и так жду ее записок. Если Ариэлла не способна заглянуть под засохшие струпья, ей нужен сильный соратник, который сделает это за нее.

Три недели назад

Мы приглашены на ужин к моим родителям, но меня не покидает ощущение, что сегодня все совсем не так, как прежде. Отчасти потому, что это, наверное, последний раз, когда мы встречаемся в таком составе: Чарльз, я и двое наших детей – вся четверка в сборе.

Мама с папой живут на Маккуори-стрит в фешенебельном пентхаусе с огромным балконом, который выходит на Сиднейский оперный театр и мост. Они не из тех родителей, кто заключает тебя в теплые объятия, осыпает благодарными поцелуями и с радостью нянчит внуков. Мама никогда не предлагала мне присмотреть за Кики и Купером. Оно и понятно: дома у родителей белые ковры, и к тому же мама с папой гораздо общительнее меня. Эти двое постоянно ходят с друзьями на званые ужины, благотворительные вечеринки и концерты. Словом, дедушка и бабушка из них не очень. Да и родители, сказать по правде, тоже.

Интерес к психологии, здоровому образу жизни и духовному развитию возник у меня после того, как я на своей шкуре испытала пренебрежение двух чрезвычайно зацикленных на себе взрослых. Меня воспитывали няни и домработницы, потакая любым моим капризам. Это родители виноваты в том, какой я стала.

– Подай мне кале[11], Чарльз, – говорит мама, протягивая тощую морщинистую руку. Она не научила меня правильно питаться. Поэтому я то переедаю, ругая себя за обжорство, то подолгу морю организм голодом.

Чарльз передает кале. Купер и Кики сидят за стойкой, у каждого особое блюдо и по айпаду в руке. Скажу честно: я предпочитаю, чтобы они не привязывались к этим двум почти чужим мне людям. Пусть лучше зависают в айпадах, с наушниками и тарелкой начос. Не хочу, чтобы дети закончили так же, как я: с искореженной психикой и страхом перед дружескими отношениями. Я никогда не верила в дружбу и виню в этом мать. Она внушила мне, что женщинам доверять нельзя. Да и не только женщинам: никому и ничему вообще.

– Как продвигается бизнес? – спрашивает Чарльза папа.

– Хорошо. Дел по горло. На днях подписал контракт с новым клиентом. Причем весьма солидным.

Нашим соседом, – вставляю я, разрезая мраморный стейк, и бросаю взгляд на мужа. – Так ведь?

Он кивает и продолжает жевать стейк. Наверное, недоумевает, с чего я вдруг влезла в разговор.

Что за сосед? – Папа наливает себе большую порцию янтарного вина, выдержанного и крепкого, и крутит бокал, прежде чем сделать глоток.

– Матео Эль-Дин. Владелец многих сиднейских баров и ночных клубов. Как минимум.

– И зачем ему охрана? – фыркает мама.

– Стеречь богатство, – подсказывает отец.

Чарльз пожимает плечами.

– Ну да. И не только.

Папа перестает крутить вино и ставит бокал на стол, шумно втягивая воздух сквозь зубы.

– Надеюсь, все в рамках закона?

Чарльз смеется в несвойственной ему манере и отвечает:

– Да-да. Само собой.

И сразу резко меняет тему, заводя разговор о других деловых вопросах: партнерах, сотрудниках, финансовых убытках. Мама с папой ничего не замечают, передают друг другу соль и поливают мясо соусом. Зато замечаю я. У моего мужа есть темный секрет, имя которому – Матео.

Сейчас

Мы остановились. Я заснула, хотя вовсе не собиралась спать. Отключилась, убаюканная волнами, качающими яхту, точно колыбель, и мерным гудением двигателей. Но сейчас мы стоим, а двигатели молчат. Я открываю глаза, охваченная парализующим страхом. Так бывает, когда твой ребенок вдруг оказывается в больнице, когда сильно поранишься или после страшной семейной ссоры. Сон как рукой сняло, но на душе так тяжко, что лучше бы и не просыпаться.

Перевернувшись на другой бок, я опираюсь на локоть и заглядываю в соседнюю спальню, где Купер и Кики делят одну кровать на двоих. Их маленькие тела возвышаются под одеялом двумя холмиками. Оба крепко спят. Слава богу, с ними все в порядке и они ничего не знают. Откинувшись обратно на постель, я смотрю на часы, стоящие на прикроватном столике. Шесть утра. Интересно, Чарльз уже пришел в себя? Я дотрагиваюсь до щеки. Всю ночь меня мучили кошмары, заставляя просыпаться и думать о нашем будущем. Голова гудит от стресса и переутомления, глаза опухли, мысли путаются. Совершил ли мой муж преступление, от которого мы бежим?

Я спускаю ноги с постели, тянусь к бутылке воды и осушаю ее почти наполовину. Ребенок толкается три раза подряд, и я поглаживаю живот над пупком. Сейчас это единственная моя связь с Джеком, но как же тоскливо думать о любимом, о нашем доме, о нашем будущем. Где Джек сейчас? И где сейчас мы?

Я подхожу к окну, чтобы раздвинуть занавески, и щурюсь, ослепленная белой полосой света. Вода темная, неспокойная, мрачная. Перед нами растянулся длинный мыс, а каменный волнолом преграждает путь к яхт-клубу, унылому сборищу парусных лодок. Черт, да где же мы? Где-то к северу от Сиднея, но это явно не Байрон-Бэй и не тропики. Будь мы там, вода была бы кристально чистой, а белые пляжи облепляли бы пальмы. Здесь же желтая полоска пляжа упирается в норфолкские сосны. Мы в пути почти десять часов. Наверное, это Порт-Маккуори, и остановились мы для того, чтобы заправиться топливом или пополнить припасы. Однако яхта настолько большая, что без плавбазы на берег нам не сойти. Может, Чарльз и Скотт уже на суше?

При виде берега я испытываю смешанные чувства. Он так близко, что мы с детьми, наверное, могли бы запросто до него доплыть. Сбежать от Чарльза. Убраться подальше от того места, куда он нас везет. И сразу обратиться в полицию, сообщив, что мой муж не оставил нам выбора.

Чарльз нас похитил – в этом нет никаких сомнений. А вдруг, сойдя на берег, мы тотчас угодим в лапы полицейских, которые только и ждут, чтобы нас арестовать?

Кто-то спускается по винтовой лестнице на главную палубу. Выглянув в дверной проем, я вижу Чарльза: на плече рюкзак, волосы взъерошены, рубашка помята. Я не хочу выходить из каюты и здороваться с ним. Но все-таки надо узнать, что мы здесь делаем. Не пора ли и нам с детьми на большую землю?

На муже по-прежнему рабочая обувь, та же, что и вчера, и голубая деловая рубашка, которую погладила для него Джорджия, прежде чем начищенные до блеска туфли Чарльза покинули наш дом. Когда мы познакомились, он не носил такую одежду. На нем всегда были обыкновенные футболки и армейские шорты. Это меня в нем и привлекло. Простой, непритязательный, не помешанный на внешности и материальных благах. Боже, как все изменилось… Он бросает рюкзак на стол и роется в нем.

– Где мы? – спрашиваю я.

Чарльз вздрагивает, поднимает взгляд на меня, но молчит. Затем возвращается к рюкзаку.

– Кофс-Харбор.

– Ты идешь на берег?

– За покупками и сразу обратно.

– Можно мне с тобой?

Бледный, встревоженный, он смотрит на меня осовелым, невидящим взглядом. У Чарльза явно отходняк. Угораздило же меня за него выйти, хотя раньше я ни разу не видела, как он принимает наркотики, закрывала на все глаза. Я была елепа, потому что сама того хотела. А сколько таких же, как я?

– Думаю, нет, – немного помолчав, отвечает Чарльз.

– Детям кое-что нужно. Не знаю, сколько ты планируешь скрываться, но им вряд ли…

– Составь список. – Он хватает рюкзак и перебрасывает его через плечо. – Даю тебе пять минут. А Скотт останется здесь, чтобы за вами присмотреть.

Это угроза. Мол, без глупостей. Я не хочу получить очередную пощечину и потому подчиняюсь, а сама прикидываю, как поступлю, как только Чарльз сойдет на берег.

Муж меня похитил. Похитил и тащит неизвестно куда, а я ради детей вынуждена делать вид, что все в порядке. К тому же у нас на хвосте полиция. Родственники и друзья того и гляди забьют тревогу. Чарльз – главный подозреваемый в убийстве нашей соседки, убийстве, которое я видела своими глазами. Живот так резко сводит спазмом, что у меня перехватывает дыхание. Джек. Мне нужен Джек. Где ты? Где ты, черт бы тебя побрал? А ты, бедняжка Ариэлла, – почему, почему ты погибла? Что ты хотела мне рассказать?

Пока Чарльз будет ходить за покупками, Скотт останется на яхте, но это не значит, что нельзя хотя бы попытаться кого-то предупредить. Поэтому я закрываю рот и принимаюсь составлять список, прихватив лист бумаги и ручку, лежавшие на рабочем столе в мастер-каюте.

В рюкзаке, который муж для меня собрал, почти ничего нет. Три пары трусов, один лифчик, одни легинсы, две футболки, один джемпер и одна пара кроссовок. Плюс ботинки, которые на мне сейчас. И больше ничего. Ни косметики, ни туалетных принадлежностей. Пришлось воспользоваться запасной зубной щеткой, которую я бросила в рюкзак вместе с мылом и средствами для волос на случай, если возникнет потребность экстренно покинуть судно. Вчера вечером я обнаружила в ванной одноразовую расческу и продрала ею свои спутанные волосы, стоя перед зеркалом. В отражении на меня смотрел потрепанный призрак. В жизни не видела себя такой разбитой, мертвой внутри. Мне стало страшно, и я решила больше не подходить к зеркалу.

Наспех составляю список необходимых вещей, стараясь ничего не забыть. Одежда для детей, купальники, носки и обувь. Три пары шлепанцев, нормальная расческа и резинка для волос. Надо попытаться что-то предпринять, пока мужа не будет. Принести хоть какую-то пользу себе и детям.

Когда я отдаю Чарльзу список, он отводит взгляд. Такое бывает, когда человека гложет чувство вины или стыда. Или ненависть. Судя по моей красной щеке, в случае с Чарльзом речь явно идет о последнем.

Две недели назад

Этот райский уголок словно создан для идеальных людей. Здесь можно снимать романтическую комедию, героини которой встречаются после ночных похождений и обсуждают секс и размеры члена партнеров. Жаль, что наша дружба совсем не такая. Она больше похожа на спектакль со мной и Ариэллой в главных ролях. На столе – корзинка с круассанами, свежая малина в бело-синей миске, кувшин свежевыжатого сока и кофейник. Льняную скатерть треплет ветер, а в центре гордо красуется небольшая ваза с желтыми розами, словно их вырастили специально к нашей сегодняшней встрече. Когда Матео нет рядом, Ариэлла может накрыть стол по своему вкусу. Мы сидим на террасе, я уже отвезла детей в школу, а наши мужья уехали на работу. Все бы ничего, вот только идиллию портят два стоящих рядом охранника.

Какая прелесть, – восхищаюсь я, сажусь и раскладываю белую салфетку на коленях. Соседка наливает мне кофе и подает молоко. Все такое милое и девчачье. Даже лимонно-зеленый лист будто нарочно упал на мою тарелку. Я кручу его за стебель, любуясь жилками.

– Я слезла с кофе, – признаюсь я, чувствуя, что мало-помалу вживаюсь в роль.

Ариэлла наливает себе сок.

– Зато подсела на углеводы. Белый хлеб, белая паста. В общем, все, что вредно для фигуры.

Соседка смеется и случайно стукается зубами о стакан, как ребенок.

– А я, когда забеременею, буду похожа на кита, выброшенного на берег.

– Сомневаюсь.

– Вот. – Ариэлла протягивает мне корзинку с круассанами. Вообще-то я их не ем, однако соседка с такой любовью приготовила мне завтрак, что я соглашаюсь взять одну штучку. Жаль, мы не можем вести себя как нормальные подруги, встречаться и жаловаться друг другу на изжогу и ноющую поясницу, болтать о малышах и детских садах. Нет, мы здесь, только чтобы обменяться записками и информацией. В своей я поведала Ариэлле о разговоре, подслушанном в саду, и об угрожающем письме, которое прислал мне Матео. Интересно, как она это воспримет? Ей-то муж, само собой, ничего не сказал. Странно. Я сижу у них в саду, мажу джемом круассан и жую слоеное тесто. Никто не остановил меня у входа, не обыскал и не вытолкал за дверь. А может, Матео нарочно все так обставил? Решил подслушать наш сегодняшний разговор, чтобы оценить риски.

– Расскажи мне о своих друзьях, – начинаю я. – Они уже обзавелись детьми?

Соседка качает головой:

– Еще нет.

– Ты никогда о них не говоришь. А семья у тебя большая? Братья, сестры?

Она старательно мажет джемом круассан, не в силах смотреть мне в глаза.

– У меня никого нет.

Я вскидываю бровь:

– Совсем никого?

Ариэлла поднимает глаза и говорит, как робот:

– Мне нужен только Матео. Больше я ни в ком не нуждаюсь.

Как же страшно это звучит. Трудно вести себя непринужденно после такого признания. Охранники и глазом не моргнули, услышав эти слова. Но я-то знаю, что при помощи сарказма Ариэлла посылает мне сигналы и приоткрывает завесу над тайнами, которыми окутана ее личная жизнь. Она далеко не глупа, и я тоже чувствую себя умной, раз способна уловить иронию в ее голосе и расшифровать прячущиеся в ответе смыслы.

Я вгрызаюсь в круассан и говорю с набитым ртом, на самом деле не желая ни глотать, ни вообще есть.

– Нам с тобой повезло. Чудесные у нас мужья. Согласна. Никто, кроме него, тебе не нужен.

Представив, что пришлось пережить моей соседке, я чувствую, что у меня совсем пропал аппетит. Конечно, я всеми силами притворяюсь, что согласна с тем, какой Матео замечательный, но это непросто. Перед глазами проносятся воспоминания о том, как он заходит в мой дом, высмеивает мою профессию, «хватит подслушивать», «сосет как дышит». Я вздрагиваю и отпиваю горький кофе.

Иногда охранники прохаживаются по саду, курят и чешут языками, и в эти драгоценные интимные минуты я стараюсь успеть как можно больше рассказать Ариэлле. Наклонившись ближе к соседке, я наконец открываю ей самую постыдную свою тайну, чтобы уравнять наши позиции.

– Мы живем в браке без любви, – говорю я. – Я сразу пожалела, что вышла за Чарльза. Мои родители по-прежнему вместе, но они ненавидят друг друга. Мама всегда говорит: «Ты сама сделала выбор». Так меня воспитывали.

Я рассказываю ей, как моя мать постоянно изменяла отцу, а он – ей. Как они исчезали по выходным, трахаясь каждый со своим любовником дни напролет. И делаю вывод, что это единственный выход. Только так можно сбежать от тяжелой жизни. Жизни, в которой нет любви.

Ариэлла шепчет, что вышла замуж еще в восемнадцать: слишком молода, слишком наивна. Я обещаю помочь ей всем, чем могу. А сейчас пора прекращать разговор, потому что охранники уже идут обратно. Я встряхиваю салфетку, и крошки от выпечки разлетаются в утреннем воздухе.

Но прежде чем уйти, я должна взять записку, спрятанную у меня под тарелкой. Разумеется, я тоже оставила соседке послание. Око за око, слово за слово, жизнь за жизнь.

Ариэлла пишет:

Есть только один способом него сбежать. Я понимаю, для тебя это опасно, Эмма. Но если ты правда хочешь мне помочь, сходи в стрип-клуб и попробуй выяснить, не занимается ли Матео чем-то незаконным.

* * *

Быть несчастной значит быть эгоисткой. Да как я посмела ненавидеть свою жизнь? С материальной точки зрения у меня есть всё. Всё о чем только можно мечтать. Заглянув ко мне на бранч, вы сразу поймете, в какой роскоши я живу. На тележке будет разложен кофе – причем любых сортов, какие только существуют на свете. Фрукты всех мыслимых и немыслимых видов будут поданы на тарелках из дорогого костяного фарфора. Мы пропустим по бокальчику эспрессо-маргариты, закусив клубникой со взбитыми сливками. А захотите урок по здоровому образу жизни – развернем коврики для йоги, нанесем на лицо маску с ретинолом и займемся растяжкой, пока суставы не станут гибкими, как у младенца.

За трапезой можно будет вдоволь насладиться видами на реку. Мне-то они давно наскучили – как старая картина, что моментально всплывает в памяти, стоит только переступить порог дома, где живут твои бабушка с дедушкой. Единственное, что может там измениться, – это цвет неба, отражающегося в воде. Остальное статично. Гости всегда нахваливают наши пейзажи, а я соглашаюсь и ловлю себя на мысли, что даже не заметила, как выросли деревья на противоположной стороне дороги и как в парке оборудовали новую площадку для барбекю.

Моя жизнь благополучна до тошноты. Настолько, что я даже джакузи заказываю из Парижа. Нанимаю шеф-повара на все званые ужины, которые мы устраиваем. Каждую неделю делаю укладку феном и завивку локонами, как у Златовласки. И как я посмела ненавидеть свою жизнь? У меня нет никакого морального права строить из себя жертву. Я даже бизнесом занялась лишь потому, что жутко не хотела превратиться в домохозяйку.

Мне и впрямь повезло. Пресытившись ролью типичной мамаши – той, кто днями напролет сидит дома, носит спортивную одежду, в жизни не занимавшись спортом, покупает кофе навынос, а потом, придя с ним домой, листает соцсети или смотрит, как лодки скользят по реке, – я занялась частной практикой, заплатила маркетологу, пригласила знаменитостей на открытие центра и тотчас окружила себя великосветскими особами.

А еще повезло, что я, открыв свое дело, сумела остаться заботливой матерью. Той, что собирает детям школьный обед из полезных блюд и находит повод для гордости в разнообразии: сегодня в ланч-боксе аппетитные рулетики с ветчиной и сыром, а завтра – вкуснейшие маффины. Когда Джорджии нет рядом, я становлюсь мамой-пекарем, мамой-прачкой. Да-да, той самой, которую моя мать высмеивала всю свою жизнь.

Но, куда бы я ни пошла, будь то спальня с большим гардеробом или пенное джакузи с ароматом Парижа, всюду меня неотступно преследует горечь. Карма – жестокая сука. Знаю, она дышит мне в спину. Все из-за этого ребенка. Из-за Джека. Давно пора платить по счетам. Но если я помогу Ариэлле, возможно, мне отпустят грехи.

Сейчас

Мы сойдем на берег во что бы то ни стало. Увы, я ни разу не управляла яхтой, тем более такой большой. К тому же Скотт будет сторожить мостик, как велел Чарльз. Мобильный покоится на дне моря, а с техникой я, прямо скажем, не в ладах, поэтому на рацию рассчитывать не стоит. И все-таки я твердо намерена сбежать от мужа и забрать с собой детей.

Я смотрю в большие окна мастер-каюты. Чарльз направляет плавбазу к мысу, рассекая небольшие, но сильные волны. Я сбегу сразу после того, как он пришвартуется, сойдет на берег и покинет пирс. Дети не должны ничего знать, и действовать придется быстро, пока Скотт не заметил, что мы исчезли. Кики и Купер проснутся с минуты на минуту и наверняка спросят, где мы и почему не пришвартовались к берегу.

Метрах в двухстах стоит большой прогулочный катер. Время от времени на палубу выходит женщина. Она все, что у меня есть, моя единственная надежда. Странно осознавать, что незнакомка совсем рядом, но даже не догадывается о происходящем.

Скотт сидит на мостике, слушает грохочущий из колонок хип-хоп и листает смартфон, водрузив ноги на противоположное сиденье. Обогреватель разгоняет вокруг него горячий воздух. Занятый своими делами, шкипер не видит, что я стою у лестницы и наблюдаю за ним. Это хорошо.

Снаружи дует ледяной ветер, от которого мерзнут руки. Я не могу ни согреться, ни одеться потеплее. Не знаю, удастся ли мне доплыть до катера. Тяжелый живот может потянуть меня вниз. И все-таки надо попытаться. Это судно, эта женщина послужат мне маяком. Но вода темная, страшная, а я не любитель поплавать в океане.

Спустившись по ступенькам, подхожу к кормовому транцу и касаюсь воды пальцами ноги. Какая же она холодная. При одной мысли о заплыве меня бросает в дрожь. Женщина снова выходит на палубу, и я размахиваю руками в надежде, что она посмотрит в мою сторону. Она что-то несет к столу. Наверное, кашу, кофе и тосты – завтрак, который приготовила для себя и мужа, пока тот собирался на рыбалку. Причалив к этому мысу, они поставили на палубу две удочки, перекинув их за борт, словно карамельные трости. Я снова машу руками, и волосы подхватывает порыв ветра. Пожалуйста, посмотри сюда! Тщетно. Женщина меня не замечает.

Чарльза на мысе не видно.

Я ныряю в воду прямо в джемпере и спортивных штанах. Обжигающе ледяная вода мгновенно пропитывает одежду и тянет меня на дно. Я с яростью пробиваюсь сквозь волны, отчаянно пытаясь не думать о том, что ждет меня внизу. Как холодно! Прикосновение океана обжигает кожу головы, больно жалит соски, парализует руки. Катер. Мне нужно доплыть до катера. Все остальное неважно. Женщина на палубе. Скорее всего, она слышала всплеск. И наверняка заметит, как я барахтаюсь.

Почему я не надела спасательный жилет? Почему не продумала план как следует?

Я загребаю руками воду, пытаясь двигаться вперед, но это очень трудно. Особенно в одежде. Как будто к моему телу привязали гири, и с каждой минутой океан все сильнее засасывает меня внутрь. До чего глубоко там, внизу…

Волна приподнимает меня и снова швыряет вниз. До суши очень далеко, и я вдруг понимаю, что меня затягивает глубже и глубже, унося все дальше от катера. Оказавшись лицом к лицу со свирепой стихией, ложусь на спину и пытаюсь отталкиваться одними ногами, чтобы поберечь силы. Облака набухли дождем. В лицо хлещет соленая вода, заливаясь в рот и в глаза. Нахлебавшись, кашляю и отплевываюсь. От соленого привкуса меня сейчас стошнит. Я снова переворачиваюсь на живот и моргаю.

Только бы женщина на палубе меня заметила! Но, подняв глаза, я вижу, что ее там нет. А вдруг она не вернется? Ничего не вышло. Все пропало.

Я поворачиваюсь к «Леди Удаче», и у меня перехватывает дыхание. На мостике стоит Скотт, говорит по телефону и смотрит на меня сверху вниз. Я понимаю, что мне ни за что не успеть доплыть до катера. Сейчас шкипер спустится и затащит меня на яхту. Так и тянет нырнуть под воду и спрятаться от него.

Вместо этого я сдаюсь. Надеюсь, дети меня простят. Я хотя бы попыталась. Сделала все, что было в моих силах. Развернувшись, ложусь на спину и отдаюсь на волю волн, раскинув руки в стороны и дрожа от холода. Пусть меня несет течение. Где-то поблизости раздается шум подвесного мотора. Это Скотт едет ко мне на надувной лодке. Приблизившись, хватает меня за шиворот. Тянет по резиновому борту наверх и швыряет на пол, как пойманную в сеть рыбу.

– Тупая сука, – злобно шипит шкипер, качая головой. – Чарльз тебя убьет!

Неделю назад

Единственный способ собрать доказательства преступлений Матео – пойти в один из его клубов и увидеть все своими глазами. Вряд ли Ариэлле хватит слов, слухов и подозрений обеспокоенной подруги-наставницы. Нет, ей нужны только факты. Железные, неоспоримые факты: фотографии, на которых Матео трахает стриптизершу с ногами от ушей, нюхает кокаин или разбивает висок очередной жертве.

Сейчас вечер пятницы. В это время мы с подругами обычно идем в винный бар. Последние клиенты топчутся в главном вестибюле, держа под мышкой коврики для йоги. Воздух наполняет легкий запах пота, скопившегося после напряженного рабочего дня. Ума не приложу, почему эти ребята предпочитают тренироваться в пятницу вечером. Интересно, чем они займутся после нашей встречи? Пойдут домой, приготовят жаркое из овощей с тофу и будут пить комбучу[12]? Я прозвала их пятничными завсегдатаями. Обычные клиенты приходят ко мне вечером по будням, после тяжелого трудового дня на дому, заполненного организацией благотворительных мероприятий и обедов. Они ни за что не согласятся потратить вечер пятницы, приседая у балетного станка. Ведь сегодня им предстоит покорять Сидней и кутить в самых современных ресторанах и барах. Что ж, я вовсе их не осуждаю, потому что и сама люблю так отдыхать. Так или иначе, пятничные завсегдатаи – часть моей жизни.

Заперев кабинет и оставив свет для уборщиков, я терпеливо жду Трейси у входа в ее студию йоги. Ее клиенты совсем не похожи на моих. Они платят пятнадцать долларов за сеанс, чтобы позаниматься с Трейси под золотое сияние свечей и гудение поющих чаш. Мои расплачиваются эксклюзивными членскими картами. Им ни к чему поющие чаши и альтернативная медицина: нет, им нужны опытный инструктор, мощный кондиционер, ледяная огуречная вода и несколько сортов чая на выбор. Мы часто шутим над тем, насколько наши практики отличаются друг от друга.

Барбс говорит по телефону, прислонившись к дереву на тротуаре. Машет, увидев меня. Сегодня мы, как обычно, выпьем, закажем сырную тарелку и полакомимся острыми чоризо и вялеными томатами. Но ни одна из моих подруг не догадывается, что после наших посиделок я поеду не домой к детям, а в Кингс-Кросс.

В сумке у меня лежат туфли на каблуках, меховое пальто до колен и косметика, которой я воспользуюсь уже в такси, чтобы визуально приподнять скулы и сделать губы ярче. В таком месте, как Кингc-Кросс, лучше не выделяться. Но ни одна из коллег не знает моих планов.

Когда Трейси выходит из студии, раскрасневшаяся, но собранная, наша дружная троица направляется в бар по холодной паддингтонской улице. Мы смеемся, делимся подробностями прошедшего дня и готовимся вот-вот освободиться от повседневной рутины, войдя в тускло освещенный мир нашего любимого бара. Трейси еще не в курсе, но я собираюсь пригласить ее с собой в клуб, даже настоять, чтобы мы пошли туда вместе. После нескольких бокалов шампанского она согласится, потому что такой уж у нее характер.

Обстановка в баре именно такая, как мы любим: темно, мрачновато, повсюду арки, кабинки отделаны неоштукатуренным кирпичом или обиты бархатом. Стильные мужчины и женщины в деловых костюмах и в приподнятом настроении. Сегодня ведь пятница.

Трейси заказывает шампанское к столу и минеральную воду для меня. А я так нервничаю при мысли, что вот-вот отправлюсь на охоту за Матео, что даже голова кружится.

Сейчас

Соленая вода стекает с мокрых волос, заливая кафельную плитку, и в ней расплываются завитки крови. Боль сводит меня с ума. Я словно в галлюциногенном сне. По коже бегут мурашки, губы лиловые, как свежий синяк.

Я опускаю глаза, смотрю на свое нагое тело и обхватываю себя за плечи. Пусть бьет меня, только бы не трогал детей. О большем не стоит и мечтать. Скомканная промокшая одежда лежит у двери. В душевой так жарко, что зеркало запотело от пара. Мне не терпится встать под кипяток и смыть ужас. Как только горячие струи касаются кожи, кровь льется между грудями и по выпирающему животу, словно обагренная закатом река.

Он грубо толкнул меня, припечатав затылком о дверной косяк. Не знаю, хотел ли Скотт нанести мне травму или решил припугнуть. Но когда вода проникает в рану, кожу пронзает жгучая боль.

Я морщусь, стараясь не мочить ссадину. Уверена, от соли вреда не будет. Дрожащими руками промываю волосы, и кровь постепенно перестает течь, остается только чистая пресная вода. Больше нельзя допускать ошибок и принимать поспешных решений. Все нужно тщательно обдумать и спланировать.

Какая-то наивная часть меня все еще надеется, что Чарльз, хоть и рассердится, не станет применять силу. Он ведь пытается защитить нас от Матео, только и всего. А другая часть убеждена, что мой муж – преступник, хладнокровно убивший Ариэллу.

Но та первая пощечина, которую он отвесил мне несколько месяцев назад, ясно показала: Чарльз – чужак, свихнувшийся наркоман, непредсказуемый и опасный. Надо придумать, как защитить себя и детей, и как можно скорее сбежать от этого ужасного человека.

Закрыв глаза, я подставляю лицо под горячие струи и позволяю им омыть кожу. Чарльз запер нас на яхте. Надо отсюда выбираться. Но как? Я поворачиваю ручки, выключая воду, и даю телу немного обсохнуть.

Затем, осторожно ощупав рану, смотрю на пальцы, проверяя, не осталось ли крови. Чисто. Ненависть к Чарльзу настолько сильна, что сдержать ее будет непросто. Так и хочется броситься голышом на кухню, схватить разделочный нож и приставить к горлу мужа… Но дети! И Скотт… Два крепких мужика против меня одной? Нет, ничего не выйдет. Лучший вариант – притвориться, будто меня все устраивает, сохранять спокойствие и больше не совершать глупостей. Если получится, надеюсь, муж смягчится и рано или поздно посвятит меня в свои планы. Придется сделать вид, что я ему сочувствую. Предлагать поддержку сквозь стиснутые зубы. И тогда у нас может появиться шанс на спасение.

Я оборачиваюсь махровым полотенцем, беру еще одно и наскоро вытираю волосы, стараясь не задевать рану. Затем, накрутив полотенце на голову, иду в спальню мастер-каюты. Увидев Чарльза, сидящего на краю кровати, резко отступаю, и он поднимает взгляд.

– Прости, – говорит муж. Лампочки освещают его бледное, влажное лицо. В спальне напротив Кики и Купер смотрят мультики, лежа в постели.

Я моргаю, не зная, что сказать. Но когда голос наконец вырывается из горла, в нем слышатся нотки материнской любви.

Надо успокоить Чарльза. Оказать поддержку. Получить ответы.

– Я попыталась сбежать, потому что была напугана, – оправдываюсь я, крепко сжимая обернутое вокруг талии полотенце. Неприятно стоять перед ним полуголой. Я вспоминаю нашу вчерашнюю стычку, его висячие яйца, вялый член. К горлу подступает тошнота. Не считая той ночи, когда я забеременела ребенком Джека, мы с мужем не трахались с тех пор, как зачали Купера, а до этого – еще лет пять. – Ты ничего мне толком не объяснил, а вчера вечером я прочитала новости. Прошу, скажи правду. Я знаю, нас объявили в розыск. Представляешь, что подумают мои родители? И наши друзья.

– Мы с тобой не обсуждаем дела, и никогда не обсуждали.

– Но речь не о делах, Чарльз. А о наших жизнях. Жизнях Кики, Купа и малыша. Мы все в опасности. Ты должен мне открыться. – До чего же противно звучит мой голос. Жалобно, плаксиво, совсем как у любящей жены, которая просто чем-то расстроена. Трудно говорить таким фальшивым тоном, но сейчас я готова на все, лишь бы вернуть нас на сушу. Увидев, что Чарльз смягчается и расплывается в улыбке, спрашиваю: – Куда ты нас везешь?

Он усмехается, трет лицо руками и двигает нижней челюстью то влево, то вправо. И тут я вижу его зрачки, черные и расширенные. Да чтоб тебя! Опять под кайфом. Теперь понятно, откуда взялся этот кроткий, извиняющийся тон. Наркотики вызвали у мужа приступ нежности.

– Я защищаю наших детей.

– Если ты стрелял в Ариэллу, можешь признаться мне, – осторожно говорю я. – Я ведь твоя жена. И никому не скажу ни слова.

Чарльз фыркает в ладони и снова трет лицо, потом встает и направляется ко мне. А я еще крепче сжимаю полотенце.

Ты про нашу соседку? Я ее и пальцем не трогал. – Он улыбается уголком рта и смотрит на меня знакомым похотливым взглядом. Я снова делаю шаг назад, но муж продолжает наступать. И вдруг говорит: – Слушай, а ведь я ни разу не видел тебя голой во время беременности.

– Но здесь Кики и Купер, – нервно смеюсь я.

Муж прижимает ладони мне к животу. Хочется заорать. Что сделал бы Джек, будь он сейчас рядом?

– Мам! – зовет Кики.

Чарльз резко опускает руки и отходит от меня. Я расслабляюсь и быстрым шагом иду в комнату напротив.

– Да, детка?

Дочь смотрит на меня с подушки.

– А мы будем завтракать?

– Конечно. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать детей в лоб и не видеть человека, стоящего позади меня.

Он там, у меня за спиной. Держит под прицелом. Готов в любую минуту спустить курок. Но это уже не мой муж. Я совсем не знаю его и уже не помню, когда мы успели так отдалиться друг от друга. Знаю лишь, что мне придется заплатить за это очень высокую цену.

Неделю назад

В такси стоит затхлый запах пота и лука. Из магнитолы грохочет низкопробная попса, да так громко, что вибрируют двери. Трейси спрашивает, нельзя ли сделать потише. И прикрутить обогреватель. Снаружи промозгло, моросит мелкий дождь, но духота, царящая в автомобиле, только усиливает запах кожаной обивки и человеческого тела. Мы переглядываемся, и подруга демонстративно морщится.

Водитель неохотно соглашается убавить громкость, и всю оставшуюся дорогу до Кингс-Кросс мы с ним не разговариваем. Мне все равно некогда: надо успеть привести себя в порядок и подготовиться к визиту в клуб. Я крашусь, накидываю пальто поверх рабочей одежды и укладываю волосы так, чтобы спадали на один глаз, слегка прикрывая лицо. А Трейси болтает по телефону с соседкой по квартире. В какой-то момент водитель делает резкий поворот и советует пристегнуться. Но я не успеваю, и мы с Трейси врезаемся друг в друга.

Когда автомобиль останавливается у клуба, я расплачиваюсь наличными и выхожу на грязный тротуар. Джек меня точно убил бы, если бы я пошла сюда одна, поэтому я и взяла с собой Трейси. Сообщница мне точно не помешает, особенно та, кто любит потусоваться, не задавая лишних вопросов.

На улицах полно людей. Порыв ветра подхватывает скомканный мусор и разносит его по тротуару. Рядом с «Макдоналдсом» выстроилась очередь. Малолетки орут друг на друга, а парни в черных худи стоят в сторонке с коктейлями и молча наблюдают за перебранкой. Мы цокаем каблуками по бетону. Музыка доносится из каждого магазинчика, каждой забегаловки на нашем пути. Напрасно я рассчитывала, что непогода отпугнет толпу. Пятничным вечером именно здесь живет и множится грязь.

Завсегдатаи ирландского паба курят у перил, а возле входа стоят угрюмые вышибалы, сурово поглядывая на прохожих. И тут я вижу один из первых стрип-клубов, украшенный розовой неоновой вывеской с изображением красотки в бокале мартини. Ветер треплет приклеенные за верхние уголки афиши, открывая те, что висят под ними. К стене их прилепили жвачкой. Мы начнем с ирландского паба – оттуда можно немного понаблюдать за входом и разведать обстановку. Я хорошо подготовилась и знаю, какие из местных заведений принадлежат Матео.

– Давай заглянем сюда. – Я беру Трейси под руку. – Там, наверное, есть камин.

– Звучит заманчиво. – Подруга улыбается и первой заходит в душный, пропитанный потом бар.

Мы занимаем уютный столик у окна с видом на один из клубов Матео. Заранее покопавшись в интернете, я выяснила, что это место – его особая гордость и отрада. Люди платят баснословные деньги, чтобы туда попасть, и оно часто мелькает на его страницах в соцсетях: интерьер в стиле ар-деко с парижским душком; обитые красным бархатом кабинки, красные лампы и медная отделка. Но нет ни стриптизерш, ни мужчин, жадно пожирающих их глазами. Глядя на клуб со стороны, можно подумать, что это стильный дорогой бар – и ничего более.

– Схожу за напитками, – говорит Трейси, положив сумочку рядом со мной.

– Спасибо. Возьми мне минералку.

Она кивает и направляется к бару под взглядами сидящих за стойкой мужчин. А я то и дело посматриваю на противоположную сторону дороги. Желто-розовые неоновые огни отражаются в мокром асфальте. Девушки в мини-юбках и кожаных куртках перепрыгивают через лужи, пряча волосы от дождя под сумочками. Невеста в компании подружек подходит к дверям и предъявляет документы двум охранникам, стоящим на входе. Их впускают, и мне удается мельком увидеть красные бархатные шторы. Бывала ли там Ариэлла? Каждую ночь ее ненаглядный проводит в окружении женщин и плевать хотел на чувства супруги.

Когда Трейси возвращается к столу, я отпиваю воды и киваю в сторону клуба:

– Это заведение принадлежит Матео, мужу Ариэллы.

Трейси явно потрясена. Прямо как я, когда об этом узнала. Она смотрит на меня, нахмурив брови:

– Да брось. Правда, что ли? – Трейси выглядывает в окно, потягивая вино. – Никогда бы не подумала, что Ариэлла имеет отношение к такой мерзости.

От ледяной воды мозг впадает в ступор.

– Я ни за что не вышла бы за человека, владеющего стрип-клубами. И чем он ее зацепил? – интересуется моя подруга.

– Вот уж не знаю. Может, сексуальностью? Сначала этот тип прибирал к рукам пабы, потом взялся за ночные клубы, а теперь дошел до стриптиза. – Пока Трейси наблюдает за тем, что происходит за окном, я продолжаю: – Думаю, надо туда заглянуть и разведать обстановку.

Она громко смеется.

– Ara, конечно. Пожалуй, я пас.

Сказать по правде, я ожидала совсем другой реакции.

Туда только что вошла невеста с подружками. У них девичник.

– Что они там забыли? – недоумевает Трейси. – Меня, например, голые женщины не заводят.

– Будет весело. – Я отпиваю воды и жду, что подруга скажет «да».

Обычно Трейси легка на подъем и согласна на любые авантюры, но сейчас смотрит на меня тяжелым взглядом. Потом ее зеленые глаза расширяются.

– О боже. Похоже, ты не шутишь. А вдруг муж Ариэллы сейчас в клубе?

Я пожимаю плечами.

– Затаимся и будем сидеть тихо. Там ведь, наверное, темно.

– А если Ариэлла узнает, что мы туда ходили?

– Мы ей не скажем.

– Ну не знаю…

– Я так давно не веселилась. Наверное, со времен собственного девичника. Ты даже не представляешь, как скучно быть беременной. – Подруга обязана согласиться. Таков мой план. – Ну пожалуйста.

Трейси задумчиво смотрит на меня. Потом губы ее растягиваются в улыбке, она снова смеется и пожимает плечиком:

– Ладно. Это и правда забавно. Не каждый день встречаешь в стрип-клубе беременную тетку.

Я с облегчением откидываюсь на спинку кресла. Трейси вовсе не обязательно знать, что я как раз надеюсь застать Матео в клубе, потому и выбрала это место. И сделаю все, чтобы вывести соседа на чистую воду. Но действовать надо осторожно. Нельзя, чтобы он меня засек. Конечно, дело опасное, но ведь это всего лишь клуб. В конце концов, войти туда может кто угодно. Если Матео меня заметит, притворюсь, будто знать не знала, кому принадлежит заведение. Конечно, нет никаких гарантий, что сосед мне поверит, но я готова рискнуть ради Ариэллы и ее свободы. Потому что знаю, каково это – жить взаперти. Но у меня, по крайней мере, есть выбор: я всегда могу уйти. А она не может. Поэтому надо изобличить мерзавца и помочь Ариэлле найти путь к спасению.

Сейчас

Их разговор я услышала совершенно случайно. Они даже не подозревали, что я стою в камбузе и готовлю обед детям, нарезая и раскладывая яблоки, виноград и дольки арбуза по тарелке в виде радуги. Но как только до меня через иллюминаторы донесся полувнятный шепот, я тотчас отвлеклась от фруктов и перевела взгляд на две пары обуви, загораживающие вид на море. На палубе горит приглушенный теплый свет, озаряя потрепанные парусиновые туфли Чарльза. Трудно разобрать слова, когда шумит мотор, а волны хлещут о борт, но мне удается уловить фрагменты пьяного разговора мужа со шкипером. Туфли то исчезают из вида, то появляются вновь. Похоже, оба собеседника едва стоят на ногах. К тому же качка усиливается, что заметно даже здесь, на камбузе. Меня шатает, я то и дело отклоняюсь от разделочной доски.

Я знаю, что мужчины пьяны, потому что Чарльз разговаривает в несвойственной ему манере. Будь он под кайфом, слова пулями вылетали бы у него изо рта, как, например, вчера вечером и сегодня утром. Тогда голос звучал ясно и четко, язык отскакивал от зубов, чеканя каждое слово, а вот сейчас заплетается. Чарльз грубо обзывает Матео мразью и сукой. Ему вторит Скотт – чуть тише, но я слышу и его. Шкипер кашляет, распространяя вокруг себя облако дыма. Они курят и беседуют, а яхта движется вперед на автопилоте.

Диалог становится то громче, то тише, как плохо настроенный радиоприемник, и я закрываю глаза, чтобы разобрать как можно больше.

– Если он узнает, нам хотя бы удастся… – говорит Чарльз.

– А что будет со мной? – спрашивает Скотт.

– Вернешься домой. Никто и не… – бормочет мой муж. – … Придется с ним договориться.

Голоса ненадолго стихают, а затем я отчетливо слышу, как Чарльз рассказывает Скотту об острове недалеко от Квинсленда, о Матео, который знает, что мы в море, но не знает, где именно, и уже отправил за нами своих людей. Имя Джека в разговоре не всплывает ни разу.

Раздается кашель, воздух снова наполняется табачным дымом, и Скотт что-то бубнит о шторме и лодке поменьше. После этого туфли окончательно исчезают из виду, и я раздосадованно прикусываю губу. Яхту захлестывает огромная волна, меня отбрасывает назад, и я врезаюсь спиной в шкафчик, дверцы которого ходят ходуном. Арбузные дольки и виноградинки соскальзывают с доски и падают на пол. Сомневаюсь, что алкоголик и наркоман способны ответственно управлять судном. Вернувшись к разделочной доске, я поднимаю фрукты с пола и выпрямляюсь, держась за столешницу. Знаю, Кики и Куп напуганы.

Надо поскорее их успокоить. Но глаза неотрывно смотрят в иллюминатор, оценивая расстояние до берега, и вглядываются в крошечные пятнышки света, которые становятся все меньше по мере того, как нас уносит в открытое море. Прощай, цивилизация. Время от времени волна черным занавесом скрывает огни австралийского побережья. Они пропадают, будто их и не было. А я замираю и жду, что вот-вот увижу их снова, когда яхта вынырнет из очередной глубокой ямы. Наконец берег вновь появляется в поле зрения, и могу поклясться, что он стал еще дальше и меньше. И хотя дети наверняка напуганы и надо их успокоить, я продолжаю стоять и смотреть вдаль, не в силах оторвать взгляд от этого крошечного мира, от сияющих огоньков.

* * *

Яхта кренится и качается на волнах. Мы едим фрукты, уставившись в большой экран. Кики в новой розовой пижаме, а Куп в тапочках, которые ему велики. Чарльз вернулся с пятью огромными сумками. Но дезодорант с кокосовым ароматом и кружевные трусики совсем меня не обрадовали. Напротив, живот так свело от тяжелого, гнетущего страха, что я чуть не лишилась дара речи.

Кики и Куп тотчас распотрошили сумки, визжа от восторга при виде купальников, ласт и очков для подводного плавания. А я едва не вышвырнула все это барахло за борт. Чарльз купил вещи не только первой необходимости, а значит, домой мы вернемся нескоро. Эти сумки символизируют нашу новую жизнь. Никому ведь и в голову не придет отправиться на остров без кокосового дезодоранта, кружевного белья и купальников. Я смотрю на трусики, скомканные на ковре, словно кто-то швырнул их туда в пылу страсти. Чарльз, наверное, спит и видит, как я буду в них расхаживать. Даже Кики, доставшая мое новое белье из сумки, все поняла, потрясла им в воздухе и весело заулюлюкала. А я покраснела и с трудом подавила желание юркнуть в спальню и громко хлопнуть дверью, точь-в-точь как сгорающий от стыда подросток.

Чарльз явно планировал запутать преследователей. Если бы он купил джемперы и шапки, я бы подумала, что мы направляемся на юг. Но ласты и очки… Куда он нас тащит?

Отвези меня домой, хочу закричать я. Отвези меня к Джеку, в нашу новую жизнь. Верни мне мой кабинет. Верни вчерашнее утро, мои угги и джемпер с капюшоном. Если бы я знала наперед, чем обернется дело, то не раздумывая обратилась бы в полицию, выложив все как на духу. Ну почему, почему я не подошла к женщине-детективу, которая стояла у дома Ариэллы? Зачем забрала детей из школы?

Я невольно всхлипываю, и в горле застревает кусочек соленого попкорна. Грудную клетку раздирает кашель, и Кики поднимает на меня глаза. Блики от телевизора окрашивают ее лицо в синий цвет.

– Все хорошо, мамочка?

Я киваю и прочищаю горло. Хуже всего, что приходится врать дочери в лицо.

Чарльз и Скотт еще не вернулись. Взглянув в иллюминаторы, я не вижу береговых огней, поэтому встаю и, держась за перила, иду на главную палубу. Ветер яростно дует в лицо и треплет волосы, налетая неистовыми порывами, от которых пересыхает во рту. Я снова вижу их – огни большой земли. Они далеко позади и уменьшаются с каждой минутой. Проблески здравого смысла, которых больше нет.

Неделю назад

Красные бархатные шторы пропахли сексом, человеческими испарениями и одеколоном. Вот о чем я думаю, когда мы проходим сквозь них и оказываемся внутри. Сколько чужих ДНК хранят в себе обои, бархат кабинок, деревянная обшивка… Здесь так мерзко, что у меня перехватывает дыхание. Я замираю как вкопанная, резко останавливаю Трейси, идущую впереди меня, и тяну к себе. Мне нужна передышка. Все в этом злачном месте – пошлая музыка, темные уголки и запахи, исходящие от укромных, спрятанных за шторами ниш, – пронизано сексом. На сцене две обнаженные стриптизерши развлекают публику, извиваясь на шесте друг над другом. Длинные наращенные волосы парят в воздухе, кружатся и скользят по телам обеих.

Мужчины всех видов и размеров и даже несколько женщин наблюдают за их выступлением, сидя за небольшими столиками, озаренные тусклым светом красных ламп. Атмосфера кажется мне чуждой, но интересной. А вот Трейси, похоже, все нипочем.

– Займи нам вон тот столик, а я возьму себе чего-нибудь выпить, – говорит она, указывая на свободную кабинку между двумя другими, где сидят посетители. В правой устроились невеста с подружками. Рядом с ними мне будет вполне комфортно. А в левой – парень с девушкой, целующиеся так страстно, что я невольно вспоминаю о Джеке. Влюбленным плевать, что они здесь не одни. Их языки сплетаются, руки парня путешествуют по груди и лицу подруги, а она обнимает его за плечи и гладит между ног. Отвернувшись, я направляюсь в пустую кабинку.

Мимо проплывает полуобнаженная официантка, неся поднос с дорогим шампанским и карамельным ликером со льдом. От нее исходит приторный аромат клубники и ванили под стать ее огненно-рыжим волосам. Клубничный запах здесь буквально повсюду. Не исключено, что Матео намеренно заставляет сотрудниц пользоваться одинаковым парфюмом.

Запахнув меховое пальто, я захожу в кабинку. Тут царит укромный полумрак, чему я только рада. Не хотелось бы попасться на глаза Матео, если он сейчас здесь. Пытаюсь опустить лампу пониже, но она намертво прикручена к деревянному столу. Трейси в баре, с ней уже флиртует какой-то посетитель. Она улыбается и болтает с ним, заказывая себе выпивку. Тем временем я сканирую взглядом толпу, высматривая Матео. В кабинках напротив собрались компании мужчин. Клиенты приватных ниш постоянно сменяют друг друга. Время от времени из-за штор высовываются чей-то локоть или нога. Наверное, там исполняют эротический танец, а может, происходит и что-то погорячее. Я сглатываю и чувствую, как толкается ребенок.

Может, напрасно я все это затеяла? Танцовщицы ведут себя все более развратно, но подружкам невесты, кажется, нет до них никакого дела. Они визжат и хохочут, соревнуясь в количестве выпитых шотов. Пьяная невеста залезает на стол, пускается в пляс и опрокидывает три бокала вина, оскандалившись перед спутницами. Не знаю, что я здесь забыла, но надеюсь, что мы пришли не зря.

Трейси с довольной улыбкой возвращается в кабинку. У нее мутный, осоловелый взгляд, и мне стыдно, что я притащила ее сюда. Но я должна подловить Матео и узнать, чем он тут промышляет. Пока это единственное, о чем попросила Ариэлла. И я ее не подведу.

– Твое здоровье, – говорит Трейси, протягивая мне стакан минералки, после чего чокается со мной бокалом и садится рядом. – Ну и местечко.

– Не то что наш тапас-бар.

Она делает большой глоток.

– Бедная Ариэлла. Неужели она позволяет мужу каждый день видеть все эти мерзости?

Я пожимаю плечами. Матео нигде не видно. Ни у бара, ни за одним из столиков. Я отпиваю минералки, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке.

На сцене творится такое, что Трейси едва не давится вином. Одна стриптизерша оседлала другую, они целуются и трутся друг о друга голой грудью. Я отвожу взгляд и принимаюсь яростно чесать голову, зудящую при виде безобразной картины. А если бы Джек узнал, что я сюда заявилась? Жара становится невыносимой. Я снимаю пальто и перестаю чесаться, увидев, что к нам движется официантка с пышной обнаженной грудью и длинными золотистыми волосами. В руках у нее поднос с бутылкой элитного шампанского. Она ставит два бокала на столик, хлопая длинными ресницами по щекам.

– Мы не заказывали, – говорю я ей. – Или твоих рук дело? – Перевожу взгляд на Трейси.

Подруга качает головой:

– Нет. Извините, но вы, наверное, ошиблись.

– Это подарок, – поясняет блондинка, оставив наши реплики без внимания, и ставит бутылку рядом с бокалами. – От владельца.

Я смотрю ей за спину. В кабинке напротив в компании мужчин сидит Матео. Он поднимает стакан виски в приветственном тосте, глядя мне в глаза и улыбаясь уголком рта. Щеки и шея у меня горят. Я не знаю, что делать, и ловлю на себе взгляд Трейси.

– Матео? – спрашивает она.

Я киваю:

– Aгa. Это от него.

Сейчас

Вода меняет цвет с темно-синего на ярко-зеленый и кажется очень чистой, едва ли не пригодной для питья. Местами проглядывает песчаное дно. Гонимые волнами, его белые извивы в постоянном движении рассыпаются на мириады песчинок. Весь день любовалась бы этой красотой. Зной душит, обволакивает. В такую жару или плещешься в море, или торчишь в помещении и мерзнешь под кондиционером. Небо затянуто тучами, беременными дождем. Облачность не спасает, запирая влагу и пар внутри, точно крышка на кипящем котелке.

Я мечтаю плюхнуться в воду, как пельмешек, лечь на спину и поплыть. И когда яхта останавливается неподалеку от Байрон-Бэй, чтобы немного передохнуть, я решаюсь.

Невесомое скольжение. Во время беременности в нем есть особое удовольствие. Напряжение в пятках, бедрах, груди исчезает. Я сливаюсь с океаном в единое целое. Вода окружает лицо ореолом и остужает голову. Дети, нацепив очки и ласты, резвятся в бассейне на одной из палуб. А я в одиночестве скольжу по воде, точно морская звезда, и крошечные волны мелкой рябью перекатываются через живот, отчего он напоминает черепаший панцирь. Приятно расслабиться, сделать глубокий вдох и слышать лишь шум собственного дыхания и тихий плеск воды.

До меня доносятся радостные визги Кики и Купера. Значит, у них все хорошо. Самое время закрыть глаза и насладиться блаженным одиночеством. Но его разрушает возникающий перед мысленным взором образ Ариэллы за несколько дней до гибели: волосы собраны в неряшливый пучок, сухие губы потрескались, пальцы дрожат. «Давай встретимся завтра, хорошо?» – сказала она тогда.

Вытянув руки, я начинаю плыть, поглядывая на берег. Что, если у меня все-таки был шанс спасти Ариэллу? Может, трагедии не случилось бы, если бы я знала, о чем подруга хотела мне рассказать?

Я ныряю и пускаю пузырьки, пока не начинаю тонуть, камнем идя ко дну. Очень легко позволить воде увлечь меня вниз, туда, откуда ни за что не выплыть. Скоро кислород закончится, я беспомощно задрыгаю ногами, но тщетно. Вода зальется мне в рот и заполнит легкие. И я вернусь туда, откуда когда-то пришла. Стану частью океана, частью природы, как нерожденный ребенок у меня в животе.

Сердце колотится, я открываю глаза и вижу бескрайнюю синеву. Мне нужен кислород. Я отчаянно гребу руками и отталкиваюсь ногами, пытаясь совладать с силой тяжести, которая неумолимо тянет меня вниз. Крепко сжимаю губы и надуваю щеки, как рыба фугу, которая вот-вот лопнет. Каких-то пять секунд – и я на поверхности. Воздух меня спасет. Я жадно ловлю его ртом, ощущая прикосновение ветра к коже, откидываюсь на спину и снова ложусь на воду. Соленые брызги залетают мне в рот вместе с каплями дождя, которые стучат по векам, по губам, свежие и сладкие.

И тут я понимаю, что больше не слышу визгов. Только плеск волн, гул подводной жизни и рокот заведенного двигателя. Я снова выпрямляюсь, оглядываюсь по сторонам и вижу удаляющуюся яхту. Чарльз, стоящий на палубе, смотрит на меня. А потом разворачивается и уходит.

– Что?! – в ужасе кричу я.

Океан больше не кажется мне чудесным.

– На помощь! – кричу я осипшим голосом. Дождь усиливается, заполняя собой всё. Капли отскакивают от воды и летят мне в глаза. Я смотрю на волны; некоторые поднимаются так высоко, что за ними ничего не разглядеть. Яхта то появляется, то исчезает из виду. И плывет прочь. Меня бросили. Уверена, Чарльз сделал это специально, желая преподать мне урок или избавиться от ненавистной женушки, увезти детей подальше и сказать им, что их мать утонула. Мне страшно. Нет никаких сомнений: муж решил оставить меня здесь. Наказать за попытку побега, а то и раз и навсегда покончить с нашим неудачным браком. Я утону, а он станет отцом-одиночкой, оплакивающим погибшую супругу. А вдруг все гораздо хуже? Вдруг он все-таки узнал о нас с Джеком? Или до него наконец дошло, что я опознала его на видео, где он убивает Ариэллу? Если он хладнокровно устранил мою подругу, то и глазом не моргнет, решив прикончить меня.

Берег далеко, его почти не видно, и мне ни за что туда не доплыть. Дыхание у меня частое, сбивчивое, и я наглоталась воды, когда осознала свою участь и начала плакать. Знакомая сцена: так часто бывает в кино. Сейчас я, наверное, столкнусь с акулой или сильным течением, которое затянет меня в море.

– Спасите! – еще громче кричу я.

Если крупная волна подхватит меня и приподнимет над поверхностью воды, я увижу их, а они – меня. А если Чарльз вовсе не намерен меня спасать? Ведь легче легкого сказать детям, что их бедная мама утонула. Нет-нет, не может быть. С каждой минутой усталость нарастает. Ноги и руки почти не слушаются, и я ложусь на спину, чтобы немного отдохнуть и поразмыслить. Но в ту же секунду меня охватывает детская паника, и перед глазами проносятся образы, от которых только хуже. Что там, внизу? Когда меня подхватит течение? Пловчиха из меня, мягко говоря, не очень.

Я лежу на спине. По лицу барабанит дождь. Издалека доносится шум еще одного двигателя. Поначалу глухой, он быстро перерастает в рев. Я выпрямляюсь и машу рукой.

– На помощь! – кричу я. – Я здесь!

Бум, бум, бум – все громче и громче бьются волны о металлический корпус. И тут я вижу большую алюминиевую лодку, на борту которой стоят два паренька. Совсем юные, практически мальчишки. Я размахиваю руками, пока они не сбавляют скорость. Один из них показывает на меня пальцем. Заметили! Я окунаю лицо в воду, смывая слезы, но никак не могу унять рыдания. Подумать только. Еще чуть-чуть, и…

– Что с вами случилось? – спрашивает один из мальчиков, протягивая мне руку. На вид ему лет пятнадцать. Слишком юн, чтобы управлять лодкой в открытом море. Его другу, крепко сжимающему румпель, примерно столько же. Мой спаситель смотрит на меня во все глаза.

– Они меня бросили, – говорю я, вцепившись мертвой хваткой в его тощие руки. – Просто бросили.

Паренек рывком вытаскивает меня из воды, а я перебираю негнущимися ногами, пытаясь вскарабкаться на лодку.

– Вы с той большой яхты?

Я вижу, как она удаляется. Кики и Купер стоят на главной палубе и выглядывают за борт. Чарльз уводит их в каюту. Он бросил меня. Бросил умирать.

– Там мои дети, – говорю я мальчишкам после того, как один из них усаживает меня на скамейку и укрывает мне плечи полотенцем. – Нам угрожает опасность. У вас есть телефон?

Они качают головами.

– То есть телефон-то у меня есть, но на нем деньги кончились, – добавляет рулевой.

– Кирпич, а не телефон, – фыркает его друг.

– Послушайте. Вы должны мне помочь. Отвезите меня обратно на яхту, запишите ее название, а потом обязательно – слышите, обязательно! – сообщите обо всем в полицию и попросите приехать за мной. Мы направляемся в Квинсленд. Или на какой-то остров неподалеку.

Ребята явно не воспринимают меня всерьез, да и с чего бы? Обычные мальчишки, волею случая столкнувшиеся с чокнутой беременной теткой, которой вздумалось искупаться в открытом море.

– Мой муж похитил меня и наших детей. Прошу вас, сообщите в полицию.

Ребята молчат, и я срываюсь на крик:

– Ну пожалуйста!

– Хорошо, – кивает мальчик и косится на приятеля. – Сделаем.

– Вы должны, – энергично киваю я. С подбородка стекают слезы. – Должны, поймите. Мы в опасности.

Лодка набирает скорость и устремляется к яхте, подпрыгивая на волнах. Я прошу мальчишек высадить меня на транце.

Тот, что вытащил меня из воды, не сводит с меня глаз и покусывает щеку. Лицо в прыщах, волосы спутались. Одет в неопрятную фланелевую рубашку. И куда только смотрят родители этих сорванцов? Кто разрешил подросткам рыбачить в открытом море на захудалом проржавелом суденышке? От качки ведро с сельдью, которую они наловили, ходит ходуном. Вода выплескивается мне на ноги. Рыбы плавают по кругу, как безумные, открывая и закрывая рты. А дождь все льет и льет.

Пока я вылезаю из лодки, первый мальчик подает мне руку, помогая удержаться на ногах. Наши взгляды встречаются, и он едва заметно мне кивает. Только теперь я начинаю верить, что они и правда позвонят в полицию. Возможно, этим ребятам суждено стать моими юными героями.

Неделю назад

Полуголая официантка удаляется, и я говорю Трейси, что нам, наверное, не стоит пить шампанское. Мало ли какую дрянь этот тип мог туда подмешать.

Ты прикалываешься? – недоумевает подруга. – Сама меня сюда затащила! А о таком подарке можно только мечтать. Ты как знаешь, а я выпью.

Отставив в сторону вино, купленное в баре за пятнадцать долларов, она доверху наполняет бокал шампанским, едва не перелив через край. Потом Трейси потягивает шипучий напиток и хихикает, а я смотрю на Матео, беседующего со своими друзьями. Похоже, хозяина заведения совсем не смущает мое присутствие: он так увлечен разговором, что почти не смотрит на меня. Но я-то знаю, что перешла очередную запретную черту. Что я скажу Чарльзу? А Джеку? Внезапно моя затея кажется совершенной глупостью.

– Если Чарльз узнает, что мы здесь…

– Расслабься, Эм, – отмахивается Трейси и чокается бокалом с моим стаканом воды. – И получай удовольствие. Скажешь ему, что это я тебя надоумила. Да он, скорее всего, и не спросит.

Захмелев, Трейси покачивается под музыку и отпускает пошлые шуточки о стриптизершах. Пощелкивая пальцами в ритм, подруга признается, что от одного взгляда на сцену ей хочется кого-нибудь трахнуть.

– Интересно, как эти девицы сюда попали? – размышляет она, проглотив очередную порцию игристого.

Меня подмывает уйти. Лучше бы я вообще сюда не совалась. Я так стремилась помочь Ариэлле, что сама не заметила, как ситуация вышла из-под контроля. Но теперь хватит. Мне ведь ничего не угрожает, хотя страшно представить реакцию Джека на мои похождения.

Я допиваю воду и набрасываю пальто на плечи.

– Думаю, нам пора.

Трейси вскидывает брови:

– Смотри-ка, он идет к нам. Какой горячий!

– Ну, если скользкие типы в твоем вкусе…

Трейси смотрит на Матео так, словно перед ней – греческий бог, а я лишь мечтаю, чтобы кабинка обрушилась прямо нам на голову.

Мне нравится, как его смуглая кожа контрастирует с белоснежными зубами, – замечает Трейси. – А руки-то, руки!

Матео никогда не казался мне привлекательным. Хозяин заведения вальяжно пересекает зал, попутно поцеловав вытравленную блондинку и пожав руку мужчине, сидящему за столиком с выпивкой. Улыбается, демонстрируя глубокие ямочки на щеках и притягивая женщин своей харизмой. Я не хочу, чтобы он сюда шел. Совсем не хочу. Что я ему скажу? А Чарльзу? «Мы с Трейси пошли в клуб, потому что хотели посмотреть стриптиз-шоу»? Впрочем, слишком поздно. Матео заходит в кабинку и садится рядом с моей подругой, сверкнув белоснежными зубами. Теперь Чарльз точно меня убьет.

– Какие люди! Привет, соседушка! – Матео хитро мне подмигивает. В его улыбке сквозит явный намек на записку. Черт!

– Привет. На днях получила твое письмо, – начинаю я. – И ты, похоже, все не так понял. Я просто убирала листья…

– А я-то думал, сегодня вы отдыхаете в винном баре.

– Отдыхали. – Я ерзаю в кресле. Откуда он знает, черт бы его побрал? Ах да. Охранник у барной стойки. Значит, я не ошиблась: теперь этот жуткий тип следит и за мной. Я прячу трясущиеся руки под стол и продолжаю: – А потом мы с Трейси решили прогуляться. Зашли в паб через дорогу, и тут я узнала твой…

– А где же моя девочка?

Как легко ему удается оборвать меня на полуслове и заставить замолчать. Голос у меня дрожит и слабеет, и я принимаюсь машинально скручивать пальто в узел, но потом ловлю на себе взгляд Матео и беру себя в руки.

– Твоя девочка? – Трейси хлопает его по плечу. – Какой ты милый! Твоя «девочка» сегодня не пришла.

Матео смотрит на Трейси, словно только что ее заметил, но не улыбается и не представляется. Его взгляд меня тревожит. Подруга ничего не замечает, издает слабый смешок и отпивает шампанского, кокетливо пряча лицо в бокале.

– Вообще-то, подарок предназначался тебе. – Матео указывает на шампанское и, прищурившись, стреляет в меня черными глазами. В его голосе слышится плохо замаскированная агрессия.

– Я беременна. Мне нельзя выпивать.

– Ну вот. Зря расщедрился, – бормочет Матео, окидывая взглядом клуб, и проводит ладонями по джинсам вверх-вниз. Повисает неловкая пауза, которую я хотела бы нарушить, но духу не хватает. Я боюсь его провоцировать, ведь у таких, как Матео, настроение меняется так же резко, как тема разговора.

– Сама выпью, – уверяет Трейси и доливает себе шампанского, а меня так и подмывает заткнуть ей рот. Ведет себя как идиотка. Едва ли Матео импонируют глупые пьяные бабы. Он, стиснув зубы, снова поворачивается к моей подруге. Я с трудом подавляю желание выдернуть ее из кабинки и сбежать.

– Конечно, выпьешь, – ухмыляется Матео. – А потом отправим тебя на сцену к этой парочке. – Его улыбка появляется и тотчас исчезает, как в старом кино, где кадры сменяют друг друга слишком быстро и уловить мимику актеров подчас невозможно.

– Aгa, как же. – Она хлопает его по плечу, и каждая клеточка моего тела напрягается. Заткнись, Трейси! Ему не смешно. Матео молча смотрит на мою подругу, а она снова отворачивается.

Взгляд пронизывает Трейси насквозь, и, хотя он направлен не на меня, я все равно его чувствую. Тяжелый, холодный, начисто лишенный эмоций. Как у серийного убийцы, что держит свою жертву под прицелом и готовится спустить курок.

– Ах ты похотливая сучка, – бормочет Матео. Я в ужасе застываю. А он покусывает нижнюю губу, водит по ней зубами. Надо уходить. Как можно скорее. Прямо сейчас.

– Нам пора, – говорю я.

– Неужели? – усмехается он. – Тебя сюда никто не звал. Но раз уж пришла, то останешься.

– Уже поздно, – возражаю я и встаю. В ту же секунду Матео хватает Трейси за горло и насильно ее целует, засовывая язык глубоко в рот.

Я цепенею. Поначалу Трейси пытается сопротивляться, но потом сдается и отвечает на поцелуй. А я таращусь на разворачивающуюся передо мной сцену, будто смотрю запретный порнофильм, и думаю только об Ариэлле, которая заперта в собственном доме, лежит в постели с чашкой горячего травяного чая и смотрит очередной выпуск «Побега в деревню»[13].

Сейчас

Кики и Купер семенят за мной в ванную. Я с трудом стаскиваю купальник с продрогшего тела. Трясусь, дрожу, никак не могу согреться. Кики понуро сидит на крышке унитаза, Купер стоит рядом и смотрит на меня, а я хочу лишь одного: поскорее оказаться под горячим душем.

– Почему ты нас бросила? – робко спрашивает сын.

Я быстро целую его в голову и встаю под воду. По всему телу растекается тепло, согревая горящие соски, нос и пальцы.

– Я вас не бросала, Куп. С чего ты взял?

– Папа сказал, ты хотела уплыть.

Я закрываю глаза, позволяя горячей воде обжечь мне веки, ведь эта боль – ничто по сравнению со случившимся.

Купер решил, что я хотела сбежать. Муж пытался меня убить и внушить детям, будто я сама во всем виновата. Перед глазами возникает бездыханное тело Ариэллы. Как и Чарльз, я так или иначе причастна к ее убийству. Но каким образом? И с чего мой муж решил, что я представляю для него угрозу?

К тому времени, как я, мокрая и разбитая, поднялась на палубу, Чарльз уже ушел, явно не желая обсуждать неудавшуюся попытку бросить меня на произвол судьбы.

Я протираю полотенцем запотевшее стекло душевой кабины, и за ним появляются лица моих детей.

– Посмотрите на меня, – говорю я им. – Подойдите поближе.

Ко мне, насупившись, направляется только Купер. Я улыбаюсь сыну.

– Я бы никогда, слышите, никогда-никогда вас не бросила бы. Никогда в жизни.

Он хихикает, мгновенно просияв, и надувает пузырь из жвачки.

Кики переубедить сложнее, но я ее не виню. Дочь принимается меня допрашивать, а я еще не готова поведать ей страшную правду.

– Папа сказал, ты хотела нас бросить.

Я выдавливаю в ладонь мыло с запахом лайма и кокоса, втираю его в тело и как ни в чем не бывало отвечаю:

– Какие глупости! Течение унесло меня слишком далеко, и Скотт пытался развернуть яхту, чтобы за мной вернуться. Но мне повезло: ребята, рыбачившие неподалеку, заметили меня раньше и сразу пришли на помощь. Было очень страшно.

Надеюсь, мальчишки мне поверили и, сойдя на берег, сразу обратятся в полицию, как я им велела. Представляю, как они стоят в участке и рассказывают обо мне стражам порядка: «Мы увидели беременную женщину в море. Она звала на помощь. Яхта отчалила. Она говорит, что муж похитил ее и детей, а потом бросил ее в открытом море. Они на яхте „Леди Удача“».

Полиция пробьет мое имя по базе, свяжет концы с концами и поспешит на помощь. Проблеск надежды заставляет меня улыбнуться. Чарльз ничего не знает. Может, все обернется к лучшему.

Кики качает головой.

– А папа сказал, что ты нас бросила. Да, так и сказал.

– Он просто пошутил, глупышка, – улыбаюсь я.

Кики опускает голову и теребит пальцы.

– Я хочу домой.

Купер рисует на стекле кабины сердечко, а я вновь закрываю глаза, позволяя воде омыть тело.

– Это захватывающее приключение…

– И еще ты забрала у меня мобильный, а папа сказал, что он разбился. Вы даже вещи мои не взяли. К тому же я не успела предупредить Миллу, что уезжаю. Из-за твоей глупой больной подруги я потеряю друзей!

– Кики…

– Нет. Я скажу папе, что хочу домой. – Она поднимается с крышки унитаза.

Я выскакиваю из душа, заливая пол стекающей с меня водой.

– Кики, подожди!

Дочь хмурится, видя, как странно я себя веду. Я хватаю ее за руку. Нельзя пускать девочку к Чарльзу. По крайней мере, сейчас. Не исключено, что он под кайфом, зол и опасен.

– Я понимаю твои чувства. Но тебе совсем необязательно везде таскать с собой смартфон. Мы хотели, чтобы ты немного развеялась. Сменила обстановку и воспринимала эту поездку как захватывающее приключение.

– Но почему мы отправились в Квинсленд на яхте?

Я сжимаю ее ладони.

– Чтобы устроить себе семейный отпуск.

– Но мы почти не видим папу.

– У него сейчас очень много работы. Он делает все, что в его силах.

– Я так испугалась, когда ты уплыла. – Кики начинает плакать, и я снова вижу в ней маленькую девочку: зажмуренные глаза, пухлые щечки и совсем детские всхлипы. Сняв полотенце с сушилки, я обматываю его вокруг тела и крепко прижимаю дочь к себе. За спиной шумит вода, поднимая облака пара. Купер тоже подходит обняться, и я целую обоих.

– Простите, – хрипло говорю я. – Больше такого не случится.

Я не могу признаться детям, что и сама жутко перепугалась. Рассказать им, как нахлебалась соленой воды, а Чарльз у меня на глазах увел их обоих с палубы. Увидев, как яхта удаляется, я открыла для себя совершенно новый уровень страха. В жизни не думала, что мой горе-муж на такое способен.

Ведь его поступок страшнее наркотиков. Страшнее приступов гнева, которым он подвержен. Страшнее, чем желание Матео отомстить Чарльзу за гибель жены. Я – одно из звеньев цепи в разгадке убийства Ариэллы. Поэтому муж хочет от меня избавиться. Теперь это очевидно.

Неделю назад

Нервно барабаня пальцами по столу, Матео приказывает нам остаться и допить шампанское.

– Не спешите. Наслаждайтесь, – говорит он, лениво прикрывая глаза, после чего встает, касается пальцем щеки Трейси и чертит у нее на лице невидимую линию. Моя подруга улыбается и кокетливо закусывает губу. Мне не по себе. Оттащить бы ее в сторонку да всыпать как следует. Но она пьяна и, как обычно, не прочь пофлиртовать, а я буквально силком притащила ее сюда. Таков был мой план. План Ариэллы. Но не Трейси. Она ни в чем не виновата.

Матео приглашает Трейси попозже навестить его и объясняет, как пройти через черный ход. Конечно, он прекрасно осознает, что открыто изменяет Ариэлле. Моей новой подруге, моей новой соседке… Мерзавец. Ведет себя дерзко, вызывающе. Демонстративно меня унижает. Как будто хочет сказать: «Твой муж на меня работает. Ничего ты мне не сделаешь. А если расскажешь моей жене, она все равно от меня никуда не денется».

Я извиняюсь и иду в уборную, чувствуя его тяжелый взгляд, устремленный мне в спину. Интересно, давно ли люди Матео меня преследуют?

И знает ли об этом Чарльз? Может, это его идея? Черт, а вдруг ему известно о нас с Джеком?

От таких мыслей я испытываю еще большее желание вывести Матео на чистую воду. Надо найти способ отправить его за решетку. Подобные люди – хитрые крысы, мастера обмана и конспирации, короли преступного мира – всегда проворачивают свои темные делишки за ширмой кулис, в тени приватных ниш и кабинок, прикрываясь атласными тканями и дешевой косметикой.

Грязная уборная освещена синими флуоресцентными лампами, чтобы помешать наркоманам разглядеть вены и уколоться. На раковине лежит кусок сухого, потрескавшегося мыла, сморщенного, точно кожа на локте, а в кабинках отсутствует туалетная бумага. Я нависаю над стульчаком, стараясь не касаться унитаза, и слышу, как кто-то заходит в соседнюю кабинку, цокая каблуками по кафельному полу. Воздух наполняется терпким запахом парфюма. Девушка в кабинке вздыхает, кряхтит, тяжело дышит. Молнии расстегиваются, звенят украшения, шелестит спадающая на пол ткань. Она раздевается. В уборную заходит еще одна пара каблуков.

Они говорят на быстром резком языке, который я не понимаю. Но одно слово кажется мне знакомым: «Bagus». Это значит «хорошо». Индонезийский – единственный иностранный язык, который Кики учит в школе, и она часто повторяет это словечко.

Я выхожу из кабинки, и одна из девушек оглядывает меня с головы до пят. Совсем крошечная, она едва достает мне до плеча. Я чуть было не приняла ее за ребенка. Черные как смоль волосы, подстриженные идеально ровным каре, густо подведенные черным веки и накладные ресницы. Она пожирает меня глазами. Извинившись, я подхожу к раковине и пытаюсь намылить руки, чувствуя себя еще хуже, чем раньше. Из кабинки выходит ее подруга, тоже совсем юная. Хватит на них пялиться. Они ведь не подростки? У второй девушки длинные черные волосы длиной ниже талии. Она вынимает из лифчика красную помаду и подкрашивает полные губы. Я знаю, что они говорят обо мне. Потом смеются. Надо мной, уверена.

Не обращая на них внимания, я вытираю руки бумажным полотенцем и выхожу из уборной. Слева тянется длинный коридор с темными дверями по обеим сторонам. Меня так и подмывает заглянуть туда ради Ариэллы. Но Матео наверняка держит ухо востро. Даже сейчас. Камеры сканируют каждый уголок этой колыбели разврата. Я наклоняюсь, делая вид, что поправляю сапог, в надежде увидеть или услышать хоть что-нибудь, что пригодится моей подруге.

Наверное, эти две девушки – стриптизерши или проститутки, работающие на Матео. Покинув уборную вслед за мной, они идут в глубь коридора. Первая дверь открывается, и оттуда выглядывают две худенькие блондинки с крошечными холмиками грудей. Такие юные. Такие хрупкие… Они едва достигли возраста, в котором получают водительские права. Заметив меня, девушки спешно ретируются, плотно закрыв за собой дверь.

Подтянув сапог, я выпрямляюсь и возвращаюсь в бар. Кажется, стало еще темнее. Глазам приходится заново привыкать к красноватому оттенку ламп, занавесок и бордовых обоев.

Я подхожу к нашей кабинке. Она пуста. Трейси там нет. Ее вообще нигде не видно. Ни в кабинке, ни возле бара, ни за столиком, где сидел Матео. Я лихорадочно шарю глазами по столам и официанткам, скользящим туда-сюда с подносами, по компаниям мужчин и невесте с подружками, которые танцуют у сцены. Тщетно. Матео тоже испарился. Проверяю мобильный, но сообщений от Трейси нет. Да где ее черти носят? Не могу же я бросить подругу здесь, тем более пьяную, хоть и мечтаю поскорее отсюда уйти и вернуться домой. Может, она уехала из клуба с Матео? Это вполне в его духе: разлучить нас с Трейси, чтобы сбить меня с толку. Но это меня и пугает. Он непредсказуем. Способен на все. Конечно, можно подождать в кабинке, но шампанское и бокалы унесли, и наши места уже занимает другая парочка. Покусывая губу, секунду-другую я колеблюсь, а потом набираю номер Трейси. Вместо гудков срабатывает автоответчик.

Вот дерьмо. Мне худо. Где Трейси? Черт бы ее побрал! А главное – что я натворила, притащив подругу в это жуткое место?

Сейчас

Над берегом сгустились тучи. Надвигается буря, и мы должны быть к ней готовы, ведь после того, как я чуть не утонула, остановок больше не предвидится, говорит Чарльз. Я и сама заметила, что волны стали еще выше, а яхту все сильнее качает с боку на бок. Но поддаваться панике нельзя, хотя бы ради детей.

Когда муж, продолжая говорить, тянется за спасательными жилетами и экипировкой, которые лежат на шкафчиках над обеденным столом, я с трудом подавляю желание ударить его в спину. Держи себя в руках ради детей. А не этим ли я занимаюсь все последнее время?

Чарльз обходит кофейный столик и распихивает незакрепленные вещи по выдвижным ящикам, а я иду за ним по пятам. Встав прямо у него за спиной, шепчу:

– Ты пытался меня убить.

Чарльз поворачивает голову вбок, и я замечаю седеющую щетину у него на подбородке.

– Ты спятила, – усмехается он сквозь стиснутые зубы.

– Ты хотел, чтобы я утонула.

Муж наклоняется, выдвигает очередной ящик и кладет в него декоративную вазу.

– Надо было думать, прежде чем так рисковать. Течение-то сильное.

– Ты бросил меня и уехал, – говорю я тихим, спокойным тоном. Не хочу, чтобы нас услышали дети. Но Чарльз должен знать, что я прекрасно осведомлена о его намерениях.

Голос его становится громче, нетерпеливее.

– Иди к моим детям.

Моим? Решаю не цепляться к словам.

– Ты хочешь меня убить, – шепчу я чуть слышно, но в сердце грохочет гром. Ведь в глубине души мне больно и страшно. Видимо, Чарльз это чувствует, и хотя ему отлично удается притворяться, когда он выпрямляется и смотрит мне в глаза, я вновь вижу перед собой незнакомца.

– Ты только и делаешь, что мешаешь мне решить наши проблемы. – Муж резко снимает со стены рамку, висящую у меня над головой, и я невольно вздрагиваю, испугавшись, что сейчас он меня ударит. Чарльз замечает мою реакцию, но вместо того, чтобы сказать что-то ласковое или улыбнуться, издает злобный смешок и уходит, оставляя меня одну.

Дети увлеченно смотрят мультик и не слышат наш разговор. Если бы не они, я бы, наверное, давно сделала то, о чем так часто думаю. Убила собственного мужа. Зарезала, сбросила с лестницы или перекинула за борт, подкравшись сзади и ударив по голове тяжелой лампой. Я держусь только ради Кики и Купа. Боюсь травмировать их хрупкую психику. Нельзя допустить, чтобы моих детей всю жизнь преследовали страшные воспоминания о том, как мама убила папу.

Но я хочу его убить. И знаю, что смогу. Эта мысль не дает мне покоя.

Я отворачиваюсь от Чарльза, иду в гостиную, обнимаю подушку и размеренно дышу. Расслабив челюсть, запрокидываю голову и размышляю. Интересно, сколько времени потребуется полиции, чтобы нас разыскать? Прошло уже восемь часов с тех пор, как мальчишки вытащили меня из воды. А когда в полицию обратится Джек? И сообщат ли родители в службу розыска о моем исчезновении? Но они ведь не заподозрят в похищении Чарльза, никогда в жизни.

Дети смотрят диснеевский мультик, обложившись сырными чипсами и леденцами – тем, в чем я их всегда ограничиваю. Но сейчас им хорошо, и это главное. Бесит, что Чарльз велел мне держать себя в руках ради детей. Будто я без него не догадалась бы, будто не это моя главная забота в последнее время. Я стискиваю зубы, глядя на мужа, достающего со шкафа спасательные жилеты и фонарики. Даже не пытайся изображать из себя заботливого отца. Я тебя насквозь вижу.

– Завтра мы пересядем на другую лодку, – говорит Чарльз Кики и Куперу.

Диснеевская принцесса поет о том, как дракон заточил ее в башне. Она мечтает о прекрасном принце, который обязательно ее спасет. Чарльз кладет жилеты на стол, а я смотрю в иллюминатор на пенистый след, который оставляет за собой яхта. Что? На другую лодку? Господи, только не это! Теперь полиция никогда нас не найдет.

– Почему? – спрашивает Купер. – Мне нравится наша.

– Знаю, дружочек, – усмехается Чарльз. – Но и новая не хуже. Она, конечно, поменьше, зато на ней мы отправимся на остров.

– Какой остров? – уточняет Кики.

Чарльз моргает, уставившись на дочь.

– Остров моего друга.

– Где он? – спрашиваю я.

– На севере, – отзывается муж, даже не обернувшись.

– Как здорово! – сияет Кики и поворачивается ко мне. Я растягиваю губы в фальшивой улыбке.

Тебе понравится, – заверяет дочку Чарльз. – У тебя будет собственный домик, а еще бассейн.

– Это в Квинсленде? – уточняет Купер.

– Верно. В тропической части.

– Хочу скорее туда, мамочка! – визжит Кики, хватает леденец и сует его в рот. Купер хлопает в ладоши и тоже берет себе леденец.

Остров. Райская тюрьма. Метров через пятьдесят белый пенистый след исчезает, растворяясь в бушующем море. «Леди Удача». Единственная зацепка. Воспользовавшись ею, полиция сумела бы нас разыскать. Но теперь не сумеет.

Ведь нас никогда здесь не было. Мы исчезли пятьдесят метров назад.

Неделю назад

Ариэлла из тех, кто любит часами возиться в саду, напевая себе под нос и потягивая лимонную воду. Ее место – в компании интеллектуалов, изучающих в университете философию и искусство. О своей матери она говорит как о святой, словно та никогда не раздражала ее, даже когда Ариэлла была подростком. Такие, как она, с большей охотой прокатятся на велосипеде, чем сядут за руль автомобиля, а дизайнерским джинсам предпочтут рабочий комбинезон. Вот только ей это не позволено.

Она выращивает душистые травы вроде мяты и кориандра, которые высажены идеальными рядами, и одно это показывает, что однажды Ариэлла станет очень хорошей матерью. Когда сбежит от Матео. Она извлекает рассаду из пластиковых горшков с большой осторожностью, зачерпывая немного земли, чтобы не повредить корни. Растениям тоже не терпится оказаться у нее в саду под чуткой опекой хозяйки. Она поливает молодые саженцы ровно таким количеством воды, какое им нужно, и стряхивает с листьев остатки земли. Затем аккуратно приминает почву, устраивая саженцы по местам, словно детей по кроваткам, и готовясь наблюдать, как они спят и растут.

Я сижу рядом с ней в кресле в плаще и сапогах и крепко сжимаю кружку имбирного чая в надежде согреться. В отличие от меня, Ариэлла никогда не мерзнет. Кажется, непогода ей нипочем. Она просто принимает ее, как мать-природа принимает нас, какими бы мы ни были.

Моя подруга не вписывается в эту жизнь. Она лишняя на этой картинке, словно художник поместил изображение Ариэллы на страницы чужой истории. Но она заслуживает большего, чем эта никчемная жизнь, чем этот человек и крошечный садик, в котором она коротает дни.

Телохранитель закуривает и спускается по травянистому склону, выходя за пределы слышимости. Сегодня я здесь только потому, что Чарльзу понадобилось заглянуть к Матео. Я тоже напросилась вместе с ним, и мужу моей подруги пришлось согласиться. Мужчины пьют турецкий кофе в доме, а я вышла на улицу к Ариэлле.

Матео страдает от похмелья, глаза черные, лицо помято. Встретившись с ним взглядом, я могу поклясться, что он готов меня придушить. Смотрит как удав на кролика. Но в этот момент его отвлекает Чарльз, попросив подписать какой-то документ. Думаю, Матео еще не рассказал ему о моем вчерашнем визите в стрип-клуб. В голове крутится только один вопрос: что случилось с Трейси?

– Скорее. Мне надо кое-что тебе рассказать, – говорю я и ставлю кружку на землю, едва не опрокинув ее.

Ариэлла вытирает руки о джинсы, и я невольно морщусь. Вся в грязи, мокрая, продрогшая, с закатанными рукавами и покрытой мурашками кожей – на ее месте мне было бы очень неловко. А ей, как обычно, все равно. Ничто не смущает мою подругу. Она смахивает волосы со лба, а потом отпивает чаю с перечной мятой.

– Это касается Трейси, инструктора по йоге, которая работает в нашем оздоровительном центре.

Ариэлла хмурится. Потом улыбается. Наклоняет голову.

– Что?

– Трейси, моя подруга. Помнишь? Мы вместе работаем.

– Я знаю, о ком ты.

– Он… он… – Как трудно подобрать слова. Я снова беру кружку, но Ариэлла не позволяет мне прервать разговор.

– Он? – Еще один наигранный смешок. – Что «он»?

Я облизываю губы, плотно сжимаю их и сглатываю.

– Вчера вечером он целовался с Трейси.

Ариэлла молчит. Смотрит на меня не двигаясь. Бросает взгляд на дверь, затем на траву и снова переводит его на меня.

– С тех пор она не выходит на связь. Я не могу до нее… – Я резко замолкаю.

Ариэлла моргает, и слезы катятся у нее по щекам. Как хочется ее обнять… Она скрежещет зубами, на губах выступает вязкая слюна. Слезы капают с крыльев носа прямо в рот. Она страшно расстроена, а я ничего не понимаю. Откуда такая реакция? Мои слова должны были лишь укрепить ее ненависть к Матео. На ее месте я бы только обрадовалась. Ведь тогда Чарльз тоже оказался бы изменником, как и я. Почему же она не радуется? Почему не испытывает облегчения, убедившись в неверности мужа? Давно ведь могла догадаться, что он ее обманывает.

– Не хотела тебя расстраивать, – говорю я.

Ариэлла вытирает слезы, стряхивает их с руки и снова приминает почву.

– Все нормально. Я знаю. Просто хочу его бросить, – шепчет она. – Он омерзителен.

– Я за нее беспокоюсь, – признаюсь я. – В смысле, за Трейси. Она не отвечает на звонки. Не пишет. А ему случалось… Как ты думаешь, он способен…

Надо прекращать разговор. Ариэлла смотрит на меня стеклянными глазами. Потом замечает, что мой взгляд устремлен на охранника, и продолжает заниматься садом. Развернувшись, охранник направляется к нам.

Трейси – заядлая тусовщица и запросто готова зажигать в клубе до четырех утра, а потом заявиться на работу с мигренью. Но сейчас меня не покидает дурное предчувствие. С ней наверняка случилось что-то очень нехорошее. Неслучайно ведь я не могу с ней связаться. Она не отвечает ни на сообщения, ни на звонки. Ариэлла не знала, что Чарльз придет вместе со мной, а потому не успела подготовить для меня очередную записку. Но я принесла ей свою. В ней рассказывается о вчерашнем вечере, юных девушках, едва достигших совершеннолетия, которых я видела в клубе, о том, как Матео поцеловал Трейси и установил за мной слежку. Я наклоняюсь к грядкам и делаю вид, что разглядываю ярлычок на кориандре.

– Никогда бы не подумала, что на нашей песчаной почве можно вырастить такую красоту, – восхищаюсь я, понимая, что телохранитель внимательно слушает наш разговор. Затем прячу записку за ярлычок, а Ариэлла быстро ее подбирает и сует в садовую перчатку.

Потом поворачивается ко мне и говорит, глядя на меня своими невероятно грустными глазами:

– Сообщи, если узнаешь, где находится этот сад.

Ариэлла имеет в виду Трейси. Ей тоже тревожно за мою подругу.

Сейчас

Я все время ломаю голову над тем, чем занять детей. Надеюсь, скоро они начнут клевать носом, вдоволь наевшись сладкого, и, убаюканные качкой, крепко уснут. На часах половина девятого, и у Купера уже слипаются глазки. Но яхта все сильнее переваливается с боку на бок, а палубу заливает стена дождя, отскакивая от перил за борт крупными каплями. Если дети не будут смотреть в окна, все обойдется. Сосредоточившись на экране телевизора, они избегут морской болезни.

А вот мне совсем несладко. С каждым часом тревога только усиливается. Ведь дождь льет как из ведра, качка нарастает, а береговые огни давно скрылись из виду. Бушующее море окружает яхту со всех сторон. Вокруг столько воды, что, даже сидя, то и дело заваливаешься набок. Нас накрывает огромная волна, и Кики начинает хныкать.

– Мы утонем? – спрашивает она.

Купер мгновенно просыпается. Я сажаю его к себе на колени. Мы устроились на коврике, ведь говорят, что в центре плоского пространства укачивает не так сильно. И кому пришло в голову ляпнуть такую чушь?

– Конечно, мы не утонем. Нашей яхте не страшна никакая буря.

– Точно? – недоверчиво переспрашивает Кики и подползает ко мне. Теперь на каждом колене у меня по ребенку, и нас так сильно качает, что мне приходится опираться о пол, чтобы сохранить равновесие.

– Само собой, – киваю я. – Давайте досмотрим мультик. Осталось всего десять минут. А потом ляжем спать и представим, что мы в кресле-качалке.

Купер грызет ноготь, Кики поглядывает в окна. Наружные лампочки освещают косой проливной дождь. Я стараюсь отвлечь детей, но это непросто. Волны глухо бьются о борт, в животе крутит. Боже, мне действительно худо, но нельзя пугать детей. Со стены что-то падает – наверное, картина или какое-то украшение. Раздается громкий хруст. Кики взвизгивает.

– Тише, тише, все хорошо. – Я крепко сжимаю ее плечики. – Оставайся с братом, а я пока приберу.

На самом деле я вовсе не собираюсь наводить порядок, а хочу выяснить, каким образом Скотт и Чарльз планируют вытащить нас из задницы, в которой мы оказались по их вине. Ведь ни один здравомыслящий человек не вывел бы судно, пусть даже большое и прочное, в открытое море в такую погоду.

– Заберитесь на диван и сидите смирно, – говорю я детям. – Схожу за папой.

Кики и Купер послушно ползут на диван. С каждым ударом воды о борт яхта содрогается, а изображение в телевизоре моргает и застывает. Я улыбаюсь детям, с трудом поднимаюсь и начинаю осторожно двигаться к ведущей на мостик лестнице, держась за прибитую к полу мебель, цепляясь за поручни и обеденный стол, чтобы не упасть. На лестнице каждая ступенька дается с трудом, и меня то и дело впечатывает в стену. В конце концов я добираюсь до мужчин, которые, кажется, напряжены не меньше меня.

– Дело плохо, – говорю я им, заставляя обоих обернуться. Здесь, на мостике, буря предстает передо мной во всей своей яростной красоте. Волны гораздо выше человеческого роста. Нос корабля постоянно уходит под воду. Меня трясет. – Давайте развернемся и возьмем курс на сушу.

– Не учи ученого, – отмахивается Чарльз.

– Но дети жутко напуганы.

– Так успокой их.

– Я пытаюсь…

– Пусть наденут спасательные жилеты, – говорит мне Скотт.

– Что? – хмурюсь я. – Неужели все настолько плохо?

Чарльз поджимает губы. Их молчание красноречивее слов. Значит, я права: хорошего ждать не приходится. Я вижу это по лучам прожекторов, озаряющим черные бушующие волны. По зеленоватому сиянию от пульта управления на нахмуренном лбу Скотта. Яхта стонет и скрипит. Мы в большой опасности. А мужу плевать. Если срочно не найдем укрытие, нам конец.

Чарльз, подумай о детях. Давай позвоним в береговую охрану.

Муж поворачивается и тычет пальцем прямо мне в лицо.

– Скотт – лучший шкипер из всех, кого я знаю. Слушайся его и делай все, что он говорит. Иди одень детей в спасательные жилеты.

– Мы что, вот-вот перевернемся? – спрашиваю я.

Вопросу они явно не рады, но вынуждены ответить. Скотт качает головой:

– Нет. Попытаемся прорваться сквозь бурю.

Не уверена, что нам это под силу. Чарльз и Скотт, кажется, тоже сомневаются. Если мы немедленно не развернемся и не воспользуемся рацией, чтобы связаться с береговой охраной, помогут нам разве что спасательные жилеты.

И тут, совершенно неожиданно, как удар волны о борт яхты, до меня доходит: мы в смертельной опасности, и Чарльз тоже это понимает. Но твердо стоит на своем и не намерен просить о помощи. Это означает только одно: угроза со стороны Матео и то, от чего мы бежим, гораздо хуже.

Неделю назад

Трейси живет в двухкомнатной квартире с соседкой, которая одевается в стиле шестидесятых и курит ментоловые сигареты. Их жилище пропитано мощной смесью ароматов масла пачули, имбиря и табака с грубоватой эстетикой вязаных покрывал, коричневых кресел и пробкового пола. Соседку Трейси зовут Минди, и мою подругу она сегодня не видела. Она уверяет меня, что это вполне в духе Трейси: пропадать сутками, ночуя у друзей. Но о Матео Минди не слышала.

– Я пыталась ей позвонить, – говорю я, поглядывая на мобильный. И это правда. Ее номер я набирала раз десять, если не больше. На часах пятнадцать минут второго, а Трейси до сих пор не ответила. Я уже подумываю обратиться в полицию, но Минди лишь пожимает плечами и предлагает мне кофе.

Отрицательно качаю головой: хватит с меня кофе на сегодня. Я и так выпила пять чашек и всю ночь не сомкнула глаз. Голова гудит.

– Если у нее обычное похмелье, что мешает ей ответить на мой звонок?

Минди наливает черный кофе в кружку со сколом.

– Трейси есть Трейси.

Конечно, для меня не секрет, что подруга ведет довольно распутный образ жизни. Днем она обучает йоге и читает по картам Tapo, а в свободное от работы время подыскивает себе любовника, меняя партнеров как перчатки. И все же я не понимаю, почему она не выходит на связь. Что Матео с ней сделал? Или она пошла к нему по доброй воле?

– Можете попросить ее позвонить мне, как только вернется? – говорю я, словно речь идет о нерадивом подростке, который еще не научился отвечать за свои поступки.

– Конечно. – Минди слегка наклоняет кофейник. – Кофе?

Я снова отказываюсь, плотнее кутаюсь в пальто и выхожу на улицу, украдкой бросив взгляд через плечо. Тихий, ничем не примечательный район. На краю дороги припарковано несколько автомобилей. Местный житель вышел на пробежку; деревья словно затаили дыхание. Всю дорогу, начиная с нашей улицы, за мной ехала машина с тонированными стеклами. Это не совпадение. Кто-то – Чарльз или Матео – держит меня под прицелом. Причины есть у обоих. Если это Чарльз, им движет желание поймать меня на измене, а если Матео, то из-за Ариэллы. Мне боязно признаваться Джеку, но придется рассказать, что вчера вечером я ходила в стрип-клуб. Если Чарльз – или Матео – продолжит за мной следить, рано или поздно наш тайный роман с Джеком станет явным. Машины вокруг меня пусты. Может, показалось? Я уже ни в чем не уверена. Кажется, только теперь я осознаю, что чувствует моя бедная соседка. Каждый день ее жизни наполнен страхом. Страхом оступиться, сделать неверный шаг.

Сев в машину, я закрываю дверцу, запираюсь и устраиваюсь на сиденье. Выехав на дорогу, поглядываю в зеркало заднего вида. Никто меня не преследует. Нет никаких темных автомобилей с тонированными стеклами. Я глубоко вздыхаю. Матео из тех, кто любит угрожать. Не исключено, что вчера вечером он просто хотел меня запугать. Держись, мол, подальше, а не то… Если за мной следил Чарльз, почему он начал только сейчас? Нет. Слежку устроил Матео, а мой муж, скорее всего, ни о чем не догадывается.

Отъехав от дома, в котором живет Трейси, я даю себе обещание. Если до конца дня от нее так и не будет вестей, я позвоню Джеку и напишу заявление в полицию. Возможно, это мой шанс вывести Матео на чистую воду.

Сейчас

Спустя пять часов, когда шторм наконец стих, волны выдохлись, а ветер потерял силу, двигатель снова оживает. Мы покидаем остров Фрейзер, ненадолго приютивший нас в своей гавани, и направляемся обратно на север. От острова, с которым мы прощаемся, – если это действительно он – до тропиков Квинсленда рукой подать. А значит, скоро нам придется оставить роскошную яхту и пересесть на другую лодку, о которой говорил Чарльз.

Вот почему я уже начала собирать вещи. Кондиционер для волос, мыло, складные зубные щетки и зубная нить, несколько полотенец для рук, крекеры и печенье, чипсы, леденцы, шоколадки, фрукты, бутылки с водой – все, что может пригодиться для выживания на новом месте. Пятизвездочный отель на острове Гамильтон нам явно не светит. Придется довольствоваться малым.

– Давайте поплещемся в бассейне, – предлагаю я детям, а на самом деле подразумеваю: давайте напоследок насладимся благами цивилизации, пока есть возможность. Надо успеть помыть голову и сделать укладку. Выпить бокал вина за обедом. Посмотреть фильм в главной спальне с миской попкорна, переодевшись в пушистый халат и тапочки. Включить кондиционер на полную мощность – пусть освежит каюту как следует. Намазать опухшее тело дорогим кремом и понежиться в джакузи. И к черту Чарльза. Это моя мантра: к черту его.

Кики и Купер скачут по палубе и радостно визжат в предвкушении приключения, а я притворяюсь, будто разделяю их восторг. Какое счастье, что дети не видели и не слышали ничего, что искалечило бы их неокрепшую психику. Пусть наслаждаются жизнью, пока я не вытащу нас из этой передряги.

– Пойду искупаюсь в джакузи. А вы чем хотите заняться, прежде чем мы пересядем на другую лодку?

– Я хочу в бассейн, – говорит Кики Куперу.

На секунду задумавшись над предложением сестры, тот заявляет:

– А я – поиграть в видеоигры.

Сказано – сделано. Я наполняю бассейн чуть теплой водой и включаю игровую приставку на телевизоре. Кики, натянув купальник, бросает полотенце рядом с бортиком. Сейчас она будет нырять, изображая русалочку. Купер, устроившись на коврике перед теликом, подкладывает под спину подушку и ждет, когда начнется игра. А я добавляю в джакузи густую молочно-белую пену для ванны.

Сбросив одежду, забираю волосы в пучок. Дверь открывается. Это, наверное, Купер. Пришел пожаловаться на неработающий вайфай или чересчур сложную игру.

Я ошиблась. В ванную заходит Чарльз. Встает позади меня, скользит руками по ребрам и сжимает голую грудь. Дышит мне в спину, отчего волоски на шее встают дыбом. Вскрикнув, я отстраняюсь.

– Чарльз! Что ты, черт подери, творишь? – Я прикрываю грудь ладонью и чувствую, как пульсирует шея. Перед мысленным взором мелькает лицо Джека, и к глазам подступают слезы. Только Джеку позволено ко мне прикасаться. Где он? Где он? Где он?

Глаза у мужа стеклянные и покрасневшие. Зрачки не расширены. Изо рта исходит густой дрожжевой запах. Он напился пива и едва стоит на ногах. А я смотрю на него и думаю, какое он на самом деле ничтожество.

– Я слышал, ты сказала детям, что идешь в джакузи, – бормочет Чарльз. – С каких пор мужу запрещено трогать свою жену?

Я стою в чем мать родила перед пьяным наркоманом. Надо было запереть дверь. Отвечать на его идиотский вопрос я не собираюсь. Пусть уходит. Немедленно.

– Да, я хочу принять ванну. Дети развлекаются, а мне надо побыть одной, – говорю я мужу. – Так что оставь меня в покое.

Сняв халат с крючка, я быстро запахиваюсь в него и жду, что Чарльз уйдет. Но он стоит как вкопанный и смотрит сквозь меня, словно во сне. Наверное, представляет на моем месте женщину, с которой ему хорошо. Ту, кого он любит. Глаза его наполняются грустью, он качает головой и закрывает лицо ладонями.

– Не надо было с ним связываться, – бормочет он.

– С кем? Матео?

Чарльз кивает.

– Я ведь знал, какая у него репутация.

Похоже, он наконец-то решил мне открыться, и я надеюсь воспользоваться его состоянием, чтобы получить ответы.

– Матео убил Ариэллу? – спрашиваю я.

Чарльз смотрит на меня, почесывая щетину.

Судя по его взгляду, он близок к тому, чтобы признаться.

– Ну? – подталкиваю я.

Муж слегка пожимает плечами.

– Он просто свалил всю вину на меня, чтобы замести следы.

Да неужели? Я не хочу говорить ему, что Ариэлла собиралась сообщить мне нечто очень важное. «Я все знаю. Трейси мне рассказала». В записке не было ни слова о Чарльзе, но я убеждена, что он замешан в этой истории.

– Но зачем ему убивать жену? И тем более обвинять в этом тебя? – Я облизываю губы и стараюсь, чтобы голос звучал мягко. – Она ему изменяла?

Чарльз поднимает взгляд. Его лицо покрыто красными пятнами. На видео был ты, Чарльз? Я пытаюсь прочесть его взгляд, ищу малейший намек, жду, что он моргнет или на лице дернется мускул, – любое резкое движение будет свидетельствовать против него и подтвердит мои опасения.

Но вместо этого Чарльз улыбается, приводя меня в замешательство.

– Исключено, – отвечает он.

– Почему?

– Шутишь? Ведь рядом с ней всегда была куча охраны.

– Но кому вздумалось ее убивать? И как киллер пробился через такой уровень безопасности?

Чарльз качает головой:

– Не знаю, не знаю…

Он совсем сдулся и явно жалеет, что пришел сюда, заговорил со мной, попытался заняться сексом, сблизиться, или что там еще пригрезилось ему в больных фантазиях. Он растерянно оглядывает ванную, словно не понимает, где находится, и упирается спиной в дверь. Тут я осознаю, что могу его вырубить. Вот он, мой шанс. Схватить любой тяжелый предмет, хоть вот эту лампу с мраморной столешницы, и размозжить ему голову. Я покусываю нижнюю губу, переводя взгляд с лампы на мужа и обратно.

– Лодка готова, – говорит он. – Почти.

Сердце начинает биться нервно, рывками, ступни покалывает. Один шаг, одно движение, один удар по голове. Быстро и легко. Пальцы тянутся к лампе, но останавливаются на полпути. Чарльз разворачивается, открывает дверь и выходит. Я так надолго задержала дыхание, что голова кружится. Выдохнув, хватаюсь за столешницу. Перед глазами проносится газетный заголовок с фотографией, на которой запечатлено мое испуганное лицо.

Я главная подозреваемая, как и Чарльз. Записки, которую Ариэлла отправила мне в то утро, незадолго до своей смерти, будет вполне достаточно, чтобы полиция вышла на мой след. Я сбежала, забрав с собой детей, а потом убила мужа тяжелой лампой. Шкипер Скотт обвинит меня в том, что я сама спланировала побег, угнала лодку, похитила его и увезла в Квинсленд. И меня посадят за убийство соседки, мужа которой я, оказывается, преследовала.

И я больше никогда не увижу детей.

Я опускаюсь в джакузи, в объятия горячей воды. Надо держать себя в руках и продолжать притворяться. Чарльза нельзя трогать. Чтобы от него избавиться, придется играть роль жертвы.

Неделю назад

Одно слово: «Дома», и больше ничего.

Я лежу в постели, уставившись в экран смартфона. Трейси отправила мне странное сообщение, совсем не характерное для нее. Ни точки, ни смайлика. Надо ей позвонить и выяснить, все ли в порядке. Обычно наша переписка пестрит эмодзи, сердечками, цветочками и восклицательными знаками. Странно. Сообщение мог послать кто угодно. Кто угодно мог завладеть ее телефоном. Я, конечно, не из тех, кто паникует по любому поводу, но в случае Матео даже самый страшный кошмар может стать реальностью. А вдруг ее похитили, изнасиловали? Я собираюсь набрать номер Трейси, как вдруг дверь в спальню распахивается. На пороге стоит Чарльз. Я цепенею и медленно опускаю телефон.

– Какого хрена ты поперлась на работу к Матео?

Два грузных шага вперед – и я больше не вижу его лица, только силуэт. Меня охватывает удушающий страх. Хочется юркнуть под одеяло. В прошлый раз он отвесил мне пощечину. Что теперь – ударит кулаком в лицо? Чарльз все знает. Матео рассказал ему о нашем визите в стрип-клуб, об Ариэлле и моих записках. Но больше всего меня волнует, известно ли Матео о Джеке.

Я делаю вид, будто ничего не понимаю, слегка приподнимаю плечо и стараюсь сохранять спокойный тон.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– О вчерашнем вечере. Ты вместе со своей шлюховатой подружкой заявилась в его клуб.

Ни слова о Джеке. Ни слова о записках. Уверена, если бы Чарльз знал о нашем романе с Джеком, то начал бы с обвинений в измене. Я облизываю губы.

– Мы не знали, что это его заведение. Ну да, заглянули. И что такого?

В голосе мужа явственно проступает злоба.

– Ты больше никогда ее не увидишь. Поняла?

– Кого? Трейси?

– Нет. Ариэллу. Никогда, ясно? Держись подальше от наших соседей. Предупреждаю.

– И поэтому ты за мной следишь? Хочешь меня запугать?

– Что ты несешь?

– Я видела, как в винном баре за мной наблюдал какой-то мужчина, а сегодня утром за мной ехал автомобиль…

Чарльз смотрит на меня в недоумении.

– С какой стати мне за тобой следить? Шляйся где хочешь. Просто не лезь к нашим соседям.

Захлопнув за ним дверь, я остаюсь одна. Тело сводит судорогой, внутренности скручиваются тугим узлом, и я разражаюсь рыданиями. В одном Чарльз прав: вмешательство в жизнь Ариэллы и Матео становится слишком опасным. Контроль за каждым шагом жены, слежка за мной, а теперь и загадочное исчезновение Трейси – все это как нельзя лучше доказывает, что Матео способен на любую гнусность. Вцепившись в простыню, я смотрю на смартфон, потом в окно, пытаюсь придумать, как помочь Ариэлле. Мне страшно за нее. Без меня ей свободы не видать.

Выпрыгнув из постели, подхожу к банке из-под свечи, где прячу записки соседки. Достаю их, раскладываю на столе и перечитываю, особенно последнюю, которую она просунула через ворота. «Они всегда начеку», «Найди что-то незаконное», «Мне нужна твоя помощь». Но я больше не в силах ей помочь. Осталось лишь обратиться в полицию, если с ней что-то случится. Там, конечно, посмеются над записками, внесут мое имя в базу и засунут заявление в какую-нибудь коробку, пылящуюся на полке. Ну и пусть. Нельзя сидеть сложа руки.

Убрав записки обратно в банку, я закрываю крышку, подхожу к окну и раздвигаю занавески. Дом соседей погружен во тьму. Наружные лампы не горят. Не видно ни сада, ни растений Ариэллы. Может, никого нет дома? Накажут ли Ариэллу за то, что произошло вчера вечером? Трейси. Надо позвонить Трейси. Я нахожу в телефоне ее номер. Четыре гудка – и она берет трубку.

– Алло, – произносит подруга хриплым заспанным голосом, но я все равно улыбаюсь, услышав его.

– Я тебе тысячу раз звонила. Чуть с ума не сошла.

Немного помолчав, Трейси говорит:

– У меня… все нормально.

Точно? – Я смотрю в окно на сад, раскинувшуюся позади реку и луну, освещающую кроны деревьев. – Что с тобой случилось? Я отошла в уборную, а ты как сквозь землю провалилась.

– Эмма. – Она сглатывает, и слышно только ее дыхание. – Короче. Все нормально, ясно?

Нет, не нормально. Голос у Трейси тихий и запуганный. Плечи у меня бессильно опускаются, а тело обмякает. Черт. Что он с ней сделал? Чем угрожал? Я тереблю шнурок на занавесках и жду, что скажет подруга. Но она молчит. Просто дышит в трубку.

– Что случилось?

– Я лучше пойду. Голова болит.

– Трейси, подожди…

Она отключается. Я чувствую прикосновение горячего экрана телефона к щеке и не могу убрать его от уха. Трейси должна все мне рассказать. Я хочу слышать ее голос, но мне страшно. Перед глазами проносятся яркие, пугающие картинки. Трейси с ним. Ее насилуют. Может, не он один. Может, поначалу Трейси сама была не против. Может, потом попросила остановиться, но было слишком поздно. Может, он держал ее в клубе насильно. Может, она видела нечто настолько жуткое, что не в силах подобрать слова и поделиться со мной. Но это моя вина. Я привела ее туда, притащила, заманила. По щекам текут горячие слезы.

Три дня назад

Любовь высвечивает малейшие детали, на которые обычно не обращаешь внимания. Вышивка на полотенце, обернутом вокруг мокрых волос, – кто ее сделал? Кто сшил это полотенце? Гусиная кожа на бедрах – отчего она появляется? Подмечаешь трещину на потолке, сломанный ноготь, нежность омлета, тающего во рту, причудливую струйку пара от кофе, которая эротично извивается в воздухе, словно горячая испанская танцовщица.

Подмечаешь щетину у него над верхней губой, морщинку на мочке уха, чешуйки перхоти в волосах. Подмечаешь, каково это – спать всю ночь в неудобной позе, когда он обнимает тебя за плечи и мышцы немеют, но ты боишься шевельнуться, разомкнуть объятия, ведь иначе останешься одна. До чего нежный омлет. Лучший на свете. И Джек – тоже лучший на свете. Я точно знаю.

Он протягивает мне очередную порцию. Едва я успеваю ее проглотить, как вилка, поблескивая маслом, снова зависает перед губами. Я смеюсь и случайно роняю изо рта несколько кусочков, которые он подбирает и слизывает с пальца. Он кормит меня. Я ем. Глотаю.

Скоро нам придется расстаться, но я стараюсь об этом не думать. Мы договорились не встречаться до тех пор, пока на следующей неделе не переедем в наш новый дом. Джек не понимает, зачем скрываться, а я не хочу говорить ему, что это ради его же блага. Не хочу рассказывать о походе в стрип-клуб. О том, что Матео меня преследует, и о записках Ариэллы. Все зашло слишком далеко. Матео у меня на хвосте, Ариэлле запрещают со мной общаться, Трейси взяла отпуск, не является в студию и не отвечает на мои звонки. В таких условиях наши с Джеком отношения представляют слишком большую угрозу для нас обоих. Нельзя допустить, чтобы Чарльз узнал о романе прямо сейчас.

Поэтому я стараюсь наслаждаться моментом. Нашей последней встречей. Сижу на белой накрахмаленной простыне и гадаю, кто ее постирал и накрахмалил. Сколько парочек на ней трахались? Кто еще лежал на ней в обнимку и спал в неудобной позе, точь-в-точь как мы с Джеком?

Это наша последняя совместная ночь. А следующая станет первой. Первой совместной ночью, когда ничто и никто уже не смогут нас разлучить. Ни последнюю, ни первую ночи невозможно пережить заново. Поэтому я подмечаю все, каждую деталь. Его член и торс. Его движения. Как он стонет. Джек идеален во всем, и от этого только тяжелее.

Он кормит меня омлетом, а я ем и глотаю. Я люблю его. Люблю сильнее, чем когда мы впервые занялись сексом. Но в глубине души боюсь, что мне не удастся начать с ним новую жизнь.

Сейчас

Пятнадцатиметровая лодка жмется к нашей гигантской яхте, точно младшая сестренка. Едва ли ей под силу тягаться с такими могучими волнами. Впервые с тех пор, как мы отправились в наше «захватывающее приключение», Кики и Купер разочарованы. Они не скачут от радости, как раньше, когда Чарльз только сообщил им, что мы пересаживаемся. Глядя, как Кики прижимает рюкзачок к груди, я понимаю, что ее терзают те же чувства, что и меня. Страх, неуверенность, тревога о будущем. Как обычно, только я знаю, как поднять настроение моим детям. Шоколадом и зефиром во время бури, лимонадом после приступа гастрита, пластырем и поцелуем, если кто-то из них расцарапал коленку. Чарльз – холодный, равнодушный отец, который никогда их не целует и даже почти не замечает. Не строит с ними крепости, не играет в мяч. Разве что пробурчит: «Доброе утро, Купер» или «Как дела в школе, Кики?», пока листает смартфон.

Чарльз не в состоянии о них заботиться. У него нет родительского дара. Именно этим, как мне кажется, гордится большинство матерей. Дети связаны с нами незримой пуповиной, которая никогда не порвется, даже если нас разделяет полмира. Энергия, которую чувствуешь. Молчаливое понимание. Такие мужчины, такие отцы, как Чарльз, ревнуют к этой связи и вечно пытаются привязать детей к себе, заваливая их подарками, валяя дурака, откалывая шутки. Но Чарльз даже не попытался сформировать с ними связь, истинную связь, которая уже существует у Джека с моим будущим ребенком.

Дети со своими тревогами обращаются ко мне, не к отцу. Прижимаются. Задают вопросы. Прибегают посреди ночи, если приснился кошмар. Я смотрю на затылок мужа, на редеющую макушку, и презрительно усмехаюсь. И когда он поворачивается, чтобы взять наш багаж, выражение моего лица, похоже, повергает его в шок. Потому что я вижу, как он вздрагивает, совсем чуть-чуть. Но этого вполне достаточно, чтобы понять: он чувствует мою ненависть. Меня распирает от удовлетворения, и по телу черной кровью кружит долгожданная месть, всеохватная ненависть. Я представляю, как она просачивается в его тело, и могу поклясться, что так оно и есть. Поэтому муж отворачивается, несколько раз моргнув, а кожа у него между бровей собирается складками, как гофрированная бумага. Я ненавижу тебя, Чарльз. Ненавижу всем своим естеством. И дети тоже тебя возненавидят. Как только все это кончится, ты будешь предан забвению.

* * *

Какая мерзость. Мы все это чувствуем: звон в ушах, от которого кружится голова. Что дальше? Попытается ли Чарльз хоть как-то облегчить участь Купера? Тот и раньше страдал от морской болезни, а сейчас его почти беспрерывно рвет.

К нам присоединяется еще один мужчина. Они с Чарльзом пожимают друг другу руки, Скотт прощается с нами, и я провожаю взглядом «Леди Удачу», которая, сияя первозданной белизной на солнце, возвращается тем же путем, каким мы прибыли сюда. Меня охватывает необъяснимая грусть. Каждый следующий вид транспорта – автомобиль, «Леди Удача», а теперь это суденышко – все больше отдаляет нас от реального мира, от моей работы, записи к врачу на сегодня, утреннего занятия в оздоровительном центре, пятничных посиделок с подругами, ежедневных прогулок, махрового халата.

– Все хорошо, малыш, – говорю я Куперу, который в эту минуту, свесившись через борт, изрыгает завтрак. Потом вытираю ему рот салфеткой и готовлю новую. Его крошечное тельце дрожит, корчась в конвульсиях, а Кики, держа рюкзачок на коленях, сидит на одной из ступенек, ведущих в каюту, и смотрит на брата. В глазах сына блестят крошечные слезинки, и очередная порция рвоты хлещет у него изо рта, разлетаясь брызгами на соленом ветру. Я вытираю ему лицо.

– Все хорошо.

Два слова. Как часто я их повторяю? Мне от них легче? А детям? Напоминают ли они Чарльзу, что мы заслуживаем доброго отношения? Я произношу их снова и снова, но они не способны остановить очередной приступ рвоты, сотрясающий тельце моего сына.

Меня начинают раздражать собственные мысли, собственные слова. Сознание накрывает волна отчаяния, лишая меня последней надежды на то, что мы переживем этот кошмар. Я представляю, как убиваю Чарльза. Все чаще и чаще. Голос дрожит и срывается. Кажется, я схожу с ума, потому что мне начинает казаться, будто это я застрелила Ариэллу. Она смотрит на меня и спрашивает за что. А я пожимаю плечами и спускаю курок. Я сама во всем виновата.

– Все хорошо, – говорю я в воздух. Купер дрожит, я вытираю капли рвоты с его лица, выпускаю салфетку из руки, и она падает в пену за бортом. Лодка кренится влево, затем вправо. Пляшет на волнах, словно норовистая лошадь, которая вот-вот встанет на дыбы.

Ветер швыряет волосы мне в лицо. Глаза слезятся. Лодка качается, накреняется и остается в таком положении.

– Все будет хорошо.

Часть вторая

Сейчас

Вода безмятежна, и наше суденышко легко рассекает волны, прокладывая себе путь. На постели лежит скрюченное тельце Купера, истощенное нескончаемой рвотой. Сын почти заснул. Изо рта у него исходит кислый запах желчи. Надо попросить его почистить зубы, когда проснется, а пока пусть отдохнет. Больше всего на свете мне сейчас не хватает покоя, вот только продлится он недолго.

Кики сидит рядом с нами и читает книжку, а я пытаюсь вздремнуть. Но, разбуженная шелестом страниц, открываю глаза и тотчас вспоминаю все. Череп Ариэллы. Кровь. Грядки, потерявшие свою заботливую хозяйку. Трейси. Письмо.

Переворачиваюсь на другой бок, и ребенок переворачивается вместе со мной. Простыня пахнет сырой плесенью, словно кто-то окунул ее в море и бросил на кровать, не удосужившись просушить. От цветастого узора в стиле восьмидесятых в глазах рябит. К горлу подступает тошнота. В отличие от бедняжки Купера, сегодня такое со мной впервые. Прежде чем уложить сына в постель, я съела пачку кукурузных чипсов, а потому должна воздержаться от углеводов, соли и любой тяжелой пищи.

Нет. Ощущения другие. Не столько тошнота, сколько спазм в области таза. Я сажусь на постели, и Кики отрывается от книги:

– Все хорошо, мамочка?

Я рада, что она по-прежнему так меня называет.

Выдавив из себя улыбку, я держусь за живот. Спазмы такие сильные, будто меня обернули туго скрученной простыней и тянут в разные стороны.

– Нормально, – шепчу я, – читай дальше. Мне просто нужно в туалет.

Ребенок в животе растет. Боюсь даже представить, как на нем сказывается адреналин. Изучая влияние нервного напряжения матери на еще не рожденных детей, в особенности тех, кто пережил тяжелую травму, врачи из самых разных уголков мира пришли к выводу, что стресс и боль, испытанные ребенком в материнской утробе, способны преследовать не только его, но и потомков, как болезнь, передающаяся из поколения в поколение. Поэтому я обязана держать себя в руках, пусть даже последние дни превратились в кошмар наяву, череду жутких необдуманных поступков. По-моему, до сих пор я неплохо справлялась. Даже когда Купер корчился на палубе, перегнувшись через борт, мне удалось сохранять спокойствие ради Кики. Мама сильная, дочь может на меня положиться. Именно этому я учу клиентов: никогда не опускать руки, найти в себе силы не сгибаться под ударами судьбы. Почувствовав панику, ребенок захочет покинуть утробу. Так природа защищает меня, защищает всех матерей, оказавшихся в тяжелой жизненной ситуации. Как правило, в таких случаях дети появляются на свет раньше срока, но для природы важнее выживание матери.

Ванная тут омерзительна. На ободке унитаза красуется коричневое пятно, а возле раковины валяются пучки лобковых волос. Я едва сдерживаю тошноту. Но мне надо скрыться от встревоженного взгляда Кики, пока я не разберусь, что со мной происходит. В конце концов, боль в животе не так сильна, как бывает при интенсивных схватках. Но, похоже, они вот-вот начнутся.

– Нет, – шепчу я ребенку в животе, – тебе еще рано вылезать. – Опустив крышку унитаза, я сажусь, обхватываю живот и разговариваю с малышом тихим, спокойным и уверенным тоном: – Не спеши, солнышко. Мы еще не готовы. Ты заслуживаешь только лучшего, а сейчас не время и не место. Дождись своего отца. Он будет очень тебя любить. Обещаю, когда мы вернемся домой, я брошу Чарльза и наконец-то буду с твоим папой. Позволь мне обеспечить нам всем нормальную, полноценную жизнь. О большем я тебя и не прошу.

Сидя на крышке унитаза, я смотрю на бурлящие синие волны, проносящиеся за окном, и предаюсь воспоминаниям. Какая же я неблагодарная. Что может быть приятнее, чем просыпаться на шикарном постельном белье в доме, где тепло зимой и прохладно летом, с видами на реку и такой пышный сад, что за ним приходилось ухаживать трем садовникам? Мне ежедневно готовили завтрак: миска разноцветных ягод с семенами и кокосовым йогуртом, а кофе Джорджия частенько приносила мне прямо в постель. У меня было все. А я ненавидела свою жизнь. И посмотрите на меня теперь.

Сейчас

Море немного успокоилось, качка стихла, и вот результат: лицо Купера светится довольной улыбкой. Хорошо, что тошнота наконец отступила, а меня больше не беспокоят спазмы. Салфетки благополучно забыты, и сын готов наслаждаться свежим морским бризом.

Куп стоит на корме, а Кики – возле ведущих на мостик ступеней, держа в руках рюкзачок. Мои вещички, которые Чарльз побросал в рюкзак, когда мы убегали из дома, тесно связывают нас с прошлой жизнью. У меня в общей сложности четыре пары трусов, но ношу и стираю я только кружевные, которые купил Чарльз. Каждая прежняя вещь дорога мне как память. Таская их с собой, как черепаха – панцирь, я понимаю, что многое принимала как должное. Никогда еще мой домашний гардероб, буквально ломившийся от модной одежды – и когда я успела столько всего накупить? – не был так далек от той реальности, в которой мы сейчас существуем. Сколько мы здесь пробудем? Чарльз до сих пор не дал определенного ответа. У ног я сложила контейнеры с едой, которую прихватила с «Леди Удачи». Знаю, скоро запасы иссякнут. Не останется ни печенья, ни хлеба, ни фруктов. Кто и откуда привозит провизию на тот остров, куда мы направляемся?

Слева от нас виднеется еще один клочок суши, красивый и манящий, как большинство островов Квинсленда. Тропический, ослепительный, солнечный рай. Вода такая чистая, что диву даешься. Хочется ее выпить, искупаться в ней, поймать ее цвет и закупорить в бутылку.

Увы, наш путь лежит дальше. Остров прямо по курсу более вытянутый, деревья на нем выше и зеленее. Отсюда не разглядеть, курорт это или нетронутый человеком оазис. Привычных признаков цивилизации не видно: ни лодок, ни пристани. Я внимательно разглядываю стремительно приближающийся берег. На вершине холма возвышается белый особняк, вдоль пляжа тянется длинный пирс, а у самой кромки воды примостилось невысокое деревянное строение.

Почему Чарльз везет нас туда? И откуда знает об этом месте?

Утешает меня только одно: мы вот-вот сойдем на берег. Мозг отказывается признавать, что здесь мы угодим в очередную западню. Море мне осточертело. Я жутко устала от постоянного шума двигателей, непрерывной качки, ударов волн о корпус лодки, мешающих спать, и от того, как трудно порой сохранять равновесие на борту движущегося судна. Все это доставляет массу неудобств и совсем непохоже на нашу привычную жизнь.

Наверное, мне просто не хватает твердой почвы под ногами, нормальной кровати и деревьев.

Едва ли этот остров окажется райским уголком. Я лишь надеюсь, что мы здесь ненадолго. Немного передохнем и дадим Чарльзу время подумать, как вытащить нас из передряги, в которой мы оказались по его вине. Но в глубине души мне страшно. А вдруг это конечная точка? Место, где мы останемся и начнем новую жизнь.

Когда муж спускается с мостика, чтобы подготовить суденышко к швартовке, я спрашиваю его, как называется остров и сколько мы там пробудем. По моим прикидкам, «Леди Удача» уже должна была вернуться в Сидней. Надеюсь, в порту ее поджидает полиция. Скотта арестуют, допросят и выяснят, куда он нас отвез. Мальчишки ведь сообщили береговой охране название нашей яхты. Попробуй-ка спрячь такое большое судно.

– Не знаю, – отзывается Чарльз.

Я прислоняюсь к перилам, а Кики и Купер роются в рюкзачке дочери, пытаясь отыскать леденец и решить, кому он достанется.

– Ты не знаешь название острова?

Муж сдувает челку с глаза.

– Нет у него названия.

Тогда скажи, сколько мы там пробудем.

Откуда я знаю? – отмахивается Чарльз и дергает толстые канаты, привязанные к одному из бортов лодки. – Глупый вопрос.

Я качаю головой и складываю руки на груди. Мне до смерти надоело слушать чушь, которую он несет.

– Почему же?

– Сроки пока неизвестны.

– Пока?

– Пока я не выясню обстановку.

Хочется заорать. Хочется набросить веревку ему на шею и задушить. Он не под кайфом, не пьян и поэтому выглядит просто ужасно: убогий, потрепанный, помятый, седой, стареющий, уродливый, бледный и потный; мои расспросы его раздражают.

Я в этой дыре рожать не собираюсь, – говорю я Чарльзу.

Он пропускает мои слова мимо ушей и велит Кики и Куперу отправляться в каюту. Зачем? Чтобы наброситься на меня без свидетелей? Заткнуть мне рот очередной грубостью? Я, задыхаясь от гнева, так крепко сжимаю перила, что ладоням больно.

– У меня начались спазмы. И может случиться выкидыш, – предупреждаю я. Люблю провоцировать тех, кого ненавижу. А уж Чарльза я ненавижу всей душой. Сработает ли? Не знаю. Но, судя по молчанию мужа, предполагаю, что прием возымел эффект.

– Кто примет роды? – продолжаю наседать я.

Чарльз поворачивается ко мне, не выпуская из рук канаты, и говорит:

– Заткнись, а? Я сам во всем разберусь.

– Ребенок ждать не будет, – напоминаю я.

– Тогда перестань раздвигать ноги.

Не знаю, что он хочет этим сказать, однако перед глазами мгновенно проносится воспоминание о том, как Джек трахает меня сверху. Вряд ли муж имеет в виду роды. Может, намекает на любовника? Купер кричит, что его опять тошнит, и, покачиваясь, ковыляет в мою сторону. Я крепко прижимаю к себе сынишку, жду, что с минуты на минуту его хрупкое тельце снова начнет сотрясаться в конвульсиях, и неотрывно смотрю на Чарльза, надеясь, что он чувствует мой гнев.

Сейчас

Вдалеке, за холмом, виднеются очертания черепичной крыши. Особняк точно такой, каким Чарльз описывал его по пути на остров. Огромный, вытянутый, современный. Прекрасно подошел бы голливудской звезде, решившей отдохнуть вдали от посторонних глаз. Я легко представляю себе кухню: жемчужно-белые столы, плетеная мебель, журнальные столики в пляжном стиле, на которых разложены книги в окружении ракушек и гигантских кусков кораллов. Внезапно до меня доносится печальный крик. Я вопросительно смотрю на мужа.

– Птицы, – поясняет Чарльз.

В конце длинного мыса стоит человек с толстыми канатами в руках.

– Кто это? – интересуюсь я.

– Уоллес.

Лодка швартуется, Чарльз кидает канаты и раздает указания, а я смотрю на очередного подозрительного типа. Это уже третий помощник, которого я ни разу не видела прежде. Меня буквально окружают незнакомцы, один из которых – мой муж.

У Уоллеса густая копна черных волос и рыжая борода. Контраст кажется забавным, хотя мне сейчас не до смеха. Лодка покачивается на волнах, постукивая носом о пирс, Уоллес наматывает канат на утку и подхватывает багаж, который Чарльз бросает ему с палубы. Рукава у бородача закатаны до локтей, а ногти грязные, будто он копал грядки или занимался другой черной работой, для которой его наняли. А кто вообще его, черт возьми, нанял? Мой муж? Уоллес не смотрит мне в глаза и молча протягивает руку. Сойдя на пирс, я брезгливо вытираю ладонь о шорты.

– Они поселятся в «Барке», – поясняет Чарльз, ступая на берег и помогая Кики и Купу вылезти из лодки. Потом передает Уоллесу мой чемодан. – Проследи, чтобы туда отнесли их вещи.

Уоллес устало ковыляет прочь, прихватив пару наших сумок.

– В «Барке»? – спрашиваю я.

– Вон там, за сараем. – Чарльз кивает в сторону навеса для лодок.

– Мы будем жить отдельно?

– Зато здесь тебе никто не помешает, Эмма. – Чарльз вглядывается в океан. Ветер сдувает челку у него со лба. – Иди внутрь. Похоже, начинается дождь.

* * *

Длинный, потрепанный непогодой пирс заляпан птичьим пометом. Отовсюду торчат острые обломки и осколки. Холодная голубая вода плещется о деревянные сваи – такая чистая, что хочется броситься в нее прямо в одежде. Я сжимаю маленькую ручку Кики. Вдоль берега, среди белого песка и известняковых скал, выстроились пальмы, но мне не до красот пейзажа. Слева от нас навес для лодок, а за ним – здание из белого камня. Пальмы окружают наше новое жилище со всех сторон, сияя на солнце изумрудной листвой. С крыши свисает солома. Того и гляди заиграет регги. Дверь синяя, облупленная и выцветшая от соли и тропических штормов. Настоящая хижина на острове. Я затаиваю дыхание.

– Это и есть «Барк»? – уточняю я у Чарльза.

– Вам здесь понравится, дети, – уверяет муж, спрыгивая с пирса на посыпанную галькой дорожку. Похоже, он не собирается отвечать на мой вопрос, как и делить с нами белый особняк.

– А мы, папа? – спрашивает Кики. – Мы будем жить с тобой?

Уоллес огибает дом и скрывается за углом.

Решайте сами, – улыбается Чарльз, продолжая меня игнорировать. – Хоть со мной, хоть с мамой. Можете чередовать.

Куп прислоняется головой к моему бедру.

– Я остаюсь с мамой.

– Я тоже, – кивает Кики.

Пожав плечами, Чарльз перебрасывает сумку через плечо.

– Располагайтесь.

Где-то вдали печально кричит птица.

* * *

– Почему он называется «Барк»? – спрашивает меня Кики.

– В переводе с французского это значит «маленькая лодка», – объясняю я дочери.

Железная табличка над синей дверью слегка покосилась. Влажные каменные стены выцвели и увиты каким-то ползучим растением. На дорожке валяются пальмовые листья, кокос и яркие цветы с облепивших дом лиан. Но этот хаос, как и все, что с нами сейчас происходит, только усиливает очарование острова, его обманчивую красоту.

Перед «Барком» стоит деревянный навес для лодок, зияющая дыра с треугольной жестяной крышей. Мы бочком спускаемся к нему. Там, внизу, лазурная вода нежно гладит дощатые стены. А где-то вдали, на горизонте, виднеется курортный остров.

– Не исключено, что сегодня ночью вы будете спать с рыбами, – говорит чей-то глубокий голос. На берегу стоит Уоллес, скрестив руки на груди. – Во время высокого прилива вода иногда поднимается до входной двери.

У него настолько тяжелый, пронизывающий взгляд, что я отвожу глаза, хотя обычно не прочь поддержать светскую беседу. Меня не покидает ощущение, что этот скользкий тип знает, зачем мы здесь. Ему явно известно больше, чем мне. Из-за этого он мне сразу не понравился. Поэтому я ему не отвечаю и молча смотрю на берег. Чарльза нигде не видно. Он снова нас бросил, забыв о детях и отцовских обязанностях.

С неба сыплет дождь, барабаня по жестяной крыше навеса.

– Пойдемте в дом, – говорит Кики, обхватив себя руками, хотя нам совсем не холодно, а дождь напоминает горячие слезы. Я обнимаю дочь и сына за плечи, ощущая спиной пристальный взгляд Уоллеса. Уверена, именно с этой целью его и наняли. Следить, чтобы мы не сбежали с острова. Муж похитил нас, не афишируя своих намерений и обставив все так, что я не сразу догадалась. Я смотрю на выпуклый живот под грудью, который с каждым днем становится все больше от растущей в нем новой жизни и все тяжелее под грузом предстоящей ответственности. Пять с половиной месяцев. Мне ни за что отсюда не сбежать.

Сейчас

Как ни странно, в холодильнике есть все необходимое. Масло, белый хлеб (никогда его не ем), джем, яйца и молоко (не миндальное), свежие яблоки, морковь, шпинат, помидоры черри, сельдерей и авокадо.

Я резко захлопываю дверцу, отчего все внутри трясется и звенит. Кто подбирал продукты – Уоллес? Меня так и подмывает выбросить их в море и в знак протеста объявить голодовку. Но я понимаю, что не могу позволить себе такую дерзость. Дети должны питаться, как и мой еще не рожденный ребенок. К тому же теперь я мыслю иначе, стала умнее и хитрее. С тех пор, как я чуть не утонула во время нашей последней остановки, мозг начал выстраивать связи и продумывать стратегии, которые могут спасти нам жизнь. Все, что мне нужно, – это время. Еще чуть-чуть времени.

Остальные помещения «Барка» пахнут пылью и усталостью. Кики и Куп, сидя на полу с рюкзачками, спорят, кто будет первым читать новую книжку. Мне хочется на них прикрикнуть: «Это вам не каникулы!» Но нельзя. Надо сохранять спокойствие, пусть даже я прекрасно понимаю, что происходит.

– Схожу наверх, – говорю я детям.

– Можно нам погулять?

– Нет, – прорезает воздух мой резкий голос. – Позже. Погуляем вместе. А пока никуда не уходите.

Куп смотрит на меня хорошо знакомым взглядом. Таким же, как когда он впервые попросился пойти в школу один, а я наотрез отказала.

Я слегка улыбаюсь:

– Давайте осмотрим спальни.

Дети охотно кивают, бросают рюкзачки и поднимаются вслед за мной по скрипучей лестнице. Спальня тут только одна, с большой кроватью. Одеяло скомкано и помято. Кто-то спал в этой постели до меня.

– Где наши кровати? – Кики, подбоченившись, надувает губы.

– Поспим вместе. Разве не здорово?

Куп в восторге от этой идеи. И неудивительно: я уже несколько месяцев не позволяла сыну спать со мной в одной постели.

Из окон видны навес для лодок и курортный остров на горизонте. Интересно, далеко ли до него отсюда? Пять километров, больше? Никогда не умела определять расстояние на глаз. Дотрагиваюсь до живота. Увы, заплывы на большие дистанции тоже не мой конек. Вот черт.

– Ну что ж, – обращаюсь я к детям, – давайте-ка заправим постель.

Я протягиваю Кики подушки и снимаю с кровати одеяло, стараясь не вдыхать пыль и старый, затхлый запах. Прошу Купа вынести одеяло на улицу и хорошенько вытряхнуть, а сама берусь простыню и комкаю ее. И вдруг замираю. Кики тоже это замечает, корчит рожицу и тянет: «Фу-у-у!»

Матрас покрывают пятна крови. Они буквально повсюду: внизу, по центру, у изголовья. Горло сжимается, и я напоминаю себе, что должна дышать. Только дыхание способно успокоить тело.

– Это кровь, мам? – спрашивает Кики.

Вряд ли. Наверное, обычная плесень. Давай его перевернем.

Мы переворачиваем матрас, подняв облако пыли. Кики чихает, а я зажимаю ноздри. Возвращается Куп. Я заново натягиваю простыню. Кики раскладывает по кровати подушки. Процесс изрядно меня утомляет. Постель, простыня, пятна крови напоминают мне о Трейси, Матео, стрип-клубе и продырявленной голове Ариэллы. В голове бьется крик.

Сейчас

Закат. Солнце опустилось за остров, принеся прохладу и превратив океан в гигантскую чернильницу. Мы распаковали рюкзаки, поставили книги на пустую полку, сложили штаны и рубашки и убрали их на полку пониже. Уходя, закрываем за собой дверь. Пока мы исследуем остров, в дом наверняка заглянет Уоллес, чтобы порыться в наших вещах. Хотя теперь, когда Чарльз все у меня отнял, скрывать мне нечего.

– Пойдемте на пляж, – предлагает Куп, бегущий по дорожке перед нами.

Подожди, Купер, – отвечаю я, – сначала надо найти папу.

– Согласна, – говорит Кики. – Давайте осмотрим большой дом.

Я плотнее закутываюсь в куртку, пряча шею от ветра. Помнится, Чарльз уходил по дощатому настилу, значит, особняк должен быть где-то в той стороне. Все в этом месте кажется чужим, как и везде, где мы побывали с момента бегства из Сиднея. Мне не удается сложить фрагменты воспоминаний в единое целое, и я ловлю себя на мысли, что отчасти похожа на Джона, моего клиента, который часто выпадает из реальности. Такое влияние на человека оказывает травма. Взгляд так и норовит зацепиться за что-то незначительное вроде сорняка, растущего между камнями, гравия под ногами, узора ракушки. Это помогает отвлечься. Но стоит оторвать взгляд от мелочей, как тело снова обмякает, вспомнив о надвигающейся угрозе. И все же я не могу позволить себе слабость в присутствии детей. Благодаря им я сохраняю ясность ума, и они нуждаются во мне не меньше, чем я в них. Меня не отпускает тревога по поводу того, как этот кошмар отразится на их будущей жизни. Надо снять напряжение и развеселить детей.

Купер вприпрыжку бежит по песку, широко раскинув руки, а Кики наклонилась, увидев красивый камешек. Подняв его, взвешивает в руке, потом поворачивается ко мне и улыбается. Камень – хорошее оружие. Как же я себя ненавижу за подобные мысли. Но знаю, что они не случайны, ведь рано или поздно мне все-таки придется придумать, как защитить нас от Чарльза.

Сейчас

На соседнем острове, с которым нас разделяют обширные голубые воды, только что зажглись огни. Интересно, это действительно курорт или частная собственность? Так или иначе, глядя на желтые точки, выстроившиеся в длинную ровную линию, можно не сомневаться, что там царит жизнь. Кажется, остров совсем близко, как будто дразнит меня. Так близко, что мне начинает мерещиться запах жареных креветок и кокосового солнцезащитного крема.

Судя по цвету воды и количеству островков, которые встретились нам по пути, мы где-то в архипелаге Уитсанди или даже ближе к Кэрнсу.

Здешние воды кишмя кишат смертоносными медузами. Коварная штука природа: океан манит своей красотой, но купаться в нем слишком опасно. Хотя, не исключено, все зависит от времени года. Увы, я не помню, когда здесь бывают нашествия ядовитых созданий. Хорошо бы выяснить, но телефона у меня нет, а значит, придется уточнять у Чарльза.

Я веду Кики и Купера по настилу, оглядывая пляж. Над нами склонились пальмы. Повсюду валяются потемневшие пальмовые листья. Доски обветшали и не обновлялись годами. Дорогу не освещают ни фонарики, ни гирлянды, какие обычно встречаешь на курорте.

Когда мы поднимаемся на вершину, пальмы расступаются и нашим взглядам предстают огромная зеленая лужайка и прямоугольный панорамный бассейн. Вот тут я окончательно убеждаюсь, что мы очутились в чьих-то частных владениях. Не видно ни уборщиков, ни официантов, снующих мимо шезлонгов с подносами, уставленными коктейлями. Особняк современный, огромный и вытянутый, с большими панорамными окнами, из которых наверняка открываются чудесные виды на океан. Оформлен дом очень стильно и прекрасно подошел бы молодоженам, решившим провести здесь медовый месяц, или какой-нибудь кинозвезде, приехавшей на отдых со своей свитой.

– Вот это да! – Купер радостно скачет, скидывая резиновые шлепанцы. – Можно нам искупаться, мам?

Его внимание приковано к надувным игрушкам и водопаду, сбегающему по искусственной скале от тропического сада. Но я тяну сына за руку, не давая умчаться вперед.

– Не спеши, – говорю я ему.

– Можно хотя бы ноги окунуть? – Куп смотрит на меня снизу вверх и моргает, ожидая решения. Я киваю.

От дома за бассейном доносятся голоса. Один из них принадлежит Чарльзу, а два других кажутся незнакомыми. Может, приехал Джек? Я представляю, как он стоит здесь, с нами, обнимая и утешая меня, и к глазам тотчас подступают слезы. Увы, его голоса я не слышу. Удается разобрать только отдельные слова. Чуть позже я запишу их и сложу в общую картину, которую пытаюсь набросать уже несколько дней. Рано или поздно Чарльз догадается о моих намерениях. И что тогда? Тогда мы будем готовы. Очевидно, нам понадобится еще одна лодка.

Муж говорит о Матео? Или о Джеке? Когда мужчины нас замечают, Чарльз резко замолкает. Его собеседники – Уоллес и человек, которого я раньше никогда не видела, – поднимают глаза.

– Привет, пап, – машет Чарльзу Кики. – Мы хотим поплавать.

– Я велела им подождать, – поясняю я, чувствуя, что голос утратил прежнюю силу.

– Я не против, – говорит Чарльз. Что это за человек с ним? Может, владелец острова? Я крепко прижимаю Купера к животу, а Кики стоит рядом. – Пусть искупаются.

Детям не надо повторять дважды. Куп мигом стаскивает футболку, а Кики сбрасывает сарафанчик и аккуратно ставит шлепанцы на песок. Мне хочется укутать ее худенькое тельце полотенцем.

Есть что-то зловещее во взгляде Уоллеса, которым он смотрит на нас, на мою дочь, на меня. Да еще этот странный тип с рыжими волосами, зализанными с высокого лба на затылок. На нем гавайская рубашка и старомодные солнцезащитные очки, каких я не видела с восьмидесятых. Глаза от меня скрыты, а я предпочитаю судить о новых знакомых именно по глазам. Но он не снимает очки, не здоровается и молча направляется к другому зданию, стоящему в дальнем конце бассейна. Уоллес следует за ним. Эти двое кажутся мне страшнее телохранителей Матео.

Куп прыгает в бассейн, прижав колени к груди. Брызги разлетаются во все стороны и падают мне на ноги. Кики заходит в воду осторожно, а Купер выныривает и плывет к надувному пончику. Ну прямо картинка с открытки. Счастливая семья в тропическом раю.

Снова представляю Джека, ласково обнимающего меня за плечи. Затем медленно выдыхаю. Я словно часовой на посту, готовый в любую минуту дать отпор неприятелю. Вот только в роли врага выступает мой муж, стоящий у меня за спиной. Мне не хватает духу спросить его, почему мы приехали сюда, сколько здесь пробудем и что он планирует делать дальше. Как будто я вросла в нагревшийся бетон, обжигающий стопы. Покусываю нижнюю губу и жду, что муж со мной заговорит, проинструктирует, скажет хоть что-то. Но слышу лишь шорох его туфель. Не проронив ни слова, Чарльз уходит к остальным мужчинам и вновь оставляет меня одну.

Порядочными этих людей не назовешь. Я таким не доверяю. Руки рыжего покрыты татуировками. Когда мне удается их рассмотреть, я понимаю, что он за человек. И дело вовсе не в самих наколках, а в том, что они изображают. Пистолеты, ножи, капли крови. Голые женщины с чересчур большими грудями и раздвинутыми ногами. Слова вроде «убийство», написанные на латыни.

Я говорю Кики и Купу, что нам пора, укутываю их бледные чистые тела шалью и предлагаю искупаться в море, если там безопасно. Хочу уйти и никогда сюда не возвращаться. Хочу Джека. Хочу домой.

Сейчас

Стоит такая влажность, что трудно дышать. Нога Кики давит мне на бедро, а в лицо уткнулась ладошка Купера. Потная кожа детей неприятно липнет к моей. Жара проникает в каждую клеточку тела. Я понимаю, что мне не заснуть в этой постели, зажатой между детьми, с пульсирующей в висках болью. С собой нет ни обезболивающих, ни пластыря, ни зубной пасты, ни расчески. Ребенок родится меньше чем через четыре месяца, он не станет никого ждать. Но я не могу об этом думать, поскольку к тому времени, как малыш появится на свет, я буду далеко отсюда. Джек нас обязательно найдет. Или мама. Или полиция.

На «Леди Удаче» у нас было все. Теперь у меня есть только дети. В воздухе пахнет дождем. Вот бы он поскорее обрушился на этот остров и смыл все мои тревоги.

Страшно хочется пить. Высвободившись, я отодвигаюсь от моих малюток и с трудом поднимаюсь с матраса. Окно я оставила открытым в надежде на легкий ветерок с океана. Где-то вдали, за курортным островом, тучи прорезает молния. Увы, она слишком далеко, чтобы вызвать гром. Когда же наконец разразится буря?

Я сканирую взглядом территорию в ожидании хоть какого-то намека на движение. Уоллес? Рыжий? Кто за нами следит? Мы с Ариэллой словно поменялись ролями. Каждый мой шаг, каждый звук теперь под контролем. На часах половина одиннадцатого. Значит, я пролежала в кровати около часа. Кики и Купер весь вечер играли на пляже, собирали ракушки, осколки кораллового рифа, старые канаты и камешки с необычными рисунками. Я приготовила им по сэндвичу и добавила немного овощей, чуть не поранив палец, пока нарезала морковь дешевым ножом для масла.

В доме есть только кассетный видеомагнитофон. Лучше, чем ничего. Но новости мне недоступны, а значит, выяснить, что о нас говорят в прессе, я не смогу. В остальном «Барк» довольно уныл и представляет собой старую, засыпанную песком лачугу, в которой, судя по всему, никто не живет уже несколько месяцев, если не лет. На кухне – самые простые принадлежности, всего две тарелки, два стакана и кофейная кружка. Три вилки, два ножа для хлеба и одна ложка. Напротив телевизора стоит старенький, потрепанный диванчик, выцветший от влажности и плесени, а обеденного стола и вовсе нет. Думаю, Кики уже догадалась, что никакой больной подруги не существует. Обстановка определенно на это указывает. Но я упорно стою на своем и продолжаю ей лгать: «Все в порядке, мы еще не добрались, скоро поедем на остров получше». Не хочу, чтобы моя дочь жила в особняке с Чарльзом и его прихвостнями. Пусть лучше остается со мной.

Спустившись на первый этаж, я открываю кран и наполняю стакан водой. Вкус портят ржавчина и соль, но приходится терпеть, ведь иначе не выжить. На яхте было все, чего только можно пожелать. Еда, чистая вода, кофе в пакетиках с разным содержанием сахара. «Нетфликс», настольные игры, теплые кровати с простынями из египетского хлопка. Но теперь, когда нас лишили привычных удобств, я все равно вынуждена притворяться, будто все хорошо, сохранять спокойствие и создавать уют для себя и детей. По крайней мере, пока не придумаю, как сбежать с этого острова, подальше от мужа.

Поэтому ужин я подам вовремя. Потом мы, как обычно, ляжем спать. А с утра дети наденут новое чистое белье, и я помою их единственным куском мыла, который у меня есть. Кики и Куп будут читать книжки, придумывать им концовки и составлять предложения на листке бумаге, который я затребую у Чарльза. Пусть продолжают учиться и остаются в неведении, пока я решаю наши проблемы. Строят замки из песка и шалаши из пальмовых листьев, собирают кокосовую стружку и ракушки в горных водоемах. Плавают в бассейне и нежатся на квинслендском солнышке. А я должна найти выход. Должна – и обязательно найду.

Ребенок в животе поворачивается, желудок сводит, и к горлу снова подступает тошнота. Опять спазм. Как больно! Одной рукой я цепляюсь за кухонную стойку, а другой хватаюсь за живот, сгибаясь пополам. Не верится, что моя жизнь так быстро и бесповоротно изменилась. Но плакать нельзя. Ведь если слезы польются из глаз, их будет уже не остановить. Джек говорит, что всегда нужно сохранять спокойствие. Быть спокойной – значит быть сильной, принимать обдуманные решения, и тогда все наладится. Поэтому я выпрямляюсь и всхлипываю, втягивая слезы.

Страху не удастся взять надо мной верх. Я сама себе хозяйка. Королева собственных мыслей.

Сейчас

Лодка куда-то исчезла. Чарльз уехал?

Кики и Купер резвятся в горном водоеме, собирая ракушки, а я вглядываюсь в океан. Остров напротив сверкает и переливается, освещенный солнечным нимбом. Неужели муж нас бросил? Таков, значит, его план? Какая-то часть меня безумно рада, но другая в панике. Если мы здесь совсем одни, кто обеспечит нас едой? И ребенок… Как я буду рожать?

– Ждите здесь, – говорю я детям и бегу вперед. – Ой! – вскрикиваю, наступив на острый камень, и осматриваю босую ступню. Кровь капает с нее на песок, но, как часто бывает при порезах, боль приходит не сразу. В рану просачивается соль вперемешку с песком. Не следует оставлять края открытыми. Хорошо бы наложить швы. Порез такой глубокий, что кожа свисает лоскутами, и я с трудом подавляю крик.

– Что с тобой, мам? – кричит Кики.

– Все в порядке!

Я быстро смачиваю ступню морской водой, морщась от режущей боли. Потом, приставив ладонь ко лбу, вглядываюсь в синий горизонт. Лодки не видно. Я даже не слышала, как она отчалила. Вырубилась около часа ночи, устроившись на засыпанном песком диванчике. А проснулась с коркой от засохших слез на веках под звуки шагов Кики и Купера, спускающихся ко мне со второго этажа. Завтрак готовила как в тумане, машинально разлив молоко по мискам с пшеничными хлопьями. Меда под рукой не оказалось, поэтому я добавила немного сахара, чтобы дети не капризничали. Усевшись перед теликом, они уплетали завтрак и смотрели мультики, а я, молча уставясь в их круглые затылки, уронила в кофейную кружку несколько тихих слез.

– Пойду поищу папу и проверю температуру воды в бассейне. – Я вытаскиваю ногу из воды и поворачиваюсь лицом к Кики: – Пожалуйста, никуда не уходите.

Дочь кивает, садится на корточки и набирает песок в подол сарафанчика.

Я несусь вперед по настилу, чувствуя, как песок забивается в рану. Но мне плевать. Я больше не замечаю боли, она не имеет значения. Доски нагрелись от влажности и жары. Грудь сдавливает. Знаю, не стоит бегать беременной, тем более с начинающимися схватками, но мне необходимо узнать, где Чарльз, и скорее вернуться к детям.

Ощутив под ногами траву, я подхожу к бассейну и окунаю в него кровоточащую ступню. По воде расходятся красные круги. Я смотрю на них как завороженная. Промыв ранку, ковыляю на веранду. Двери и окна закрыты, но не заперты. Я открываю раздвижную дверь, и в ноздри ударяет запах горелого тоста и кофе. В доме кто-то есть.

– Чарльз? – зову я. В соседней комнате включено радио. До меня доносится заунывная мелодия в стиле кантри. Я ступаю по белоснежной прохладной кафельной плитке, невольно заляпывая ее кровью. Но мне плевать. Где муж? Кухня ухожена и оснащена всем необходимым, с отделкой из дорогого камня, хрома и меди. Из окон и стеклянных дверей открываются удивительно красивые пейзажи. С такой высокой точки весь остров виден как на ладони. Я смотрю на сады и заросшие пальмами склоны. Похоже, остров не очень велик. Обойти его, наверное, можно меньше чем за час. Чуть поодаль виднеется еще один, совсем крошечный, пустой и плоский, как мутное болото, на котором ничего не растет. Я вижу, как волны лижут этот клочок земли, доходя до самой его середины. Плевок, а не остров.

– Какого хрена ты тут делаешь?

Я резко разворачиваюсь. Из комнаты, расположенной сразу за кухней, выходит рыжий. Очков на нем нет. Я смотрю в его красные, налитые кровью глаза. Все ясно: он под кайфом. Тело дрожит и дергается, губы то растягиваются, то сжимаются, нос шумно втягивает воздух. Значит, Чарльз оставил нас с ним. Напрасно я сунулась в мужнину берлогу.

– Простите, я просто искала…

Чарльз говорил, что ты красотка. Да, ножки у тебя ничего. – Он указывает на пятна крови у меня за спиной: – Но ты мне весь пол заляпала.

Я пячусь.

– Я все почищу.

Рыжий внезапно делает три большущих шага в мою сторону и кладет руку мне на живот. Я замираю. Из радиоприемника доносится вялый и протяжный, как у подыхающего кота, голос кантри-певца. Такого я от рыжего совсем не ожидала. Что же делать? Действовать надо быстро. Он под кайфом и крайне опасен. Слова, наколотые у него на руке, кажутся трехмерными, обретают объем.

– Люблю беременных.

Я облизываю верхнюю губу, чувствуя вкус соли, и отступаю на полшага. Рыжий не следует за мной, позволяя создать дистанцию. Опустив руку, смотрит на меня. Нетрудно догадаться по его гаденькой ухмылке, чего он от меня хочет. Голова склонена набок, а под расстегнутой гавайской рубашкой виднеются рыжие волоски на груди. Нож. Здесь должен быть нож. Или какой-то тяжелый предмет, которым я воспользуюсь, если придется защищаться. И тут я вспоминаю о Кики и Купе. Они по-прежнему на пляже. Совсем одни.

Я опускаюсь на колени и дрожащими руками оттираю кровь юбкой. Рыжий наблюдает за мной и тяжело сопит. Четыре пятна. Живот такой большой… Где же Чарльз? В кои-то веки мне его не хватает. Даже после всего, что произошло между нами, муж вряд ли позволил бы этим мразям до меня дотрагиваться, заигрывать, пытаться соблазнить.

Поднимаясь, я стараюсь не смотреть в глаза рыжему, который стоит прямо передо мной. Поворачиваюсь к нему спиной и ковыляю к раздвижной двери, готовая к тому, что в любую минуту он накинется на меня сзади, схватит и потащит обратно.

Сейчас

Прихрамывая, я спускаюсь с настила и подхожу к «Барку». Кики и Купер исчезли. Окидываю взглядом пляж, горные водоемы и пальмы, напрягаю слух. Детей не слышно. А вдруг их забрал Уоллес или очередной подозрительный незнакомец? Страшно даже представить, на что способны эти люди. Особенно после того, как рыжий позволил себе лапать меня. Я по-прежнему ощущаю отпечаток его ладони на животе. Хочу принять душ, чтобы от него отмыться. Даже странно, что он отпустил меня. Наверное, знает, что Чарльз вернется. Ногу прорезает жгучая боль. Надо ее забинтовать и обуться, чтобы рана не загноилась. Но дети… Сперва я должна убедиться, что им ничего не угрожает. Я зову их и семеню по пляжу, стараясь не наступать на больную ступню.

– Кики! Купер! – кричу я.

Из-под навеса доносится голос дочери: «Мы здесь!» Я с облегчением опускаю плечи и замедляю шаг. Слава богу! Каждый день, каждая минута на этом острове полны тревожного ожидания. Стресс и адреналин обязательно скажутся на будущем ребенке. Я в этом уверена. То же случается с беременными, пережившими войны и катастрофы. Ничто не проходит бесследно, ребенок всё чувствует. И это ужасно.

Между тяжелыми грудями струится пот, и я просовываю туда палец, чтобы его вытереть. Даже после всего, что случилось в последнее время, я бы предпочла, чтобы Чарльз был сейчас с нами. Его прихвостни помешаны на наркотиках, одержимы властью и чувством собственного превосходства. Должно же среди них быть хотя бы одно знакомое лицо. Знаю, мужу на меня плевать, но дети, как мне кажется, ему по-прежнему небезразличны.

– Где папа? – спрашивает Кики. Они с Купом сидят лицом к воде, и мне хочется укутать их детским одеялом и увезти подальше отсюда.

– Идите ко мне, – говорю я, раскинув руки, готовая к тому, что сейчас мне в лицо полетит песок, а живот заноет от крепких объятий. Дети мгновенно вскакивают, подбегают и прижимаются ко мне. – Папа уехал на рыбалку, – отвечаю я дочери.

– Почему мы здесь, мам? – спрашивает Кики, глядя на меня снизу вверх. Ее носик усыпан бледными веснушками. Если бы она только знала… Последний видеоролик на ее «ютуб»-канале наверняка стал вирусным. Полиция просматривает его и изучает человека в балаклаве, его фигуру, походку, любые отличительные черты, которые помогут установить личность подозреваемого. Я пытаюсь вспомнить внешность стрелка. Под маской был Чарльз или нет? А если все-таки он, зачем ему убивать Ариэллу?

– Мы едем к моей…

– Я тебе не верю, – тихо и бесстрастно произносит дочь. Купер поочередно смотрит на нас и ждет моего ответа. Я испускаю тихий вздох, надеясь, что дети его не услышали.

– И напрасно. – Я игриво покачиваю детей из стороны в сторону. – Скоро вернется папа, и мы пообедаем. А потом поплещемся в бассейне, да?

Но Кики не улыбается – чего не скажешь о Купере, который легко утешается и радостно подскакивает. Кики теребит мне волосы, потом смотрит прямо в глаза.

– Что-то случилось. Ты нам не говоришь, но я знаю.

Дочь не представляет, что продемонстрировала всему миру. Судя по видеозаписи, Кики даже не поняла, что в тот момент, когда она нагнулась за тиарой, за спиной у нее произошло убийство. Сняв ролик, Кики сразу загрузила его в Сеть. Ролик, изменивший всю нашу жизнь. В нормальной ситуации ее слова меня, конечно, встревожили бы, но сейчас я пропускаю их мимо ушей, увидев, как из «Барка» выходит молодая женщина, неся в руках корзину с грязной одеждой. Это наши вещи, которые я сложила у двери, намереваясь постирать. Я выпускаю Кики и выпрямляюсь.

– Извините, – громко говорю я, направляясь к незнакомке и совершенно забыв о порезе. Морщась от боли, приподнимаю стопу и хромаю. Она поднимает взгляд. Похоже, мое присутствие ничуть ее не смущает. – Это наша одежда. Я собиралась ее постирать…

Женщина, отмахнувшись, отвечает строгим, грубоватым тоном, словно отчитывает меня. Говорит она не по-английски. Показывает на корзину для грязного белья, а потом себе за спину. Хочет сказать, что занимается тут стиркой? Вид у нее, мягко говоря, неопрятный. С костлявых плеч свисает выцветшее платье в горошек, наверняка купленное за бесценок на распродаже. Верхняя губа распухла и покрыта засохшей кровью. Босая, волосы распущены. Кто она? Что с ней случилось? Она вызывает в памяти образы двух стриптизерш, которых я встретила в уборной в клубе Матео. Столь же молода и миниатюрна, весьма привлекательна, но до чего же грустные у нее глаза…

– Эмма. – Я хлопаю себя по груди и протягиваю ей руки. – А вы?

Женщина поджимает губы и качает головой.

– Нет, – отвечает она и идет прочь.

– Подождите! – кричу я, следуя за ней. – Вы говорите по-английски?

– Нет, – отмахивается она, не оборачиваясь.

– Как вас зовут?

Женщина упорно меня игнорирует, а мне хочется схватить ее, как-нибудь привлечь внимание. Я невероятно устала от повернутых спин, постоянной недосказанности. От неискренности, от того, что рядом нет Джека и теплой, уютной постели. Заметив, что фигурой незнакомка очень похожа на Ариэллу, я неожиданно осознаю, что истосковалась по женской компании. Все это время меня окружают одни мужчины и дети. Но сейчас мне нужна только эта женщина.

– Вы ведь меня понимаете, – сдавленно говорю я, закипая от гнева, и тяжело ступаю вслед за незнакомкой по дорожке, не замечая ни боли в ступне, ни жары. – Меня зовут Эмма. А вас? Как называется тот маленький остров? У вас есть телефон?

Женщина резко разворачивается и в последний раз произносит окончательное и бесповоротное «нет». Ее голос прорезает воздух, эхом отскакивая от пальм. Она продолжает идти вперед, прижимая к бедру корзину. Как только она скроется из виду, мы с детьми отправимся за ней. Ведь сейчас она – наша единственная надежда на спасение.

Сейчас

Доковыляв до навеса, я зову Кики и Купера и велю им следовать за мной. Нельзя оставлять детей одних – как минимум пока не вернется Чарльз. Если, конечно, он вообще уехал. Во рту покраснела и набухла язвочка: никак не заставлю себя перестать прикусывать щеку и водить по ней языком. Неужели муж нас бросил? Я на мгновение замираю, уперев руки в бедра, и вглядываюсь в бушующие волны. Лодки на горизонте не видно, только остров. Если закрыть глаза и напрячь слух, услышу ли я музыку и голоса, принесенные ветром? Опускаю веки, прислушиваюсь. Если получится, надеюсь, остров перестанет казаться мне таким далеким. Тщетно. Слышно только, как вода мягко гладит песок, Кики напевает себе под нос, а Купер волочит палку по берегу. Я открываю глаза, раздосадованная поражением, и прикусываю язык.

– Куда мы идем? – Купер рисует палкой крестик на мокром песке.

– Тише. Не шумите. Мы идем за той женщиной.

– Зачем? – подбоченившись, спрашивает Кики. Судя по выражению ее лица, она прекрасно понимает, что я все время им лгу, и ей до смерти это надоело.

– Кики, обязательно задавать вопросы каждый раз, когда я о чем-то прошу? Просто слушайся маму, хорошо?

Она закатывает глаза и следует за мной, скрестив руки на груди. Нарочно идет медленно, еле волоча ноги. Купер бросает палку и бежит рядом, сжав мою руку своей маленькой теплой ладошкой. Мы поворачиваем за угол, он нагибается, поднимает с земли кокос и швыряет его в пальму. Тот с глухим стуком отскакивает от ствола и падает.

– Я же велела не шуметь.

Сын пожимает плечами и послушно семенит за мной.

Нам еще не доводилось ходить по этой тропинке. Такие можно найти где угодно, в любом романтическом уголке Барьерного рифа. Я представляю, как мы с Джеком, отужинав в роскошном ресторане, неспешно идем по дорожке, держась за руки, в нашу уютную квартиру-студию с видом на пляж.

Встряхиваю головой: не время мечтать. Этот кошмар реален, и я должна встретиться с ним лицом к лицу, а не предаваться грезам.

Мы взбираемся на небольшой склон, и тропа обрывается, сменяясь песком и маленькими колючими кустарниками. Следы, оставленные незнакомкой, совсем небольшие, как у юной девушки. Что она здесь делает? Почему так плохо одета и не ухаживает за волосами? И самое главное: разбитая губа. Она беспокоит меня больше всего. Я боюсь, что стою на пороге открытия, которое пока не готова совершить. Тело сопротивляется, тянет меня назад. Когда тропинка заканчивается и путь преграждают папоротники и другие тропические растения, я велю Кики и Купу ждать меня здесь.

– Сядьте там и никуда не уходите, – говорю я, показывая на небольшой булыжник.

Кики неохотно подчиняется, выпятив губу, а Куп запрыгивает к ней на коленки. Дочь в кои-то веки не возражает, и я целую ее в макушку.

– Я скоро.

Конечно, у Кики есть все основания сердиться на меня. Но однажды, когда мы вернемся домой и жизнь снова войдет в привычное русло, она поймет: я лгала лишь для того, чтобы ее защитить.

Пробравшись через папоротники, я иду на цыпочках, стараясь не задевать колючие кустарники и определяя по согнутым веткам, куда направилась незнакомка. Деревья расступаются, и взгляду открывается небольшое строение с обитыми жестью стенами, возле которого стоят несколько больших газовых баллонов. Чуть поодаль виднеется сельхозтехника: тачки, газонокосилки и тележка, которые хранятся подальше от главного особняка. Женщина спускается по склону, плотно прижав к себе корзину с нашей одеждой. Потом останавливается и кого-то зовет. Я осторожно раздвигаю ветки, так чтобы листва скрывала меня ниже шеи. В поле зрения появляется еще одна молодая женщина в мешковатых мужских шортах и оранжевом верхе от бикини, с большой грудью и татуировкой в виде крыльев, распластавшихся по спине, точно у феи. Яркая и безвкусная, картинка мгновенно вызывает ассоциации с наколками на руках рыжего. За ней ковыляет ребенок в одном подгузнике, посасывая заколку для волос. Неожиданно из здания с жестяными стенами выходит еще одна женщина, неся в руках сложенные белые простыни. Она явно старше обеих и одета в чопорное серое платье с белым фартуком, как старомодная служанка. Я слышу, как она раздраженно кричит на молодых помощниц.

Похоже, эти трое занимаются стиркой и другой черной работой. Но только ли этим? Перед глазами вновь возникает клуб Матео. Говорят ли они по-английски? Я перевожу взгляд на полуголого малыша. Сколько они здесь прожили? Вопросы вереницей крутятся в голове, и я невольно вспоминаю матрас в спальне «Барка» и пятна крови, о которых отчаянно пыталась забыть, разбитую губу незнакомки, стриптизерш Матео…

Тут возникает перепалка, сути которой я не понимаю. Старшая грубо бьет по лицу женщину, держащую корзину с нашей одеждой, и та выпадает у нее из рук. Вещи вываливаются на землю, я прикрываю ладонью рот и едва сдерживаю всхлип. В голове наконец начинает складываться картинка. От увиденного мне еще страшнее, чем когда мы только сошли на берег.

Сейчас

Меня опять вот-вот вырвет, чему виной не только утренняя тошнота, усилившаяся после первого триместра. Все дело в этом проклятом острове, его обитателях, окровавленном матрасе, в том, что здесь происходит.

Но хуже всего, что последние десять лет я была слепа. Гадаю, давно ли Чарльз знает этих людей. Впрочем, какой бы срок он ни назвал – год или три, – легче мне все равно не станет. Ясно одно: мой муж причастен к чему-то очень зловещему. Я цепляюсь за пальму и склоняю голову в очередном приступе дурноты.

– Возвращайтесь в дом, – говорю я детям, закрывая глаза. – Встретимся там.

Они послушно убегают. С меня хватит. Я больше не могу сдерживаться. Трижды сглатываю и глубоко выдыхаю через нос, чувствуя, как пшеничные хлопья, которыми я сегодня завтракала, поднимаются к горлу. Сотрясаясь в конвульсиях, сгибаюсь пополам и позволяю телу взять над собой верх. Слышны лишь тихий плеск волн и далекий гул лодки. Лодки?

Я моргаю, стряхивая слезы, и здоровой ногой присыпаю песком рвотную массу. Вытерев рот, вглядываюсь в океан. Лодок не видно, но, возможно, Чарльз уже пришвартовался. Тошнота мгновенно отступает, я выхожу на тропинку и ковыляю обратно. Пожалуйста, пусть это будет он. Никогда я так не жаждала видеть того, кого всей душой презираю.

Я снова ступаю на песок, выйдя из тени пальм. Мне в глаза бьет ослепительный солнечный свет, и я приставляю ладонь ко лбу. Под навесом стоит небольшая белая лодка. Значит, муж все-таки вернулся. Я слышу его голос: Чарльз разговаривает с кем-то из мужчин. Слышу смех мужа, который не спутала бы ни с одним другим.

Кики и Купер балансируют на краю навеса, а Чарльз катит по дощатому настилу огромный чемодан. Похоже, у нас очередной гость. Заметив меня, муж останавливается.

– Я думала, ты нас бросил, – говорю я, не в силах унять дрожь в подбородке, который трясется, как у плачущего ребенка. Видимо, Чарльза это раздражает, поскольку он опускает глаза и, не проронив ни слова, продолжает катить чемодан. Эмоции, которые я больше не сдерживаю, больно по нему бьют, и часть меня безумно этому рада. Посмотри, что ты со мной делаешь. Посмотри, сколько боли причинил мне. И как, скажи на милость, ты намерен все это исправить?

Покусывая верхнюю губу, я смотрю на Чарльза в ожидании ответа. Но он, поравнявшись со мной, молча проходит мимо, обдавая удушающим запахом пота. Я перевожу взгляд на навес. Кто к нам приехал? Очередной преступник?

Из лодки показывается мужская нога. Эти туфли и икры я узнаю из тысячи. Волоски, которые лизала и целовала; ступни, которые массировала. Боже, он здесь. Я подавляю всхлип. Джек. Джек здесь. Я хочу броситься к нему и спросить, где он пропадал все это время. Но тотчас одергиваю себя, вспомнив, что надо соблюдать осторожность. Когда рядом с нами Чарльз, Джек – его деловой партнер, и только. Нельзя давать волю чувствам. Но мне до сих пор не верится. Неужели это и правда он?

Какая-то часть меня надеется, что мы спасены, но правда в том, что в присутствии Чарльза мы с Джеком не можем ни толком поговорить, ни дотронуться друг до друга. Я хочу только одного: рухнуть в объятия любимого и вновь оказаться во власти его сильных рук. Где же он был? Без него мне ни за что не преодолеть страх. Я смотрю на Джека и не могу сдвинуться с места, будто вросла в песок, обливаясь потом и сгорая от желания.

Джек выходит из лодки, треплет Куперу волосы и переводит взгляд на меня. А я не в силах разгадать выражение его лица и унять слезы. Он приехал, чтобы нас спасти. Ведь так? Я прикрываю рот кулаком, тихо всхлипываю и улыбаюсь, надеясь, что муж ничего не заметит. Джек улыбается в ответ. Раздается голос Чарльза: «Идем!», и меня охватывает страшное смятение.

Глаза Джека прикованы ко мне, но я не могу прочесть его мысли. Мы или Чарльз? Блики от волн извилистыми змеями отражаются у него на лице. Ну же, подойди поближе, чтобы я могла вдохнуть твой запах. Мы или Чарльз? Я хочу его коснуться. Отвесить пощечину. Ради кого ты здесь? Кто тебе дороже, мы или Чарльз? А вдруг Джеку тоже угрожает опасность? Неужели и он замешан в этой истории?

Нет. Джек приехал не к нам. Он здесь ради Чарльза. Моего похитителя, человека, от которого мы оба планировали сбежать, чтобы начать новую жизнь. «Ты не забыл, что ненавидишь его? – хочу спросить я. – Ты ведь знаешь, что он натворил, и все равно к нему приехал».

Разве можно одинаково поддерживать и мужа, и жену? Или мать и отца, брата и сестру. Если один из твоих близких разочаровал другого, на чью сторону ты встанешь? На чьей стороне Джек, нашей или Чарльза? Неизвестно, можно ли теперь доверять любимому, и это разбивает мне сердце. Я вспоминаю, как он качал меня на руках и укладывал в постель, словно ребенка, кончиками пальцев рисовал круги у меня на животе, наливал в пупок воды в душе, но все эти образы рассыпаются в прах, словно иллюзия волшебства.

Вслед за Джеком из-под навеса выбегают Кики и Купер. Похоже, дети ему очень рады. Куп спрашивает, не хочет ли он прокатить их на лодке или сводить на рыбалку. Джек отвечает: «Конечно» – и направляется ко мне с портфелем в руке. Кики делает колесо на песке. Радость ее настолько чиста и невинна, что сердце тает. Дети и не подозревают, как тут опасно. Мы все на нервах, а они этого даже не чувствуют.

Я поворачиваю голову и бросаю взгляд через плечо на Чарльза. Он ждет Джека, стоя у настила с чемоданом. Лицо напряжено, руки сжаты в кулаки, словно он готовится к схватке. Вот только с кем – со мной, Джеком или Матео?

Джек проходит мимо, что-то шепнув на ходу. Однако я не уверена, что правильно его услышала.

Что он сказал? «Подожду», «присмотрю» или «помогу»?

Я хочу притянуть Джека к себе и переспросить, но с ним уже разговаривает Чарльз, и мне остается лишь провожать любимого взглядом. Я смотрю на его взмокшую от пота спину и, уловив легкий аромат терпкого дезодоранта, исходящий от тела, представляю, как мы, приняв душ, стоим в нашем номере в отеле.

Почему он не хочет меня коснуться, взять за руку, заключить в объятия? Надеюсь, я ошибаюсь и Джек жаждет этого не меньше меня. Просто притворяется, разыгрывает спектакль перед Чарльзом, а на самом деле приехал нас спасти. Но сейчас Джек, не оборачиваясь, следует за моим мужем по настилу с дипломатом, постукивающим по ноге. Всего один взгляд – и я поняла бы, что он посылает мне тайный сигнал, шифр, эмоцию, которую можно прочесть. Но нет.

– Джек, посмотри! – кричит Купер, догоняет Джека и протягивает ему гигантскую ракушку. – Как ты думаешь, в ней живет краб?

Остановившись, Джек садится на корточки и крутит ракушку в руках.

– Не знаю, дружок. Дай-ка взгляну.

Чарльз стоит у него за спиной. Джек пользуется моментом, чтобы наконец бросить на меня взгляд из-под нахмуренных бровей. Я делаю вид, что ничего не замечаю, и пинаю песок.

– Похоже, кто-то и впрямь жил здесь раньше, но потом переехал.

– Пап, мама поранила ногу, – говорит Кики и делает очередное колесо, оставляя следы рук и ног на мокром песке. В них заливается вода, и они тотчас исчезают, будто и не было. – Нужен пластырь.

– Я принесу, – кивает Чарльз. – Идем, Джек.

Джек, поднявшись, отряхивает руки о шорты. Кто, как не он, должен омыть мне ступню и тщательно ее забинтовать?

– Мне и правда нужен антисептик, – говорю я Чарльзу.

Муж кивает, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи, и продолжает идти по настилу. Джек задерживает на мне взгляд. Затем кивает. Вот он, долгожданный знак, что любимый хочет вытащить нас из этой передряги.

Сейчас

Мы обедаем на изогнутом стволе поваленной пальмы. Мимо марширует стройная колонна муравьев с крошечными яйцами на спинках, а над головами у нас, точно связка воздушных шаров на вечеринке, болтается гроздь из четырех недозрелых кокосов. Я тяжело переношу влажность, поэтому никогда не любила Квинсленд. Но листва, океан, острова и белый скрипучий песок делают это место совершенно непохожим на Сидней. Здесь действительно красиво. Не знаю, почему я заметила это именно сейчас. То ли благодаря присутствию Джека, которое подарило мне недолгую передышку, то ли я наконец улучила минутку полюбоваться местными пейзажами. Если бы мне, а не Чарльзу приспичило от кого-то скрыться, более подходящего места я бы точно не нашла. Купер случайно роняет сэндвич на песок, и я вздыхаю. Придется сделать ему новый. Сын явно расстроен – того и гляди заплачет. Вот бы и мне выплакаться вместе с ним. Как же я устала от постоянного волнения… Да еще в ноге настойчиво пульсирует боль.

– Не переживай, Куп. – Я ласково похлопываю сына по коленке. – Скоро пойдем купаться.

– Можешь сделать мне еще один?

Я проглатываю большой кусок хлеба, не прожевав его как следует, и он застревает у меня в горле.

– Позволь мне сначала доесть свой.

Пока я дожевываю сэндвич, Купер бросает ракушки в горный пруд. Они со всплеском падают в воду. Сынишка воображает, что играет в «Майнкрафт», а Кики тем временем уплетает сэндвич, сидя рядом со мной. Я прячу ее ножки от солнца, набросив на них полотенце. Стоит адская жара. От влажности не продохнуть. Хочется броситься в океан да там и остаться. Надо спросить у кого-нибудь насчет медуз.

– Хорошо, что Джек приехал, – бубнит Кики с набитым ртом. – Я уже начала волноваться.

Легкий морской ветерок треплет ее темно-русую челку.

– По какому поводу?

– Я не знаю, где мы. Местные ведут себя странно. Ты потеряла смартфон, а мой разбился. Ни мессенджеров, ни интернета. Но теперь, раз приехал Джек, мне все понятно.

Понятно? Что ей понятно? Похоже, дочь решила, будто во всем разобралась. Может, и мне стать наивной десятилетней девчушкой, поверившей, что знает все на свете?

– Что тебе понятно? – улыбаюсь я.

Кики смахивает челку с глаз.

Что мы здесь ненадолго. И скоро поедем к твоей подруге.

Я целую дочь в лоб.

– Мне тоже тут не по себе.

Кажется, Кики рада, что я разделяю ее мнение.

– Пляжный дом такой жуткий! – вздыхает она.

– И не говори.

– А еще там совсем нет игрушек.

Понимаю, – говорю я. – Но иногда даже интересно поискать другие занятия, правда?

Кики согласно кивает и показывает в сторону пляжа:

– А вот и Джек.

Я перестаю есть и кладу сэндвич на колени. Джек направляется к нам с бинтом и антисептической мазью. За ним идет женщина с татуировкой на спине, неся в руке ведро, от которого поднимается пар. Подойдя ближе, Джек треплет волосы Купа, наклоняется к пруду и что-то говорит о кораллах, а его спутница, не останавливаясь, движется ко мне.

– Сейчас они очистят мне рану на ноге, – объясняю я дочери и перекладываю сэндвич ей на тарелку.

Потом поднимаюсь и ковыляю к «Барку» в надежде, что мы с Джеком сможем остаться наедине. Нам надо поговорить. Но женщина кричит: «Нет, нет, нет!» – и приказывает мне вернуться на дерево. Как шпионка, посланная следить за мной и Джеком.

И тут меня осеняет. А вдруг Чарльз все-таки знает о нашем романе? Вдруг Матео ему рассказал? Может, именно поэтому муж меня избегает?

Я покорно возвращаюсь на дерево, и женщина приподнимает мне ногу. Кики тихонько хихикает. По ступне струится, смывая белый песок, теплая вода, свежая и слегка ароматизированная. Джек выпрямляется и подходит к нам, уставившись на меня.

– Как тебя угораздило? – спрашивает он.

– Наступила на острый камень.

Он цокает языком и нагибается, чтобы осмотреть рану, но не дотрагивается до ступни. Нос его усыпан бледными веснушками, а лицо какое-то серое и осунувшееся, словно он напряжен. Совсем непохоже на него.

– Джек, куда мы едем дальше? – спрашивает Кики, прикончив сэндвич. – Где находится следующий остров?

Он улыбается и щекочет ей пятку.

– Это сюрприз, Кики.

– Домой? – спрашиваю я.

Женщина поднимает взгляд на Джека. А тот молчит. Но почему? Неужели так сложно со мной поговорить? Где-то над нами с криком проносится чайка, высматривая хлебные крошки. Выходит, Джек все-таки приехал к Чарльзу. Я моргаю, смахивая слезы, не в силах на него смотреть.

– Сейчас вытру и забинтую, – говорит Джек.

Я вырываю полотенце у него из рук.

– Не утруждайся. – Стиснув зубы, насухо вытираю ногу и осматриваю рану. Кики не сводит с меня глаз.

– Позволь мне хотя бы помазать…

– Кики, будь добра, сделай Купу сэндвич.

– Но, мам…

– Давай быстрее.

Дочь вздыхает, случайно роняет свою тарелку, и та падает на песок. Джек нагибается, чтобы ее поднять, а я забираю у него мазь и бинт.

– Спасибо, – говорю я женщине. Но та стоит на месте, держа в руке ведро, и пристально наблюдает за нами своими черными и зоркими, как у орлицы, глазами. Кажется, в тот день, когда я подглядывала за работницами, ребенок был именно с ней. Я возвращаю ей полотенце и украдкой кошусь на Джека. Солнечные лучи окружают его голову сияющим нимбом.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает он с улыбкой. – Потерпи. Скоро Чарльз все уладит. Хорошо?

– Где ты был, Джек? Мне тебя не хватало…

Он похлопывает женщину по руке и отворачивается.

– Нам пора.

– Что? – шиплю я и уже собираюсь встать, но, вспомнив о больной ступне, не двигаюсь с места. Проигнорировав мой вопрос, Джек спокойно удаляется. А я едва сдерживаю крик. Когда ведро в руке женщины раскачивается из стороны в сторону, кажется, будто наколотые у нее на спине крылья порхают. Джек тяжелой поступью идет впереди. Я знаю, что больше ничего не смогу сделать. Не хочу, чтобы Купер увидел, как я плачу, поэтому отворачиваюсь, смотрю на волны и вспоминаю то время, когда я была маленькой, а нянька водила меня на пляж.

Она всегда была ко мне очень добра. Угощала неаполитанским мороженым[14], играла со мной в мяч, катала на маленькой доске для серфинга. Но все ее попытки развлечь меня рассыпались в прах, стоило мне взглянуть на счастливых детей, резвящихся в воде с родителями. Как няня ни старалась, мать она заменить не могла: обычная молодая студентка, решившая подзаработать во время каникул. А родные мама и папа постоянно меня бросали. Впрочем, как и большинство моих друзей и знакомых.

Джек был моим спасением, но теперь тоже бросил меня, и почему-то я заранее боялась, что так и случится.

Сейчас

Закат окрашивает океан в абрикосово-персиковые тона. Остров окутан золотистой дымкой заходящего солнца, создающей иллюзию рая. Сегодня мы не гуляли. Никто не приближался к «Барку» с тех пор, как мне промыли и забинтовали ступню. Занята я тем, что пытаюсь скрасить досуг детям, а тем временем Чарльз, Джек, Уоллес и рыжий засели в особняке. Нюхают наркоту, пьют и трахают женщин – или чем они там занимаются, пока мы с детьми торчим в «Барке». Интересно, как дела у Джека? Неужели ему тоже приходится участвовать в этой вакханалии? Я с отвращением представляю, как женщины тащат его в спальню, щупают с головы до пят, целуют, лижут, стонут. Боже. Я этого не вынесу.

Хорошо бы выяснить, чем он занят. Подожду, пока не стемнеет, затем подкрадусь к особняку, спрячусь в пальмовой рощице и немного понаблюдаю. Конечно, можно было бы предложить детям искупаться в бассейне, попросив Кики между делом последить за особняком, но я не готова доверить дочь этим людям и не хочу, чтобы Кики с Купом стали невольными свидетелями чего-то непристойного.

Придумывать им занятия – та еще задачка, особенно сейчас, когда меня постоянно отвлекают мысли о горничных, которых я видела в тот день за холмом, о неожиданном приезде Джека и его странном поведении. Мы с детьми построили несколько замков из песка и целую крепость, которая растянулась на пять метров пляжа. Потом соорудили шалаш из пальмовых ветвей и собрали все опавшие кокосы, сложив их пирамидой. Завтра поиграем в боулинг, научимся плести циновки из пальмовых листьев или зароем ноги Кики в песок.

Постоянно ломая голову над тем, чем занять детей, я невольно вспоминаю фильмы о семьях, волею случая оказавшихся на необитаемом острове. Я благодарна за грязный туалет, убогий душ с заплесневелым водостоком и мерзкой горячей водой. Благодарна за припасы в холодильнике, которые, надеюсь, пополнят, когда продукты закончатся или испортятся. Если, конечно, мы задержимся здесь дольше чем на несколько дней. Неопределенность – страшная штука. Вопросы, на которые нет ответов. Когда уже кто-нибудь объяснит мне, что происходит? В такие минуты на душе становится так горько, что хочется реветь навзрыд. В детстве на нас давят границы, правила, традиции. А повзрослев, мы снова попадаем в замкнутый круг. Завтрак, дорога на работу, обед, перекус, пробежка, занятие йогой, ужин, ванна, «Нетфликс», книжка перед сном. Мы знаем, что будет дальше, и знаем, чего ожидать. Когда у меня все это отняли, мое душевное состояние и сама сущность подверглись настоящей проверке на прочность. В мыслях царит хаос, сердце охвачено тревогой, как будто кокос, который мы подобрали с тропинки, застрял в груди и не дает вздохнуть.

Я выхожу из «Барка», сделав нам по сэндвичу с ломтиками моркови и огурца, и приглашаю детей посидеть перед нашим шалашом из пальмовых листьев. Утешить того, чей разум помутился, могут лишь тишина и покой. Надо почаще напоминать себе об этом и следовать принципам, которым я учу других. Тогда у меня все получится и я обязательно придумаю, как вытащить нас из этого кошмара.

– Давайте разведем костер, – предлагаю я детям, чтобы как-то развлечь их и саму себя.

– Из чего? – спрашивает Кики, поставив тарелку на песок, который еще хранит в себе тепло полуденного солнца.

– Собери немного хвороста, а ты, Куп, добудь нам камней. Остальное я сделаю сама.

Дети отправляются на поиски веток, сухой травы и опавших пальмовых листьев, а я тем временем ищу на кухне спички. Их здесь нет, но есть газовая плита. Интересно, работает или нет? Я поворачиваю вентиль и давлю на кнопку автоподжига. Увидев, как из конфорки вырывается синее пламя, удовлетворенно улыбаюсь. Придется изобрести способ перенести пламя к очагу – например, взять рулон туалетной бумаги или небольшую палку, – но костер у нас обязательно будет. С ним нам сразу станет веселее.

Сложив маленький круг из камней, Кики и Купер сваливают в середину палки и ветки. Я аккуратно выстраиваю из них подобие вигвама и прошу детей подождать, пока я добуду огонь.

Затем плотно скручиваю туалетную бумагу, делая из нее факел, поджигаю концы, быстро выбегаю на улицу и бросаю горящий жгут в сухую смесь. Получилось! Трава шипит и змеится, охваченная оранжевыми языками пламени. Пальмовые листья быстро заходятся огнем, извиваясь, как живые. Кики и Купер улыбаются до ушей, и я тоже сияю, уперев руки в бедра. Мы рассаживаемся с тарелками и сэндвичами вокруг нашего маленького костра и смотрим на мерцающее пламя. Я знала, что огонь поднимет нам настроение, такова удивительная сила природы. Костер прекрасно вписывается в окружающую обстановку, ну а мне остается лишь притворяться. Так же, как это делает закат, как делает вода, сейчас такая спокойная, что сливается с небом. Я притворяюсь, будто мы в раю, и на мгновение узел в груди ослабевает.

Но с наступлением ночи, как только дети заснут, я отправлюсь на разведку к главному дому.

Сейчас

Грубые песчинки больно колют ноги каждый раз, когда я переворачиваюсь с боку на бок. Кики и Купер натащили в дом песка, но что тут поделаешь, мы ведь на острове. Как ни старайся, песок все равно набьется в волосы, под ногти и в уши.

Занавески покачиваются на ветру, а за окном что-то тихо шепчет ясное черное небо. Уже поздно, но я никак не могу заснуть. И когда мне снова удастся как следует выспаться? Кажется, будто от дома нас отделяют миллионы лет. Представляю, какой переполох царит в Сиднее. Трейси, наверное, сама не своя, но пытается ли она что-то предпринять? Обратилась ли в полицию? А мама с папой – мучаются ли они бессонными ночами, не смыкая глаз от волнения? Интересно, о чем они сейчас думают, что представляют себе, какие догадки строят. Нападки журналистов кажутся вполне обоснованными. Наша семья действительно в бегах. Соседку действительно застрелили. Мой муж отвечал за охрану их дома, я была подругой Ариэллы. Домработнице велели молчать. А Чарльз засветился на видеозаписи с пистолетом в руке, и я не сомневаюсь, что он и есть убийца. Скоро ли нас найдут и арестуют на глазах у Кики и Купера?

Но я не могу позволить себе лежать и ничего не делать. Мне нужны ответы. Вот бы Джек сейчас оказался рядом, обнял меня и заверил, что все будет хорошо. Музыка. Ритм, повторяющий биение моего сердца. Это они. Видимо, пьяны или под кайфом.

Осторожно, стараясь не разбудить Кики и Купера, я перекатываюсь на постели и сую ноги в кроссовки. Поврежденная ступня саднит и по-прежнему очень чувствительна, но это наименьшая из моих проблем. Неслышно спустившись по ступенькам, останавливаюсь у подножия лестницы, замираю и вслушиваюсь. Если снаружи притаился Уоллес, незаметно покинуть «Барк» не удастся. Но до меня доносится лишь отдаленный грохот музыки. Скорее всего, бородач все-таки в особняке вместе с остальными мужчинами. Представляю, как им там весело. Отдыхают на всю катушку, одурманенные наркотой, властью и опасностью.

Медленно открыв дверь, я смотрю на пляж, залитый серебристым лунным светом. Под серым покровом ночи он кажется более мрачным и мистическим. Снаружи никого, никто за нами не следит. Притворив за собой дверь, я на цыпочках иду вокруг дома, чтобы проверить, не поджидают ли меня там Уоллес или пожилая горничная. Ни души. Мы одни. Страшно оставлять детей без присмотра, но действовать надо быстро. Должна же я выяснить, что здесь творится, кто эти люди и чем они промышляют на богом забытом островке. Я торопливо ковыляю по настилу, закусываю губу при каждом шаге, причиняющем мне боль, беспокоюсь, не слишком ли громко я дышу, и повторяю себе снова и снова, что шуметь нельзя. Чем ближе к вершине холма, тем громче становится музыка. Бум, бум, бум. Мужчинам меня не услышать, даже если я закричу. Сойдя на песок, прячусь за пальму и смотрю в ярко освещенные окна особняка. Он такой белый, такой чистый, не то что наша хибара. Тьма скрывает меня от глаз обитателей дома. А вот им от меня не спрятаться. Пригнувшись и сжав губы, я пытаюсь отвести взгляд, но не могу оторваться от окон и трясу головой.

Я вижу, как пожилая горничная с сигаретой в зубах приказывает двум молодым помощницам станцевать для мужчин. Раздевшись, те исполняют эротический танец, залезают на колени к Чарльзу, трутся грудями о его лицо, а он курит и покачивает головой в такт музыке. В одной руке у него пиво, в другой – сигарета. Пока Чарльз наслаждается вниманием танцовщиц, Уоллес грубо хватает и притягивает к себе женщину с татуировкой на спине. С танцовщицами обращаются как с куклами: тянут в разные стороны, шлепают, крутят и вертят, как дети, повздорившие из-за игрушки. А я даже не замечаю, что плачу, пока на губах не появляется солоноватый привкус.

Джек стоит в дальнем конце комнаты и пьет пиво с таким мрачным и суровым лицом, что я едва его узнаю. Трудно понять, что у него на уме. То ли он испытывает отвращение, то ли, как и остальные, накачался наркотиками. Так или иначе, он все-таки здесь. И приехал ради Чарльза. Я отворачиваюсь, не в силах на него смотреть. И вновь спрашиваю себя, кто эти женщины и что привело их на остров. Может, иностранки, которых вывезли из родной страны? А вдруг их удерживают здесь насильно?

Сейчас

Я снова в постели. Лицо горит, мне худо и тревожно, сна ни в одном глазу. И тут ступени скрипят под тяжестью чьих-то шагов. Кто-то сюда идет. Я привстаю, нечаянно задев Купера, и задерживаю дыхание. В голове вихрем проносятся мысли: если сейчас в эту дверь войдет рыжий, я закричу и ударю его камнем, который припрятала под кроватью. Здоровенным белым булыжником с таким острым краем, что больно даже держать в руке. Вмажу рыжему по лбу как следует, рассекая кожу. Это его не убьет, но даст мне время растолкать детей и сбежать. Но куда? К Джеку? К Чарльзу?

Я уже собираюсь сунуть руку под кровать, но в этот момент в спальню заходит Джек. Я ахаю, а он предупреждающе поднимает указательный палец:

– Не бойся. Я один.

Ох, как же ты меня напугал! – бормочу я и съеживаюсь в позе эмбриона, сотрясаясь от рыданий. Дети сонно отстраняются. Джек подходит к нашей постели, садится на корточки рядом со мной, гладит мне лицо и обеспокоенно качает головой.

– Иди ко мне, – шепчет он, и мы целуемся, забыв обо всем. Ведь сейчас Джек со мной, как я и хотела. Да, он приехал по зову Чарльза, но это уже неважно. Лишь бы был рядом. У меня по щекам текут горячие слезы, заливаясь нам обоим в рот.

Отстранившись, я осторожно перекатываюсь на постели, и Джек берет меня за руку, помогая встать. Я так крепко его обнимаю, что грудь отзывается болью. Потом я опять начинаю плакать, уткнувшись в его рубашку, пока Джек не предлагает спуститься на первый этаж.

– Детей разбудим, – шепчет он.

Мы спускаемся по лестнице, держась за руки, а в гостиной я замечаю, что Джек заранее задернул занавески.

– У меня мало времени, – шепчет он, целуя меня в щеку, нос и губы. – Боже, как же я за тебя волновался.

– Что происходит? – спрашиваю я сквозь слезы. – Ты тоже к этому причастен, да? Пожалуйста, скажи мне, что это не так.

– Нет. Конечно, я вообще ни при чем! – Он вытирает мне слезы большим пальцем и снова прижимает к себе. – У меня всё забрали: мобильный, кошелек, вообще всё. Таков был уговор. Я приезжаю к Чарльзу, но в обстановке полной секретности. Яхта, которая доставила меня сюда, уплыла, и теперь я не знаю, как отсюда выбраться и кто эти люди. Но я обязательно выясню. Надо просто улучить минутку и поговорить с Чарльзом с глазу на глаз.

Я надеялась, что любимый пришел ко мне с ответами. Кто, если не он, все мне объяснит, расскажет, какой у нас план, просчитает любые возможные риски? Но оказалось, что он сам ничего не знает. Ему известно не больше, чем мне. Я растерянно смотрю на него и хмурюсь, не понимая, что и думать.

Вас разыскивает полиция, – продолжает Джек. – Чарльз так спешно ретировался, что сразу навлек на себя подозрения. В то утро никто не видел его на работе, и поговаривают, что у него был роман с Ариэллой.

– Вряд ли, – говорю я, – но не исключено, что он мог ее убить. Правда, не знаю, какой у него мотив. Я ведь видела ролик. Стрелок был очень похож на Чарльза. – Я внимательно смотрю на Джека. – А ты зачем сюда приехал?

– Сначала мне написала ты, а потом позвонил Чарльз и тоже попросил о помощи.

Так это правда? – спрашиваю я и отступаю на полшага, пытаясь прочесть его взгляд. – Он действительно убил Ариэллу?

Джек пожимает плечами и шепчет:

– Не знаю. Похоже, я очень многого не знаю о нем.

– Ариэлла хотела встретиться со мной за несколько часов до того, как ее убили, – говорю я быстро и сбивчиво; слова буквально сталкиваются друг с другом. – В то утро я получила записку, в которой соседка сообщила, что хочет со мной поговорить, что все знает и что моя подруга Трейси о чем-то ей рассказала. На прошлой неделе мы ходили в стрип-клуб Матео.

– Я ведь просил тебя не вмешиваться…

– Вот я и не стала тебе говорить: знала, что ты рассердишься. В общем, там мы встретили Матео. И он что-то сделал с Трейси. Я понятия не имею, что с ней случилось, но через пару дней она о чем-то рассказала Ариэлле, хотя непонятно, как им вообще удалось связаться. Но все-таки удалось, а потом Ариэллу застрелили. – Я встряхиваю головой. – Все это как-то взаимосвязано, я уверена.

Джек вопросительно смотрит на меня, как будто пытается понять, о чем идет речь. Затем говорит:

– Согласен.

– Но если Чарльз убил Ариэллу, то зачем? – недоумеваю я. – И с какой стати Матео его подставлять?

– Матео преступник, Эмма, – отзывается Джек. – Та еще сволочь. Возможно, он злился, что Чарльз не смог защитить его жену, или все было еще хуже. Я даже не представлял, насколько Чарльз увяз в его делишках. Чем они только не занимались.

– Например?

– Торговали наркотиками, отмывали деньги. В общем, ничего хорошего.

– И ты не знал? – лепечу я дрожащим голосом.

– Не знал. – Джек удрученно качает головой. – И понятия не имею, что Чарльз планирует делать дальше. Я, конечно, пытался его разговорить, но так, чтобы он ничего не заподозрил и не догадался, что я заинтересован в тебе и детях.

– Что это за место? – Я вдыхаю полной грудью. Голос мне почти не подчиняется. – Здесь какие-то женщины, а мужчины…

– Я их не знаю. – Джек мрачно смотрит на меня. – Похоже, Чарльз уже много лет проворачивает грязные делишки у меня за спиной. Я приехал только ради тебя. – Он скребет щетину на подбородке. – Пытаюсь придумать, как отсюда сбежать.

– Почему ты не обратился в полицию?

Я боялся, что тогда Чарльз запаникует и спрячет тебя черт-те где. Как только он позвонил, я сразу примчался. – Джек качает головой и проводит рукой по волосам. – Надо забрать тебя отсюда, но пойми: мне придется притворяться, будто я на его стороне. Делать вид, что помогаю. Иначе ничего не выйдет.

Я с облегчением киваю и заливаюсь слезами. Сердце переполняют эмоции. Склоняю голову, утыкаясь лбом в грудь Джека.

– Эти люди – подонки, – говорю я. – Рыжий…

– Что? – Джек, отстранившись, осматривает меня. – Он тебя лапал?

Я киваю.

– Живот. Сказал, что любит беременных. А женщины…

– Я знаю, – кивает Джек. – Знаю.

– Здесь рожать нельзя, – подытоживаю я.

Джек обхватывает мой живот обеими руками и нежно меня целует.

– Потерпи еще чуть-чуть, хорошо? – просит он. – Мы обязательно отвезем тебя домой.

Я киваю, утирая мокрый нос.

– Жаль, что ты не можешь остаться.

Он целует мою руку.

– Мне тоже. Но если о нас узнают… – Джек замолкает, хотя я понимаю и без слов. Навещая меня, он уже очень сильно рискует.

– Иди, – говорю я.

Джек крепко целует меня в лоб и выходит через черный ход. А я стою в гостиной и дрожу, хотя в доме тепло. Да, Джек здесь ради меня. Но это еще не значит, что мы сможем отсюда сбежать.

Сейчас

Утренний свет падает на лицо, обдавая теплом, словно обогреватель, и наглядно демонстрируя опасность ультрафиолетового излучения. Просыпается Кики, разбуженная криком неведомой птицы, громким и пронзительным, как сигнал тревоги. А мне так хочется еще немного полежать в постели. Вставать все равно незачем, разве только для того, чтобы опорожнить мочевой пузырь и утолить жажду. Закрыв глаза, я стараюсь дышать ровно, надеясь, что, если не шуметь, Кики снова заснет. Джек здесь. От одной мысли об этом мне становится легче. Я наконец-то смогла расслабиться. Ребенок в животе мирно спит.

Входная дверь открывается, и первый, о ком я думаю, это Джек. Если пошевелюсь, проснутся дети, но мне так хочется его увидеть. Я осторожно перекатываюсь на матрасе, встаю и начинаю спускаться на первый этаж, но останавливаюсь на полпути. В дом заходит женщина с малышом, неся в руке корзину с нашей одеждой. Несмотря на вчерашнюю оплеуху, щека у нее не покраснела и не опухла.

Прошлой ночью она голышом танцевала перед моим омерзительным мужем. Но сейчас это мать, которая аккуратно складывает постиранные вещи, пока ее дитя ползает по кафельному полу. Сердце у меня ноет. Я покашливаю, и женщина поднимает взгляд, а затем возвращается к своим заботам. Похоже, ей нет до меня никакого дела. Малыш останавливается и садится, уставившись на меня своими большими глазами. Произносит «па-па», и я не могу сдержать улыбку. Его мама фыркает, улыбаясь уголком рта. Я преодолеваю последние ступеньки, сажусь на корточки и протягиваю к ребенку руки:

– Привет, малыш.

Ребенок тоже тянется ко мне, однако мама сердито его одергивает. Внутреннюю сторону бедра карапуза покрывает грубая красная сыпь. Похоже, аллергия на подгузники. Бедняжка. Будет нелишним помазать его кремом.

– Это, – говорю я женщине, показывая на сыпь. Чувствуется, что от малыша несет мочой. Надо как можно скорее его перепеленать. Мать молча косится на меня, а потом продолжает складывать одежду. – У меня есть крем, – говорю я, поднимаюсь и подхожу к сумочке. Всегда ношу с собой крем с экстрактом папайи, которым не раз мазала собственных детей, чтобы снять раздражение кожи. Нащупав в глубине сумки тюбик, достаю и показываю матери. – Для него. – Киваю в сторону малыша.

Она с сомнением смотрит на меня, но никак не реагирует. Могла бы хоть кивнуть или покачать головой.

Я открываю тюбик, снова иду к малышу и поднимаю его с пола. Похоже, мальчик. Женщина позволяет мне его взять малыша на руки, а он таращится на меня во все глаза и сопит; молочно-розовая грудка вздымается и опускается, крошечные пальчики тянутся к моему носу. Так и тянет поцеловать его в носик-пуговку, – какая же он прелесть! – но я сдерживаюсь, сажаю малютку на кухонную скамью, умиляясь пухлым складочкам на его ножках, и выдавливаю немного крема на палец.

– Это пойдет тебе на пользу, дружочек, – ласково говорю я и наношу крем на сыпь. Малыш недоверчиво отстраняется, но потом позволяет мне продолжить. – Не бойся.

Когда кожа начинает блестеть от крема, я отпускаю малыша.

– Вот, – говорю я, протягивая тюбик матери. – Возьмите.

Женщина смотрит на тюбик, поджимает губы и вырывает крем у меня из руки.

– Спасиб, – бормочет она.

Я подаюсь вперед.

– Вы говорите по-английски.

– Могу, но не хорошо, – отвечает она, складывая футболку Купера.

Мне хочется ее обнять. Я прикрываю рот ладонью. Наверное, разговорить ее будет проще за чашечкой кофе. Он ведь у нас есть. И молоко. Интересно, чем их кормят в этой дыре? Надо выяснить, сколько они здесь прожили и как вообще тут оказались. И кто эти мужчины. И где именно находится остров. Налив воды в чайник, я ставлю на видавшую виды скамью из фанеры две кружки и насыпаю в каждую по большой ложке кофе. Добавив немного молока, смотрю на чайник в надежде, что он успеет вскипеть до того, как незнакомка уйдет. Мальчонка сидит у обеденного стула, вытягивает ручки и что-то лопочет.

Выключатель чайника щелкает, я разливаю кипяток по кружкам и помешиваю ложечкой. Затем протягиваю одну кружку матери.

– Вот, – говорю я, рассчитывая, что незнакомка соблазнится ароматом кофейных зерен. Понюхав содержимое кружки, она качает головой и складывает оставшиеся вещи. – Прошу вас. – В моем голосе сквозит жалость. Мне в самом деле очень жаль эту бедную женщину и ее дитя.

Она наконец поднимает взгляд и смотрит на мой живот. Затем берет кофе и отпивает, уставившись куда-то поверх кружки. Облизывает губу. Я тоже делаю глоток, не сводя глаз с незнакомки, и мягко подталкиваю ее к разговору, спросив, как зовут малыша.

– Акмаль, – отвечает она и снова отпивает кофе. Глаза у нее грустные.

– Какое милое имя, – улыбаюсь я, и мы вместе смотрим, как малютка, кряхтя от напряжения, пытается вскарабкаться на стул.

– Спасибо. – Я киваю на постиранную одежду.

Женщина едва заметно поводит плечом и продолжает пить кофе.

– У меня двое детей, – сообщаю я ей. – Сейчас они спят.

Она кивает с легкой полуулыбкой.

– У них тоже были опрелости, как у Акмаля.

Не стоит на нее давить. Не хватало еще, чтобы она испугалась и сбежала. Конечно, меня так и подмывает попросить незнакомку рассказать о себе и о других горничных, спросить, где мы. Но я сдерживаюсь и усилием воли отказываюсь от расспросов в надежде, что тогда она вернется и поведает больше.

– Думаю, моя дочь Кики будет рада поиграть с Акмалем, – говорю я женщине. – Если вы к нам еще зайдете.

Она вновь поводит плечом и, допив кофе, опускает кружку на скамью. Стук донышка о фанеру ставит точку в нашем разговоре. Но я все-таки думаю, что женщина вернется. Когда она наклоняется взять малыша Акмаля на руки, я замечаю, что спина у нее покрыта синюшными пятнами, как от краски, и закусываю губу. Надеюсь, она поменяет сыну подгузник. Надеюсь, она еще придет.

Ведь не исключено, что она станет нашим спасением. А я стану спасением для нее.

Сейчас

Каждый день около десяти утра к соседнему острову причаливает судно, а потом возвращается тем же путем. Наверное, пассажирский лайнер, курсирующий между курортом и ближайшим причалом. Такие рейсы обычно занимают около тридцати минут, максимум – сорок. Будь я среди туристов и молодоженов, решивших провести в Квинсленде медовый месяц, непременно спросила бы гида: «А что это там за островок?» Представляю, как отдыхающие смотрят на нас, развалившись на лежаках, подставив ляжки солнцу и лениво потягивая коктейли, щурятся, силясь разглядеть уединенный клочок частной земли. Собственный остров – удовольствие не из дешевых, думают они. Позволить себе такую роскошь могут только богачи.

Дети уплетают завтрак, сидя у вчерашнего костра, словно тот еще не догорел. Волосы у Кики зачесаны назад, тощие ножки Купера обгорели. Но солнцезащитного крема у нас нет. Чарльз не догадался его прихватить, когда покупал кружевные трусики. Я стою у окна на кухне, потягивая третью за сегодняшний день кружку кофе, хотя его остается все меньше и меньше. Стараюсь не опираться на раненую ступню и смотрю, как к острову напротив причаливает лайнер. По моим прикидкам, нас разделяют километров пять – восемь. Я перевожу взгляд на живот. Похоже, ребенок не такой большой, каким в свое время был Купер. Кики была средних размеров, Купер – настоящим гигантом, а этот явно поменьше, как будто боится расти. Но это меня не пугает. Спешить ему некуда. Кики родилась вовремя, Купер появился на десять недель раньше срока. Сейчас, на шестом месяце беременности, я по-прежнему могу бегать, плавать, кататься на велосипеде. Но постоянно переживаю из-за спазмов, случившихся у меня на лодке.

На кусочках хлеба, из которых я приготовила детям тосты, мохнатыми синими островками цвела плесень. Я намеренно выбрала два ломтика с самого дна упаковки, где ее поменьше. Но и это никуда не годится. Запасы вот-вот иссякнут. Нужно поскорее раздобыть молоко и свежие овощи. Морковь жалобно скукожилась, огурцы раскисли. Я ставлю кружку на стол и направляюсь к двери.

– Схожу в особняк, – говорю я детям.

– Можно с тобой? – оживляется Купер.

Кики пьет молоко прямо из чашки с хлопьями, но что толку делать ей замечание? Дома я, конечно, была бы с ними построже. Но мы не дома, и когда вернемся – неизвестно. Надо попросить у Чарльза моркови, хлеба и молока. По его реакции я смогу прикинуть, сколько муж планирует нас здесь держать.

– Не стоит. Побудь лучше с сестрой, малыш. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в макушку.

Волосы у него жесткие и все в песке. Хорошо бы помыть их с кондиционером, думаю я. – Если соберешь кокосы, вечером поиграем в боулинг.

Ура! – Сын радостно подпрыгивает, опрокинув чашку и залив песок молоком.

– А когда придет малыш Акмаль? – спрашивает Кики. У нее на губах блестит молоко.

– Скоро. – Надеюсь. – Я ненадолго.

Кики смотрит, как я ковыляю к выходу. Я на секунду закрываю глаза. Мы с дочерью друг друга стоим: из обеих вышли бы неплохие актрисы. Не знаю, давно ли Кики почувствовала нависшую над нами угрозу, утратила уверенность в завтрашнем дне и заметила, что жизнь перевернулась с ног на голову. Однако дочь делает вид, что все в порядке, – ради меня, ради брата, и за это я ей благодарна.

Но если она спросит, опасен ли ее отец, я не смогу ответить.

Сейчас

Босоногая женщина с крыльями на спине выносит на веранду поднос с двумя дымящимися кружками кофе и ставит их на стол, за которым сидят рыжий и Чарльз. Ее полные бедра обтянуты ярко-розовыми велошортами, с поношенного черного топа частично осыпались блестки.

С виду – типичная официантка: тихая, услужливая, со слегка опущенной головой, все время смотрит вниз, чтобы ненароком не споткнуться о босые вытянутые ноги Чарльза.

Мой муж сидит, сложив руки на груди и демонстрируя всем своим видом, что ему здесь вполне комфортно. Можно подумать, он в отпуске. При одном взгляде на его вальяжную позу меня бросает в жар.

С тех пор, как мы поселились в «Барке», Чарльз ни разу не заглянул к детям. Впрочем, они о нем тоже не вспоминают. Давно привыкли к холодной, чисто номинальной заботе отца, в которой нет ни капли любви. Он всегда был таким. Мерзавец… Наверное, не будь рядом Джека, я вряд ли осмелилась бы дерзить мужу, но сейчас злоба расползается по всему телу до кончиков пальцев на ногах, рождая уверенность в себе и своих силах.

Теперь ничто меня не остановит. Я решительно топаю к мужу, игнорируя рану в ступне, позволяя боли дополнительно разжечь мою ярость.

– У нас кончились хлеб и молоко. Овощи сгнили, – говорю я, горячо дыша. – Скоро детям будет нечего есть.

Рыжий подается вперед, сложив руки в замок между коленями, как зритель в предвкушении интересного сюжетного хода. Под глазом у него растекся фингал – яркое багровое пятно на бледной коже. Кто-то хорошенько ему врезал. Но кто – Чарльз? Вряд ли. Наверное, Джек, ведь до его приезда синяка не было. Я с трудом подавляю желание ткнуть в рыжего пальцем и громко расхохотаться.

Чашки с молоком и сахаром, стоящие на подносе, постукивают друг о друга, и женщина бросает на меня взгляд через плечо. Мне показалось или в нем промелькнул страх?

– Да успокойся ты, – снисходительно говорит Чарльз, помахивая рукой, как веером. Затем насмешливо хрюкает, как свинья, и подмигивает рыжему, отчего тот расплывается в гадкой ухмылке.

– Ух, злюка.

Вот урод! Не сомневаюсь: всё на этом острове, включая женщин, принадлежит ему. Наверное, и малыша тоже родила от него одна из узниц. Поставить бы рыжему еще один фингал! Я представляю, как камень, лежащий у меня под кроватью, вонзается ему в висок. Ноги начинает покалывать.

– Нет, не злюка, – возражаю я. – Просто человек.

Рыжий приподнимается, но его останавливает Чарльз, слегка коснувшись руки. Точь-в-точь хозяин, успокаивающий сторожевого пса. До меня наконец доходит, насколько опасен этот тип. Что он собирался сделать со мной? Ударить? Связать? Динамика их отношений с моим мужем вызывает тревогу. Похоже, командует тут именно Чарльз.

Мы с татуированной женщиной в равных условиях. Обеих лишили всего. Кажется, она тоже это понимает: медленно наливая молоко в кружку моего мужа, украдкой поглядывает в мою сторону. Интересно, а где же другая? Та, что постарше, злобная стерва, явно вставшая на сторону мужчин.

– Мы принесем тебе молока, – обещает Чарльз.

– А овощи? – спрашиваю я.

Он задумчиво покусывает щеку.

– Их тоже. Чуть позже.

Позже – это когда? Через день, через неделю, через месяц? Лодка, на которой он прибыл сюда с Джеком, снова отчалила. Кто привезет нам продукты?

– Сколько еще мы здесь пробудем, Чарльз? – спрашиваю я.

Он отмахивается от меня, а рыжий, качая головой, ворчит:

– Угомонил бы ты ее.

Раздвижная дверь открывается, и на веранду выходит Джек. Я нервно сглатываю, глядя в его ласковое лицо. Пальцы так и тянутся его погладить, а Джек, похоже, сразу замечает мою тревогу. Я стою, не зная, что сказать, сжав потные ладони в кулаки. Выглядит Джек явно свежее, чем эти двое. Влажные волосы аккуратно причесаны, он чистит апельсин и стреляет в меня глазами, как бы говоря: «Тише, тише. Продолжай притворяться». Но это так трудно! От апельсина исходит цитрусовый аромат, терпкий, кисловатый.

– Я спрашиваю только потому, что мне тут очень нравится. И детям тоже, – улыбаюсь я.

Нельзя показывать Чарльзу, что ему удалось меня задеть.

Рыжий откидывается на спинку стула, пряча подбитый глаз под солнцезащитными очками, а Чарльз потягивает кофе, уставившись на меня.

– Райский уголок, – ухмыляюсь я. – Мы не хотим отсюда уезжать. Никто и не вспоминает о нашем доме в Сиднее. Теперь у нас есть «Барк».

– Язык прикуси, Эмма, – бормочет Чарльз в кружку. – Сарказм тут неуместен. Скажи спасибо, что тебе предоставили постель, двуличная ты дрянь.

– Как ты меня назвал?

– Думаешь, я не в курсе, что ты мне изменяешь? Лживая сука, вот ты кто. Иди в «Барк» и сиди там, пока я тебя не позову.

Джек, забыв об апельсине, переминается с ноги на ногу, хотя я совсем не уверена, что Чарльз намекает именно на него. Однако Джек быстро приходит в себя и продолжает чистить апельсин. В ноздри вновь ударяет цитрусовый запах. Наверняка Джек хочет убить Чарльза, хочет схватить меня и увести от этой стремной парочки, но виду не подает и аккуратно складывает кожуру на стол. На меня он не смотрит.

– Ты все выдумал, Чарльз. Да, мы были несчастливы, но я никогда тебя не обманывала…

– Проваливай, – рычит муж.

Рыжий наблюдает за нашей стычкой, сцепив ладони на животе и крутя большими пальцами. С пальмы доносится крик птицы. Вот почему Чарльз пытался меня убить, бросив одну в океане. Он все обо мне знает. Знает, что у меня роман на стороне. Значит, теперь ожидать можно чего угодно. Жива я или нет – Чарльзу все равно. А как насчет детей?

Есть только один способ это выяснить. Я разворачиваюсь и ухожу прочь, поглядывая на плавающие в бассейне игрушки, надувные круги и матрас.

Надеюсь, у Джека есть план. А если нет, придется придумать его самой.

Сейчас

Женщина и ее сынишка нежатся на песке недалеко от «Барка», играя с моими детьми. Кики передает Акмалю ракушки и красивый камешек, который малыш сразу тянет в рот. Дочь тотчас забирает подарок обратно, приговаривая: «Ай-яй-яй!» В ногах у Купера лежит горка кокосов, которые он насобирал, чтобы мы поиграли в боулинг. Я улыбаюсь, радуясь, что мама решила снова к нам заглянуть вместе с сыном.

Когда смотришь на них издалека, может показаться, будто это Ариэлла сидит со своим малышом в окружении моих ребятишек. Интересно, какой была бы наша дружба, если бы трагедии не случилось? Достаточно крепкой, чтобы устроить совместный отпуск? В то утро Ариэлла хотела что-то мне сообщить. Что-то очень важное, судьбоносное. Я стискиваю зубы. Эта привычка появилась у меня с тех пор, как мы покинули Сидней. Челюсть болит и сводит, поэтому время от времени я стараюсь ее расслаблять.

Заметив меня, женщина отводит глаза, словно стыдится того, что пришла сюда. А может, боится, что ее застукают с нами? Судя по выражению лица, ей явно не по себе, поэтому я не давлю и не подталкиваю к разговору. Просто здороваюсь и иду в «Барк», беру оставшееся печенье, которое прихватила с «Леди Удачи», и выкладываю на тарелку. Выглянув в окно, вижу, как женщина о чем-то беседует с моей дочерью. Слов не разобрать, но Кики кивает и улыбается. Видимо, мама Акмаля не так уж плохо знает язык. По крайней мере, моя дочь ее понимает.

Выйдя из дома, я протягиваю гостье сдобное печенье. Она смотрит на него секунду-другую, не решаясь принять подарок. Тут Акмаль замечает угощение, и его мама, взяв у меня печенье, отламывает небольшой кусочек и кладет в голодный рот малыша.

– Держите, Кикс, Куп, – говорю я, протягивая печенье детям. Они встают и берут по одной штучке. Мы рассаживаемся на песке и дружно жуем. В голове у меня крутится вереница вопросов. Поскольку Джек не может навещать нас регулярно, эта женщина – мой единственный шанс что-то узнать. Надеюсь, я смогу у нее что-нибудь выведать и уговорить ее передать послание Джеку. Хорошо бы он снова заглянул ко мне сегодня ночью или улучил минутку в течение дня. Он так близко и одновременно так далеко, и это меня мучает.

– Мам, смотри, – Купер показывает на горку кокосов.

– Молодец, дружок, – улыбаюсь я и перевожу взгляд на малыша Акмаля, ползающего в ногах у матери. Похоже, он рад печенью и очень собой гордится, когда удается самостоятельно подняться и сделать шажок-другой. Я дотрагиваюсь до живота, мечтая поскорее увидеть моего малыша. Но сейчас не время. Сперва надо удостовериться, что нам ничего не угрожает.

– Медузы? – Я показываю на поверхность воды, которая, как и всегда, кажется безмятежной, манящей, кристально чистой.

Женщина кивает и говорит: «Обор-обор»[15]. Значит, она в курсе, что местные воды кишат ядовитыми смертоносными тварями.

– Сейчас здесь? – спрашиваю я.

Она доедает печенье и снова кивает.

– Всегда здесь?

Кики внимательно слушает, присыпая ноги песком.

Женщина еще раз кивает и переводит взгляд на меня, как будто обдумывает мой вопрос. Затем глубоко вздыхает и сообщает:

– Обор-обор забрать моя сестра.

Дочь сидит навострив уши и широко разинув рот. Лучше бы она этого не слышала. Я прошу ее сходить в дом и принести остатки печенья. Кики подчиняется, хоть и с неохотой: уж очень ее гложет любопытство.

– Она плавать, ее кусать и не спасти, – говорит женщина, смахнув со лба муху.

– Давно? – Я нервно сглатываю.

– Очень давно.

– Ей вызывали врача?

Гостья качает головой и поднимает упавшего на песок малыша. Итак, запомним: во-первых, здесь действительно водятся медузы, а во-вторых, незнакомка живет на острове уже довольно давно. И самое жуткое: ее сестра погибла, потому что мужчины не оказали ей помощь и не отвезли в больницу.

– Соболезную, – говорю я.

Женщина не реагирует, лишь подбрасывает малютку вверх-вниз, пока тот не начинает лопотать.

– А другие женщины? Они тоже ваши сестры?

Она качает головой, а потом мы обе резко оглядываемся, и моя собеседница вскрикивает:

– Ой!

У деревянного навеса, уперев руки в бедра, стоит пожилая горничная, рядом с ней – Уоллес, который что-то кричит той, кого я считаю матерью Акмаля. Наверное, старую каргу приставили надзирать за узницами, следить, чтобы те не совершали глупостей. Мама Акмаля встает, отряхивает колени и помогает подняться малышу, взяв его за ручку. Затем быстро-быстро идет вперед, огибает «Барк» и поднимается по тропинке в сторону сарая, в котором живет обслуга. Уоллес и старуха долго на меня смотрят, как бы посылая сигнал: держись, мол, подальше, поняла? Я прошу Купера воткнуть в песок увядающие пальмовые ветви, которые заменят нам кегли, когда будем играть в боулинг. Кики идет к нам с печеньем в руках. А Уоллес и старуха стоят как истуканы и смотрят, смотрят, смотрят.

Сейчас

Сегодня ночью я загляну в сарай, где живет мать Акмаля. Хочу выяснить, какая там обстановка, где горничная спит, чем питается и зачем приехала сюда. Хотя подозреваю, что она еще не готова раскрыть мне все карты. Сначала надо заслужить ее доверие – а это как раз по моей части. Я не случайно владею одной из лучших сиднейских клиник и репутацию заработала отнюдь не подковерными интригами и не пустым хвастовством. Нет, мой бизнес основан на взаимоуважении и доверии. И я убеждена, что именно эти два качества помогут нам спастись.

Всегда полезно составить четкий план действий. Я не из тех, кто сидит сложа руки, не зная, что делать и как о себе позаботиться. Этому меня научил Джек: никогда не полагаться на мужчину, вообще ни на кого не полагаться, рассчитывать лишь на саму себя.

На яхте я сделала все, что было в моих силах: попыталась сбежать, написала любимому, попросила юных рыбаков предупредить полицию о том, что мы в опасности. И все равно оказалась на острове, где и встретила этих странных женщин, которым, как мне кажется, здесь не место. Но я верю: если действовать сообща, нам удастся отсюда сбежать. Нужно лишь немного решимости. И хороший план.

Кики и Купер, приняв душ, рисуют и читают, устроившись на диванчике в пижамах. По телику идет фильм из восьмидесятых, который я, кажется, не смотрела. Сегодня утром Уоллес притащил два ящика с молоком, свежими фруктами, лакомствами для детей. Понятное дело, Чарльз нарочно сложил туда все, что обожают дети, а я терпеть не могу. Это мое наказание, дар его ненависти: сладкое печенье, крекеры, арахисовое масло, леденцы, шоколадно-ореховая паста, шипучий лимонад. И любимые фрукты детей: яблоки и мандарины.

Дочь с сыном были вне себя от радости, когда Уоллес оставил ящики у порога и уковылял прочь, запустив руку в густую копну волос. А я дрожала, глядя ему вслед и не решаясь открыть дверь, пока он не скрылся за поворотом.

Кики и Куп уплетают сласти, пока из телика доносится рык киношного динозавра, а я наполняю рюкзак подарками: леденцы, остатки чая, коробка шоколадных конфет; рядом с тремя мандаринами кладу дезодорант, взятый с яхты, лосьон для рук и шампунь. Надеюсь, этот шаг навстречу, это скромное подношение поможет мне расположить к себе маму Акмаля. Она ведь, наверное, и не догадывается, что мы с ней живем в одном и том же аду.

* * *

Даже ночью жара не спадает. От неумолимой влажности кожа блестит, а одежда липнет к подмышкам. Беременность только усложняет ситуацию. Душно, как же мне душно! Я иду, стараясь не наткнуться больной ногой на невидимое в кромешной тьме препятствие. Чтобы не попасться на глаза мужчинам, приходится соблюдать осторожность, поэтому с собой у меня нет ни фонарика, ни свечи. Будет плохо, если меня заметят, и еще хуже, если рядом со мной заметят женщин.

Рюкзак прилипает к коже и тяжело давит на спину, пока я поднимаюсь по холму к папоротникам. Из кустов доносится пение сверчков и других неведомых насекомых. Над головой, точно веера, покачиваются, шелестя, пальмовые листья.

Добравшись до папоротников, я раздвигаю стебли и шагаю вперед, нечаянно угодив лицом в паутину. Осторожно ее сдуваю, стараясь не шуметь, и стряхиваю остатки с кожи и волос. Уж если паутина меня пугает, о побеге и думать не стоит. Мне нужна сила духа, отвага, которая раньше мне особо и не требовалась. Открыть собственную компанию, родить двоих детей и произнести клятву на свадьбе – все это тоже требовало мужества, но его и не сравнить с тем, в котором я нуждаюсь сейчас.

Преодолев заросли папоротников, я останавливаюсь на вершине холма и окидываю взглядом территорию. Поросший травой склон окутан тьмой, что мне на руку: никто не заметит, как я спускаюсь. Но хижину, где живет мать Акмаля, освещает тусклый свет мигающих флуоресцентных ламп. Слышатся голоса, говорящие на незнакомом мне языке, и громкий плач Акмаля. В ноздри ударяет запах имбиря и рыбного соуса. Из радиоприемника доносится поп-музыка. Я крепко сжимаю лямки рюкзака и гадаю, как отреагируют горничные на мое появление. Только бы не завопили. В дверном проеме виднеется силуэт женщины с татуировкой; она в лифчике от бикини и черной юбке, в руке сигарета. Говорит в основном она. Рядом ползает малыш Акмаль в подгузнике.

Мужчин не видно: ни рыжего, ни Уоллеса, ни Чарльза. Пожилой горничной тоже.

Я начинаю спускаться по склону, мысленно готовясь к знакомству.

Сейчас

У входа в сарай я останавливаюсь. Изнутри тянет табачным дымом и перцем чили; слышно, как шипит еда на сковородке. Должно быть, там готовят ужин. Даже отсюда я вижу, в каких условиях живут обитатели убогой лачуги, которую язык не поворачивается назвать домом. Наконец мать Акмаля замечает меня в дверном проеме. Отступив на полшага, она бросает вопросительный взгляд на татуированную, ожидая ее распоряжений. Та меня не видит. Подбоченившись, она стоит у плиты и помешивает какое-то мясное блюдо на сковородке. На видавшем виды белом пластиковом столе для пикника дымится в переполненной пепельнице сигарета.

Мать Акмаля качает головой, давая понять, что мне лучше уйти, но я не обращаю на нее внимания и стучу в жестяную дверь. Женщина у плиты поднимает глаза, бросает пластиковую лопатку в сковородку и принимается громко кричать и махать руками. Спереди у нее не хватает зуба, и она в ярости.

Я делаю шаг назад, открываю рюкзак и достаю из него подарки.

– Подождите. Я вам кое-что принесла.

Мать Акмаля что-то умоляюще говорит своей товарке, а та с ней спорит. Они ругаются, энергично показывают руками то на меня, то в сторону особняка, а малыш сидит на полу в подгузнике и наблюдает за перебранкой.

– Иди! – кричит мне его мать. – Иди!

– Все хорошо, – говорю я и подхожу ближе, держа в руках открытый рюкзак. – У меня для вас подарок. – Я поднимаю рюкзак и показываю им содержимое. – Возьмите. Это вам.

Женщина с татуировкой быстрым шагом подходит ко мне и вынимает из рюкзака пачку печенья. Затем, не улыбнувшись и не проронив ни слова, возвращается к столу.

Мать Акмаля поворачивается к подруге и что-то бормочет. Та стреляет в меня глазами и направляется к плите. Мое присутствие явно не радует татуированную, и я внезапно понимаю, что находиться рядом со мной опасно. Однако мне просто необходимо заслужить доверие этих женщин, даже если это потребует времени. Поэтому я сажусь на корточки и начинаю доставать лакомства и раскладывать их у порога. Обе работницы не спускают с меня глаз, а малыш, пуская пузыри, ползет к двери, намереваясь изучить, что я им принесла. Я застегиваю рюкзак, надеваю лямки на плечи и выпрямляюсь.

Улыбнувшись напоследок Акмалю, я разворачиваюсь и иду прочь по грязной, мокрой траве. Туфли мгновенно пропитываются влагой. Женщины живут в болотистой местности, наверняка кишащей морскими змеями. Сарай совсем крошечный. Пластиковый стол да несколько стульев – вот и весь уют. Готовить, спать и стоять им приходится на холодном потрескавшемся бетоне. Через дверь я также, как и предполагала, заприметила матрас, покрытый ветхой тканью, заменяющей простыню.

– Эй, – шепотом зовет меня мама Акмаля. Остановившись, я поворачиваюсь к ней, хлюпая водой в туфлях. Она стоит на пороге, невысокая и хрупкая. Ее сын, цепляясь за мать, поднимается на ножки. – Идем. – Она поднимает палец к губам.

Направляясь к ней, я слышу лишь тихий шелест травы, кваканье лягушки и свист жаркого, удушающего ветра, довлеющего над этим островом, который они называют своим домом.

Сейчас

Обстановка внутри еще хуже, чем я себе представляла. На кустарной плите, подключенной к газовому баллону, стоит сковородка, такая старая и обугленная, что к ней прилипает мясо. На стене висит гигантский радиоприемник времен восьмидесятых. Ни телевизора, ни компьютера, ни другой современной техники. Малыш Акмаль играет с расческой, засовывая ее в грязный ротик. На пластиковых стульях лежат потрепанные подушки, но только на двух. В углу примостился старый уродливый коричневый диван из семидесятых, какие попадаются разве что на свалках. Я на такой даже за деньги не сяду.

Чуть поодаль виднеется пристройка, в которой лежат три сваленных друг на друга матраса, образуя гигантскую кровать. Обитателям приходится спать тут всем вместе. Ни окон, ни вентиляции, ни кондиционера.

У меня язык прилипает к гортани. Как бедняжки попали на этот остров? Как, ну как их угораздило угодить в такую западню?

Мама Акмаля предлагает мне место за обеденным столом, и я сажусь на один из пластиковых стульев без подушки. Сегодня я здесь ненадолго: надо возвращаться к Кики и Куперу. Я говорю об этом женщинам, но добавляю, что еще вернусь и принесу им еды. После такого обещания суровый взгляд татуированной чуточку смягчается. Похоже, на ее долю выпало немало тяжелейших испытаний. Глядя, как она переворачивает мясо на сковородке, я замечаю, что руки у нее обветренные, покрытые мозолями и шрамами.

По-английски татуированная не говорит. Пока я разговариваю с матерью Акмаля, она не сводит с нас глаз и, вскинув брови, постоянно просит подругу перевести нашу беседу. Та подчиняется. По реакции татуированной, ее кивкам и жестам, я пытаюсь угадать, нравится ли ей то, что я говорю.

Отойдя от плиты, женщина начинает разбирать подарки, которые я принесла. Открывает флакон увлажняющего лосьона и нюхает, после чего выдавливает его в руку и втирает. Я молча смотрю на маму Акмаля, которая обмахивается старой газетой.

– Давно вы здесь? – спрашиваю я ее.

Она отвечает не сразу, как будто задумавшись над моим вопросом. Похоже, для нас обеих настал момент истины.

Открыв рот, она обнажает десны и отсутствующий клык.

– Год.

– Приехали в прошлом году?

Она кивает.

– Из Малайзии.

На сковородке шипят чеснок и подгоревшее мясо. Акмаль что-то лопочет, разговаривая сам с собой. Его мать переводит нашу беседу женщине с татуировкой, которая ненадолго отвлеклась от готовки, чтобы послушать. Я кладу руки на стол, сцепляю пальцы в замок и делаю глубокий вдох.

– Вы замужем? – спрашиваю я. Вряд ли такой вопрос снимет напряжение, но мне надо знать, кто отец ребенка. И если это рыжий, знали ли женщины, в каких условиях им придется здесь жить. Если знали, мне станет легче. Но если нет, зачем мой муж якшается с человеком, который творит такое зло?

Мать Акмаля качает головой и переводит взгляд на свою подругу.

– Она его жена? – уточняю я.

Малайка кивает.

– Акмаль – его сын?

Веки ее опускаются, а губы сжимаются. Вот и весь ответ. Нет никаких сомнений, что их жизнь на этом острове просто ужасна и отвратительна.

– А женщина, которая постарше?

Спокойное выражение лица моей собеседницы сменяется яростью, и она трясет головой, стиснув руки в кулаки.

– Она обмануть.

Похоже, старуху мать Акмаля ненавидит даже сильнее, чем мужчин. Выходит, та их обманула. Но как? Заманила на остров? Заставила поверить в чудо, наобещав золотые горы? Я наслышана о таких историях. Сначала женщину под каким-нибудь предлогом зазывают в другую страну, заверяя, что помогут начать новую жизнь и устроиться на работу, а потом попросту отбирают у нее документы. Стало быть, все они во власти рыжего: мама Акмаля, которая, очевидно, забеременела уже на острове, женщина с татуировкой, на которой рыжий, возможно, женился у нее на родине, и пожилая горничная, обманом заставившая их приехать сюда. Я усиленно пытаюсь собрать воедино все фрагменты жуткой картины.

– Были и другие женщины? Твоя сестра и…

Мама Акмаля кивает, опустив глаза, и это окончательно развеивает мои сомнения. Судя по всему, остров, на котором мы находимся, служит перевалочным пунктом для торговли людьми. Здесь насильно удерживали многих женщин, которых потом, видимо, отправляли в какое-нибудь захолустье, фермерам, которые за них заплатили. Так и есть, я уверена. А стрип-клуб Матео, девушки в уборной, по возрасту годящиеся в старшеклассницы? Не исключено, что их тоже нелегально вывезли из Индонезии и поначалу держали здесь. Интересно, не об этом ли Трейси сообщила Ариэлле? «Я все знаю». Возможно, подруга хотела, чтобы я собрала доказательства, которые помогут ей упрятать Матео за решетку. Потому-то, наверное, ей захотели заткнуть рот и пустили пулю в голову. И сделал это Чарльз. Ариэлла планировала рассказать мне о его грязных делишках. О том, какая роль отведена моему мужу в этой мерзкой истории. Я так крепко стискиваю зубы, что голову пронзает острая боль.

Отвожу взгляд, не в силах смотреть на этих женщин. Слишком страшно заглянуть правде в глаза, увидеть, зачем на самом деле нас с детьми притащили сюда. Я не могу смотреть на них, потому что вижу в них себя, пойманную в ловушку, одинокую и напуганную. Какая же я дура, что не замечала всего этого в Чарльзе. И вот теперь я сижу в этом сарае, вдыхая сигаретный дым, слушая стрекот сверчков за окном и вопли Кэти Перри из радиоприемника. Мои некогда ухоженные ногти пора подстричь, а кольцо с бриллиантом пора выбросить; волосы, спадающие мне на мокрую от пота бровь, стриг и укладывал лучший стилист в Австралии, к которому обращаются звезды с мировым именем. Я не могу смотреть на этих женщин, потому что у нас были такие разные жизни, но сейчас мы оказались в одном и том же аду. Похоже, я наконец поняла, почему они здесь. И знаю, почему здесь я. Из уголка глаза вытекает одна-единственная глупая слезинка и падает мне на колени. Мать Акмаля ее замечает. Мы обе – женщины. А значит, можем объединиться. Мне нужна их сила так же, как им нужна моя. Сила, о которой мы забыли, потому что ее у нас отняли. Отняли ее у них, отняли у Ариэллы. Но эта сила не исчезла, она лишь ждет своего часа, похороненная в глубине души. Осталось вновь обрести и разжечь ее.

Я наконец собираюсь с мыслями и говорю, уставившись на бесполезное кольцо с бриллиантом:

– Я Эмма. А как зовут тебя?

– Марьям.

– Марьям, мне нужна твоя помощь.

Впервые с тех пор, как наш автомобиль увез меня из дома, я верю, что нашла своих спасительниц.

Сейчас

Я снова развела костер. Кики и Купер еще не проснулись, а потому не могут им насладиться, но так и было задумано. Хочу, чтобы сейчас пламя горело только для меня. Побег потребует немало сил. Но прежде всего надо успокоиться, обрести душевное равновесие. Джек будет мной гордиться. И Ариэлла, я уверена, тоже мной гордилась бы.

Я напряженно вглядываюсь в особняк, словно надеясь силой взгляда заставить Джека прийти сюда, ко мне. Больше всего на свете мне хотелось бы сидеть, прислонившись спиной к его груди: его ладони у меня на животе, огонь согревает нам ступни, а в ясном ночном небе сверкает россыпь бриллиантов. Я представляю, как дети спят в нашем номере в отеле, а мы здесь совсем одни, тихо болтаем обо всем на свете и занимаемся сексом на циновке у костра.

Джек так близко, но я не видела его с того самого утра, когда он чистил апельсин и стрелял в меня глазами, посылая сигналы. Интересно, о чем они говорят с Чарльзом? Знает ли мой муж, что я изменяю ему с Джеком, что именно ради Джека собираюсь его бросить? Если знает, боюсь даже представить, на что способны эта сволочь и его шайка. Конечно, сейчас там, наверху, мой любимый изо всех сил стремится сюда, ко мне, но я боюсь, что он в опасности. Что Чарльз узнал нашу тайну.

Бросаю в костер очередную деревяшку. Искры поднимаются и тут же гаснут, растворяясь в воздухе. Дерево занимается не сразу, но вскоре пламя разгорается все сильнее.

Марьям, мать Акмаля, заверила, что они мне помогут. Завтра вечером надо снова к ним заглянуть и решить, какой инвентарь потребуется нам для побега. Когда вчера, опустошив рюкзак и покинув их унылую лачугу, я поднималась по склону, продираясь через заросли высокой травы, меня вдруг охватили столь мрачные опасения, что на мгновение я даже замерла как вкопанная. Что со мной будет, если они всё расскажут мужчинам? Вдруг Марьям и ее подруга меня подставят или о нашем заговоре узнает пожилая горничная?

Я вспоминаю пристальный взгляд женщины с татуировкой: пока Джек помогал мне промыть рану на ступне, татуированная не сводила с нас глаз, точь-в-точь тюремный надзиратель. Если она замужем за рыжим, где гарантия, что она меня не выдаст? Но разве у меня есть выбор? Завтра все выяснится, если Марьям сдержит слово и поможет собрать вещи, необходимые для побега с острова. Возможно, надо было посвятить в свои планы только ее, но, увидев, в каких условиях они живут, я обрела уверенность, что такая скотская жизнь не приносит счастья и ее подруге. Мы должны сбежать вместе.

Остров напротив светится мерцающими желтыми огоньками. Цитронелловые свечи? Гирлянды? Хорошо, что я могу их разглядеть. Хорошо, что остров совсем недалеко. Не рукой подать, конечно, но расстояние не так уж велико. Надо продолжать на него смотреть. И считать его вполне достижимой целью.

– Как ты уютно устроилась.

Сначала я слышу его голос и лишь потом – шелест песка о туфли. Поднимаю глаза, улыбаюсь и встаю. Мне хочется броситься к нему, обнять и расцеловать, но я не решаюсь. Мы ведь здесь не одни.

– Идем. – Джек показывает пальцем на небольшую рощицу, в которой можно укрыться от чужих глаз. Я отхожу от костра и следую за Джеком, смахивая прилипшую ко лбу паутину. Наконец он притягивает меня к себе. Я дома.

Я с наслаждением закрываю глаза, прильнув к его груди, как малыш, которого наконец-то вернули матери. Поцелуй в лоб. Крепкие объятия. Тяжелый вздох. Джек разделяет мои чувства. А я даже не замечаю, что плачу, пока он не стирает слезы с моей щеки.

– А я все думала, где ты, – шепчу я. – Мне так тебя не хватало.

– Тише, тише, – успокаивает меня Джек. – Я здесь, с тобой. И никуда не денусь.

– Прошу, объясни мне, что происходит. Чарльз знает про наш роман?

Джек качает головой.

– Нет. Думаю, он блефует. Мы о тебе не говорили. И его отношение ко мне не изменилось. Но что-то определенно случилось.

Я и хочу, и не хочу знать. «Что-то». Что-то плохое. То есть Джек пришел меня предупредить. Он говорит таким тоном, что я вся съеживаюсь от страха.

– Давай сядем, – предлагает он, выбрав укромное местечко под одним из кустов, опускается на траву и усаживает меня к себе на колени.

– Ты меня пугаешь.

Джек целует меня в шею.

– Вот этого как раз не хотелось бы.

Я перебираю его пальцы, гладя костяшки и жесткие волоски.

– Выкладывай.

– Для начала поверь, что я обязательно вытащу нас из этой передряги.

Я киваю, не в силах смотреть ему в глаза. Ведь по его взгляду сразу станет ясно, что дела совсем плохи. Так бывает на приеме у врача, который, прежде чем сообщить дурную весть, старается смягчить удар. А у Джека сегодня явно дурные вести. Я чувствую это по тому, как заботливо он усадил меня к себе на колени, как осыпает мне шею быстрыми, нервными поцелуями. А ведь он всегда такой спокойный.

– Чарльз помогал Матео с каким-то левым бизнесом, которым, как мне кажется, занимался еще до того, как они с Матео познакомились.

– Я уже в курсе, женщины мне всё рассказали. Думаю, именно поэтому Чарльз застрелил Ариэллу. Она узнала обо всем от Трейси.

– Возможно. Мне неизвестно, кто убил Ариэллу. Но я выяснил, что эти мужчины, Брэд и Уоллес, много лет занимаются торговлей девушками. И Чарльза это ничуть не смущает. Узнав, что Матео тоже в деле, Чарльз взялся обеспечивать его охрану, чтобы заодно прикрыть и свою шкуру. Клянусь, я ничего не знал, Эмма.

Кажется, меня сейчас вырвет. Я прикрываю рот рукой, чувствуя, как набухает язык. То есть именно Чарльз привозил сюда женщин? Я рассказываю Джеку о малайках, но он не знает, связан ли его деловой партнер с их незаконной перевозкой в Австралию. Похоже, он действительно не в курсе. Я давно ненавижу мужа, но сейчас прямо-таки киплю от злобы и презрения. Джек тоже сам не свой. Еще бы. Узнать такое…

Чарльз не только отвечал за охрану Матео, – продолжает он, – но и тайно перевозил его наркотики контрабандой и прятал их на острове, о чем Матео не знает. Короче, эти трое – сообщники.

Я рассказываю Джеку о том, в каких условиях живут узницы, о матрасах и грязном полу, о следах побоев на спине Марьям и ее отношениях с другими женщинами, о ребенке, рожденном от Брэда, о сестре, которую ужалила медуза. И на время забываю, где я и какая опасность мне угрожает, потому что сейчас мне хорошо в кольце рук любимого. Ребенок переворачивается, и Джек поглаживает большим пальцем выступающий локоток, пятку или коленку. Мы словно вернулись домой, и все снова встало на свои места.

– Джек, мы все должны отсюда сбежать.

Он соглашается и обнимает меня еще крепче.

– Почему Чарльз привез нас сюда? – спрашиваю я, уставившись во тьму. Мы стараемся говорить шепотом и почти не двигаемся, понимая, что в случае появления свидетеля потеряем друг друга. Нельзя допустить, чтобы нас увидели. – Потому что он застрелил Ариэллу?

– Похоже на то, раз он прячется от Матео.

Меня очень пугает, что Джек тоже считает убийцей Чарльза. Во что мы влипли, оказавшись на острове в компании таких людей?

– Я не доверяю Брэду и Уоллесу. Уверена, они нас сдадут. Скажут Матео, что мы здесь. – Я поворачиваюсь лицом к любимому. – И что тогда будет?

Он смотрит куда-то мимо меня, надувая и втягивая щеки. Затем говорит:

– Это меня и беспокоит.

Ну почему, почему Джек меня не утешает, а говорит одну только горькую правду, не пытаясь хоть как-то подсластить пилюлю? Я-то привыкла, что он всегда меня воодушевляет, учит верить в себя и мыслить позитивно. Но сейчас в его голосе нет ни одной позитивной нотки.

– И долго он планирует нас здесь держать?

– Точно не знаю. Чарльз сказал, что попытается все уладить до того, как до него доберутся Матео или полиция.

– Разве нельзя уплыть отсюда на лодке?

– Я бы так и поступил. Но Брэд и Уоллес держат весь инвентарь под замком. Как я уже говорил, эти двое все у меня забрали. Я даже связаться ни с кем не могу.

Я с трудом сдерживаю слезы, но знаю, что должна взять себя в руки.

– Если он о нас узнает…

Джек цокает языком. Его нетерпение усиливается, а объятия ослабевают. Волоски у него на руках щекочут мне кожу, вызывая зуд. Трудно быть романтичным, находясь в таком напряжении.

– Все будет хорошо.

Я смотрю на остров напротив. Легкий ветерок треплет синюю гладь океана, шелестя листвой в кронах деревьев. Становится прохладно. Я обхватываю себя за плечи. Раздражение затмевает любовь к Джеку, но я притворяюсь, что все по-прежнему. Я рассчитывала, что он придет ко мне с ответами, придумает, как вытащить нас из этого дерьма. Надеялась, что он все исправит, а он не исправил. Как и я, Джек продолжает искать ответы. Он опять обнимает меня, возвращая мне надежду и веру в него. Как же трудно сохранять позитивный настрой. В напряжении я с силой прикусываю язык.

– Потерпи. Скоро все выяснится.

– Мы все должны отсюда сбежать, – повторяю я.

– Так и будет.

Я знаю, что должна верить Джеку. Положиться на того, кого люблю, ведь других вариантов у меня нет.

Сейчас

Увы, визит Джека не принес облегчения. Разбудив с утра детей, я делаю им по сэндвичу, разливаю молоко по чашкам и смотрю очередной фильм по видику, тупо уставившись в экран. Не было никакого плана, никто не передал мне ключи от лодки, не прошептал в самое ухо: «Нельзя терять ни минуты! Бежим прямо сейчас!»

Я намазываю белый хлеб маслом и вдруг замираю. Всю ночь я не сомкнула глаз, переваривая новую информацию о Чарльзе и его связях с преступным миром. Это сродни открытию, что твой муж – маньяк или насильник. Человек, с которым ты делила постель, чьи волоски на ногах щекотали тебе кожу. Тот, кто, выходя из душа, оставляет после себя запотевшее зеркало, перед которым ты каждое утро наводишь марафет. Как-то раз я по ошибке воспользовалась зубной щеткой Чарльза, и почему-то именно это застряло в памяти даже крепче, чем наш неуклюжий секс, и сейчас вызывает особенное отвращение. Он застрелил нашу соседку, и еще неизвестно, что хуже: убийство или торговля людьми, в которую, как оказалось, мой муж вовлечен. Дыхание перехватывает. Меня окружают подонки. Подонки, способные убить собственную жену. Выкрасть девушку из родной страны и удерживать для плотских утех или продать в рабство. И один из этих подонков – Чарльз.

Представляю, что скажут мои родители. Представляю реакцию родителей других детей в школе, где учатся Кики и Куп. Теперь все будет по-другому, я уверена. Вернувшись в Сидней и упрятав Чарльза за решетку, мы с Джеком начнем все сначала, и этот крошечный проблеск надежды придает мне сил. Намазать тост медом и откусить большой кусок. Почувствовать его сладость и оценить благостный покой океана за окном.

Из телика доносится веселая песенка, дети не отлипают от экрана, а я выхожу из «Барка», ступаю на белый песок и жую сэндвич. Мы по-прежнему можем переехать в пляжный дом. Джеку всегда хотелось сбежать от городской суеты, и он не раз упоминал Голубые горы[16]. Впрочем, неважно. Наши возможности безграничны. Куда бы мы ни отправились, главное, что рядом не будет Чарльза. Наш роман вряд ли заинтересует прессу. Внимание журналистов будет приковано не к нам, а к грязным делишкам Чарльза, его низким, подлым преступлениям. А меня будут жалеть. Посылать мне корзины с кофе, шоколадом и кремом для лица. Предложат присмотреть за Кики и Купером, чтобы я могла уделить побольше времени малышу. А когда наши отношения с Джеком перестанут быть тайной, люди одобрительно закивают, улыбнутся и скажут, мол, какая чудесная пара, они прекрасно подходят друг другу, и кто, как не Эмма, заслуживает любви и счастья.

Хлеб прилипает к нёбу, и я отковыриваю его пальцем. Все наладится. Иначе и быть не может. Я ступаю в воду, но тотчас отскакиваю, вспомнив, сколько опасностей скрывает в себе ее обманчивая красота.

Потом подхожу к изогнутому стволу упавшей пальмы и сажусь на него, чтобы дать отдых лодыжкам. Слишком часто в последнее время они стали у меня отекать. И вдруг замечаю неладное.

Поначалу мне кажется, что это просто вода, но нет: она красная. Стекает по внутренней стороне бедра, по икре, лодыжке, ступне, пальцу ноги. Песок быстро впитывает ее, покрываясь красными островками моей крови. Я приподнимаю подол и вижу, что трусики пропитаны густой, насыщенной, нутряной жижей. У меня кровотечение. Я сглатываю и окидываю взглядом пляж, словно океан, скалы, яркий песок и изогнутые пальмы могут разрешить мою дилемму. Будь мы дома, я бы позвонила в клинику и попросила соединить меня с врачом. Слишком рано. Еще не время. У меня угроза выкидыша. Потом я оторвала бы Джорджию от уборки, попросив принести полотенце и чистые трусы. Ситуация, безусловно, неприятная, но до ближайшего отделения неотложки рукой подать, а значит, беспокоиться не о чем. Врачи оказали бы мне помощь и остановили преждевременные роды.

Но не здесь. Не в этом проклятом, богом забытом месте. Я истекаю кровью, хотя и не должна. Боли нет, поэтому не уверена, что начались роды. Я пересекаю пляж, с каждым шагом все больше заливая его кровью. Вот тут мне становится по-настоящему страшно.

Вся надежда на малаек. Больше обратиться не к кому.

Сейчас

Марьям стоит недалеко от сарая и выбивает засыпанный песком коврик. Удары выбивалки похожи на шум лопастей вертолета. Жаль, что это всего лишь ассоциация. На крыльце ползает малыш Акмаль, жуя кусочек кокоса; колени у мальчика красные и грязные, все в царапинах. Я невольно представляю себе моего малыша, делающего то же самое. Не бывать этому. Я обязательно отсюда убегу, с Джеком или без него.

Кики и Купера пришлось оставить в «Барке». Я велела детям запереть за мной дверь, а когда дочь спросила зачем, пообещала: «Расскажу, когда вернусь». Дальше тянуть некуда: правда всплывает наружу, я больше не могу ее скрывать. Всему есть предел – и мой уже достигнут, а угроза преждевременных родов только ускорила этот процесс. Довольно лжи. Если нам придется бежать с острова, моя дочь должна быть к этому готова.

Марьям поднимает глаза и, увидев меня, проверяет, нет ли поблизости мужчин и пожилой горничной. Я тоже озираюсь, хотя отчасти мне наплевать. Кажется, я готова сражаться, дать им отпор.

Бóльшую часть крови мне удалось смыть в душе. Я не хотела, чтобы ее заметили дети. Ради них я готова на все. Как бы плохи ни были наши дела, надо держать себя в руках.

– Ребенок родится. Скоро, – говорю я Марьям. Она смотрит на мои окровавленные руки, на заляпанное кровью платье. – Кровотечение – это плохо.

Марьям качает головой; глаза ее наполняются болью, и она кладет ладонь мне на живот. Боже, как приятно чувствовать ее прикосновение… Я в нем нуждалась. Кожа к коже. Забота. Сестринская любовь. Не удержавшись, заключаю ее в объятия. В ноздри ударяет тяжелый запах пота и шампуня, который я им подарила. Но я не обращаю на него внимания, потому что, прижимая к себе худенькое тельце новой знакомой, словно обнимаю Ариэллу и прощаюсь с ней. Ведь ответственность за гибель подруги лежит на моих плечах. Сунулась, куда не следовало, пыталась разобраться в хитросплетениях ее жизни, шпионила за ее деспотичным мужем. Записки. Разговоры. Неведомый кошмар, случившийся с Трейси в ту ночь. Смерть Ариэллы – моя вина. Марьям крепко прижимает меня к себе, а я рыдаю, уткнувшись ей в плечо. Волосы малайки спутываются от моих слез, но она не возражает. Эмоции копились, искали выход – и наконец нашли. Отстранившись, я чувствую прилив сил, энергии, уверенности. Пора действовать.

– Хочешь отсюда вырваться? – спрашиваю я.

Марьям покусывает губу в том месте, где она начала заживать, а я вытираю слезы и жду. Надеюсь, что она скажет «да», ведь я не могу их тут бросить. Она делает глубокий вдох и переводит взгляд на Акмаля, который поднимается, цепляясь за ноги матери.

– Мы можем сбежать все вместе, ничем не рискуя, – говорю я, хотя не знаю, выполнимо ли такое обещание. Лежа в постели по ночам, я стала продумывать возможные варианты побега: Купер и Кики спят, плечи и живот ласкает жаркий морской ветерок, а я лежу и размышляю. Есть только два способа добраться до курортного острова. Оба небезопасны, но деваться некуда.

Тебе здесь нравится? – продолжаю я.

– Нет, – отвечает Марьям.

– Нельзя жить в таких условиях, – говорю я. – Здесь ты как в тюрьме.

Она кивает и гладит Акмаля по голове. Судя по тому, как дрожит рука малайки, мое предложение ее пугает.

Конечно, я не питаю иллюзий и понимаю, что побег – затея крайне опасная. Но не могу сидеть сложа руки и ждать, пока Джек что-нибудь придумает или нас отыщет полиция. Малыш вот-вот появится на свет, и все мы должны спастись. Без помощи женщин у меня ничего не выйдет.

– Вернешься домой или поедешь в другое, безопасное место. Давай поможем друг другу. – В глубине души я боюсь, что малайки захотят остаться и, узнав о моих планах, сдадут меня мужчинам. – Твоей подруге здесь хорошо? – спрашиваю я Марьям, надеясь понять по ее ответу, можно ли им доверять.

Она снова и снова качает головой.

– Нет. Не хорошо.

– Значит, надо бежать, – говорю я.

Марьям кивает и смотрит мне в глаза.

– Вместе.

Вместе – и никак иначе. Одна я на такое точно не решусь. Вместе с Марьям и ее подругой я обрету силу, о которой и не мечтала. И я глубоко убеждена, что Марьям до сих пор не сбежала из этого ада только из-за малыша Акмаля. Сплотившись, мы поможем ее сынишке пережить непростое путешествие по воде.

Я верю, что нам это под силу. Многие переплывают каналы, и да, они прекрасные пловцы, и нет, они не беременны, но я в хорошей форме, я справлюсь. Жизнь и здоровье моего будущего ребенка стали движущей силой, которая заставляет меня пойти на риск.

Мы вместе обходим сарай, и Марьям показывает мне газовые баллоны, тачку, кирпичи, известняковые плиты и лопату.

Негусто. Я рассчитывала найти бесхозные запчасти и листы жести, хоть что-то, из чего можно построить плот, но в моем распоряжении только старый матрас, банки из-под краски да ветхий стеллаж, изъеденный дождем и влагой.

Впрочем, даже при наличии подручных материалов нам все равно не удалось бы незаметно соорудить такую большую конструкцию. Особенно теперь, когда я истекаю кровью. Раздобыть бы веревки или какой-нибудь плоский легкий материал, способный выдержать наш вес, но я просто не вижу, из чего можно сделать плот, который не развалится по дороге.

Хотя есть и еще один способ. Быстрый, весьма эффективный и, не исключено, единственно возможный. Вот только сама мысль о нем пугает меня до чертиков.

Я встряхиваю головой и прошу Марьям поразмышлять, пока меня не будет. Обещаю, что вернусь чуть позже, когда стемнеет, чтобы обсудить план с ее подругой. Вместо ответа она показывает на мой живот и произносит: «Скоро». Кровотечение прекратилось. Пока. И я согласно киваю, неожиданно осознав, что даже сегодня вечером может быть уже слишком поздно.

Сейчас

Я предлагаю Кики сходить со мной на прогулку и пособирать кокосы – на вечер у нас вновь запланирован боулинг. Дочь картинно закатывает глаза, но, увидев мои вскинутые брови, чувствует, что я позвала ее не просто так.

Заинтригованная, Кики тотчас забывает о дурацком фильме, который они с Купом смотрят по видику, и, спрыгнув с выцветшего диванчика, оставляет брата в одиночестве.

– Мы ненадолго, – говорю я Купу. – Пройдемся – и сразу домой.

Сын кивает. Он так увлечен фильмом, что почти меня не слышит. Покинув «Барк», мы идем по тропе, усыпанной, точно конфетти, розовыми цветами. Кики поднимает один из них и вдыхает его чистый запах, а я молча за ней наблюдаю. Затем смахиваю непослушную прядку, упавшую ей на глаза. Неужели я вот-вот признаюсь? Но если не решусь, нам конец. Дочь смотрит на меня карими глазами, такими большими и невинными.

– Так о чем ты хотела поговорить? – нетерпеливо спрашивает она.

– Какая же ты юная, – отзываюсь я и замолкаю, словно набрав в рот воды. И это самая что ни на есть правда, пусть и не та, которую Кики от меня ждет. Моя дочь еще слишком юна, чтобы узнать такое. Слишком юна, чтобы происходящее не повлияло на ее неокрепшую психику. Лет через пять ей наверняка придется лечиться от тревожного расстройства, и виноватой окажусь я. Психотерапевт настроит дочь против меня, и Кики будет злиться и напрягаться всякий раз, когда мне случится обронить фразу из тех, которые врачи называют триггерами. Рано или поздно каждый из нас проходит эту стадию, и я не исключение. Даже странно, если подросток не винит родителей в своих проблемах. Грызешь ногти? Скажи спасибо папе, который сам всю жизнь их грыз. Тебе ведь так хотелось произвести на него впечатление. Смотри, мол, мои-то короче. Моришь себя голодом? Благодари тех, кто внушал тебе, что за весом надо следить. Снова увязла в токсичных отношениях? Привет родителям, чей брак давно трещит по швам. Обвинять легко. Сложнее подчинить эмоции рассудку. Но однажды понимаешь, что нет смысла искать козла отпущения, иначе рискуешь застрять в детском мирке и никогда не вырасти. Я вижу это сплошь и рядом. В том числе и в себе.

– Мы никуда не едем, да? – спрашивает Кики. Ну что ж, так даже лучше. Начнем издалека. Будем продвигаться осторожно, маленькими шажочками, прежде чем я наконец признаюсь дочери, что ее отец застрелил соседку и похитил нас.

– Да.

– И никакой больной подруги не существует. Я права?

Я поднимаю цветок и обнаруживаю, что он совсем ничем не пахнет.

– Да.

Тогда зачем мы здесь? И когда вернемся домой?

Я устраиваюсь на камне и сажаю дочь к себе на колени. Эту речь я отрепетировала вчера ночью, когда поняла, что с острова надо бежать, даже если Джек нам не поможет. Фигурка у Кики костлявая, а живот у меня размером с арбуз, но дочь не отстраняется, и мне удается худо-бедно ее обнять. Я целую ее волосы, и в ноздри ударяет странный запах, совсем непохожий на привычный аромат духов из девчачьих магазинов и дорогого мыла с розовой пеной, которое она заставляет меня покупать. Теперь Кики пахнет так же, как этот проклятый остров. Мокрыми ракушками и известняком.

– Кики, на прошлой неделе ты кое-что сняла на камеру, и твой ролик доставил нам массу проблем.

Она поворачивается ко мне лицом:

– Что?

Ты снимала себя в домике на дереве, а в это время на заднем плане с Ариэллой случилась беда. Ты ни в чем не виновата. Думаю, твое видео даже поможет полиции во всем разобраться и выяснить, что на самом деле произошло у наших соседей.

– Типа ограбления?

Я тереблю лепестки, сгибая их, так что они сминаются и рвутся. Нельзя говорить Кики, что Ариэллу убили. Рано или поздно она все равно узнает – не от меня, так от друзей. Буду притворяться, что наши соседи переехали. Поэтому киваю.

– В общем, Ариэлла пострадала. И этот момент попал в кадр.

Дочь хмурится.

– И при чем тут мы?

– Твой папа занимается охраной Матео, мужа Ариэллы. А раз на нее было совершено покушение, это значит, что твой отец подвел своего нанимателя.

– Значит, Матео разозлился?

– Еще как. Сказать по правде, нам пришлось сбежать, потому что наш сосед – очень плохой человек. И к тому же опасный.

Тогда зачем папа с ним работал?

Сжимаю губы в тугую линию. В жизни не вела разговора сложнее.

– Когда папа подружился с Матео, я стала наводить справки и выяснила, что твой отец тоже занимался кое-чем нехорошим. Совершал плохие, опасные вещи, и меня это очень беспокоит.

Похоже, дочь на грани срыва и вот-вот заплачет. Тем не менее она быстро берет себя в руки и смотрит на меня во все глаза.

– Например?

– Детали тебе ни к чему. Но запомни: мужчины, живущие на этом острове, – негодяи. Твой папа так не считает, но я-то знаю. Женщин тут держат как…

– Ну?

– Как узниц. – Глаза начинает пощипывать. – И мы тоже узницы, Кики. Твой папа очень боится, что Матео нас найдет, и вряд ли нам удастся вернуться домой, если мы с тобой и Купером будем сидеть сложа руки.

– Но, мамочка, – лепечет Кики, начиная плакать. Ноздри у нее вздуваются, она страшно напугана и прижимается ко мне изо всех сил.

– Тише. Не бойся. Все будет хорошо, Кики. Посмотри на меня. – Я беру лицо дочери в ладони. – Джек делает все возможное, чтобы вернуть нас домой, но мы тоже должны кое-что предпринять.

– Что? – Кики срывается на крик, и я мягко на нее шикаю. – Я боюсь.

– И у тебя есть на это полное право. Но только если рядом нет меня. Я не боюсь, Кики. Обещаю, мы сбежим. Само собой, у тебя много вопросов. С радостью на них отвечу, когда мы покинем остров. – Я вытираю слезы, текущие по щекам моей до смерти напуганной дочери, и силюсь не разреветься сама. – Но сделать это мы должны тайно.

– Папа тоже плохой? – спрашивает дочь. Лицо у нее красное и мокрое от слез.

Язык прилипает к нёбу. Если бы она только знала. Если бы…

– Он запутался. Принимает неправильные решения и совсем не заботится о нас. Мы с тобой должны быть очень храбрыми, Кики, хотя бы ради Купера.

– Как нам отсюда сбежать? – Кики сотрясают рыдания. Если сейчас нас заметит один из мужчин, все пропало. Я прошу дочь успокоиться, быть взрослой и храброй, следовать моим указаниям – и тогда все будет хорошо. Кажется, подействовало. Кики кивает, хлюпает носом и утирает его тыльной стороной ладони.

– Ночью мы с тобой разбудим Купера и сбежим. Но пока ничего ему не скажем, иначе он запаникует. Объясним по дороге. Тогда возражать будет поздно.

– Но как мы сбежим, мамочка? – продолжает недоумевать дочь.

– Видишь вон тот остров? – Я машу рукой в сторону соседнего клочка суши, окутанного густыми тенями. Было бы лучше, если бы он переливался на солнце, казался ближе, доступнее, красивее – маленький тропический рай, который так и манит к себе. Кики смаргивает слезы и смотрит в сторону острова. – Мы туда поплывем.

Дочь поворачивается ко мне, лицо ее искажено ужасом, тело дрожит.

– Что?! Как?

– Сначала немного потренируемся и научимся хорошо плавать. – Я улыбаюсь фальшивой улыбкой, но Кики, как обычно, не замечает обмана. Я давно наловчилась изображать эмоции, и дети мне верят. – Но мы справимся. Посмотрим, сумеет ли Джек нам помочь, а если нет, – я целую дочь в макушку и вытираю ей слезы с ресниц, – через два дня мы сбежим сами.

Сейчас

Прежде чем солнце полностью скроется за горизонтом и сверчки заведут свою песнь, а из глубин океана поднимется полная луна, осветив своим холодным сиянием остров напротив, – прежде чем все это произойдет, я отведу Купера и Кики в сарай, где живут мои новые знакомые. Поиграем с Акмалем, говорю я сыну, пока мы устало плетемся вниз по холму.

Кровотечение остановилось, и я до сих пор не увиделась с Джеком. Надо придумать способ послать ему сигнал. Предупредить, что ребенок вот-вот появится на свет и либо погибнет, либо мы познакомимся с малышом раньше времени. Купер, презрительно фыркнув, спрашивает, почему женщины живут в такой дыре. Перед тем как постучать в дверь, я настоятельно прошу сына держать свое скромное мнение при себе. Ему не понять, каково им. Ведь моим детям, как и мне, повезло родиться в богатой, привилегированной семье. Если нынешний кошмарный опыт способен хоть чему-то нас научить, надеюсь, это будет способность никогда не принимать роскошь как должное.

Мысленно я уже пообещала Вселенной, что так и будет. Но не готова произнести обещание вслух, пока мы не окажемся в воде, подальше от этой тюрьмы.

Приоткрыв дверь, Марьям, как обычно, осторожничает. Встает на цыпочки, заглядывает мне за спину и лишь после этого приглашает войти. Ее подруги нет дома. То есть я так подумала, переступив порог крохотной комнатушки, но тотчас поняла, что ошиблась. Марьям показывает в сторону спального места, где на матрасах с тропическими рисунками вытянулась женщина с татуировкой.

– Сити больно, – поясняет Марьям.

Я велю Кики и Куперу отвести Акмаля к дальнему концу сарая, откуда не видно особняк. Предлагаю выбрать какой-нибудь симпатичный цветок или поискать зарытые в песке сокровища. Все лучше, чем видеть такое. Дети уходят, но Кики напоследок бросает любопытный взгляд в сторону матрасов, и я взмахом руки прогоняю ее.

– Что случилось с Сити? – спрашиваю я Марьям, после чего подхожу к постели и сажусь на корточки рядом с татуированной. Крови, кажется, нет. Я поглаживаю ее голую ступню. – Что они с ней сделали?

– Они ударить. Она собрать вещи, они увидеть.

Тревога, словно старая раковая опухоль, возвращается откуда ни возьмись. Душит петлей на шее, сжимает горло так крепко, что не продохнуть.

– Они знают? – спрашиваю я, сглатывая несколько раз подряд. В глотке будто застрял комок, но на самом деле это спазм. – Марьям, они знают?

Мужчины в курсе, что мы задумали побег? – Комната резко теряет очертания, как телевизионное изображение, когда неожиданно пропадает сигнал.

Она пожимает плечами и качает головой.

– Это неправильно! На месте Сити должна быть я. Я не хотела, чтобы вы пострадали из-за меня. А теперь они всё знают.

Кажется, я вот-вот упаду в обморок. Такого со мной еще не случалось. Потеря крови, схватки и липкий страх буквально заползают под кожу, проникают в сознание, лишают самоконтроля.

Прислонившись спиной к стене, я закрываю глаза и наклоняюсь вперед, закрыв лицо руками. Один шанс. У нас был всего один шанс совершить побег, а теперь и тот исчез.

Охваченная бессильной яростью, я кричу и с силой пинаю один из пластиковых стульев, стоящих в обеденной зоне. Тот с громким треском отскакивает от пола.

– Твою ж мать!

Наваждение рассеивается, уступая место гневу, пульсирующему в руках, коленях и ступнях. Я снова кричу, и ко мне подбегает Марьям, шикает, пытается успокоить, но я ее не слушаю. А смысл? Мужчины знают, они всё знают, и теперь нам ни за что не выбраться из этой вонючей дыры. Я рыдаю, не отнимая ладоней от лица, не зная, куда деваться из этой жалкой лачуги. Хочу бежать, бежать без оглядки. Марьям обнимает меня тощими руками, как мать свое дитя, и крепко прижимает к груди, пытаясь успокоить. Только тут до меня доходит, что все это время я бормочу, словно заблудившийся ребенок, повторяя снова и снова: «Помогите, пожалуйста, помогите…»

– Мы помогать, – говорит она.

– Как?! – в отчаянии спрашиваю я.

– Сити сказать, они ее ударить. И больше ничего.

Я отстраняюсь от ее потной шеи и недоуменно моргаю.

– Выходит, они не в курсе, что мы намерены сбежать?

Марьям качает головой:

– Нет.

Я хлюпаю носом и вытираю слезы. Не знаю, стоит ли доверять моим новым знакомым и понимает ли Марьям, о чем я вообще спрашиваю. Она усаживает меня за стол и возвращает на место стул, который я пнула. Ясно одно: побег надо спланировать до того, как мужчины нас застукают. Если раньше мои визиты к горничным оставались тайной, теперь все изменилось, я уверена. Крики наверняка были слышны в особняке, да и дети будут задавать вопросы. Я здесь как на ладони, хотя уже не понимаю саму себя.

Немного придя в себя, снова заглядываю к Сити: та уже сидит на постели и пьет воду. Затем я прошу Марьям подняться со мной к пальмовой рощице. Там мы сможем спокойно обсудить наши планы и решить, как справиться с тяжелейшим испытанием, свалившимся на каждую из нас.

Сейчас

04:02

Я почти заснула, как вдруг что-то пощекотало мне лоб. Мгновенно очнувшись, хлопаю по нему ладонью. Что там, паук или другая букашка? Открываю глаза. Нет: это Джек. Стоит, возвышаясь над кроватью, как жуткий убийца, готовый вот-вот накинуться на жертву. Он прижимает палец к губам, я киваю и жду, пока Кики и Купер снова не погрузятся в глубокий сон. Наконец дети затихают, я переворачиваюсь, и Джек помогает мне подняться с постели.

Ветерок с океана привычно шелестит занавесками. Странно: я здесь всего несколько дней, а меня уже ничего не удивляет. Каждое утро за окном кричит одна и та же птица. К семи часам воцаряется удушающая жара, заполняя собой все. Дважды в день – приливы и отливы, выносящие на берег миниатюрные ракушки, которые торчат из песка острыми конусами.

Мы с Джеком, держась за руки, вместе крадемся по лестнице. Сексом мы последний раз занимались в отеле. Когда я наспех собралась и покинула наш номер, Джек как последний идиот выбежал за мной в коридор. Повздорили мы из-за того, что настало время прощаться, а мне страшно не хотелось от него уходить. Войдя в кухню, замечаю, что жалюзи опущены. Никто нас здесь не увидит, но мы все равно разговариваем шепотом.

– Марьям рассказала тебе о моем кровотечении?

Притащив стул из обеденной зоны, Джек садится на него и усаживает меня к себе на колени – точь-в-точь как я сегодня утром усаживала Кики, когда она разревелась, – затем кивает и осторожно дотрагивается до моего живота:

– Как ты?

– Дело плохо, Джек. Кровь – это ненормально. Такого не должно быть. Видимо, внутри что-то разладилось.

Джек опускает глаза и втягивает носом воздух. Его пальцы зависают над моим животом, как будто не решаются его коснуться, боясь причинить малышу еще больший вред. Похоже, любимый сильно напуган. Сама мысль, что нашему ребенку может грозить опасность, больно ранит его.

– Надо как можно скорее увезти тебя на материк.

– Сама во всем виновата.

– Глупости, Эм.

– Так и есть. – Я встаю и начинаю плакать, уткнувшись лбом в стену. Джек поднимается со стула, подходит и прижимается ко мне всем телом, заключая в объятия.

– Благодаря тебе полиция выйдет на след крупной преступной группировки.

– Я не смогла спасти Ариэллу.

– Да. Но спасешь сотни других женщин.

Я киваю. Знаю, что должна этому радоваться, но все равно не могу. Разве справедливо, что Ариэлла пожертвовала жизнью ради других? Конечно, нет! Я даже не осознаю, как сильно меня трясет, пока Джек не разворачивает меня к себе. Крепко сжав мне плечи, он повторяет:

– Успокойся. Слышишь? Просто успокойся. Иначе малышу будет только хуже.

Я подчиняюсь и пытаюсь угомонить скачущий пульс, сделав несколько глубоких медленных вдохов. Потом утыкаюсь головой Джеку в грудь, обмякаю и больше не сдерживаю слез. В голове крутится одна и та же мысль: побег. Стоит подвергнуть ее хотя бы малейшему сомнению – и я потеряю самоконтроль. А это проще простого, если учесть, какой у меня созрел план.

Будем реалистами. Лодки здесь нет. Джеку не под силу одолеть троих мужчин, один из которых, как я заметила, все время носит с собой пушку на поясе и готов в любой момент пустить ее в ход. Вывод? Лезть на рожон не стоит. Слишком опасно. Пусть лучше Джек притворяется, пока возможно. А остальное – моя забота.

Когда мы встретимся в следующий раз, нашим жизням больше ничего не будет угрожать.

Пока Кики и Куп крепко спят наверху, а далекий гул лодок эхом разносится по горячей водной глади, я рассказываю Джеку, как мы с женщинами переправим детей в безопасное место. Он явно не в восторге от моего плана: ищет изъяны, цепляется к мелочам, просчитывает возможные риски. Но понимает, что выбора у меня нет. Надо бежать во что бы то ни стало. Пусть даже Джека это пугает. Пусть даже ему кажется, что мой план почти неосуществим.

– Почти, но шанс все-таки есть, верно? – уточняю я.

Джек покусывает щеку, задумавшись над моим вопросом.

– Почти.

– Вот и славно. – Я вытираю руки о платье и поднимаюсь с диванчика. – Нет ничего невозможного.

– А как же малыш? – не уступает Джек. – И кровотечение.

– Рожать мне все равно придется. Какая разница, здесь или там?

Каждый остается при своем мнении, но в конце концов Джек неохотно признает, что моя взяла. Все, что от него требуется, – это отвлечь мужчин. Сделать так, чтобы мы не попались им на глаза во время побега. Например, напоить, устроив соревнование в духе «кто кого перепьет». Побег запланирован на завтра. В восемь вечера нас уже здесь не будет. Но сначала – тренировка. Искупаемся в бассейне, ничего не говоря Купу. Проверим, выдержат ли детей надувные матрасы – огромные ярко-розовые сверхпрочные плавучие средства, которые помогут доставить Кики и Купера на остров целыми и невредимыми. Мы с Марьям и Сити поплывем сзади, толкая перед собой матрасы, и дружно преодолеем несколько километров, разделяющие нас с островом, окутанным покровом темноты. Но пугает меня не то, что нам может не хватить сил на переправу, не кровь, текущая из промежности, не риск потерять ребенка, а сильные волны, медузы и другие опасные обитатели морских глубин, которых наверняка привлечет запах моей крови.

Сейчас

07:00

Мне совсем не хочется купаться, когда внутренности выворачивает наизнанку, будто малыш вот-вот появится на свет. Совсем не хочется погружаться в бассейн, в ярко-голубую воду. Мужчины снова в особняке, наслаждаются кофе и поджаренными тостами; из раздвижных дверей доносится аромат бекона. Мне совсем не хочется плескаться под взглядом рыжего, скользящим по моему телу, разбухшим грудям и животу, обнаженной коже.

Но все это часть нашего плана.

Первой ныряет Кики – вниз головой, точь-в-точь олимпийская чемпионка, – и принимается плавать кругами. Интересно, она нарочно передо мной красуется? Показывает, на что способна. Этого я не знаю и думаю лишь об одном: «Полегче, Кикс. Смотри не переутомись». Впрочем, отдохнуть они с Купом еще успеют. Уж я позабочусь об этом.

Пришлось признаться Кики, что все случится сегодня вечером. Побег я описала как яркое, захватывающее приключение, и дочь мгновенно успокоилась, забыв про страх и слезы. Многие так делают, заверила я. Взять хотя бы аквалангистов, которые по ночам переплывают целые реки, проходят под затонувшими кораблями, погружаются в подводные пещеры. А мы чем хуже? В конце концов, это все равно что целый день плескаться в море или в бассейне. К тому же им с братом даже не придется самостоятельно плыть. Марьям и Сити обязательно помогут. Команда у нас что надо.

– Но там так глубоко, – поежилась Кики, и мне тотчас пришлось сменить тему. Не хочу об этом думать. Не хочу представлять, каково там, на самой глубине. Мне нужно просто настроиться, как делают дайверы перед погружением. Интересно, думают ли они об опасностях, которые могут подстерегать их на дне океана? Конечно, думают. А мне – нельзя. Иначе ничего не выйдет.

Купер очень рад, что я рядом. Плавает вокруг меня, цепляется за плечи, то и дело нечаянно дергает за волосы. Верещит так, что приходится его утихомиривать. У мужчин наверняка похмелье, и я не хочу испытывать их терпение на прочность. Чувствуя на себе скользкие взгляды шайки, засевшей в особняке, я заставляю себя не оборачиваться. И как Чарльз мог стать их сообщником?

Я погружаю голову под воду, представляя, что все позади, я в безопасности и, хотя вокруг темно, мне ничего не угрожает. Закрыв глаза, разминаю плечи, загребаю воду ладонями, надуваю и втягиваю щеки с каждым поворотом головы. Руки работают как лопасти, а ноги толкают и вспенивают воду. Я ныряю, оставив на поверхности детей, брызги и визги Купера, и толкаю, толкаю воду ногами, опускаясь все ниже и ниже, глубже и глубже, пока легкие не сводит, а хлорированная вода не окружает меня со всех сторон, сверху и снизу, слева и справа. Тогда я перестаю молотить ногами и застываю в абсолютной тишине, которую дарует только подводный мир. Я знаю, что должна покориться стихии. Слиться с ней воедино, не сопротивляться, принять. Только так у меня все получится.

Когда я выныриваю, один из розовых надувных матрасов оказывается всего в паре сантиметров от моего носа. Наш плот. Я хватаюсь за борт, и пластик тянется и стонет. Надеюсь, надут матрас как следует. Впрочем, на дешевую подделку эта махина явно не похожа. Матрас толстый и прочный, сделан из хорошего, качественного материала. Мне все равно, откуда он тут взялся и кому вообще взбрело в голову набросать в бассейн надувных игрушек. Только бы не подвел.

Кики всплывает рядом и стреляет в меня глазами.

– Не переусердствуй, – шепчу я. Капельки воды стекают по щекам дочери, словно слезы, и я целую ее лицо, чувствуя их соленый вкус. – Залезай на матрас и позови Купа.

С моей помощью Кики легко забирается на матрас и ложится, раскинув руки и ноги, как будто собралась покататься. Все ее конечности находятся над водой. Я удовлетворенно улыбаюсь.

– Эй, Куп, – зовет Кики брата, который в эту минуту забавляется с аквапалкой. – Айда со мной!

– Отличная идея, – соглашаюсь я. – Устроим гонку.

– Да ну, неохота, – отзывается Купер, после чего продолжает плескаться в воде и громко гудеть, изображая ракету.

– Пожалуйста, – прошу я.

Сын скачет на аквапалке, как на лошадке, и качает головой. Я подплываю ближе и заговорщицки шепчу:

– Уверена, сестре ни за что тебя не одолеть. Ты ее в два счета обгонишь.

Сын ухмыляется и слезает с аквапалки.

– Да, это я могу.

Я хватаю аквапалку, кладу себе под плечи и плыву к детям, отталкиваясь одними ногами. Такая опора мне точно пригодится – с ее помощью можно держать спину прямо и поберечь силы. Чуть позже, с заходом солнца, Марьям и Сити отнесут матрас под навес для лодок. Сделают вид, что пришли почистить бассейн, а игрушки сложат в жестяной сарайчик неподалеку, где хранятся насосы и бутылки с хлоркой. Затем одна из женщин отнесет матрас на пирс и спрячет его там. А аквапалка поможет мне совершить переправу.

Купер карабкается на матрас, чуть не опрокинув сестру в воду. Я прошу его не спешить.

– Посмотрим, удастся ли мне добраться до другого конца бассейна раньше вас. Гребите руками с обеих сторон, хорошо?

Купер сияет, воодушевленный этой идеей. Когда он последний раз видел маму веселой и жизнерадостной? Такой, к которой он привык. Такой, что всегда обнимает и целует, собирает с ним лето и возится на кухне, помогая Джорджии с выпечкой. Он так увлечен нашей маленькой игрой, что снова становится самим собой. Впервые за несколько недель я будто вновь вижу своего сына.

Дети терпеливо меня ждут. Наконец я начинаю гонку, прокричав: «На старт, внимание, марш!» А сама тем временем изучаю надувной матрас и прикидываю, хорошо ли он держится на воде и вывезет ли детей.

Изначально рассчитанный на взрослого, наш плот превосходно справляется со своей задачей. Дети прекрасно поместятся на нем вдвоем и не промокнут, а я буду придерживать матрас сзади, отталкиваясь ногами, чтобы продвигаться вперед. Подняв глаза, я вижу Джека, стоящего на крыльце с чашкой кофе. Губы его растягиваются в улыбке. Получилось. А я что говорила? Я готова разрыдаться, но вместо этого тоже улыбаюсь.

Сейчас

08:11

На постели в «Барке» – три комплекта одежды, нож, старое пляжное полотенце и двенадцать резинок для волос. Я стою у основания кровати и осматриваю наше снаряжение, прикидывая, насколько оно эффективно. Из головы не выходят слова Марьям: «Они убить моя сестра».

Как выяснилось, медузы водятся здесь в любое время года. Значит, каждый из нас должен быть защищен от их смертоносных жал. Хорошо, что Чарльз прихватил из дома детские пижамы. Когда мы уезжали, было холодно, а на острове так жарко, что Кики и Куп ни разу их не надели. Я рада, что рукава и штанины пижам довольно длинные.

Я беру ветхое полотенце и, вооружившись ножом, разрезаю ткань на множество лоскутов, чтобы хватило на всех. С пляжа доносятся голоса детей. Они водружают камни один на другой, сооружая крепость, деревню или бассейн.

Нарезать лоскуты ровно – та еще задачка. Впрочем, не беда. Те, что получились рваными и совсем небольшими, я использую вместо перчаток, плотно обвязав ручки Купера и Акмаля, чтобы ткань закрывала кожу со всех сторон. Затем крепко затяну лоскуты при помощи резинок, а штанины детей заправлю в носки, чтобы под них не проникли медузы. Их тоже не помешает закрепить резинками – нельзя, чтобы носки скатались или сползли. Путь предстоит неблизкий. Как правило, на местных курортах выдают специальные защитные костюмы, но такой роскоши у нас нет. Однако я твердо намерена сделать все, что в моих силах. Главное, чтобы дети не промокли и не свалились в воду. Но готовиться надо к худшему. Не зря Джек учил меня всегда держать ухо востро.

Например, матрас может сдуться. Тогда в ход пойдет аквапалка. Волны, ожоги от медуз, не говоря уже об акулах и крокодилах, – тоже немаловажный фактор. Джек считает, что риск встретить их невелик, но лучше быть начеку и на всякий случай прихватить нож, который можно заткнуть за пояс. Я зажмуриваюсь, крепко сжав в кулаках полотенце. Нет, нельзя думать об акулах, только зря растревожусь. Соберись, Эмма! Подавшись вперед, я хватаюсь за колени, открываю глаза и вижу остров напротив. Не так он и далеко. Чистый, ослепительно-белый рай. Наше убежище. Осталось только туда добраться – и тогда нас обязательно спасут. Представляю, как местные звонят в полицию и просят выслать вертолет, после чего отводят нас в безопасное место с хорошей едой и горячим душем. При одной мысли об этом по телу растекается тепло. А дальше Чарльза посадят, как и Матео. Мы с Джеком и малышом будем жить вместе. Я улыбаюсь, глядя на холм живота под грудью. Схватки вновь отступили, мышцы расслабились, а в последний раз, когда я проверяла, не идет ли кровь, то не обнаружила и ее. Если я не хочу торопить события, сохранять спокойствие – это мой долг.

Я складываю лоскуты в одну большую стопку и прячу ее под кровать. Пусть ждут ночи, когда они нам понадобятся.

Сейчас

10:08

Кики и Купер завтракают сэндвичами, сидя на стволе пальмы. Волосы у обоих мокрые, а кожа в мурашках. Неожиданно на горизонте возникает фигура Чарльза. Он неспешно шагает к нам по настилу. Купер, чуть не уронив сэндвич, спрыгивает с пальмы и бросается навстречу отцу. Ну надо же. Я и подумать не могла, что еще увижусь с Чарльзом до побега. Но он здесь. Ступает босыми ногами по деревянным доскам, держа на руках сына. Нож выпадает у меня из руки.

На долю секунды мне кажется, что все это – большая ошибка. Джек что-то перепутал. Чарльз никогда не причинил бы мне вреда, не говоря уже о других женщинах. Купер обнимает его за шею – он любит своего отца, хотя того вечно нет рядом, хотя Чарльз почти не замечает детей; мальчик все равно любит папу. И это разбивает мне сердце.

Я резко разворачиваюсь, цепляюсь сальными пальцами за столешницу и замираю, уставившись на холодильник. Как я объясню сыну, зачем вытаскиваю матрас из-под пирса и сажаю Купа сверху? Скажу, что мы просто захотели искупаться на ночь глядя? Ни с того ни с сего решили переплыть океан?

– Черт. Черт, черт, черт! – Спазмы вновь выворачивают меня наизнанку. Я хватаюсь за живот. – Только не сейчас. Пожалуйста, хватит! – Боль идет рука об руку с тревогой. Резкий прилив адреналина бьет малышу в самое сердце. Запаниковав, дитя хочет покинуть утробу. Но сейчас не время. Слишком рано. Нельзя.

Из окна доносится голос Чарльза, я разворачиваюсь, поднимаю нож и продолжаю намазывать масло на хлеб. Муж, одежда которого насквозь пропахла табаком, заходит в дом, останавливается на пороге и смотрит на меня.

– Завтра мы едем домой, – заявляет он.

Я поднимаю глаза, с лязгом уронив нож на разделочную доску.

– Что?

Чарльз кивает, почесывая бровь. Седая щетина делает его похожим на бездомного.

– Завтра утром тебя заберет лодка.

Ушам своим не верю.

– Только меня?

Ну, ты ведь у нас беременная, – наконец признает он, чуть заметно улыбаясь. Я впадаю в ступор. Смотрю на мужа и хочу ему верить. Едва заметная улыбка, пляшущая у него на губах, вселяет в меня надежду.

– А как же дети?

Чарльз, поджав губы, кивает.

– Можешь взять их с собой.

– А ты?

– Поеду с Джеком. Мы с Матео созвонились и все обсудили. Думаю, это сделал он, и я сумею доказать это полиции.

Его слова не укладываются в голове. Все так неожиданно и противоречиво. Какая-то уловка? Хитрый трюк? Заявление Чарльза явно не сходится с тем, что мне говорил Джек. Мой муж лжет, я уверена. Стою перед ним и недоуменно моргаю, а он вновь улыбается одним уголком рта, сложив руки на груди.

– Я думал, ты обрадуешься, – замечает Чарльз.

На улице поет Купер. Петь – значит быть счастливым. Думаю, все дело в его отце. Куперу так его не хватает. А сейчас папа здесь, уделяет сыну внимание.

– Я рада, – мямлю я. – Просто удивлена.

– Тогда перестань удивляться и начинай паковать чемоданы. – Чарльз разворачивается, намереваясь уйти. – Я скажу детям.

– Нет, постой… – Я вскидываю руку. Лги мне, но не Кики. Я не допущу, чтобы мою дочь обманывали. Ведь тогда наш план пойдет коту под хвост. А я только-только привела Кики в нужное состояние. Она как никогда сильна, полна решимости и веры в меня.

Чарльз лжет. Иначе и быть не может. Но все-таки надо сделать вид, будто я поверила. Хотя я не верю. Или верю? Голова гудит. Мигрень, начавшаяся еще с утра, усиливается с каждой минутой.

– Я сама им скажу, – обещаю я. – На них столько всего свалилось. Кики постоянно грустит, а Куп просто устал. Лучше мы сядем и спокойно поговорим.

Чарльз хмурится.

– Но известие их подбодрит.

– Знаю. И все же предоставь это мне.

Муж пожимает плечами.

– Как знаешь. – Затем стучит по оконному стеклу. – В общем, собирайся.

Чарльз открывает окно и бросает сыну ракушку. Купер ловит ее и крутит в руках, расплываясь в улыбке, пока его сестра, устало прислонившись к дереву, доедает сэндвич. Чарльз подходит к ней и что-то говорит, но дочь отворачивается и молча пинает песок. Муж издает короткий смешок, выдающий его неуверенность, и шагает в сторону настила. Что он задумал? Я не знаю, кому и чему верить. Если Чарльз меня обманул, зачем собирался сказать об отъезде детям? Кики, отложив сэндвич в сторонку, складывает руки на коленях. Наверное, пропал аппетит, и я ее не виню. А как насчет Джека? Неужели он тоже мне врал?

Но есть одна деталь, которая косвенно подтверждает мою догадку и помогает изобличить Чарльза. Он ни словом не обмолвился о моей измене. Откуда такое великодушие?

Каких-то пару дней назад, сидя у бассейна, этот человек с пеной у рта обвинял жену в двуличности – а сегодня весел и беззаботен. Хотя не исключено, что он и впрямь все уладил. Есть только один способ отделить правду от лжи: надо поговорить с Джеком.

Сейчас

13:17

Купер не понимает, зачем ему надо поспать. Еле волочит ноги по кафельному полу и хнычет, как младенец. Такие мелочи раздражают, из-за них меня все время бросает в жар и в пот. Я не могу позволить сыну сорвать наш план. В нормальной ситуации я бы, может, и закрыла глаза на его капризы, но не сейчас. Я просто не в том настроении, чтобы потакать Купу. Не время изображать спокойную, заботливую маму, которой мне полагается быть.

– Марш в постель. Разговор окончен, Купер. – Я стряхиваю крошки от сэндвичей в мусорное ведерко. Вот только зачем? Прибираю на кухне, будто все еще нахожусь дома. Хотя, возможно, именно повседневные заботы, которыми я себя окружила, не позволяют мне окончательно слететь с катушек.

Кики обнимает брата за плечи, словно добрый доктор, и говорит:

– Мне тоже надо поспать. Давай вместе?

Какая же она у меня умница, куда лучше меня.

Конечно, я горжусь ее зрелостью, но чувствую вину, что дочери пришлось такой стать. Кики слишком юна, чтобы вести себя как взрослая. Слишком юна, чтобы уговаривать Купера вздремнуть, как сделала бы его мама. Я устало улыбаюсь дочери.

– Да не хочу я спать, – ворчит сын. – У меня еще городок не достроен. Кто будет рыть канал и возводить мост?

– Все нормально, Кики, – киваю я. – Пусть идет.

– Но, мамочка…

– Знаю, – говорю я. – Не волнуйся, он справится.

Кики опускает руки с плеч брата, тот выбегает на улицу и снова заводит песенку.

– А я все-таки посплю, – говорит Кики. – Иначе какая от меня будет польза?

Я подхожу к дочери, целую ее блестящий от пота лоб и принюхиваюсь. Она снова пахнет самой собой. Пахнет домом.

* * *

Хорошо, что Кики все-таки удалось заснуть. Всю прошлую ночь она ворочалась в постели и только к утру провалилась в сон. Вот до чего ребенка доводит стресс.

Пока дочь спит, я предлагаю Купу заглянуть к малышу Акмалю. Из всех обитателей острова только Марьям способна попросить Джека меня навестить. Надо скорее выяснить, правду ли говорил Чарльз. Может, Джек недопонял и завтра утром мы действительно поедем домой. Конечно, он расстроится, если поймет, что я в нем засомневалась. Но если Чарльз и впрямь передумал, Джек не может об этом не знать.

Разве не проще продолжать разыгрывать спектакль, пока мы не доберемся до Сиднея? Притворяться, что все хорошо, а потом, вернувшись в родные стены, сразу позвонить в полицию.

Так хочется верить, что Чарльз не солгал.

Марьям в лачуге нет, как и ее подруг. Купер подбирает палку и лупит по зарослям травы, а я смотрю по сторонам. В воздухе витает запах чеснока и сала вперемешку с легким ароматом ладана. На круглом пластиковом столе – две кружки из-под кофе, грязные и со следами губной помады. Похоже, малайки в особняке, прислуживают мерзавцам, которые силой притащили их сюда.

Я открываю рот, чтобы позвать Купера и повернуть обратно, как вдруг вижу бегущую по холму Марьям. За ней едва поспевает малыш Акмаль. Она машет мне, и я прячусь в сарае на случай, если поблизости ошивается кто-то из мужчин.

– Идем, Куп. – Я жестом велю сыну следовать за мной.

Он подходит, волоча за собой палку, и садится на один из стульев.

Марьям врывается в лачугу; лицо у нее красное и перекошенное. Переведя дух, она сажает Акмаля на пол, после чего хватается за дверную раму. Она явно что-то хочет мне сказать, неслучайно же она неслась сюда сломя голову.

– Все нормально? – спрашиваю я.

Она качает головой и машет в сторону особняка.

– Они драться. Пугать Акмаль. Много крик.

Я нервно сглатываю, голос пропадает. Нетрудно догадаться, что я сейчас услышу. Воображение уже рисует мне жуткую картину.

– Кто подрался?

Марьям делает глубокий вдох и смотрит мне прямо в глаза. Но молчит.

– Джек? – спрашиваю я, высоко поднимая руку. – Высокий?

Она кивает. Увидев, что Купер нас слушает, я прошу сына ненадолго вынести малыша на улицу. Джек в беде. Не знаю, насколько это серьезно, и вряд ли Марьям в состоянии подробно все объяснить. Ладони покрываются потом. Видимо, Чарльз узнал о нашем романе. Из-за чего еще им ссориться? И как я могла усомниться в Джеке? Я вытираю руки о платье.

– Кто на него кричит? Уоллес? Чарльз?

– Твой. – Марьям кивает в мою сторону, имея в виду Чарльза. – Он сказать… – Она мучительно подбирает слова и наконец смотрит мне в глаза: – Ты любить Джек.

Я склоняю голову. Да чтоб его! Гребаный лжец! Все ясно. Чарльз давно прознал о нашем романе. Поэтому и пригласил сюда Джека. Не ради поддержки или помощи. А ради мести. Иначе зачем отнимать у него ключи, кошелек, телефон? Джек угодил в ловушку, сам того не понимая. Хотя, возможно, он знал, что его ждет, но все равно приехал, чтобы вытащить нас отсюда. Из глаз бусинками катятся две слезинки. Надо бежать к нему и попытаться хоть как-то помочь. Теперь, когда Чарльз открыто заговорил о нашем романе, ставки в этой и без того опасной игре поднялись на новую высоту.

– Где они? – спрашиваю я Марьям, которая гладит меня по руке.

Она пожимает плечами.

– Акмаль.

Вбегает Купер, едва удерживая на руках малыша. Тот вырывается и сердито кряхтит. Купер опускает его на пол.

– Мам, сюда идет какая-то злая тетя.

Мы переглядываемся. Я выхожу на улицу. По холму бежит пожилая горничная. Она направляется прямо к нам. Я хватаю Купера за руку и мчусь прочь. Старуха видит меня, но ей все равно, поскольку сейчас ей нужна только одна из нас. Марьям.

– Никуда не уходи, – велю я Куперу и бегом возвращаюсь к лачуге. Горничная врывается внутрь, и раздается вопль. Я ускоряюсь, и внутренности протестуют. Схватив Марьям за волосы, карга злобно шипит:

– Кто тебе разрешил разговаривать с австралийской сучкой?!

Я с силой толкаю старуху в спину. Горничная отпускает Марьям и поворачивается ко мне.

– Убери от нее свои грязные руки! – ору я.

И вдруг ловлю от нее оплеуху. Что ж, могло быть хуже, но лицо все равно обжигает боль, а в ухе звенит. Я хватаюсь за щеку. Только бы Купер не видел, думаю я. Все хорошо. Все хорошо. Это всего лишь боль.

– Я пришла попросить молока! – кричу я. – Она ни в чем не виновата!

Горничная протягивает руку и внезапно крепко зажимает пальцами мою вторую щеку, отчего я зажмуриваюсь и морщусь от боли.

– Держись отсюда подальше, – говорит она и наконец отпускает меня, тяжело дыша, вся красная от злости и сморщенная, как старый кожаный ремень. Если она выросла такой бессердечной, то как же с ней обращались в детстве? Карга тычет пальцем в сторону холма, приказывая мне уйти, и я удаляюсь под ее сердитые вопли и рыдания несчастной Марьям.

Скорее бы упрятать их всех за решетку. Мерзавцам светит пожизненное. Эта мысль придает мне решимости, вселяет уверенность в своих силах. Я посажу рыжего и Уоллеса, избавлюсь от Чарльза. И проучу эту бездушную стерву.

Вот с какими мыслями я отправлюсь в путь, закутавшись в них, как в любимое пальто. Вот о чем я буду думать, пока мы плывем над пугающими глубинами. Эти мысли помогут мне пересечь океан. Сто процентов.

Сейчас

13:37

Когда мы с Купом заходим в «Барк», Кики еще спит, чему я только рада. Осталось чем-то занять сына. Пожалуй, усажу его перед телевизором и включу фильм, пусть смотрит, загипнотизированный движением, звуком. А я пока разыщу Джека и выясню, чем ему помочь. Все внутри буквально кипит от злобы при одной мысли о горничной, отвесившей мне пощечину, поэтому гнев Чарльза меня не пугает. Я готова ко всему.

Я знала, что рано или поздно это случится. Когда наши языки впервые сплелись в поцелуе, стало ясно, какое будущее нас ждет. Однажды Чарльз узнает о нашем романе, отношениях, связи. Я готова принять удар на себя.

Включаю Куперу телевизор, вставляю кассету, закрываю входную дверь и замираю.

Слышится хриплый голос мужа, мгновенно перенося меня на яхту. Я вспоминаю нашу стычку в каюте, вижу, как он разбивает смартфон Кики, слышу вопли. Сюда идет Чарльз. Мои пальцы вцепляются в ручку двери. Нетрудно догадаться, в каком он сейчас настроении: тон его голоса говорит сам за себя. Пора бежать, пора защищать детей, закрывать уши руками. Я запираю дверь и прибавляю громкость телевизора. Затем подхожу к окну и, притаившись за углом, поглядываю на улицу. Чарльз пришел за мной? Нет. Его мишень – Джек, который в эту минуту шагает по песку к нашему дому, поднимая в воздух облака пыли.

– Ты к ней и близко не подойдешь! – рычит Чарльз у него за спиной.

Но Джек продолжает идти, не оборачиваясь, и на секунду я снова замираю, не в силах сдвинуться с места. Как будто опять стала ребенком. Вот только я уже взрослая. Я ждала этого момента целый год, с тех самых пор, как мы начали встречаться, и знала, что однажды тайное станет явным. Сейчас Чарльз продемонстрирует Джеку собственнический инстинкт – качество, которое ни разу не проявлялось у него за все годы нашего брака. Даже на вечеринках муж никогда меня не ревновал, не отводил в сторонку, чтобы предупредить об опасности флирта. Чарльзу всегда было на меня плевать. Но сейчас все иначе.

Он догоняет Джека, и мой разум кричит. Чарльз убьет соперника! Я вижу это по лицу – дикому, искаженному, уродливому. Стоит Чарльзу дотронуться до Джека – и он уже не сможет остановиться. Он и раньше убивал людей. Застрелил мою подругу. Торгует женщинами. Мой муж – наркоман. Преступник. Он способен на все.

– Оставь ее в покое, Чарльз! – кричит Джек. Тот пытается пнуть его в ногу, но промахивается. Джек разворачивается: – Ты спятил? – Толкает Чарльза в плечо и презрительно смеется. – Взгляни на себя. Чокнутый наркоман! Она заслуживает лучшего.

Чарльз подается вперед, хватает Джека за воротник, а я мысленно воздаю хвалу Вселенной за то, что Кики еще спит, а Куп не отлипает от телика. Но скоро и сын услышит звуки борьбы. Неожиданно в поле зрения появляются Уоллес и рыжий, грузно шагающие по настилу. Не отходя от окна, я отчаянно пытаюсь понять, как помочь Джеку, чье положение ухудшается с каждой секундой. Оглядываюсь в поисках ножа, любого острого предмета, который поможет защитить Джека. Но ничего не вижу. Впрочем, будь у меня нож, я вряд ли сумела бы пусть его в ход. Двое против троих. Без шансов.

Чарльз впечатывает Джека в кирпичную стену рядом с окном, явно желая подчеркнуть свое превосходство, изобразить, будто он сильнее и выше. Но это не так. Поэтому муж и позвал на подмогу своих вышибал. Хочет нас запугать.

– Она тебя ненавидит, – говорит Джек.

Чарльз бьет его по лицу и гадко ухмыляется.

– Вот это кайф! Не хуже, чем посрать!

Насилие его возбуждает, и мне хочется дать ему в морду. Но Джек силен, он выдержит любые нападки.

– Сейчас я тебя проучу, ублюдок! – Слюна брызжет изо рта Чарльза, приземляясь на окровавленный нос Джека. – И эту двуличную суку заодно.

Сплюнув кровь, Джек заносит кулак, чтобы ударить Чарльза в ответ, но мой муж оказывается проворнее. Схватив соперника за волосы, он бьет его головой о стену, как будто пытается расколоть кокос. Стук черепа о кирпич вызывает у меня приступ тошноты, и я прикрываю рот рукой. Удар очень сильный, как бы кровь не хлынула в мозг. Чарльз всаживает колено Джеку между ног, и тот сгибается пополам, но стонов не слышно. Либо боль слишком сильна, либо Джек в отключке.

Я хочу выбежать, остановить Чарльза, но не могу пошевелиться, словно вросла в пол. Глаза цепляются за мельчайшие детали – образы, которые, к несчастью, никогда не сотрутся из памяти. Пальцы, сжимающие горло Джека. Пятна пота на рубашке Чарльза. Хищный оскал его пожелтевших зубов. Пальцы давят все сильнее и сильнее. Щеки Джека наливаются краской. Еще один удар головой о стену – и ему конец. Джек исчезнет. Навсегда. Он в агонии. Наверное, к мозгу слишком резко прилила кровь. Я начинаю задыхаться.

Заметно, что Чарльзу приходится совершить над собой огромное усилие, чтобы отпустить соперника. Он явно упивается своей жестокостью. Застыл, сжимая горло Джека и стиснув зубы, будто не в силах отпустить его обмякшее тело. Когда хватка наконец ослабевает, Джек бессильно сползает на землю: голова запрокинута, глаза закрыты. Но это еще не конец, и я невольно отшатываюсь от окна. К Джеку подходят Уоллес и рыжий и принимаются избивать его ногами. До меня доносятся их тяжелые хрипы и вздохи. Чарльз заявляет Джеку, что нет предательства страшнее измены.

Больше я ничего не слышу: песенка из фильма, который смотрит Куп, заглушает удары, хрюканья, смешки и прочие звуки. Я падаю на пол и беззвучно плачу, закрыв лицо руками.

Сейчас

15:13

Кики просыпается разбитая и вся на эмоциях. Ее плач слышен даже на кухне, где я сижу, прислонившись спиной к стене, и прикладываю лед к щеке. Сопли текут из носа на губы. Не хочу вставать, даже ради Кики. Как и она, сейчас я – ребенок, которого нужно успокоить. Джека утащили неизвестно куда, а я боюсь даже ступить за порог этого дурацкого дома. Глядя на заляпанный кровью песок, я понимаю, что оставаться здесь опасно, и сейчас океан уже не кажется мне таким страшным.

Рыдания наверху продолжаются, а Купер по-прежнему сидит перед телевизором и поглощает сласти. Надеюсь, ему этого хватит, чтобы пережить сегодняшнюю ночь. Потому что все случится сегодня, хотят того дети или нет. Сегодня мы сбежим.

Щека и лицо горят, но эта боль – ничто в сравнении с тем, что происходит у меня в животе, который то и дело сводит спазмами. Но на роды пока не очень похоже. Когда я носила Купера, у меня случились ложные схватки. Возможно, это они и есть. Надеюсь, ничего серьезного, просто ребенок и мой организм готовятся к родам. Если сесть и дать телу немного отдохнуть, живот снова станет мягким и округлым, приобретя привычную форму шара. Наверное, всему виной напряжение, которое я испытала, когда бежала от Марьям, и жуткая сцена избиения любимого.

– Мам! – зовет Кики.

Я наконец встаю и утираю нос рукой. Потом спешу наверх, перешагивая через каждую вторую ступеньку. Кики сидит, свернувшись под одеялом, глаза мокрые, волосы забраны в пучок на макушке. Я распускаю их и целую дочь в лоб.

– Тебе приснился кошмар? – спрашиваю я. Глупый вопрос, конечно. То, что с нами сейчас происходит, страшнее любого дурного сна.

– Я боюсь, мамочка. А вдруг приплывет акула? Или мы утонем?

– Нет здесь никаких акул, – лгу я. – Они водятся в более прохладных водах. Им тут слишком жарко. И как можно утонуть, когда у нас есть матрас и аквапалка?

Дочь хлюпает носом, прислоняясь головой к моей.

– Мне страшно. Ненавижу далеко заплывать. Это мой самый жуткий кошмар.

– Понимаю. Но мы справимся, и тогда ты почувствуешь себя очень-очень храброй.

– Неужели нет другого выхода? Может, поговорим с папой? Утром он был такой радостный. Думаю, он нас любит.

– Дело не в этом.

– Он послушает меня. И наш план ему не понравится, мамочка.

– Слишком поздно отступать, Кики. Да, он вас любит, но…

– Тогда я не понимаю.

Придется копать глубже. Раскрыть часть правды, чтобы дочь мне поверила. Я показываю на красный след от пощечины. Кики его еще не заметила – слишком занята тем, что теребит кончики волос, сухие и ломкие от хлорки, солнца и соли.

– Видишь? – говорю я.

– Что случилось?

– Люди, которые здесь живут, очень опасны. Это их рук дело. Джека тоже сильно избили. Мы должны сбежать с острова, Кики. Оставаться здесь опасно. Все зашло слишком далеко.

Кики смотрит на след от пощечины. Ее маленький подбородок снова начинает трястись. Я обхватываю лицо дочери обеими руками, не давая разреветься.

– Наберись смелости. Ради всех нас. Видишь тот остров? – Я машу в сторону окна, из которого открывается вид на океан и наш пункт назначения, сияющий в лучах солнца. – До него совсем недалеко.

Дочь кивает, и я прижимаю ее к себе, чтобы уберечь от страшной сцены, происходящей в эту минуту за окном: Уоллес и рыжий несут Джека, держа за руки и за ноги. Выпустив Кики из объятий, я подхожу к окну и осторожно поглядываю на мужчин сквозь жалюзи. Дойдя до пирса, они останавливаются рядом с лодочным навесом и грубо, словно мешок картошки, швыряют тело Джека на деревянный настил. Голова со стуком приземляется на доски. Джек не двигается. «Умоляю. – Я всхлипываю. – Пожалуйста, не умирай». Лишь после того, как они уйдут, я смогу сходить и посмотреть, насколько сильно он пострадал.

Сейчас

15:30

Я погружаю ноги в песок – такой горячий, что обжигает кожу. Затем бросаю быстрый взгляд через плечо. Не хочу, чтобы меня заметили. Пальмовые ветви колышутся на сильном ветру, словно человеческие пальцы, но вокруг ни души. Ни в рощице, ни на настиле. Не зря я решила выждать, прежде чем покинуть «Барк».

Кики и Купер смотрят фильм про динозавра, между ними лежит пачка шоколадного печенья. Дочь немного пришла в себя. Выглядит лучше, чем когда только проснулась. Поэтому я со спокойной душой оставляю детей одних и мчусь к Джеку. Но заставляю себя замедлить шаг, почувствовав, как в животе начинает толкаться ребенок.

Добравшись до пирса, прибавляю ходу и напряженно вглядываюсь в тело любимого, ожидая, что сейчас он пошевелится, подаст хоть какие-то признаки жизни.

– Джек! – тихо зову я.

Тело лежит в прежней позе, руки широко раскинуты. Приблизившись, я сажусь на корточки и слегка касаюсь его истерзанного лица. Затем проверяю пульс на шее. Сердце бьется ровно и стабильно. Он жив!

– Джек, – шепчу я, положив голову ему на грудь, и слышу хриплый стон, вибрирующий в легких. Избили его очень жестоко – висок, щеку и губы покрывают темно-красные пятна, глаз распух, а из открытых ран в тех местах, где под ударами лопнула кожа, сочатся струйки крови. Завтра по всему телу расползутся жуткие синяки. Я поднимаю голову, оставив мокрое пятно на рубашке Джека.

– Поговори со мной, – шепчу я. Да, Джек жив, но кто знает, какими последствиями грозит организму такое избиение. Не исключены повреждения головы и внутреннее кровотечение. Я целую его в мокрый лоб, поймав себя на том, что больше не боюсь чужих взглядов. Больно видеть любимого в таком состоянии. Сильный, крепкий мужчина, доведенный до ручки.

– Просто дай знак, если слышишь меня, – прошу я, беру его за руку, и он дважды сжимает мою ладонь. Достаточно. Это все, что мне нужно знать. Из глаз ручьями текут слезы. Я целую Джека в костяшки пальцев и поглаживаю ими свою опухшую щеку. – Мы все отсюда сбежим. Сегодня. Я раздобыла матрас. Ты на него ляжешь, а мы будем толкать сзади.

Джек издает какой-то звук, похожий на «не-е-е…», полузадушенное «нет».

– Да. – Я ласково похлопываю его по руке и осторожно ее опускаю. – Дети обрадуются, еели ты будешь с нами. Ты еще очень слаб, но это не страшно. Я увезу нас отсюда.

Я мысленно составляю список всего, что должна запомнить. Надо нарезать еще лоскутов и обвязать руки и ступни Джека. Хотя жара немного спала, защита от солнца и питьевая вода ему точно не помешают. А соленый океан поможет ранам затянуться.

Неожиданно в голову закрадываются две мысли, от которых моя уверенность стремительно тает. Первая: что будет, если Джек свалится в воду? Затащить его обратно на матрас не выйдет, тело слишком тяжелое, но двигаться Джек не сможет. А значит, он утонет. И вторая мысль, резкая, как одна из пощечин Уоллеса: теперь детям тоже придется плыть.

Я снова принимаюсь плакать у Джека на груди. Мне отчаянно хочется забрать его отсюда, отвезти туда, где ему ничего не угрожает. Поскорее бы мы сбежали. Я смотрю на его изувеченное тело, покрасневшую кожу, покрытую синяками и следами от пальцев. И понимаю, что не могу взять Джека с собой. Куперу не под силу доплыть до острова. А Кики слишком напугана. Думаю, Джек все понимает. Поэтому повторяет, уже отчетливее: «Нет». Я смотрю на собственный живот, упирающийся ему в бок, и понимаю, что должна согласиться. Речь о его ребенке. И о моих детях. Для меня они всегда на первом месте. Важнее всех на свете.

Я целую его потную, влажную голову, и меня охватывает чувство вины.

– Мы за тобой вернемся, – обещаю я Джеку.

Жалкое заявление, даже если я сама в него верю. Мы оба знаем, что завтра случится непоправимое. Джека не будет, пирс опустеет, и мне останется только вспоминать, как он кормил меня омлетом в наше первое совместное утро. Значит, придется плыть быстрее, чтобы как можно скорее вернуться за Джеком. И я должна проявить решимость.

Сейчас

18:32

Оставшаяся часть дня тянется мучительно долго. Занята я тем, что то и дело поглядываю в окно, проверяя, как там Джек, ношу ему воду и присматриваю за Кики и Купером, которые сидят на диванчике, вяло уставившись в экран. Дочка нервничает не меньше моего и постоянно на меня поглядывает. Я улыбаюсь ей, она улыбается в ответ и снова отворачивается к телику. Потом принимается грызть ногти и ерзать и вдобавок отказывается ужинать.

– Но тебе обязательно надо поесть, – наставляю я. – Еда придаст тебе сил.

В конце концов мне удается уговорить дочь перекусить. Кики берет тарелку с овощами и фруктами и неохотно их грызет, пока Купер в два счета расправляется со своей порцией. Чтобы немного подбодрить дочь, играю с детьми в «угадай предмет» и читаю им вслух, а овощи нарезаю и раскладываю по тарелке в форме веселой рожицы клоуна. Купер в восторге. Кики слабо улыбается.

Я игнорирую боль в животе. Игнорирую кровотечение. Оно все-таки вернулось: белье испачкано крошечными мазками крови. Я вытираю их туалетной бумагой, досыта наедаюсь и пью много воды. Затем ложусь в постель и, подложив под голову подушки, смотрю на пирс, туда, где лежит Джек. Солнце садится. Оранжево-розовую палитру заката прорезают штормовые облака. Вода обращается в кровь. Песок желтеет. Пальмы приподнимают трепещущие листья.

Наконец в поле зрения появляются два розовых матраса. Марьям несется с ними к пирсу, кладет на землю и присыпает песком, пряча от чужих глаз. Надо поблагодарить ее за помощь, хоть я и не в силах двигаться. С трудом поднявшись с постели, подхожу к окну и шепотом зову Марьям. Она поднимает глаза, и я машу ей лоскутами. Она поворачивается лицом к Джеку – темной неподвижной фигуре, лежащей навзничь в конце пирса.

Благодаря Марьям мы сможем действовать сообща. Все получится. Мы обязательно сбежим. Марьям и не представляет, как я рада, что встретила ее.

Сейчас

19:16

Кики стоит на крыльце, держась за дверной косяк, и смотрит, как я устало ковыляю к «Барку», оставив Джека на пирсе. Свет падает у дочери из-за спины, отбрасывая тень на песок. Кики терпеливо меня ждет. Заметив, что лицо у меня мокрое от слез, а нос течет, обеспокоенно спрашивает:

– Как там Джек?

Сама мысль, что кому-то не все равно, заставляет скорчиться и рухнуть на песок. Я так устала быть храброй. Сколько можно скрывать от детей свои чувства? Разумеется, нельзя злиться, выходить из себя, проявлять агрессию, но когда маме грустно, тоскливо или страшно, не зазорно и признаться. Я должна об этом помнить. Помнить, что не всегда могу быть сильной. Помнить, что я всего лишь человек. Наблюдая, как Джек борется за жизнь, то теряя сознание, то снова приходя в себя, я лишаюсь последних сил. Сижу на песке и не могу заставить себя встать. Подходит Кики, кладет свою горячую ладошку мне на плечо и ласково похлопывает. А потом говорит:

– Тихо-тихо, мамочка, все нормально.

– Ему плохо, Кикс, – всхлипываю я, втягивая ноздрями воздух, и запрокидываю голову, чтобы взглянуть на звезды. Может, если признать, что моя жизнь – ничто по сравнению с бескрайним небом, напряжение немного ослабнет? Неужели дело в моем эго? Нет. Я понимаю, что мы ничего не значим для мира, мы лишь песчинки во Вселенной. Но сейчас мужчина, которого я люблю, лежит на пирсе, корчась от боли, всего в нескольких метрах от меня, в кромешной тьме. И, возможно, умирает.

– За что они его избили, мамочка? – спрашивает Кики, садясь рядом со мной. – Почему папа позволил им сотворить такое?

– Это дела взрослых, детка, сложные и запутанные, но Джек ни в чем не виноват. – Я смотрю на дочь в надежде, что та прочтет по глазам и мне не придется раскрывать ей душу. – Я очень за него беспокоюсь.

– Я тоже, – согласно кивает Кики.

Я беру ее за руку.

– Мы с ним очень сблизились за эти годы.

Она моргает, уставившись на свои ладони. Возможно, догадывается, о чем речь, но еще не готова это принять.

– Надо взять его с собой, – говорит она.

Я качаю головой:

– Не получится.

– Но ему нужен врач. И потом, вдруг они снова на него набросятся?

Я повожу плечом и выпускаю ее руку. Кики скрещивает ноги, и наши колени соприкасаются. Дочь набирает песок в ладошку и пересыпает в другую.

– Я поплыву сама.

– Исключено.

– У меня получится, – настаивает дочь.

Я поднимаюсь, и она цепляется за мою юбку.

– Все равно поплыву!

– Не вздумай, Кики.

– Нельзя бросать его, мамочка.

Мы смотрим друг на друга, я снова сажусь на песок и поглаживаю ее щечку костяшками пальцев.

– Ты у меня очень храбрая. Но остров слишком далеко, а места на всех не хватит. Марьям с Акмалем могут лечь на один матрас, но на другом должны быть вы с Купом. Я не допущу, чтобы вы оказались в воде.

У меня дрожит голос, а дочь уверенно заявляет:

– Я справлюсь. Плавать я умею! – В ответ я устало смеюсь, но замолкаю, поймав решительный, сосредоточенный взгляд Кики. – Мам, нельзя его бросать! Пожалуйста, разреши мне поплыть рядом с вами.

– Нет, Кики. – Я поднимаюсь, сбросив с себя ее руку. – Ни за что.

Я медленно удаляюсь и слышу, как она кричит мне в спину:

– Ты все время пытаешься нас защитить, но не знаешь, на что я способна!

– Знаю, – развернувшись, бросаю я.

– Тогда позволь мне плыть.

Я снова отворачиваюсь.

– Нет.

– Видишь? Сама-то ты храбрая, а мне такой быть не даешь!

Я храбрая. Кики считает меня храброй. И хочет быть храброй сама. Хочет быть похожей на меня. Медленно повернувшись к дочери, я упираю руки в бедра. А она сидит и смотрит на меня и мне за спину, где Джек распластался на пирсе. Дочь хочет доплыть сама. Но справится ли? Так или иначе, это меняет дело. Раз Кики настроена решительно, мы сможем взять Джека с собой. Но ведь она еще слишком мала. А если с ней что-то случится?

– Ты храбрая, – говорю я ей. – Очень храбрая.

Она коротко улыбается, встает и отряхивает колени от песка.

– Купер может лечь сверху на Джека. А я поплыву рядом с тобой, мамочка.

Мне незачем спрашивать Кики, уверена ли она. Незачем указывать ей, как поступить. Я воспитала сильную, решительную, способную дочь. И сейчас она показывает мне все свои лучшие качества. Гордо прошествовав мимо, Кики заходит в «Барк», а я стою и молча смотрю ей вслед.

Сейчас

19:30

Я хочу оставить им знак на память. Грубый и оскорбительный: трусы с пятнами крови, кучку дерьма на кафеле, разгромленный дом и выпотрошенный холодильник, заляпанные пол, стены и диван. Ах, как хочется все тут уничтожить! Такое со мной впервые. Никогда не чувствовала себя настолько злой, мстительной и расчетливой. Желание стереть с лица земли этот остров и все, что он собой символизирует, затмевает любые мысли. Ненависть к этому клочку земли, его обитателям и человеку, который даже бывшим мужем зваться не достоин, кипит, обжигая меня изнутри.

К двери приближается Марьям, задыхаясь и обливаясь потом, и машет рукой, подзывая меня к себе. Я закрываю глаза и кладу лоскуты на стол. Ну что опять не так? Что может быть серьезнее, чем наш побег, чем то, что пришлось пережить Джеку? Я велю Кики держать ухо востро и запереть дверь, пока Купер сидит перед телевизором и жует булку с шоколадной пастой. Покинув «Барк», торопливо шагаю по песку к настилу, следуя за Марьям. Она настойчиво просит меня не шуметь, а я то и дело поглядываю на пирс. Джек по-прежнему там, лежит, скрючившись, на деревянных досках. Если дело не в нем, то в ком? В ее подруге Сити? А вдруг то, что она хочет мне показать, помешает осуществить наш план? Мы так близки к побегу, что даже больно думать о неудаче. Живот снова ноет. Я крепко его держу, пытаясь поспеть за Марьям. То шагаю, как спортсменка, то перехожу на бег. А поднявшись на вершину холма, замираю, услышав громкие, раскатистые голоса, резкие и агрессивные. Один из них узнаю сразу – дерзкий, надменный, властный. Затащив Марьям в заросли папоротников, осторожно выглядываю и щурюсь, не веря своим глазам.

Матео здесь. Тычет пушкой в голову Чарльза. Мой муж стоит перед ним на коленях, лицом в пол. По белому кафелю, прямо под его физиономией, растеклись лужицы крови. Матео здесь. Он нашел нас. Прибыл так тихо, что никто и не заметил. Я поджимаю пальцы ног. Сейчас он застрелит Чарльза. А потом придет за мной. За мной и моими детьми. Я знала, что нельзя доверять мужчинам. Но Брэда и Уоллеса тоже приставили лицом к стене, заставив сложить руки на затылке. За каждым из них, уткнув дуло пистолета в спину, стоит человек Матео. Пожилая горничная тоже на коленях, голова опущена, руки за спиной. Она тихо плачет, отчего плечи у нее трясутся. Как, черт возьми, Матео удалось найти нас? Я облизываю засохшие губы.

– Ты воруешь у меня наркотики, – кричит он, брызжа слюной. – И прячешь их здесь! Думал, можешь меня надуть?

– Я не…

– Заткни пасть. – Матео пинает Чарльза по ребрам, взводит курок и снова приставляет пистолет к голове моего мужа. – Ты начал воровать спустя всего три месяца после того, как я тебя нанял. Посылки нужно было везти мне. А ты со своими ублюдками решил их перепрятать. Заныкал товар здесь, а когда мою жену застрелили, дал деру. Ты предал меня. А знаешь, что бывает с теми, кто меня кидает? Они исчезают. Бум – и нету.

Он говорит о бывшем начальнике своей охраны и Ариэлле. А как насчет женщин? Может, этот остров служит Матео перевалочным пунктом?

– Я ее не убивал, – лепечет Чарльз. – И не хотел, чтобы ты считал меня предателем.

Матео смеется, и его головорезы дружно хихикают. Пистолет, приставленный к голове Чарльза, дрожит.

– Я знаю, что ты ее не убивал, тупой осел! – Матео наклоняется к лицу Чарльза. – Ее убил я.

У меня перехватывает дыхание. Я ведь была уверена, что это дело рук Чарльза. А муж действительно пытался сбежать от Матео.

– Она натравила на меня твою жену. Велела за мной шпионить. Хотела меня сдать. Где она? Где твоя жена? – Матео отворачивается, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня, на нас с Марьям, сидящих в зарослях, затаив дыхание. Значит, он приехал за мной. За мной и моими детьми.

– Мы… высадили ее и детей в Брисбене, – мямлит Чарльз, уткнувшись лицом в кафель. Он что, пытается нас защитить? Ушам своим не верю. Лицо у меня мучительно кривится. – От них было слишком много шума.

– Тут ты прав. Любопытная, лживая, вездесущая сука! Впрочем, я тебе не верю. – Он сильнее вдавливает пистолет в голову Чарльза, из которой сочится кровь. – А знаешь почему? Мы следили за тобой с того самого дня, как ты сбежал. И в Брисбен вы не заходили.

– Кофс-Харбор. Мы делали там остановку…

– Мы найдем ее. – Матео кивает своим людям.

И это все, что мне нужно знать. Он приехал сюда за мной и моим мужем. Убил родную жену, а Чарльз непричастен к смерти Ариэллы. Я хватаю Марьям за руку и бегу по настилу. Сердце бьется так громко, что я слышу его стук в ушах. Кажется, еще чуть-чуть – и упаду в обморок. Трясу головой, моргаю, из глаз льются теплые слезы. Шепотом прошу Марьям привести Сити и Акмаля, захватив лоскуты и рюкзак. Матео приехал за мной и моими детьми, он убьет нас, как убил Ариэллу. Надо убираться отсюда как можно скорее. Прямо сейчас.

Сейчас

19:48

Все готово. Пижамы на столе. Я подзываю Купера. Он нагибается, чтобы поднять с пола свою тарелку, но я прошу оставить ее там. Дрожащими пальцами помогаю ему надеть пижаму, мягкую и теплую, разрисованную планетами и ракетами. Сын показывает на лежащие рядом лоскуты:

– Что это, мамочка?

Я застегиваю ему пижаму поверх еще одной рубашки с длинным рукавом и поджимаю губы. Объяснить будет непросто.

– Куп, мы не ляжем сегодня спать, – признаюсь я и, приподняв его ножку, натягиваю на нее носок.

Кики тоже надевает пижаму. Девчачья, розовая и пушистая, как пачка балерины, скоро она насквозь промокнет, пропитавшись морской водой. Я прошу дочь поспешить. Мне не хватило времени подготовиться, и я не знаю, что ответить сыну, когда тот спрашивает, куда мы едем. Просто качаю головой и чувствую, как к глазам подступают слезы. Маленькая теплая ладошка Купа гладит меня по голове. А я закрываю лицо руками и позволяю себе всплакнуть, увидев, что Кики снова спешит мне на помощь. Чувство вины разрывает сердце на части.

– Сегодня здесь случилось кое-что нехорошее, Купер, – говорит моя дочь.

– Злой дядя? – спрашивает ее брат. – Я слышал, как он кричал на маму.

– На этом острове много злых людей, Куп, – отвечает Кики.

Он перестает меня гладить.

– А Джек и папа?

– Джек хороший, – говорю я, вытирая слезы. – Но Кикс права. Эти люди меня пугают, и я немного беспокоюсь. Лодки у нас нет. Помнишь остров напротив?

Он кивает. Его пухлые щечки измазаны шоколадом.

– Нам надо до него добраться.

Купер хихикает и чуть не падает, пока я натягиваю ему второй носок.

– Как? Доплыть?

Я не смеюсь, но киваю, не в силах на него смотреть. Нет страшнее зрелища, чем до смерти напуганный ребенок.

– Ты прав. Мы туда поплывем.

– Хватит шутить, мам.

– А я и не шучу, Куп.

– Будет весело, – уверяет Кики.

– Нет! – кричит сын, отталкивая мою руку. – Ты все врешь!

Наконец я поворачиваюсь к сыну. И по его взгляду понимаю: он отчаянно пытается прочесть правду у меня на лице. Но не может, и глаза его тускнеют.

Клянусь, Купер, я тебе не лгу. Знаю, звучит страшно. Я тебя напугала. Но ты должен меня выслушать. – Я крепко обхватываю его лицо ладонями. – Если мы не уедем сейчас, то никогда не увидим наш дом, ты меня понял? – На сей раз стадию подготовки пришлось пропустить. Время бесценно, ведь в любой момент сюда может ворваться Матео, Джек еле жив, а у меня вот-вот начнутся роды. Остается лишь сообщать плохие новости.

Купер кричит и вырывается. Иного я и не ждала. Кики бежит за братом, пытаясь его остановить. Куп добегает до входа, открывает дверь, но я захлопываю ее у него перед носом и притягиваю сына к себе. А он продолжает сопротивляться, молотит меня руками и пинается, кричит и плачет.

– Не хочу плыть! – верещит он. – Не хочу!

– Тебе и не придется. Все будет хорошо! – Я тоже срываюсь на крик, отчего сын вдруг впадает в ступор и молча смотрит на меня мокрыми от слез глазками. – Пожалуйста, Купер, успокойся. Я пытаюсь тебя спасти, и другого выхода нет. Ты будешь лежать на надувном матрасе и делать то, что я скажу. – Я целую его лицо, по которому ручьями текут слезы и сопли. Как и мы, он дрожит от страха. – Джек тоже поплывет с нами. Он ранен и нуждается в помощи. Ты ведь хочешь помочь Джеку, да? Нужно доставить его на остров как можно скорее.

– Но я хочу к папе! – восклицает сын.

Я объясняю ему, что мы увидимся с папой позже, когда доберемся до острова. Называю моим маленьким героем. Уверяю, что нас ждет захватывающее приключение. В конце концов, несмотря на протесты и слезы, Куп чуть заметно кивает и позволяет мне плотно обернуть тканью его ручки и ножки. В спешке я роняю лоскуты. Снова поднимаю. И тороплюсь изо всех сил, помня, что Матео в особняке, совсем близко, и у него пистолет. Кики помогает мне обвязать Купа, потом себя. Напоследок мы крепко обнимаемся, долго не выпуская друг друга. Я очень горжусь детьми и говорю им об этом. Скоро все вновь встанет на свои места, обещаю я. Все будет хорошо.

Потом я закрываю дверь в «Барк». Марьям, Сити и Акмаль уже на пирсе. Время пришло, мы наконец-то отправляемся в путь. Я вглядываюсь в океан. Он отвечает мне холодным взглядом, словно напоминая, что Матео где-то рядом.

Сейчас

20:00

Мои требования просты и понятны, и одно из них – тишина. Не плакать, не кричать, не пререкаться, вообще не шуметь, пока не отойдем достаточно далеко от берега. Поплакать можно по дороге, но во время отправления – ни звука, говорю я детям. У нас всего один шанс совершить побег. Ошибки недопустимы. Я лишь надеюсь, что этим маленьким человечкам хватит сил справиться с такой сложной взрослой задачей. Акмаль с любопытством за нами наблюдает, сидя на руках у мамы. Его ручки и ножки надежно обвязаны лоскутами. Я с тревогой поглядываю на дощатый настил. В любой момент кто-нибудь из мужчин может заметить нас и броситься в погоню.

Из личных вещей в рюкзаке у меня только плюшевые мишки Кики и Купера. Когда доберемся, надо будет сразу их постирать и высушить. А еще я тайком от детей прихватила нож и взяла пару бутылок воды – придется довольствоваться малым – и три яблока, чтобы было чем подкрепиться. Надеюсь, в ход пойдет все, кроме ножа.

Мы подходим к пирсу, и я велю Кики и Куперу ждать меня рядом с Джеком, а сама ищу матрас. Мне помогает Сити. Марьям надежно спрятала наш плот от посторонних глаз. Я осторожно, стараясь не шуметь, стряхиваю с него песок и вынимаю из-под досок. Сити берет второй, а также аквапалку.

Вокруг плещутся мелкие волны. С погодой нам, к счастью, повезло. Ни луны, ни звезд. Вода застыла, словно затаив дыхание. Если бы дул сильный ветер и поднялась буря, ни о какой переправе и речи бы не шло.

Напоследок бросаю взгляд через плечо – и ничего не вижу, ничего не слышу. Только пальмы тихо шелестят ветвями, а где-то вдали кричит птица. Однако тишина не означает, что мужчины не крадутся сейчас вниз за нами. В длинной пижаме, обвязанная лоскутами, я выхожу на пирс. Мне жарко, я вся обливаюсь потом, от которого мокнут подмышки, но ведь неизвестно, насколько холодная будет вода. Сейчас же, с рюкзаком за плечами и матрасом в руке, я еле дышу, переполненная тревогой, адреналином, страхом. Но понимаю: нельзя позволять эмоциям взять верх над рассудком. Надо сосредоточиться, поверить в свои силы. Я ведь стараюсь не только ради себя, а ради всех, кто сейчас здесь, рядом со мной на пирсе.

– Я помогать его на матрас, – шепчет Марьям, передавая Акмаля Сити, и кивает в сторону Джека, который приподнимает руку, подзывая меня к себе.

Услышав его тихий шепот, я наклоняюсь и хочу поцеловать его руку, но сдерживаюсь, вспомнив, что на нас смотрят Кики и Купер. Когда-нибудь я открою им правду о наших отношениях, но всему свое время. Джек очнулся и, похоже, постепенно приходит в себя. Но продолжает упрямиться.

– Оставь меня здесь.

Я сжимаю его руку.

– Тише. Сюда приехал Матео. С ним его люди, они вооружены.

Это заставляет Джека замолчать: он понимает, что Матео убьет и его, если найдет.

Как хорошо, что сегодня высокий прилив: погрузить Джека на матрас будет не так уж трудно. Лишь бы пластик не порвался, зацепившись за доски. Надо быть крайне осторожными. Кики плетется рядом, таща за собой аквапалку. Ее тельце дрожит. Напрасно я беспокоилась из-за шума. Детям сейчас не до болтовни, не до слез и пустых пререканий. Они в ужасе. Полном, абсолютном ужасе. Поскорее бы уложить всех на матрасы и сбежать отсюда.

– Закатывай его сюда, – говорю я Марьям.

Малайка протягивает к Джеку руки, но тот ее останавливает.

– Нет. Подожди. Приподними меня. Похоже, сломано несколько ребер, но я все-таки постараюсь помочь.

Я опускаю его голову на доски и шепчу:

– Хватит геройствовать, Джек, и не шевелись. Давай, Марьям.

Она кивает и помогает перевернуть Джека на бок, а я подвигаю под него матрас. Услышав стон, Купер закрывает уши руками. Часть тела по-прежнему свисает с матраса, и я при помощи Марьям хватаю Джека за рубашку, зажимаю ее в кулаке и затаскиваю на матрас. Потом снова наклоняюсь к любимому и быстро целую – тайком от детей, пока те на нас не смотрят.

Марьям бесшумно заходит в черный океан, чтобы помочь нам с Кики спустить плот на воду. Она будет тащить его спереди, мы – подталкивать сзади. Держась свободной рукой за пирс, Марьям тянет матрас на себя. Я морщусь, боясь услышать звук лопающегося пластика. К счастью, обошлось: матрас гладко скользит по дереву, и мы с дочерью приподнимаем его с той стороны, где находятся ноги Джека. Опускаясь, плот чуть не подпрыгивает, и я изо всех сил стараюсь его выровнять, напрягая мышцы живота. Только бы Джек не свалился в воду. Получилось: матрас спокойно лежит на воде.

Мы спускаем второй плот, и Марьям протягивает руки, чтобы забрать Акмаля, визжащего от восторга. Затем кладет крошечное тельце сынишки на матрас и ждет меня и свою подругу. Вслед за Сити я спускаюсь с пирса. Малайка молчит, явно напуганная происходящим, но меня радует ее компания.

Вода прохладная, однако не ледяная. Одежда надежно защищает меня, хотя влага мгновенно просачивается сквозь ткань и тянет меня вниз. Я цепляюсь за борт матраса, и вдруг пальцы Джека накрывают мои и крепко сжимают.

– Горжусь тобой, – чуть слышно произносит он. Я целую его пальцы и перевожу взгляд на Кики и Купа, которые стоят надо мной, держась за руки. Больно видеть детей такими напуганными, но я все равно улыбаюсь и, широко раскинув руки, прошу их довериться мне и спуститься к матрасу.

Сейчас

20:15

Едва Купер погружается в воду, слезы не заставляют себя ждать, но я была к этому готова. Со всех сторон нас окружает черный, как ночь, океан, а единственным ориентиром служит остров напротив, еле мигающий крошечными огоньками. Как тут не испугаться?

– Я замерз, – хнычет сын, стуча зубами и дрожа скорее от страха, чем от холода. – И одежда вся мокрая! – Он говорит слишком громко и сообщает очевидные вещи, но это и понятно во время такого стресса.

– Ш-ш. Все хорошо, Куп. – Я держу сына между собой и Кики. А он все бьет и бьет ручками по воде, не замечая, какой шум создают его вопли. Боюсь, нас услышат, если он сейчас же не угомонится.

Невзирая на опасения, я отталкиваюсь ногами от пирса. Чем скорее уберемся отсюда, тем меньше опасность, что обитатели особняка услышат, как мой до смерти напуганный сын визжит и барахтается, словно разучился плавать. Сердце бешено качает кровь. Наконец, дрожа и тоже стуча зубами, я толкаю перед собой матрас, на котором лежит Джек.

– Заберись на Джека сверху, но будь осторожен, – шепчу я Купу. – Если матрас перевернется, мы не сможем затащить Джека обратно. И он утонет.

Я не оглядываюсь. В страшной гонке со смертью острову и Матео отведена роль преследователей. Они у нас на хвосте, дышат в затылок, хотят схватить и утащить за собой. Купер повис на матрасе и плачет, игнорируя мои слова. Кики тоже дрожит, лицо искажено ужасом, маленькие ноги болтаются в воде, как лапки беспомощного утенка.

Вода повсюду. Холодно. Хочется плакать. И темно, так темно, что я почти не вижу волн. Нахлебавшись соли, борюсь с тошнотой. Марьям шикает на Акмаля, присматривая, чтобы тот не сполз с матраса. Сити ревет, как маленький ребенок, дрыгая ногами и пытаясь толкать матрас. Все это начинает напоминать одну большую катастрофу. Нас услышат. Заметят. Застрелят.

– Будь очень осторожен, когда полезешь на Джека, – предупреждаю я сына. – Похоже, у него сломаны ребра. – Купер уже карабкается на матрас, но я прошу не спешить и выслушать меня. – Ложись между ног Джека и опусти голову ему на живот. А потом закрой глазки и постарайся поспать. – Я заставляю себя улыбнуться и целую его в мокрые щеки. – Ты все понял?

– Хорошо. – Куп дрожит, собираясь с силами, я его подсаживаю, и он пытается ухватиться за борт. Матрас качается, Джек придерживает его с обеих сторон, и тут Купер соскальзывает и падает в воду, а всплыв, вопит: «Мамочка!»

Надеюсь, мужчины, одержимые насилием, агрессией и местью, не услышат, как мы тут расшумелись. Так и подмывает рявкнуть на Купа, чтобы он наконец заткнулся, но окрик застревает в горле. Понимая, что ругань все только усугубит, я отталкиваюсь руками и перебираю ногами под водой, пока сын жмется ко мне.

– Просто держись за борт, Купер, ты меня понял?

Тут до меня доходит, что Кики тоже тихонько плачет, пытаясь толкать матрас и дрыгая ножками под водой. Она притворяется, что все нормально, но я-то знаю, что она напугана не меньше меня. Господи, как же страшно.

– Давай еще разок. Но очень осторожно. Кики, сможешь подержать матрас, пока я поднимаю Купера?

Дочь послушно кивает и хватается за борт, в то время как я снова подталкиваю Купа под попку, помогая вскарабкаться на матрас. На сей раз это ему удается, и я слышу, как Джек стонет от боли, когда мой сын разворачивается и ложится ему на живот. Жаль, что я не в силах помочь всем и сразу. К глазам подступают слезы.

– Прости, Джек, – говорю я.

– Эй, – доносится его шепот с другого конца матраса, – перебирайтесь ближе к моей голове и плывите рядом со мной. – Голос Джека напряжен, сдавлен. Наверное, даже дыхание причиняет ребрам нестерпимую боль.

Внизу – сплошная вода, а огни острова кажутся недосягаемыми. Нет ничего страшнее бессилия. Над стихией мы не властны. Остается лишь плыть. Марьям лежит на матрасе и пытается убаюкать Акмаля, ласково похлопывая по спине и напевая колыбельную. Рядом рыдает и барахтается Сити. Я смотрю ей в глаза и вижу в них отражение собственного страха.

– Осторожнее, – шепчу я Кики, пока та перемещается к голове Джека, держась за края матраса. – Не тяни слишком сильно. Иначе матрас перевернется.

– Мамочка! – раздается вой Купера. – У меня ноги свисают!

Что за вздорный ребенок! Неужели он не видит, что мы сами по шею в воде? Мне хочется отругать его, потребовать, чтобы тотчас замолчал. Но злюсь я лишь потому, что тоже очень напугана.

– Эмма, попробуй плыть спереди, держась за матрас, – предлагает Джек. – Кики, тебе лучше быть рядом со мной. А ты ложись, Куп.

Я плыву, стараясь удержать матрас кончиками пальцев. Тянуть его за собой сложнее, чем толкать сзади, но намерения Джека понятны. Он хочет, чтобы мы с детьми успокоились. Отвлеклись от мрачных мыслей. Перестали думать о том, где мы и что происходит.

Сити прекрасно плавает и не отстает от нас ни на сантиметр, благодаря чему матрасы скользят по воде бок о бок. Но я все время слышу ее всхлипы, и у меня тоже начинает трястись подбородок. Надеюсь, рано или поздно страх рассеется, как волны, что разбиваются о берег, мы успокоимся и поймем, что под нами всего лишь вода, и ничего более. Я с трудом подавляю желание просунуть ноги под матрас и держать их там. В дрожь бросает от одной мысли, что они свисают над черной пустотой.

– На острове есть бассейн, уютные кровати, теплые ванны и мороженое, – утешает детей Джек. – Потерпите. Скоро у нас все это будет.

Кики шмыгает носом, а Куп вообще не слышит. Он по-прежнему плачет, и его сестра тоже судорожно всхлипывает, когда в лицо ей ударяет очередная соленая волна. Плыть дочка больше не может – просто висит на матрасе, держась за борт. Возможно, так будет продолжаться всю дорогу. Ну и пусть. Главное – не оглядываться, ведь всего один взгляд назад – и я увижу, что лодочный навес совсем недалеко, что мы почти не продвинулись. Что Матео еще вполне может поймать нас и наказать.

Сейчас

20:45

Судя по часам Джека, плывем мы уже тридцать минут. Я прошу его перестать сообщать нам время. Здесь, в воде, ориентироваться следует только по расстоянию до острова. И нельзя оглядываться, хотя, как в игре в догонялки, так и тянет посмотреть, далеко ли тот, кто у тебя за спиной.

Пока Джек сверяется с часами, я все-таки оборачиваюсь. И поражаюсь расстоянию, которое мы, оказывается, преодолели. Все благодаря попутному ветру и течению, говорит Джек. И все же откуда-то снизу, щекоча ноги, подкрадывается страх. Чем дальше мы от берега, тем глубже, и я не могу об этом не думать.

Мотнув головой, вижу, что «Барк» остался далеко позади, и еле сдерживаю панику. Нас разделяют метров пятьсот, если не больше. А океан становится все более холодным, темным, зловещим. Воздух вдруг сотрясает выстрел, эхо которого отскакивает от воды. Я замираю ни жива ни мертва.

– Что это было? – спрашивает Кики.

– Не знаю, – лгу я, а сама представляю, как череп Чарльза разлетается на осколки, совсем как голова Ариэллы.

Похоже, у меня настоящая паническая атака. Прежде я с ней не сталкивалась, но симптомы знаю. Галлюцинации, покалывание, ком в горле. Во многом панические атаки напоминают сердечные приступы, и поэтому таких больных часто госпитализируют. Голова кружится, перед глазами все плывет. Я всхлипываю и судорожно ловлю ртом воздух. От этого только громче становятся вопли Купера, которые не прекращаются с тех пор, как мы отправились в путь. «Я хочу обратно! Хочу обратно!» – без конца повторяет сын, когда к нему наконец возвращается дар речи. Но шум имеет свойство распространяться, а мы не так далеко, чтобы нас никто не услышал. Недовольно шикнув на Купа, я тянусь к руке Джека и крепко ее сжимаю, а он подносит мою ладонь к губам. Горячее дыхание согревает мокрые, дрожащие пальцы. Не время паниковать. Поможет только самоконтроль. Возьми себя в руки, Эмма. Сконцентрируйся на тепле кожи Джека, легкой щетине на подбородке. Постепенно покалывание отпускает, в голове проясняется, и я снова различаю запахи. Пластик, соль, шампунь, которым мыла Кики голову вчера вечером.

– Вы такие молодцы. – Джек говорит сбивчиво, заплетающимся языком, как пьяный. Наверняка он балансирует между сном и явью. Отпустив его руку, я продолжаю тянуть за собой матрас. Кики на минуту останавливается, кладет голову на пластиковый бортик и плачет. Уверена, она жалеет о своем решении плыть рядом с матрасом. Я трижды целую дочь в голову. Эхо выстрела, повисшее в воздухе, напоминает, как сильно я ее люблю.

– Мы все большие молодцы, – вторю я Джеку и, окунув голову в воду, мотаю ею из стороны в сторону. Это немного меня отрезвляет. Слова поддержки – вот в чем нуждается сейчас каждый из нас, включая меня. – Какие же мы смелые! Представляете, как все удивятся, когда мы доберемся до острова?!

Кики поднимает голову. Глаз ее почти не видно в кромешной тьме – два черных провала, зияющих на бледном лице. Сити моих слов не понимает, поэтому я тепло улыбаюсь и похлопываю ее по руке. От этого ей вроде бы становится легче, и малайка принимается толкать воду еще усерднее. Марьям устроилась на матрасе с Акмалем, который, убаюканный волнами, погрузился в сон. Его мама может только лежать на спине, положив малыша себе на живот. Стоит ей приподняться, и матрас перевернется. Я постоянно напоминаю ей об этом.

– Мы сбежали и спасли Джека, – утешаю я Кики, гладя ее холодную щеку и целуя в мокрые волосы. – Представь, сколько всего ты расскажешь одноклассникам!

Я с тревогой поглядываю на открытый ворот дочкиной пижамы. Только бы туда не залилась вода и не проникли медузы. Впрочем, хватит об этом думать. Слишком поздно. Мы здесь, в открытом океане. Поэтому я продолжаю тянуть за собой матрас, гребу свободной рукой и отталкиваюсь ногами, но постепенно начинаю уставать и потому предлагаю Кики остаться рядом с Джеком, пока я буду толкать матрас сзади. Дочь хочет плыть рядом со мной, и я не возражаю.

– Давай дадим Джеку немного отдохнуть, – предлагаю я, притягивая Кики к себе. – Ему нужен сон. А нам – хороший марш-бросок. Ну что, поехали?

Кики принимается ритмично отталкиваться ногами, поднимая брызги.

– Молодец, Кикс. – Я целую дочь в макушку. – Чем лучше постараемся, тем быстрее доберемся до острова.

Воодушевленная моей поддержкой, дочь изо всех сил молотит ногами и толкает перед собой матрас, и мы наконец-то продвигаемся вперед. А живот снова сдавливают спазмы. Я их игнорирую. Не сомневаюсь, вот-вот пойдет кровь, запах которой быстро разнесется по океану. То и дело я начинаю задыхаться, потому что ощущение мне слишком хорошо знакомо, и это уже не ложные схватки. Так начинаются роды.

Сейчас

21:42

Кажется, мы на полпути, когда Кики просится прилечь на матрасе рядом с Джеком. Дочь вымоталась и больше не может плыть, к тому же окружающая темнота ее пугает. Вот уже час мы в открытом океане. Волны становятся все выше по мере того, как усиливается ветер. Укрыться от его порывов негде: поблизости нет ни бухты, ни гавани, ни гор.

Ровно посередине между двумя островами всех захлестывает вихрь эмоций: крутые падения сменяются резкими подъемами – вверх-вниз, вверх-вниз, как на американских горках. Страх перед бескрайним океаном и жуткими созданиями, таящимися в его глубинах. Тревога из-за выстрела. Паника, стоит кому-то из нас что-то увидеть, услышать, почувствовать. Что это? Акулий плавник? Нет здесь никаких акул. А там? Показалось: всего лишь моя нога. Кажется, я только что слышала всплеск. Никого там нет, просто волны шумят.

Наконец эмоции стихают, и на смену адреналину приходит истощение. Мои слова поддержки – единственное, что придает нам сил, заставляет не опускать руки и двигаться вперед. Но и от них нет почти никакого толка.

Кики устала, и это тоже меня пугает. Но я не виню дочь: ее ножки еще слишком малы, чтобы преодолевать такие дистанции. Время от времени я велю ей сделать передышку и просто повисеть, держась за борт.

На меня тоже наваливается усталость. Джек, проснувшись, предлагает опереться торсом о матрас, чтобы было легче отталкиваться. Но если я случайно задену Купера и тот свалится в воду, обратно мне его не затащить. Теперь и на меня накатывает волна паники. Я тоже думаю об акулах. Боюсь, что скоро они нас настигнут, почуяв запах моей крови или ощутив вибрации от толчков и всплесков.

Усилием воли выкинув из головы эти тревожные мысли, я продолжаю рассекать воду, то выбрасывая ноги прямо, то раскидывая в разные стороны, по-лягушачьи. Надо сосредоточиться на том, что будет, когда мы доплывем. Чашка горячего чая, миска соленых чипсов, уютная постель с белоснежным бельем, пушистый халат. Тапочки, вымытые под горячим душем волосы, увлажняющий крем на сморщенной коже рук. Бальзам для губ. Расческа. Врач. Мне нужен врач. Живот снова напрягается, каменеет, оттягивает поясницу. На сей раз мне не удается сдержать стон.

– Что с тобой, мамочка? – спрашивает Кики.

– Ребенок толкается, только и всего, – отвечаю я. – Плывем дальше. Осталось совсем чуть-чуть.

Кики устало роняет голову на матрас, и пластик скрипит. Я советую дочери передохнуть. Купер затих – наверное, провалился в сон. Джек лежит неподвижно, сцепив пальцы в замок на груди. Ему тоже нужен врач. Меня беспокоит возможное внутреннее кровотечение.

Ночь тиха и спокойна, в отличие от нас. Тишину нарушают только всплески воды. Странные ощущения: холодно, но бросает в жар, почти лихорадит. Соль больно обжигает кожу, и мне до смерти надоело, что морская вода то и дело затекает в рот. Кончики пальцев сморщились, как чернослив, кожа начинает отслаиваться.

Сити наконец успокоилась и перестала плакать. Машинально отталкивается ногами, пустой взгляд устремлен вдаль. Так даже лучше. Двигаться вперед, не думая о том, что внизу. Марьям то засыпает, то просыпается от резких толчков. Крепко прижимает к себе Акмаля. Слава богу, что малыш спит. Очнувшись, он наверняка попытается сесть, и как нам тогда его удержать?

– Я больше не могу, – говорит Кики, уткнувшись щекой в матрас.

– Давай, Кикс.

– Не могу. Меня тошнит.

– Меня тоже, – наконец открывает рот Купер, не издавший ни звука за последний час.

– Наверное, укачало. – Я снимаю со спины рюкзак, кладу Куперу в ноги и достаю бутылку с питьевой водой, которая уже наполовину пуста. Затем вынимаю яблоки. Одно протягиваю Сити, второе оставляю нам. Малайка улыбается и с жадностью грызет фрукт. Перед носом проносится манящий, сладкий, свежий аромат. Кожура пропиталась солью, но мякоть придаст им сил.

– Вот, кусай. – Я подношу яблоко к губам Кики. Она откусывает большой кусок, облизывает губы и мурлычет: «М-м…» Затем я передаю яблоко Куперу, который тоже отхватывает изрядную долю. Забросив в рот остатки мякоти, я катаю ее во рту, и тут возвращаются схватки. Пока они нерегулярны. Между первыми и вторыми прошло пятнадцать минут, вторыми и третьими – двенадцать, третьими и четвертыми – двадцать. Сейчас потуги интенсивные, сильнее прежних. Я пытаюсь их сдержать, и только когда они немного ослабевают, жую и глотаю яблоко. На вкус оно очень сладкое, особенно после мерзкой соленой воды.

Расправившись с фруктом, малайки немного приободряются. Его свежесть поднимает их моральный дух. Я выкидываю огрызок, застегиваю рюкзак и снова набрасываю его на плечи. Можно двигаться дальше. По дороге рассказываю детям истории об отважных дайверах, которые исследуют подводные пещеры по ночам, постоянно рискуя жизнью. Не знаю, укрепит ли это решимость Кики и Купера, но мою-то уж точно.

Сейчас

22:44

Подобные сцены часто видишь в кино. Остров уже совсем рядом, так близко, что я начинаю различать детали. Гирлянды, развешенные над барной стойкой. Отдаленные звуки музыки. Звон бокалов и веселый смех любителей полуночничать в шумной компании. Я вижу вспомогательные постройки, здание отеля, спальни, фонари на территории острова.

Мы так близко, что ноздри щекочет запах морепродуктов, готовящихся в местном ресторанчике. Представляю, в каком шоке будут туристы, когда увидят, как мы ковыляем по пляжу в окровавленной одежде с розовыми матрасами в руках. С каждой минутой ветер усиливается, принося с собой звуки острова и поднимая волны. Мы по-прежнему в глубоких водах, метрах в пятистах от берега, и ускорившееся течение тянет нас в океан. Первым это замечает Джек. Матрасы все время заносит вбок. Значит, придется бросить вызов волнам и толкать в другую сторону. Кричи не кричи, голоса все равно унесет ветром.

Мы так близко, что Кики молотит ногами по воде с удвоенной силой, помня: чем больше она старается, тем быстрее мы доберемся.

Вот тут мы ее и замечаем. Акул часто видят неподалеку от берега. А мы уже совсем недалеко, хоть и не настолько, чтобы ощутить под ногами дно. Проследив за пристальным взглядом Джека, я тоже оглядываюсь и спрашиваю:

– Что там?

– Ничего. Не отвлекайся.

Ко мне поворачивается Кики. Купер спит, растянувшись на Джеке. Приходится по-прежнему держать сына и будить каждый раз, когда он пытается перевернуться с боку на бок.

– Ты что-то видел? – спрашиваю я Джека.

– Не волнуйся.

Сити вертит головой во все стороны – похоже, догадалась, о чем идет речь. Дышит хрипло, учащенно.

– Мам… – стонет дочь.

Я похлопываю ее по руке.

– Джек, будь добр, скажи, на что ты смотришь.

Но я уже знаю ответ. Метрах в десяти от нас воду рассекает плавник – и тотчас скрывается из виду. Ныряет так тихо, почти беззвучно, что и не услышишь, если не ждешь.

Я в панике срываю рюкзак с плеч и расстегиваю его. Кики начинает кричать. Я ее одергиваю, а Джек умоляет всех успокоиться. Сити тоже вопит и отпускает матрас, отчего Марьям просыпается. Я дрожащей рукой вынимаю нож и напрочь забываю о рюкзаке. Он чуть не падает в воду, но его подхватывает Джек. Я смотрю по сторонам. Жду, что акула вот-вот вернется. Сердце колотится в самой глотке. Кики кричит, плачет Купер, а мне каждая волна напоминает плавник. Черный, скользкий, острый. Но я готова. Даже если тварь поднырнет снизу, я ударю ее ножом. Кики пытается залезть на матрас. Испугавшись, что Куп с Джеком скатятся в воду и Джек утонет, я уговариваю дочь взять себя в руки и не поддаваться панике. А Купера – снова лечь на Джека.

– Мы совсем близко. Слышишь музыку? Мы почти добрались. Плывем дальше. Плывем.

Крики перерастают в рыдания. Кики крутит головой во все стороны, ища взглядом плавник.

Остров прямо по курсу. Джек уверяет, что акулы крайне редко нападают на людей. И тут я вздрагиваю, напуганная фырканьем у меня за спиной.

Никакая это не акула. Это дельфин. Пыхтит и клокочет, пуская пузыри дыхалом, и Кики поворачивается посмотреть. Я окунаю лицо в воду и смеюсь. Подняв голову, радостно кричу:

– Это дельфин!

Сити смеется, переводя дыхание, закашливается и подносит руку к горлу. Дети, едва оправившись от ужаса, громко хохочут. Им вторит Джек. А ведь я в самом деле подумала, что это акула. Решила, что нам придет конец прямо перед финишной чертой. Но при виде добродушного обитателя морских глубин на душе сразу стало легче. Я расслабляюсь, опускаю ноги и целую детей.

– Это хороший знак. Дельфины всегда приносят удачу.

Кики и Купер, улыбаясь, оживленно обсуждают, можно ли на нем покататься. Мы весело смеемся и мгновенно забываем о только что пережитом кошмаре, забываем, где мы.

– Все у нас будет хорошо, – заверяет Джек, протягивая мне руку. Я подплываю, беру ее в свою и подношу к губам. Кожа у него сухая, теплая. Кики наконец успокаивается и позволяет мне побыть с любимым. И тут я понимаю:

– Все уже хорошо.

Теперь, когда до острова осталось всего ничего, когда дельфин решил составить нам компанию, а ветер приносит чудесные ароматы жареных морепродуктов и ванильных свечей, я улыбаюсь и вспоминаю Ариэллу.

Мы справились. Я сделала это. Сделала ради нее.

Сейчас

23:00

Как странно вновь ощутить под ногами песок. Есть в этом что-то не только сюрреалистичное, но и волнующее. Я затаскиваю матрас с Джеком на пологий пляж, а Кики и Купер вылезают из воды и валятся на песок. Волны лижут им ноги. Марьям помогает Сити вытащить второй матрас на берег. Подруги обнимаются и плачут. Убедившись, что Джеку ничего не угрожает, я тоже не сдерживаю слез. Ковыляю на негнущихся ногах к полосе сухого песка, бессильно падаю на колени, зачерпываю его ладонями и сжимаю в кулаках.

А потом я заваливаюсь на бок и рыдаю. Мне вторят Кики и Купер – плачут, закрыв лица руками. Не сразу удается открыть глаза и подозвать к себе детей. Я так измотана, что трудно даже дышать, не то что говорить. Кики тоже еле шевелится, но все равно подползает ко мне вместе с братом, превозмогая усталость. Дети падают рядом, разметав волосы по песку.

Я вновь и вновь целую их головы, много-много раз, уставившись на звезды и россыпь гирлянд, развешанных над берегом. Лучшее чувство на свете – снова ощутить спиной твердую поверхность земли. К соленой воде примешиваются слезы.

Наконец я заставляю себя приподняться и ползу к Джеку. По щекам у него тоже катятся слезы. Я крепко обнимаю любимого и плачу, уткнувшись в его лицо, а он говорит, что гордится мной.

– Ну ты даешь, – улыбается он. – Такая сильная.

Ребенок в животе больно толкается. И тут у нас за спиной раздается голос:

– О боже! Что с вами?

Это говорит женщина, которая вместе с супругом останавливается рядом с нами.

А я даже не могу ответить. Сижу и плачу, смотрю на них и не верю своим глазам. Обессиленные Кики и Купер лежат, свернувшись калачиками на песке. Марьям и Сити обнимаются, в ногах у них устроился малыш Акмаль.

Нас нашла элегантно одетая семейная пара. Она на каблуках, волосы уложены феном, на ногтях блестит серебристый лак. Ее супруг в смокинге. Похоже, у них только что был романтический ужин.

– Помогите, – наконец выдавливаю я. – Умоляю.

Мужчина бросается за помощью, а его жена, симпатичная блондинка, пахнущая дорогими духами, кивает и, разувшись, ступает босыми ногами на песок. Затем протягивает мне руки, и я беру их в свои.

Теплый ветерок приносит терпкий аромат франжипани[17], прекрасно сочетающийся с ее парфюмом. Сквозь пальмы чуть слышно мурлычет тропическая мелодия. Веселый смех туристов успокаивает нервы. Все точно так, как я себе представляла. Курортный островок, спокойный и безопасный.

Сейчас

08:05

Дни, часы, времена года – все смешалось в одну бесполезную абстрактную единицу времени. Прошлое исчезло, осталось лишь настоящее. Жар шершавой ткани под поясницей, запах антисептика для рук, непрерывные гудки автомобилей, потрескавшиеся губы, покрытые каким-то скользким веществом, кофе в пластиковых стаканчиках, режущая боль в запястье, ощущение тяжести в животе.

Два незнакомых женских голоса что-то бормочут. Один из них говорит: «Она проснулась». Кому он принадлежит? Ариэлле? Кики? Марьям?

Дыхание с запахом перечной мяты зависает у меня над носом, и нежные губы целуют меня в лоб. Матрас скрипит и распрямляется. Груди покалывает.

– Эмма, – зовет первый голос.

– Мамочка, – подхватывает второй.

– Дорогая, – щекочет брови третий.

Я приоткрываю глаза и тотчас снова их закрываю, ослепленная яркой вспышкой света. Но даже из-под прикрытых век успеваю увидеть всех, кто собрался в моей палате: Кики, Купера, Джека и стоящих в ногах постели мужчину и женщину, которых не узнаю. Я так измотана, что могла бы проспать целую вечность. Я в больнице, укрыта накрахмаленными простынями, которые источают запах антисептического стирального порошка. Проведя пальцем по животу, ощущаю плотную массу внутри. Он не родился. Еще не родился.

Открываю глаза, и зрение фокусируется, а взгляд скользит по лицам. Кики, Купер, Джек, два незнакомца.

– Ребенок?

Джек здесь. Весь в синяках, измученный, но все-таки рядом со мной. Улыбаясь, берет меня за руку, из которой торчит игла. Кожа у него серая, землистая, а лицо искажает гримаса боли.

Малыш не пострадал, – успокаивает Джек. – Слышишь, как бьется сердечко? Точь-в-точь как у его мамы.

Свистящий звук обретает очертания. Я опускаю взгляд. Низ живота обтянут бандажом, который контролирует состояние матки. Значит, ребенок жив. Я не могу сдержать слез облегчения. Уверена, это девочка, и она жива. Моя малышка. Мы все живы. Как же нам удалось выдержать такое испытание, такую длинную и опасную переправу и оказаться здесь, в окружении врачей, лекарств, заботы? И все-таки мы справились. Джек вытирает мне глаза, а сам тоже плачет. Я пытаюсь сесть в постели, несмотря на боль. Подходят Кики и Купер, непохожие на самих себя, в странной одежде. Лица бледные, глаза пустые. Я глажу сына по щеке и прижимаю к себе дочь. Пахнет от них тоже по-другому: простым мылом, которым им, видимо, помыли голову. Оба исхудали, но улыбаются. Мы все в больничных пижамах.

– Мы видели нашего нового малыша на компьютере. – Купер застенчиво сует пальцы в рот. Мне не терпится увидеть результаты УЗИ, но в эту минуту два других моих ребенка нуждаются во мне как никогда.

Наконец я заставляю себя заговорить, и голос скрипит, словно горло поцарапали песком.

– А как дела у других моих малышей?

– Все хорошо, – кивает Кики. – Выспались. А когда проснулись, доктор нас накормил.

– И на завтрак было мороженое! – Купер радостно подпрыгивает, и я беру его за руку.

– Ух ты! Серьезно? Вот повезло!

Подумать только. Еще совсем недавно мы были в океане, на волосок от смерти. Я снова целую детей. Как легко было бы потерять одного из них или моего будущего ребенка.

Движения явно даются Джеку с трудом. Он садится рядом со мной.

– Ты чуть не погибла, – говорит он. – Потеряла много крови.

Я помню лишь полет на вертолете, вернувшем нас на материк. Помню кровотечение. Кики и Купера, спящих на коленях у офицера полиции. Тьму. Шершавый плед, наброшенный мне на плечи. Помню, как нас посадили в инвалидные коляски и развезли по палатам: Кики с Купом в одну сторону, Джека в другую. Помню, как, теряя сознание, не хотела, чтобы нас разлучали.

– А ты?

– Сначала врачи проверили, нет ли у меня внутреннего кровотечения. К тому времени, как я вернулся, тебя уже накачали снотворным.

У меня остались лишь обрывки смутных воспоминаний, но это уже неважно. Главное, мы в безопасности. Мы вместе. Но что с Марьям и Сити?

Я моргаю, глядя на сотрудников полиции. Мужчина в униформе, женщина в штатском. Кажется, она была с нами в вертолете.

– С нашими спутницами все в порядке?

Детектив кивает и облокачивается на бортик койки.

– Все отлично. Они в соседней палате. Вы многое пережили вместе.

Я закрываю глаза и перевариваю ее слова. Все отлично. Они спасены.

– Мы должны задать вам несколько вопросов. – На вид моя ровесница, детектив в прекрасной физической форме, одета в джемпер с длинным рукавом и треугольным вырезом поверх деловой рубашки. Лицо ее излучает тепло, когда она улыбается и говорит: – Знаю, сейчас не лучшее время для дознания. Но я бы предпочла поговорить сразу, пока все еще свежо у вас в памяти.

Свежо? Скажете тоже. Мне надо поесть, попить, сходить в туалет – хотя, кажется, мне вставили катетер. Но хочу я лишь одного: остаться наедине с Джеком и моими детьми. Разве так сложно дать нам хоть пару минут?

– Меня уже допросили, – улыбается Джек, стиснув мне плечо. Даже это простое движение заставляет его дернуться. Избили его очень жестоко, как я и думала. Он даже не может открыть левый глаз, так сильно распухли веки.

– Можете ненадолго нас оставить? – молю я полицейских. – Пожалуйста.

Взгляды детей и Джека тоже обращены к ним. Секунду поразмыслив, добрая сотрудница кивает:

– Хорошо. Мы пока попьем кофе. Дадим вам несколько минут.

Улыбнувшись, женщина выходит из палаты в сопровождении своего коллеги. Как же чудесно, что мы вместе, что все позади. Купер садится на койку, а Кики перебирает мне волосы.

– О чем тебя спрашивали? – уточняю я у Джека. Вот бы полицейские вовсе не возвращались, ведь я ждала этого момента с тех самых пор, как мы покинули Сидней: нам наконец-то ничего не угрожает, и мы вместе.

– Обо всем. И я рассказал все, что знал, – отвечает Джек, включив телевизор детям. – Но им и так было многое известно. Судя по всему, ребята, которые подобрали тебя в море, направились прямиком в участок и сообщили полиции о случившемся. Шкипера с «Леди Удачи» арестовали сразу, как только тот вернулся в Сидней.

– Боже, те самые мальчишки! – поражаюсь я. – Напрасно я в них сомневалась. А что с теми, кто остался на острове?

Джек почесывает бровь и опускает глаза в пол. Затем делает глубокий вдох, и я уже знаю, что он собирается сказать. Тревожная новость проникает в палату, омрачая нашу радость и вызывая кислый привкус во рту.

– Они сбежали, – наконец признает Джек.

– Сбежали? – тихо, чтобы Кики и Купер нас не услышали, переспрашиваю я. – И Матео, и Чарльз? А кто же тогда стрелял?

– На острове ни души. Неизвестно, что именно Матео сделал с Чарльзом, но оба исчезли. Там вообще никого не нашли. Марьям и Сити тоже дали показания полиции.

Наверное, это должно придать мне сил. И на мгновение так и происходит. Марьям и Сити в безопасности, мы тоже. Я сдержала слово и защитила всех нас. Закрыв глаза, мысленно благодарю Вселенную. Но от слов Джека становится немного тоскливо. Матео и его прихвостни сбежали, и это означает только одно: если они вернутся, их посадят. Но как же Чарльз? Неужели Матео убил его и всех остальных – Брэда, Уоллеса, пожилую горничную, – а потом избавился от трупов?

Эта мысль не отпускает, кружится в голове в полную горькой радости минуту.

Семь месяцев спустя

Сегодня у нас ужин. Зажгутся свечи, накроем на террасе стол, украшенный изысканной сервировкой и льняными салфетками. Принесем вазу с чудесными белыми розами, аромат которых сольется с запахами ванильных свечей и даров моря. Наполним бокалы вином, расставим сырные тарелки и заведем приятную беседу под легкий музыкальный аккомпанемент.

Мы отлично научились скрывать свое прошлое. А дети отлично научились принимать новую семью.

Я отпиваю вина и поправляю один из ножей. Через каких-то десять минут в этот дом войдут три человека – и поразятся его великолепию. Виды на пляж, ради которых не жалко умереть. Роскошная картинка, достойная соцсетей. Я делаю еще один глоток, массирую виски и вглядываюсь в спокойный океан. В этот вечер природа не поскупилась на яркие краски. По небу плывут облака, тронутые розовыми мазками заката. Мчатся, шелестя перьями, белые чайки. Далекий гул лодок и тихий шум волн – это наш саундтрек.

Мы хотели, чтобы новый дом стал отражением перемен, произошедших в нашей жизни. И все получилось. А после завершения расследования Джек возглавил охранное предприятие Чарльза. Поскольку прежнего владельца объявили в розыск, бразды правления всецело перешли к Джеку, а я по-прежнему руковожу оздоровительным центром.

Дом Ариэллы пустует, сад заброшен, трава увядает, а ветер сдувает листья в бассейн. Наш старый дом холоден, как будто в нем по-прежнему обитает тень Чарльза. Виды на реку мне омерзительны и напоминают лишь о наших с Ариэллой утренних прогулках и чашках кофе, выпитых на террасе. Я рада, что мы на новом месте, в новом доме.

Джек с бутылкой пива в руке выходит в сад, чтобы разжечь барбекю. Он еще хромает, хотя лицо зажило вполне неплохо.

Кики и Купер в бассейне – бросают мяч через сетку, натянутую прямо над водой. А Элла лежит в колыбельке и наблюдает, как я накрываю на стол. Когда я подхожу к ней, малышка радостно молотит пухлыми ножками по воздуху. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее молочно-розовую кожу и складочки под подбородком, вдохнуть ее запах. Сейчас ей три месяца, и коленки и бедра уже обрастают здоровым жирком.

– Как думаешь, им понравятся сосиски? – спрашивает меня Джек, открывая пачку щипцами.

– Уверена, привередничать не станут, – отвечаю я.

Услышав звонок в дверь, я на секунду замираю, хоть и знаю, кто к нам пришел. Даже когда звонит курьер, новая соседка, решившая преподнести букет свежих цветов, или одна из моих подруг, каждый раз я невольно ожидаю увидеть за дверью его. Джек считает, что это нормально, когда страдаешь от психологической травмы. Чарльза так и не поймали, как и его сообщников. Они либо залегли на дно здесь, в Австралии, либо сбежали за границу. С тревогой я часто думаю о том, что они живы и на свободе, пусть их и разыскивает полиция.

Джорджия открывает дверь и проводит наших гостей на террасу. А я словно вернулась на остров, только без песка, жары и постоянного пота. Малайки, одетые в хорошую чистую одежду, приветливо мне улыбаются.

От Марьям пахнет терпким парфюмом. Она в белых брюках и цветастом топе, волосы забраны в модный пучок, на губах помада. Акмаль вырывается и убегает, и она протягивает ко мне руки. Сити отступает на полшага, чтобы мы поздоровались, но я тянусь сразу к обеим.

– Боже, как я рада вас видеть! – Я заключаю женщин в крепкие объятия. Марьям тоже прижимает меня к себе, и мы смотрим друг на друга. Всех нас связывают воспоминания, но совсем не обязательно говорить о них прямо сейчас. Мы обнимаемся, звучат слова благодарности, и я угощаю подруг содовой и сыром. Тем временем Акмаль семенит к Элле. Ну что за чудесный карапуз!

Оставшаяся часть вечера протекает спокойно. Ни слова об острове, ни слова о мужчинах. Мы говорим о будущем. О том, полетят ли они обратно домой. Обсуждаем моду и прически и хохочем над простенькими шутками, объяснить которые способна только Марьям. Улыбаемся и чокаемся бокалами шампанского. Лишь благодаря этим женщинам мы здесь, мы в безопасности. И когда раздается еще один звонок в дверь, я уже знаю, кто за ней стоит.

В дом заходит Трейси с бутылкой шампанского в руках.

У нас ведь сегодня праздник, верно?

Я киваю, не выпуская ее из объятий. Мы регулярно созваниваемся и ходим с Барбс в наш любимый винный бар. Но каждый раз, когда я вижу подругу, на глаза наворачиваются слезы. Ведь это я ее потащила в стрип-клуб. И она увидела всё. Девушек в коридоре, мужчин, которые помыкали ими и оплачивали их услуги, всю грязь, гадость и пошлость этого места. В тот вечер Матео утащил Трейси к себе, а потом грубо трахнул, и хотя поначалу ей самой этого хотелось, она совсем не ожидала, что ее накачают наркотой и продержат в клубе вместе с другими пленницами целые сутки в качестве наказания за то, что мы шпионили за его владельцем. Он заткнул ей рот. Угрожал расправой.

И когда Ариэлла пришла в студию в то роковое утро, сказав телохранителю, что хочет позаниматься йогой, она застала там Трейси. Пока моя соседка якобы практиковала позы, цербер ждал у двери. Но йога Ариэллу не интересовала. Ей нужна была только Трейси. Она хотела узнать, все ли в порядке с моей подругой, от которой после визита в стрип-клуб целый день не было ни слуху ни духу. Хотела выяснить, что именно Трейси увидела и услышала, что ей пришлось пережить в ту ночь. И Трейси все рассказала. О девушках. Стрип-клубе. Торговле людьми. О ящике, полном паспортов, про который Трейси узнала от одной из узниц Матео. Именно об этом Ариэлла собиралась мне поведать, предложив встретиться у забора в десять утра в тот день, когда ее не стало.

В глазах Трейси надолго поселилась грусть, а легкая улыбка, застывшая на губах, лишь маскирует боль. Порой я спрашиваю себя, винит ли она меня за то, что я затащила ее в эту грязь, в ад, в бездну. Но сейчас она крепко держится за меня, как за спасательный круг, и шепчет на ухо:

– Матео задержали.

Я отстраняюсь и вглядываюсь ей в лицо.

– Шутишь?

– Мне только что звонили из полиции. Уверена, с тобой тоже скоро свяжутся. Матео и его люди арестованы.

– Даже не верится, – сияю я. – Неужели его наконец поймали?

Я сжимаю плечо Трейси, и она делает глубокий вдох, кивает и улыбается, а в глазах блестят слезы. Я целую ее в макушку, не представляя, что она сейчас чувствует, о чем вспоминает, какие мерзости Матео с ней сотворил. Знаю лишь, что он сделал с Ариэллой, как мучил ее, и одного этого достаточно, чтобы вздохнуть с облегчением. Его поймали. Бросили за решетку. Он никогда не выйдет из тюрьмы. И все благодаря нам.

– Но как же Чарльз? – спрашиваю я.

Трейси качает головой и пожимает плечами.

– О нем ни слова.

Думаю, тот выстрел – последнее, что связывало меня с Чарльзом. Матео его убил, теперь я уверена. И сейчас, рядом с Трейси, меня охватывают смешанные чувства. Ничем не объяснимая вина, удивление, постыдное облегчение и глубокая тревога за детей. Купер и Кики часто спрашивают, где сейчас папа и чем он занят, а по ночам их преследуют кошмары, заставляя ворочаться в постелях, не смыкая глаз.

Но сейчас, глядя на дочь и сына, я слабо улыбаюсь. Они играют, скачут в бассейне, визжат, наслаждаются свободой. Все будет так, как мы с Джеком мечтали. Дети оправятся. А мы поможем, окружив их любовью и заботой. Однако новость по-прежнему пугает, и я не знаю, как совладать со странными, иррациональными чувствами, которые меня обуревают.

– Ушам своим не верю. – Я беру у Трейси бутылку. Надо скорее сообщить Джеку, что Матео арестован. Ведь это повод для праздника, верно? Трейси считает, что да. Поэтому мы садимся за стол, едим, выпиваем и ненадолго забываем обо всем, решив насладиться чудесными минутами общения и дарованной нам свободой.

Языковой барьер никуда не делся, и время от времени Марьям приходится переводить Сити содержание нашей беседы, но это неважно. Главное, что они здесь, у нас на террасе, едят салат и хохочут. Я собираю грязную посуду и, слыша их веселый смех, невольно улыбаюсь сама. Марьям порывается взять тарелки, и я похлопываю ее по руке и говорю:

Ты хорошая подруга, Марьям.

Она сжимает мою ладонь, согревая своим прикосновением. Где бы мы ни оказались, испытание, которое мы преодолели вместе, навсегда связало нас. Марьям, Сити, Трейси и меня. Нерушимые узы дружбы, о которых я всегда мечтала.

Джек подливает нам с Трейси шампанского, дети плещутся в бассейне с Акмалем, Марьям покачивает Эллу, уложив ее себе на колени, а я сижу в конце стола и подмечаю каждую мельчайшую деталь созданной нами жизни. Дом, вид на океан, счастье. Я обязательно расскажу детям об их отце, и однажды они поймут. Но сейчас можно отвлечься и насладиться тем, что мы построили, без тени печали.

Ведь теперь мы вот такие, и такая у нас жизнь. Тихая, спокойная, размеренная. Как будто так всегда и было.

Благодарности

Не знаю, как вы, а я всегда листаю книгу до самой последней страницы, чтобы прочитать слова благодарности. В какой-то степени их можно назвать мини-биографией автора. А теперь и я пишу эти строки, с трепетом ожидая выхода моего первого романа. Маленькая восьмилетка Холли, твоя мечта исполнилась! Хочется поблагодарить стольких людей, что даже не знаю, с кого начать. Но помните: где бы вы ни увидели себя в этом списке, никакой иерархии не существует. Вы все мне очень помогли.

Я необыкновенно благодарна моему чудесному, отзывчивому и преданному агенту Джейд Кавана. Ваш энтузиазм и искренний интерес к публикации и продвижению моей книги (и трех других, которые я сразу же написала) доставили мне массу радости. Тот день, когда я получила ваше первое письмо, стал совершенно особенным. Вы сразу поняли мою задумку, и благодаря вам сбылись мои мечты. Я серьезно.

Спасибо всей команде литературного агентства Дарли Эндерсон: Камилле Болтон – за то, что любезно познакомила меня с Джейд (и поддерживала нас обеих в процессе), Мэри Дарби и отделу по работе с иностранными авторами – за то, что привезли «Отмель» на Франкфуртскую книжную ярмарку. Спасибо, что приняли в свою невероятную суперзвездную команду скромную австралийскую писательницу!

Благодарю моего публикатора Гэрри Скоубла из «Одибл», которому сразу так понравилась «Отмель», что он попросил прислать полный текст рукописи. И моего прекрасного, позитивного, преданного своему делу издателя Викторию Хэслэм из «Томас энд Мёрсер», которая тоже помогла осуществить мою мечту. Вы не представляете, как давно я грезила о собственном издателе! Вы дали очень точную оценку моему роману и делились бесценным опытом на каждой стадии правки. Лора Джеррард, вы просто чудо, и мне очень повезло, что созданием макета занимались именно вы. Благодарю Фрэнсиса Молони за тонко подмеченные нюансы, а также Сэру Роуз и Сэру Конкертон.

Спасибо новым авторам, с которыми я познакомилась и подружилась (и лично, и в Сети), особенно моим сестрам по литературному агентству: Лив Мэтьюс – за позитивную поддержку, а Поле Джонстон (ты ж моя прелесть) – за то, что заставляешь смеяться. И спасибо всем начинающим писателям, которых я встретила в этом году: Нериде, которая давала мне профессиональные советы, «Сплетницам» и всем членам Писательского клуба, которые доверили мне свое обучение (и жутко избаловали!). Нам очень повезло быть частью такого сплоченного и дружного сообщества!

Луиз Аллен. Что тут скажешь? Если бы не ты, роман никогда не увидел бы свет. Твой наметанный глаз и профессиональный опыт всегда меня подстегивали, и ты ни разу не отказала мне в помощи. Лучший учитель, о котором автор может только мечтать.

Полли Филлипс. Огромное спасибо за смех до колик в животе, подкаст «Листая страницы» и особую дружбу, которая возникла между нами за бокалом розового вина, горячим шоколадом и сырной тарелкой. Я знаю, что всегда могу тебе доверять и обратиться за советом, и очень рада, что мы нашли друг друга.

Наташа Лестер. Благодарю за твои щедрые советы, постоянную поддержку и богатый опыт. Обожаю наши писательские среды. Спасибо, что распахнула передо мной и Полли двери своей школы писательского мастерства.

Особая благодарность моему университетскому куратору, Бретту Д'Арси, который одним из первых сказал мне: «Однажды тебя напечатают». Я поверила вам и всегда на вас ссылаюсь. Вы научили меня писательскому мастерству и помогли отточить профессиональные навыки. И все получилось. Наши университетские денечки были просто супер, да, Джоно и Кейтлин?

Спасибо, папа и Дэррил, за то, что разрешали мне пожить у вас, пока я писала роман. А тебе, Дэррил, за то, что читала и оценивала мои работы последние несколько лет.

Спасибо, Майкл, – сайтом, который ты создал, я пользуюсь каждый день и очень тебе благодарна.

Благодарю моих лучших подруг, которые были рядом в тот вечер, когда мне предложили заключить контракт: Лулу, Шанди, Кел, Эймс, Джулз, Кингу (прости, Кел, что из-за меня все и думать забыли о твоем юбилее). Обещаю вписать каждую из вас в мои следующие произведения (и не убивать). А также спасибо Меллипопс, Шеллен, Нику, Карлзу, Ким, Кэт, Кэд, Шэрон и Нэт за то, что долгие годы следите за моим творчеством.

Мама. Ты была рядом, когда я в восьмилетнем возрасте читала тебе свои истории «об истекающих медом тостах», написанные от руки, и ты всегда охала и ахала в нужных местах. Если бы ты не воспитала во мне здоровый эгоизм, я никогда не стала бы писательницей. Ты всегда знала, что рано или поздно эта мечта станет явью. Спасибо за твою веру и поддержку. Ну разве я не счастливица? Вот бы бабушка порадовалась.

И Эз – за то, что всегда интересуется тем, как движется моя работа.

Тифф. Огромное спасибо, что вдохновила меня (точнее, заставила) творить, заявив, что иначе тебе будет нечего читать. Даже когда ты жила в Лондоне и мне приходилось высылать тебе рукописи по почте! Ты никогда не уставала от моих романов, никогда мне не отказывала и читала все, что я отправляла. Ты была и остаешься главным бета-ридером моих произведений.

Курт. Ты поддерживал меня на все сто процентов не только в жизни, но и с каждым сочиненным мною предложением, с каждым словом. Редактор номер один. Сценарист номер один. Обожаю, когда мы гуляем и вместе сочиняем истории. Я могла бы написать целую книгу, посвященную моей благодарности тебе, и даже этого было бы недостаточно. Наша встреча в первый учебный день в универе была не случайной. Ты не только мой партнер, но и лучший писатель, мой лучший друг, тот, кто оказал мне исключительную поддержку и дал такую мотивацию, о которой можно только мечтать. С тобой я счастлива и спокойна и буду благодарна тебе всю жизнь. Кстати, теперь твоя очередь что-нибудь написать.

И напоследок – самым чудесным дочерям на свете, Милли и Эмме. Спасибо, что научили меня быть хорошей матерью. Что позволяете мне писать. Что отнеслись к этой книге с тем же энтузиазмом, с каким ее восприняли взрослые. Что помогли мне воспитать моего внутреннего ребенка, дав мне возможность воспитать вас. Мил и Эм, поверьте: нет ничего невозможного, главное – захотеть. Это доказано.

Читателям, которые купили и читают эту книгу. Надеюсь, что оправдала ваши ожидания и вы будете следить за моим творчеством долгие годы.

С любовью, Холли

Об авторе

Холли Крейг живет на западном побережье Австралии. Детство, проведенное в морских походах и на острове Роттнест, а также всемирный успех романа «Отмель» вдохновили писательницу на создание второго триллера «Разрыв». Поскольку в юные годы пляж и река заменяли маленькой Холли детскую площадку, она сделала их основным местом действия своих романов. По профессии Холли – преподаватель английского языка, а в настоящее время обучает взрослых писательскому мастерству, готовит их рукописи к публикации, а также пробует себя в качестве соведущей подкаста «Листая страницы», посвященного взлетам и падениям в жизни писателей.

Веб-сайт: hollycraig.com

Примечания

1

Игрушка из вязкого желеобразного материала, также известная как слайм. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Злачный квартал Сиднея.

3

Густая паста на основе дрожжевого экстракта, национальное блюдо Австралии.

4

Так австралийцы в шутку называют людей в возрасте от двадцати до тридцати с небольшим лет, которые не могут купить недвижимость, поскольку тратят деньги на модный образ жизни.

5

Смесь соков зеленых овощей, популярная у сторонников здорового питания.

6

Оживленный элитный район в пригороде Сиднея.

7

Молчаливыми (или спящими) называют партнеров, инвестирующих в компанию, но не принимающих участия в процессе управления.

8

Австралийский штат, расположенный вблизи Большого Барьерного рифа.

9

Программа борьбы с преступностью, позволяющая анонимно сообщить о преступлении.

10

Вид нетрадиционной восточной медицины, в котором исцеление происходит путем прикасания ладонями.

11

Популярная разновидность капусты, названная в честь одноименного французского города.

12

Популярный в Японии и Европе напиток на основе чайного гриба.

13

Популярное британское реалити-шоу о покупке загородной недвижимости.

14

Мороженое, сочетающее в себе три вкуса: ванильный, шоколадный и клубничный.

15

Медуза (малайск.).

16

Горы к западу от Сиднея в штате Новый Южный Уэльс, на территории которых расположен одноименный национальный парк, считающийся одним из самых живописных природных заповедников в Австралии.

17

Род тропических деревьев, названный в честь итальянского дворянина, создавшего духи с ароматом цветков этого растения. Также известен под названием плюмерия.

Content

Холли Крейг
Отмель
Роман

Пролог

Часть первая

Три месяца назад

Сейчас

Три месяца назад

Сейчас

Три месяца назад

Три месяца назад

Сейчас

Три месяца назад

Сейчас

Три месяца назад

Сейчас

Три месяца назад

Три месяца назад

Сейчас

Два месяца назад

Сейчас

Сейчас

Два месяца назад

Два месяца назад

Сейчас

Два месяца назад

Два месяца назад

Сейчас

Два месяца назад

Сейчас

Два месяца назад

Сейчас

Два месяца назад

Сейчас

Месяц назад

Месяц назад

Сейчас

Три недели назад

Три недели назад

Сейчас

Две недели назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Сейчас

Неделю назад

Три дня назад

Сейчас

Часть вторая

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Семь месяцев спустя

Благодарности

Об авторе

Примечания