Евгений Шалашов

Господин следователь

© Евгений Шалашов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Серия «Попаданец»

Выпуск 186

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава первая

Все дело в тёще

– Боже ты мой, какой позор!

И что это за фигня-то такая? Чего же так орут? Какой позор? Где позор?

Я стоял, прислонившись к стенке, а передо мной бегал полноватый дядька среднего роста, с бородкой и наметившейся плешью. Незнакомец размахивал руками и вопил. Причем заметно было, что он не изображает трагедию, а по-настоящему расстроен.

Дядька подскочил ко мне, цепко ухватил за грудки и прорычал:

– Как же тебе не стыдно?

Захотелось дать мужичку плюху, но что-то меня удержало. Наверное, слезы в уголках его глаз. Видно же, что он расстроен. И агрессии в его поведении я не чувствовал. Кулаки потихоньку разжались.

– Стыдно, – покладисто кивнул я, пытаясь понять, что происходит и почему мне должно быть стыдно.

Что за цирк передо мной устраивает незнакомец в странной одежде, напоминающей костюмы со старых фотографий? Распахнутый долгополый пиджак, под ним жилетка, по которой в часовой карманчик спускается цепочка. Век этак девятнадцатый. Не то конец, не то середина. Я же историк!

И мебель какая-то музейная. Письменный стол, обитый зеленым сукном, книжный шкаф, где за стеклом золотятся корешки книг. Хм… А книги, хотя и старинные, но не старые. Обычно букинистика выглядит иначе – позолота осыпалась, кожа, как не реставрируй, усохла и потрескалась. Новоделы? Целый шкаф?

Посреди стола старинный письменный прибор, похоже, бронзовый. На краю – бронзовая же девушка с корзиной. В углу, на невысоком подиуме, статуя не то Геракла, не то Геркулеса, тоже из потемневшей бронзы. Меж двух очень высоких окон юноша, укрощающий коня. Уж не копия ли работы Клодта? Если да, то это коллекционер высокого полета.

Что же я такого сотворил, чтобы попасть к коллекционеру? В жизни не имел дела ни с бронзой, ни с антиквариатом, ни с коллекционерами. В музеях бываю, книги читаю, да и в Интернете смотрю на старинные изделия.

– Стыдно ему? – взревел дядька, тряхнув меня как следует. – Сукин ты сын, а не мой!

«Если ударит – дам сдачи!» – твердо решил я, но дядька шагнул в сторону, уселся – даже и не уселся, рухнул на стул и… горько зарыдал.

А стульчик крутой! «Работы мастера Гамбса», – подсказала мне память. Может и не Гамбса, но я про других мастеров не слышал. И этого-то запомнил только благодаря бессмертной книге[1]. И всё же, что за хрень происходит? Допустим, я сукин сын. Но при чем здесь «не его»? Мой отец выглядит по-другому. Помоложе будет и с военным мундиром не расстается.

– Нет, ну вы подумайте! Мой сын и наследник, потомок столбовых дворян Чернавских опозорил весь род!

Какой сын? Какие столбовые дворяне? Их у нас повывели сто с лишним лет назад, а те, кто тусуются на балах, – ряженые.

Вчера я возил на дачу тещу. Отвез, потом возвращался обратно. Последнее, что запомнил, – «мерс», выскочивший на меня по встречке. Кажется, успел уйти. Не уверен, потому что еще припомнились сирены «скорой помощи» и свет, нестерпимо бьющий в глаза.

Как же я не хотел ехать! Но жена уговорила.

– Дим, а Дим… – ныла Ленка, уткнувшись в мое плечо.

Я оторвался от тарелки с макаронами по-флотски и посмотрел на жену. Макароны по-флотски я люблю, но готовить приходится лишь для себя, потому что жена их не ест – говорит, от них толстеют. Супруга предпочитает ужинать салатом из помидоров или какой-нибудь травкой. Хорошо еще, что не мешала мне жарить яичницу по утрам или варить пельмени. Известно же – чего жена не любит, того мужу не едать. Но она относится к моим кулинарным изыскам с пониманием. Зато сама мастерски варит щи, которые я обожаю.

Если рассматривать нашу пару чисто формально, с точки зрения законодательства, мы с Ленкой являемся сожителями, хотя вместе уже пять лет. Но я ее считаю женой, она меня – мужем; в соцсетях и у меня, и у нее прописано, что один женат, а вторая – замужем. Распишемся, разумеется, но не сегодня, чуть позже, а уже потом подумаем о ребенке. Возраст позволяет (мне двадцать девять, Ленке двадцать пять), куда спешить? Но кольца у меня на всякий случай приготовлены, так что, если уловлю намек подруги, то я, как пионер.

Мы познакомились пять лет назад, когда я только-только вернулся из армии и поступал в аспирантуру. Можно было бы и «откосить», учеба в аспирантуре давала законный повод, но умные люди посоветовали сходить. Ну что такое год? Мой дед, служивший в шестидесятые, отбарабанил три года, а прадед, которого призвали на фронт в сорок третьем, вернулся домой только в пятидесятом. Отец всю свою жизнь в строю. Да и я армии не боялся. Как-никак в школе немного занимался боксом. Выше второго юношеского разряда не поднялся, но я и не ставил цели стать ни чемпионом мира, ни даже мастером спорта. Так, чисто для себя, а еще для отца, который всю жизнь прослужил в армии. Впрочем, батя и сейчас служит. Генералом ему уже не быть, но полковник тоже неплохо. Вот только сынок его подвел – не пожелал отправляться в военное училище, а решил стать историком. Но отец надеется, что внук или внучка пойдут по его стопам.

Как раз полетел мой ноутбук, на новый денег не было, а просить у отца не хотелось. У нас своя гордость. Отыскал по объявлению «недорогой ремонт». Удивился, что ремонтом занимается девчонка, но в наше время женщины даже авто ремонтируют.

Ноутбук мне девчонка починила на раз-два, взяла за работу по-божески. А там все и завертелось. Первое свидание, цветы, и не успели мы оглянуться, как я уже перевозил ее вещи на свою квартиру. Даже предложение сделал, но подруга отмахнулась – дескать, потом. Потом я учился в аспирантуре, защищал диссертацию по проблемам столыпинской аграрной реформы на Русском Севере, моя девушка успешно закончила универ, устроилась на престижную работу. Помимо учебы, работал на четверть ставки в вузе, вел часы в школе, брал подработки, да и Ленка шуршала, словно электровеник. А теперь стало вроде бы и совсем ничего. С деньгами получше, шеф обещал, что по осени меня поставят на должность доцента – стало быть, еще немножечко укреплю наше материальное положение. Можно и о свадьбе подумать, и о ребенке.

Так что все у нас продумано и просчитано. Не так, как у моих родителей, которые вначале поженились, а уже потом принялись думать. И ребенка, то есть меня, не планировали, он (то есть я) сам появился на свет. Впрочем, у отца была одна дорога – отправиться в далекий гарнизон, где он получил комнату в общежитии.

Правильно говорят, что у каждого свои тараканы. У меня их тоже хватает, но до Ленкиных им далеко. Так вот, невеста считает, что для создания полноценной семьи нам нужна трехкомнатная квартира, в которой будет кабинет, спальня и детская комната. У нас же пока имеется лишь «однушка», доставшаяся мне от бабушки. Я предлагал эту квартиру продать, на первый взнос хватит, да еще и останется, но Ленка категорически против любых кредитов и ипотек.

Впрочем, за пять лет наши тараканы успели подружиться между собой.

– И что опять? – поинтересовался я, вновь принимаясь за еду.

Если Ленка ноет и начинает канючить, значит, ей что-нибудь нужно. Не денег – заработок у супруги побольше, чем у меня, а что-то иное.

– Н-ну, понимаешь…

– Оксана Борисовна? – догадался я.

У меня даже аппетит пропал.

– Выкладывай, – вздохнул я. Еще разок глянув на жену, высказал предположение: – Оксану Борисовну нужно на дачу отвезти?

– Ага, – тяжко вздохнула моя девушка.

Возить тёщу – та еще мука. Я ее возил три года назад, так она всю дорогу либо ныла, либо комментировала мои действия. С тех пор категорически отказываюсь.

– Дим, я тебя очень прошу. А иначе мама точно к нам в гости явится. И мне мозг будет выносить с полгода, не меньше.

Ну нет! Такую гостью мне на фиг не надо. Лучше я все-таки отвезу Оксану Борисовну, пожертвовав половину дня, чем стану терпеть ее у нас дома.

– Так что, сказала – в последний раз просит?

Попробую поймать тещу на слове.

Глава вторая

Вина студента Чернавского

Дядька уже не причитал, а просто сидел на стуле и раскачивался туда-сюда. Видимо, нервы у человека сдали. А я колебался – не выскочить и не удрать ли куда-нибудь?

Но тут я понял, что мне самому может понадобиться медицинская помощь.

Рядом со мной, на стене, к которой я прижимался (и сразу вспомнился классик: «Вы помните, вы все конечно помните, как я стоял, приблизившись к стене…» и так далее), висело огромное зеркало в резной раме. Вначале я просто бросил взгляд сбоку – обалдел, не поверив увиденному. А потом, уже не колеблясь, подошел и уставился.

Ё-мое! Это кто там в Застеколье? Что за парнишка отражается? Нет, не парнишка, а целый парнишище. А себя ли я вижу?

Отображение не радовало. Выше меня примерно на полголовы (а мой рост метр семьдесят), шире в плечах. И вес, судя по всему, не мои семьдесят килограммов, а добрых восемьдесят, если не восемьдесят пять. И все это было облачено в темно-зеленый пиджак с многочисленными пуговицами и воротником-стойкой, как у нынешних парадных мундиров. А по воротнику зачем-то идут две золотые полоски. Как их правильно называют? Кажется, галуны.

Не знаю зачем, но я принялся пересчитывать пуговицы. Насчитав девять штук, забеспокоился – зачем столько?

И только рассмотрев фигуру и мундир (это не пиджак и не китель, а сюртук), начал всматриваться в свое лицо.

Ну не я это! Вот точно – не я! И морда ширше, и скулы обозначены. На подбородке жидкая поросль – наметившаяся бороденка.

Странно, что я спокойно отнесся к перемене в фигуре и внешности (как бы спокойно!), но вот эта поросль меня убила. Да я отродясь не носил ни бороды, ни усов. Чтобы растительность на лице выглядела прилично, надо за ней ухаживать. А иначе борода превратится в лопату. Нет уж, лучше все сбривать на фиг. И Ленка говорит, что с небритыми целоваться не любит.

Ленка?!

Кажется, я издал какой-то звук. Не то грудное рычание, не то всхлип, напоминающий храп. Не знаю, откуда этот звук пошел, не то из горла, не то из самого желудка.

– Ванюша, что с тобой? – подскочил ко мне дядька, сразу же позабывший про свои стенания и рыдания.

– Я в зеркало на себя посмотрел, – ответил я, не узнавая своего голоса.

Дядька посмотрел на мое отражение в зеркале, перевел взгляд на меня и с недоумением спросил:

– И что не так?

– А все не так, – хрипло ответил я. – Морда не та, бороденка какая-то дурацкая, как у козла.

– И чего это тебе морда не нравится? – удивленно переспросил дядька. Встав рядом со мной, приобнял за плечи и кивнул с толикой гордости: – Вон погляди – у меня тоже морда такая, только постарше. Кровь Чернавских!

Елы-палы, а ведь мы с этим дядькой и на самом деле похожи, словно отец и сын. Правда, он меня пониже.

Словно отвечая на мой вопрос, Чернавский сказал:

– Вымахал ты, Иван, словно верста коломенская. Но это ты в мамку пошел! – Не потрудившись спросить разрешения, дядька потрогал мой подбородок и хмыкнул: – А бороденка дурацкая, я согласен. Так ее сбрить – и делу конец. Я тебе еще в прошлый раз говорил – не нужна она тебе. А ты заладил – мол, принято так. Студенты, мать вашу! Все-то у вас не как у людей.

– А чего я сделал-то? – беспомощно спросил я, начиная чувствовать себя учеником класса… пятого.

Ну это как раз на Камчатке было, когда мы с ребятами отправились ловить крабов. Надыбали старую лодку, запаслись ловушками, закупили мяса. Вот только лодка вдруг принялась течь, кружка, которой мы вычерпывали воду, себя не оправдала. Хорошо, что неподалеку оказались рыбаки, спасшие малолетних лоботрясов. Шуму было! Но я тогда искренне не понимал, отчего на меня орет отец и почему плачет мама? Ведь я не утонул, чего расстраиваться?

За крабами мы потом все-таки сходили. Правда, со взрослыми. И мне эта ловля совсем не понравилась. Да и не ловля это была, а проверка ловушек, в которые забираются крабы. Я знаю, что крабы – хищники, но все равно они живые существа. А мы их в кипящую воду! Бр-р.

– Так… батюшка, в чем я таком провинился-то? – недоумевал я.

Вот отчего-то вырвалось слово «батюшка». А отчего оно вырвалось – сам не понял. Ведь не похож этот дядька на моего отца, ни капли, ни капелиночки. Наверное, у меня все-таки крыша съехала. Или я сейчас лежу в реанимации, а моя душа путешествует по иным мирам.

– А что, сам не знаешь? – недоуменно спросил «батюшка».

Я выпялил глаза с еще большим недоумением и нисколечко при этом не врал. Как можно знать то, чего я не помнил? А раз не помнил, так значит – не совершал. Ну пусть даже что-то и совершал, но это тело, а не мой разум. В общем, как-то так.

– Н-ну… – забормотал я, не зная, как обращаться к «батюшке», – на «ты» или на «вы». К родному отцу обращался на «ты», а как тут принято? Решив, что сейчас подойдет и «вы», проблеял: – Так вы хотя бы намекните, что ли.

Интересно, что мне было в этот момент положено думать? Мозг уже начал прокручивать возможные провинности студента, но ничего толкового в голову не пришло. Допустим, завалил все экзамены и теперь меня исключают из универа. Еще вариант – напился и явился пьяным на лекцию. Естественно, что после такого тоже исключают. А больше ничего в голову не лезло. Слабовата у меня фантазия. Наверное, потому что сам учился более-менее аккуратно. И стипендию получал, и прогуливал лекции и семинары только тогда, когда слишком спать хотелось. А спать хотелось после ночной разгрузки-погрузки вагонов, после гулянки. Ну бывало такое, когда подруга оказывалась на другом конце города, а возвращаться домой было влом. Но это еще до встречи с Ленкой было, так что не считается.

– Эх, ну почему у всех дети, как дети, – горестно вздохнул батюшка. – Вон у моего товарища, князя Голицына, сынок векселя подделал. Кажется, и сумма большая – две тысячи рублей, но тут все понятно. Или там у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил. Нехорошо конечно, жалко девку, но дело-то житейское.

Боже ты мой! Да что же я такое сотворил, если подделка ценных бумаг и обрюхачивание девок кажутся батюшке ерундой?

А Чернавский-старший продолжал причитать.

– Вексель поддельный – ерунда, мелочь собачья. Заплатит князюшка деньги, сыночка-оболтуса на пару годков куда-нибудь отправит. И с девкой тоже все разрешится. Даст Берестов ей приданое, так ее и с пузом замуж возьмут. А коли не возьмут, так родит и ребетенка в добрые руки пристроит.

– Я что, зарезал кого? – спросил я с обмиранием сердца.

– Так лучше бы ты уж кого-то зарезал, – хмыкнул батюшка. – Я бы тебе адвоката хорошего нанял, а тот бы тебя перед господами присяжными заседателями как картинку представил – дескать, зарезал супостата в силу умственного расстройства. Сейчас ведь главное, чтобы человек не невиновным или виновным был, а как присяжный поверенный его подаст. Уж я бы ради такого дела не поскупился, адвокатишка бы соловьем пел, присяжные бы слезы утерли, да тебя подчистую бы оправдали.

Я обалдело потряс головой, изумляясь отцовским словам. Заодно прикинул, что эпоха, в которую меня занесло, соответствует пореформенному периоду, когда в России появился суд присяжных. А там и на самом деле творилось черт-те что. Вон, суд присяжных, поддавшись красноречию адвоката, оправдал террористку Веру Засулич за покушение на генерала Трепова. Конечно, Трепов и сам хорош – приказал выпороть политзаключенного, хотя пороть арестантов строжайше запрещено, но стрелять в градоначальников и выйти после этого на свободу, тоже неправильно.

Значит, у нас нынче не то шестидесятые – вторая половина, не то семидесятые годы позапрошлого века. Тогда понятно, почему на мне мундир, да еще и бороденка.

– А ты, сынок, сотворил такое, от чего ни я, ни деньги, ни связи в обществе тебя не спасут, – грустно сказал батюшка.

Что, неужели я вляпался в политику? Тогда не семидесятые, а восьмидесятые годы. В это время ужесточилась уголовная ответственность за политические преступления. У Софьи Перовской, которая махала платочком, давая знак «бомбистам», кидавшим самодельные бомбы в императора Александра II, папа был членом Совета министра внутренних дел. По нашему – замминистра. Шишка немалая, но он не смог спасти дочь от петли. А могло так статься, что и не захотел! А мой папаша, скорее всего, занимает должность поменьше. Кстати, какую, интересно бы знать? Спросить бы, но неудобно. Чтобы сын да не знал, какой чин у его отца и какой пост он занимает – нонсенс. Жаль, что батюшка сейчас не в мундире, тогда я бы по петлицам постарался вычислить его чин. Зато сумел-таки определить – в какую эпоху я попал, и вычислил город, в который меня занесло. На столе моего так называемого отца лежала газета «Новгородскiя губернскiя вѣдомости» от 2 июля 1883 года.

И куда это я вляпался? Неужели в кружок, основанный старшим братом товарища Ленина? Теоретически, если я студент Санкт-Петербургского университета, то мог. Кто носил мундиры темно-зеленого цвета с золотыми галунами на воротнике? Нет, в униформологии я не силен. Я даже пехотного офицера от кавалериста не отличу, куда уж различать форменную одежду Российской империи.

Правильнее назвать не кружком – кружок нечто мирное. Ну да, именовалось это «Террористическая фракция», во главе которой стояли Александр Ульянов и Александр Шевырев. Не упомню среди революционеров фамилии Чернавского, но эта фамилия могла и затеряться. Скажем – повесили меня вместе с остальными, а вот фамилию позабыли. Что-то мне такая биография не слишком нравится. Едва успел умереть в одном месте, так теперь стану помирать в другом? Не хочу.

А этот, который мой тутошний батюшка, зачем он мне жилы тянет? Сказал бы прямо – в чем я виновен? Поэтому, пока меня не прижмут, ни за что ни в чем не признаюсь. А даже если и прижмут – все равно уйду в полный отказ. Я сам ничего такого не совершал, а за поступки моего тела не отвечаю.

– Батюшка, чем угодно могу поклясться, что ни к каким противоправным деяниям против государя я не причастен, – твердо заявил я, удивляясь собственным словам. Как это я так витиевато-то завернул! Нет бы сказать попроще.

– А прокламацию кто читал? – сурово спросил Чернавский-старший.

– Не упомню такого, – честно ответил я. Слегка оттопырив губу, пожал плечами: – А может, даже и читал что-то этакое, если в руки попалось. Но ведь за чтение какой спрос? – Решив пошутить, усмехнулся. – Может, мне какая бумажка в сортире попалась, так что тогда?

– В сортире, – фыркнул Чернавский-старший. – Я и говорю, что у вас все не как у людей. Нет бы по-русски сказать – в нужнике.

Батюшка замолк, разглядывая своего отпрыска, а я уже начал мяться, потому что стоять было тяжеловато. Тело немного не то, к которому привык. Отчего-то подумалось, что при таком росте и при моем нынешнем весе, обувь выходит из строя гораздо быстрее, нежели раньше.

– Ладно, садись, в ногах правды нет, – фыркнул Чернавский-старший, уступая мне место на стуле, а сам прошел за свой письменный стол.

Отец тянул паузу. Взяв со стола серебряный колокольчик, позвонил, а когда на звон явился пожилой дяденька в долгополом пиджаке (ливрея, что ли?), приказал:

– Степан, сделай мне водочки. Ну как обычно. – Посмотрев на меня, хитро сощурился: – Студент, выпьешь?

Я чуть было не брякнул, дескать, всенепременно выпью, чтобы поставить башку на место, в стрессовой ситуации сто грамм – это лучшее лекарство, но, малость подумав, отрицательно покачал головой. Кто знает, как поведет себя новое тело после водки? Нет, лучше не рисковать.

– Я бы стаканчик чая, а еще лучше – кофе.

Кажется, отец остался доволен моим решением. И правильно. Какой родитель обрадуется, если сыночек будет сидеть рядом с ним и пить водку?

– Степан, мне, как я сказал, а господину студенту сообрази чая, – кивнул отец слуге, а мне сказал: – Кофий надо с утра пить, а нынче у нас вечер. Ужинать скоро, так что ты чаем особо не надувайся.

Я посмотрел в окно. Солнышко еще не село, но заметно, что и на самом деле вечер. Кажется, на дворе стоит лето.

Степан, в лучших традициях театральных лакеев поклонился, пробормотал: «Слушаю-с» и вышел.

Вернулся слуга минуты через две, а может и три. Оперативно. Или у него уже был заготовлен подносик, на котором стояла рюмочка водки, а на блюдечке сиротливо лежал соленый огурчик? И ему оставалось только налить стакан чая.

Батюшка, опрокинув рюмку, сочно захрустел огурцом (я тоже хочу!) и с неким благодушием сказал:

– Ты, голубчик, прежде чем прокламации читать и о политике государя нашего императора рассуждать, поинтересовался бы – с кем дело имеешь.

– Провокатор? – наобум поинтересовался я, и, судя по тому, как отец сморщился, я понял, что угадал.

Но Чернавский-старший не стал вдаваться в подробности, как-то витиевато ответил:

– Все мы порой болтаем о чем ни попадя, но только болтаем с теми, кто языком не мелет и доносить на тебя не побежит. А лучше – вообще лишнего не болтать и свои взгляды не излагать. Понял?

– Ага, – кивнул я, отхлебывая чай.

А чай был хорош! Пожалуй, даже получше тех, что я пил на своей «исторической родине». Или правильнее сказать – в своей реальности? А отец, между тем, продолжал:

– Радуйся, что в полицейском департаменте у меня друзья есть. К тому же – люди они неглупые. Рассудили, что Иван Чернавский пока до государственного преступника не дорос, нужно ему время дать, чтобы дурь из головы вышла. Вот потому и отправили они тебя ко мне, как бы под домашний арест.

Ну да, помню такое. Политически неблагонадежных учащихся высылали из столицы по месту жительства, под надзор родителей. Так, насколько помню, с Питиримом Сорокиным поступили. Или как Владимира Ильича Ульянова, будущего Ленина, под надзор тетушки. Потом прощали, позволяли восстанавливаться в университетах и прочее.

– Так и что мне с тобой делать-то, а, Ваня? – спросил отец. Спросил как-то устало, словно уже все мне простил, а теперь не знает, как разговаривать с непутевым сыночком.

– Может, на работу… то есть на службу куда? – предложил я, прикидывая, куда я могу пойти работать. В лавку приказчиком? Нет, если мой батюшка такая шишка, то не по чину. На завод какой-нибудь? Тоже самое, даже и хуже. Канцеляристом? Вариант, но я не знаю – сумею ли писать? Почерк у меня разборчивый, но не более.

– На службу, – фыркнул батюшка. – Если ты из университета уйдешь, – а тебе придется уйти, – будешь в армии лямку тянуть. Тебе же двадцать годочков, а скоро и двадцать один. Ладно, если ты б выпустился кандидатом, тогда бы служить поменьше, да и служба где-нибудь в столице. А теперь?

Я попытался напрячь память. Вроде бы после реформы 1874 года выпускник университета должен был отслужить три месяца, а если мне в зачет пойдет только гимназия, то полгода. Опять в армию? Но с другой стороны, полгода как-нибудь отслужу. А заодно адаптируюсь к нынешней реальности.

Полгода, если записывался вольноопределяющимся. А так придется мне пахать полтора года. Не хочу. Вслух же сказал:

– Если призовут, пойду служить.

– Конечно пойдешь, куда ты денешься? – усмехнулся отец. Посмотрев на пустую рюмку, уже взялся за колокольчик, но передумал: – Авось ефрейтора через полгода получишь, в запас унтер-офицером выйдешь. Куда ты потом из унтеров-то подашься?

– Так можно экзамен на офицерский чин сдать.

– На прапора военного времени? Можно, конечно. И даже на службе остаться можно, если командир полка возражать не станет. Но коли экзамен на прапорщика выдержишь, то что потом? Без военного училища и до полковника не дослужишься. Да что там, до полковника – и капитан не светит. Войны у нас – тьфу-тьфу-тьфу – слава богу нет, подвижек не будет. До самых седых волос просидишь в штабс-капитанах. А куда годится, чтобы Чернавские в отставку выходили ниже восьмого класса?

Глава третья

Адаптация в новом мире

– Ванечка, родной мой! – донесся до меня женский голос.

В комнату стремительно вошла очень рослая (чуть пониже меня) и статная женщина.

Я сразу же подскочил, а женщина крепко обняла меня и запричитала:

– Ванюшка, милый мой мальчик! Как же я по тебе соскучилась!

Не будешь же отстраняться, верно? Я поневоле обнял женщину, которая плакала, заливая мое лицо слезами, и мне было страшно неудобно. Чувствовал себя самозванцем, пытающимся втереться в доверие.

Но если честно, кроме неловкости я ничего не чувствовал. В сущности, она для меня совершенно чужая женщина, которую вижу впервые. Понимаю, что она мать Ивана Чернавского, но мне-то какое до этого дело? У меня совсем другая мама, я ее очень люблю.

Но по мере того, как женщина меня обнимала и целовала, я начал в ответ поглаживать ее по спине и неуклюже бормотать:

– Ну что ты, мам, перестань…

В моей семье было не принято демонстрировать родительские чувства к ребенку. Отец никогда меня не бил (даже после того случая с рыбалкой), но никогда и не обнимал, И мать не упомню, чтобы обнимала или целовала меня. Если только тогда, когда был уж совсем маленьким. Нет, вру. Когда я в армию уходил, обняла и поцеловала. Да и я сам не стремился заполучить родительскую ласку и не считал, что я недолюбленный или недоласканный. Я ж не девчонка, в конце концов. Знал, что папа и мама меня любят, зачем это демонстрировать лишний раз?

– Ванечка, голова не болит? – спросила матушка, слегка отстранившись от меня и принявшись осматривать и ощупывать мою голову.

– Да нет, не болит, – неуверенно отозвался я. Неуверенно, потому что болеть вроде и не болела, но кружилась, и вообще все было как-то странно. Так, словно на тренировке пропустил удар. Нет, удара я никакого не пропускал, иначе еще бы в ушах шумело, да и на ногах я бы не устоял.

Повернувшись к отцу, женщина укоризненно покачала головой.

– Ты, Александр Иванович, мог бы серьезный-то разговор на потом отложить. Может, мальчика надо врачу показать?

– А зачем врачу? – оторопел отец.

– Ты что, не знаешь? – возмутилась матушка. – Кучер не сказал, что коляска опрокинулась, когда со станции ехали и Ванечка выпал? Может, у него сотрясение?

Теперь настал черед беспокоиться отцу.

– Иван, ты как? – спросил он, а потом повторил вопрос супруги: – Голова не кружится? Не тошнит?

Отец тоже принялся ощупывать мою голову. Не отыскав ничего, крякнул:

– Так ничего страшного. Кто из нас из коляски не выпадал?

– Ага, если пьяным ехать, – парировала матушка. – А пьяный-то и с коня навернется, ничего не станется.

– Оленька, отродясь пьяным не был и из коляски спьяну не выпадал, – обиделся отец. – А с Иваном, ежели бы что и случилось, так увидели бы.

Кажется, матушка успокоилась относительно здоровья сына.

– Ванечка, ты, наверное, голоден?

– Папенька меня чаем поил, – сообщил я.

– Чай – не еда! Саша, почему ты не отложил разговор на потом? Мальчик голоден! Умываться – и к столу!

Куда умываться-то идти? А тут уже какая-то женщина в фартуке повела меня вниз, где в закутке рукомойник, вроде тех, что в деревнях до сих пор висят. Сует полотенце. Я бы еще кое-куда сходил, но это, оказывается, чуть подальше. Вишь, позабыл студентик родительский дом, не помнит, где и что.

Умывшись, пошел к столу. Кажется, ничего не перепутал – вилку держал в левой руке, а нож в правой. А чем меня кормили в мой первый день – даже не помню. Ел вроде и вкусно, но все как в тумане. Отвечал на вопросы тоже, словно в бреду.

Несколько ляпов я все-таки допустил. Все перечислять не стану, только один, самый крупный – перед едой-то нужно молиться, а я сразу плюхнулся на свое место. Хорошо, что догадался быстро вскочить, а родители восприняли мою оплошность спокойно – мол, поднабрался господин студент плохого в столице. Опять-таки отмазка была – из коляски выпал и ударился.

После обеда отправился в свою комнату, отыскать которую оказалось непросто. Потыкавшись и глупо поулыбавшись попадающейся навстречу прислуге, попал-таки в собственные апартаменты. Ничего так комнатка. Примерно шесть на восемь, есть кровать, письменный стол, платяной шкап (да-да, именно так!) и этажерка для книг. Обстановка для сына вице-губернатора почти спартанская, но мне больше и не надо. На стенах нет ни картин, ни положенной для учащегося географической карты. Из всех украшений – только образ Николая Угодника. А на стене висит шнурок. Я зачем-то его подергал, и тотчас же явилась горничная, поинтересовавшаяся – не нужно ли барину что-нибудь? Оказывается, это сонетка, с помощью которой можно позвать прислугу. Пояснил девушке (сорока с лишним лет!), мол, ошибочка вышла, отослал ее. Не выдержав, плюхнулся на кровать прямо в одежде и уставился в потолок.

М-да, угораздило меня. Куда, кстати, сознание первого обитателя этого тела девалось? Он тут из коляски выпал, головой стукнулся, я там в ДТП попал. Весело. Если мое тело в реанимации и в него переселится сознание студента из 19 века? Бедный парнишка. Ему-то придется похлеще, чем мне. Ох ты, а ведь там, с этим хреном в моем теле, моя Ленка!

Но гнать, гнать от себя дурацкие мысли. Надо думать, что мне теперь делать… Пойти и заявить родителям – я не ваш сын, а попаданец? В лучшем случае не поверят, в худшем – вызовут доктора и окажусь я в психушке, где меня станут лечить. Читал, что психов в те времена лечили обливанием холодной водой и электричеством.

Придется жить. Значит, надо продолжать исследование своей будущей личности. Я даже не знаю, на кого учился.

Может, мне подскажет вон тот чемодан, обитый полосками железа? Стоит у входа, нетрудно догадаться, что с ним неблагодарный студент прибыл из столицы. Сам прибыл или меня доставили к родителю с полицией? Не знаю. Отец не сказал, а сам я постеснялся спросить. Или еще не понял, что надобно спрашивать.

С трудом открыв тугие замки, начал перебирать содержимое. Обратил внимание, что носитель моего тела был порядочным свином. Это что за дела? Грязное белье лежит комом. Вон еще один студенческий мундир – вернее, тужурка. Но тоже грязная и скомканная, словно ее из задницы вытащили. Еще здесь сложены книги, занимающие добрую половину всего объема. Понятно, отчего чемодан такой тяжелый. Что хоть за книги-то он, то есть я, читал?

Ого, парень-то, похоже, учился на математическом факультете. Тетради с неизвестными мне формулами, цифирь, снова цифирь. Еще тут учебники по арифметике, справочники. И на русском, и на немецком. Иван Чернавский изучал алгебру с геометрией на иностранном языке? Да мне и на русском-то не осилить. Умный парнишка-то был.

Так, тут еще несколько книг в мягкой обложке – это уже беллетристика, но не на русском языке. Везде стоит автор mile Gaboriau, а книги… «L’Affaire Lerouge», «Le Crime d’Orcival». Язык я определил – французский, но по-французски я ни бум-бум. Ле крими, скорее всего, что-то связанное с криминалом, то есть с преступлениями. А автор? Что за Габория? А, так это Габорио. Читать я его не читал, но слышал. Один из основоположников бульварного чтива, как раз в жанре детектива.

Любопытная подборка у парня. Серьезные научные книги и детективы. Может, и правильно. Мозг от серьезных вещей должен хоть иногда отдыхать.

И почему я попал в такого умника? Как выкручиваться-то стану? Основной язык, что я учил – английский. Немецкий знаю через пень-колоду, французский – никак. А ведь выпускнику гимназии положено знать как минимум два живых языка, одним из которых был именно французский.

А что мне делать с латынью и древнегреческим? Латынь, допустим, знаю в цитатах, а язык Сократа и Аристотеля?

Французский я когда-то учил. В классе, кажется, во втором или в третьем, когда отца перевели в Кяхту, где у нас иностранным языком был именно французский. А вот потом, когда переехали на Камчатку, изучал английский, а второй язык был немецкий. Английским я более-менее владею. Жизнь заставила. А про немецкий я уже говорил.

Но есть книжки и на нашем. Вот дешевое (без переплета) издание под названием «Разсказы судебнаго слѣдователя» некого А. Шкляревского. А почему «разсказы»? Это слово рассказ так писали? Разсказ? Забавно. Так и вспомнишь покойного Задорного и его фразу о том, что если «бесплатно, значит, бес платит». Но не удосужился Михаил Николаевич уточнить, что в прошлом писали не бесплатно, а безплатно. А ведь я на этом могу влипнуть. В девятнадцатом веке некоторые слова писались иначе, нежели в мое время. А эти все «яти» и еры»?

Книги из чемодана я убрал на полку, белье уже утаскивает одна из женщин в фартуке. Прислуга, что ли? Бесцеремонная тетенька. Или – безцеремонная? Вишь, даже разрешения не спросила – вошла и ухватила.

Неделю уже привыкаю к новым реалиям. Для начала изматерил всех писателей-фантастов, писавших про попаданцев. Вот почему ни одна зараза не написала, что читать со свечой очень трудно? Да что там – почти невозможно.

Еще вдруг вспомнилась старая-престарая картинка, на которой изображена семья, занимающаяся какими-то делами: папа читает газету, мама вяжет, дочь-гимназистка читает толстую книгу, а сын – «гимназенок» – что-то записывает в тетрадь. И все освещение – одна-единственная свеча, стоящая посередине стола! Художник так все видел или он просто решил поиздеваться над своими зрителями? Проснешься ночью, захочешь узнать который час, приходится зажигать спичку. Хорошо, что спички уже изобрели, а то не знаю, как бы я мучился с огнивом.

Оценить достижения современности можно только тогда, когда ты остаешься без них. Молния на штанах – куда уж проще. А вот пуговки… Не страшно, привыкнуть можно, но неудобно. Или нательное белье. Лето же на дворе, конец июня, а я в подштанниках и нательной рубахе! Понимаю, трусы еще не изобрели, но хоть бы кальсоны покороче делали.

Про освещение я уже говорил, а вот еще один крошечный эпизод. Люблю я иной раз попить чаю или сообразить кофейку. В той жизни я попросту шел к газовой плите, ставил на конфорку чайник или турку. А теперь? Чтобы испить чайку, требовалось поставить самовар. Ладно, что в доме оказался «кабинетный» самоварчик на пару чашек, но ведь и его приходилось ждать минут двадцать, не меньше. А чтобы что-то поджарить, вроде яичницы на скорую руку, следовало растапливать печь.

И решил я таки сбрить свою бороденку. И тут-то оказалась еще одна засада. Спрашивается – как побриться бедному попаданцу? Безопасных бритв еще нет. Не то их пока не изобрели, не то изобрели, но до России они не дошли. Опасная бритва – страшное оружие в умелых руках, а в неумелых – инструмент для суицида. Пришлось звать на выручку отцовского камердинера Степана, и тот мне битый час показывал – как точить бритву на специальном бруске, а потом править ее на ремне. Ремень, кстати, лучше на гвоздик прицепить – удобнее будет. Ну а потом самое страшное – сам процесс бритья.

И никаких тебе кремов для бритья или пены. Мыло, помазок и стаканчик для пены. Мочишь, взбиваешь пену. И все сам. Степан предлагал свои услуги, но я отказался. Самому надо учиться.

Поросль на подбородке и на щеках я сбрил, но чего мне это стоило! Штуки три пореза, да еще царапины. Щеки пришлось «украшать» кусочками, оторванными от газеты.

Дом господина Чернавского располагался за рекой Волхов, посреди огромного сада. И сам дом был шикарным. А если выглянуть из окна, можно полюбоваться куполами святой Софии. Дом батюшки, правда, был поплоше, нежели особняк Александра Николаевича Мосолова, но ведь и чин отец имеет пониже, да и должность. Мосолов-то – губернатор и камергер, а мой отец всего-навсего вице-губернатор и действительный статский советник.

Кроме «барского» дома имелись еще два каменных флигеля. В одном жили слуги, а второй предназначен для гостей. Была конюшня, каретный сарай, еще какие-то строения. Определенно – мой батюшка был далеко не беден.

Еще меня удивляли люди, постоянно попадавшиеся в доме и во дворе. Потихонечку стал осознавать, что из мужской прислуги у нас имеется конюх, два кучера (на кой два-то?), садовник, сторож и дворник-истопник. Еще в доме обитает Степан, исполняющий обязанности отцовского камердинера, кухарка, посудомойка и две горничные. И куда нам столько? А горничные – это не хрупкие юные красавицы, как показывают в фильмах, а две дебелые тетки, не стесняющиеся заходить в мою комнату с утра пораньше. Я пытался повозражать, но одна – Ксения – вытаращила глаза и заявила, мол, она меня в детстве купала, поэтому вряд ли увидит что-то новое для себя. Вот если у Ванечки появится жена, тогда конечно, она в комнату не зайдет. Пожаловаться маменьке? Но это как-то неловко.

М-да, никак бы не подумал, что когда-нибудь стану «мажором». Конечно, и в том мире, что я покинул, мой родной отец был не самым маленьким чином, но поверьте на слово – полковник российской армии, пусть и в статусе заместителя командира дивизии, это совсем другое, нежели вице-губернатор и действительный статский советник. В Российской империи генералов – и военных, и гражданских – было гораздо меньше, чем в РФ.

Но это я так, к слову.

Тот, кто в этом мире является моим батюшкой – ну отцом хозяина моего тела (тьфу, как громоздко, но вы меня поняли), уехал в Санкт-Петербург. Как я понимаю – решать мою дальнейшую судьбу. Отец со мной уже провел короткий разговор: мол, коли я математике учен, не хочу ли я в канцелярию губернатора? Или в губернское земство, в статистический комитет? Потом сам же и передумал – дескать, подальше надо законопатить, не в губернский центр.

Возражать против уезда я не стал. Какая разница? А вот заниматься цифрами категорически отказался. Попросил, чтобы службу мне отыскали, не связанную с математикой. Нет, мне бы что-то такое, гуманитарное.

Отец похмыкал и пообещал – дескать, какое место будет вакантным, туда и отправят.

А я был оставлен дома, почти что под домашним арестом. Почти – потому что выходить в город мне все-таки разрешали, но не дальше Торговой площади и Софийского собора. Да я пока и сам не рвался куда-то бежать. Вон вчера наткнулся на пожилого чиновника (судя по мундиру), который долго тряс мою руку, интересовался успехами в университете и поведал, как он гордится тем, что его ученик показывает такие выдающиеся способности в арифметике!

Я догадался, что встретился с кем-то из своих бывших преподавателей. И что сказать-то? Поэтому только беспомощно улыбался и отвечал односложно. Мямлил, говорил, что без его наставничества я бы не стал студентом. Это у меня-то способности к математике? Да их у меня отродясь не было! Самое большое достижение – таблица умножения, и то путаюсь, когда требуется умножить семь на девять. Не то пятьдесят четыре, не то еще как-то. В школе было чуть-чуть получше, но там деваться некуда. Когда сдавал ЕГЭ, то с грехом пополам вытянул на минимальный балл. Теперь же, по истечении десяти с половиной лет, прошедших от выдачи мне аттестата, со знаниями вообще беда. Чем отличается синус от косинуса, а тангенс от котангенса – не вспомню, равно как не пойму – а на кой они вообще нужны?

Но к счастью, бывшие учителя или сокашники по гимназии попадались нечасто.

Но опять-таки, прежде чем пускаться в город и оглядывать Новгород (кстати, не Великий, как у нас), мне пришлось исследовать свой собственный дом. Это тот Иван Чернавский тут вырос и знает каждый закоулок, а мне пришлось действовать, словно разведчику, проникшему в логово врага. Вон как мне было отыскать свою собственную комнату! Еще хорошо, что я правильно предположил, что на первом этаже располагаются хозяйственные помещения, гостиная, кухня и столовая, сократив количество этажей для поиска вдвое.

На Торговую площадь я сходил всего один раз. Поглазел, поприценивался к разной хрени, вроде антикварных вещиц, но так ничего и не купил.

Святая София очень понравилась. Ну еще бы не понравилась! Кажется, выглядит даже лучше, чем в мое время. И рассмотрел-таки Магдебургские врата, потому что раньше как-то времени не было ходить и разглядывать жанровые сцены, которые когда-то отливали неизвестные мастера.

Кто в моем времени задумывается – чем писать? Ну да, в большинстве своем люди не пишут, а если и пишут, то стучат по клавиатуре. Но все-таки авторучка еще не умерла. И большинство видели и чернильницы, и перьевые ручки. В музее, скажем. Ну старшее поколение видело такие в сберкассах. Отец (родной) рассказывал, что пользовался подобной ручкой, когда отправлял телеграммы или заполнял извещение на почте.

Но как обмакнуть стальное перышко в чернила и донести до листа, чтобы не посадить кляксу? Искусство, однако. Но что порадовало, так это то, что мой почерк был неотличим от почерка моего хозяина тела. Специально сравнивал свои письмена с конспектами. Странно. В той жизни у меня был совсем иной почерк, гораздо хуже. Может, специалист-графолог и отыщет отличие, но мне самому оно незаметно.

Так что занятие мне нашлось на целых два дня. Тренировался. Поначалу листы представляли одну сплошную кляксу, потом научился. Перевел дух. Но ненадолго, потому что теперь пришлось набираться терпения и изучать – что и как писать. В теории-то я помню о реформах алфавита. О том, что большевики поотменяли кое-какие буквы. Но нынче не восемнадцатый год, а тысяча восемьсот восемьдесят третий. Придется писать с ятями, ерами и радоваться, что Петр Великий отменил юс большой и юс малый, а также еще что-то. Не помню.

Ять и ер. Оказывается, я их постоянно путал. Ер (пишем так – еръ) – это всего-навсего твердый знак, что ставится в конце слова, оканчивающегося на согласную, а ять – это почти как наша е, но пишется как мягкий знак с перекладиной, вот так вот – ѣ. А вот где и как ее ставить – сплошная головная боль. Хоть учи все слова наизусть.

Без проблем удалось разобраться с буквой i, которая с точкой. Ее следует ставить перед гласной буквой. Ну простой пример – газета «Новгородскіе   губернскіе  вѣдомости». Это я так изначально прочел. Правильно будет – Новгородскiя.

Если я в этом времени стану министром просвещения, то устрою, нафиг, реформу русского языка и повыкидываю те буквы, с которыми у меня путаница.

Глава четвертая

Хозяйка гостиницы

Отстал я от жизни. Или жизнь от меня отстала. Я-то думал, что можно добраться на поезде до Санкт-Петербурга, а оттуда, поездом же, до Череповца. Держи карман шире. От губернской столицы до столицы империи паровозы ходят, а вот до Череповца пока железной дороги нет[2].

Триста верст! И мы тащились пять дней! Хорошо, что батюшка дал мне собственную коляску и кучера, а иначе не знаю, как бы и добирался. На попутках? М-да… Помню, в какой-то книге прочитал про героя, жившего в семнадцатом веке, который ждал в Вологде «попутную телегу до Тотьмы».

Имеются почтовые кареты, но лошадей, как правило, в наличии нет. Они, конечно, отыщутся, но не враз. И чином я не вышел, чтобы лошадей предоставляли по первому требованию. Вот если бы батюшка ехал, тогда да.

Пять дней пути, пять ночей на постоялых дворах с клопами и тараканами! А еще мне как-то предложили разделить постель с каким-то путником. Дескать – ничего страшного, так дешевле. Нет уж, лучше я переплачу, чем буду спать с кем попало. На еду, правда, грех жаловаться. Изысками кухни на постоялых дворах не отличались – щи да каша, но и пузо не заболело, и не отравился ничем.

И как хорошо, что я ехал не на Камчатку. Точно, живым бы туда не доехал. Умер бы от пыли и от мошкары, караулящей проезжающих путешественников. А комары, любопытно, чем кормятся, если людей нет? Или они сидят в засаде, выжидая жертву вроде меня?

Но все-таки доехали-доковыляли.

В Череповце в прошлой жизни я бывал только проездом. Ничего не запомнил, кроме клубов дыма и зарниц здешнего металлургического завода. Знаю, что это один из крупнейших промышленных центров Русского Севера, раскинувшийся на берегах двух рек – Ягорбы и Шексны. Знаю, что, когда создавали Рыбинское водохранилище, затопили кучу деревень и парочку городов. Читал кое-что об истории Череповца, как без этого, но многое уже выветрилось из памяти.

А нынче, въезжая в город, только и усмотрел, что городишко совсем небольшой и почти весь деревянный. Улицы немощеные, узкие, окружены садиками. Зелень, конечно, хорошо, но что тут будет весной, когда снег сходит? Или по осени, если зарядят проливные дожди?

Но вот моя карета вывернула из зелени и поехала по булыжнику навстречу каменному храму. Судя по всему, мы оказались в центральной – привилегированной части. Вот тут уже появились не только деревянные, но и каменные здания. Но все равно – двухэтажные дома, деревья, чахлые цветочки.

Как-то даже и тоскливо стало. И что, мне здесь теперь жить? Но опыт прежней жизни подсказывал, что начало – оно всегда такое. Тоскливо, грустно, а потом ничего, втягиваешься. На всякий случай замечу, что это я говорю про города и школы, которые мне пришлось поменять, таскаясь за отцом. Примерно один раз в пять лет мне приходилось знакомиться с новой школой и новым классом, терять старых друзей и обзаводиться новыми.

Мой кучер остановил лошадей и повернулся ко мне.

– Иван Александрович, куда едем-то? – поинтересовался он.

– Так гостиницу надо искать, – хмыкнул я. – Или, на крайний случай, постоялый двор. Найдем? Или спрашивать станем?

– Так чего спрашивать-то? – пожал плечами Николай. – Вона вывеска – гостиница «Англетер», нумера для господ приезжих. Ежели гостиница на главном проспекте, то хорошая должна быть. Правда, и стоить она будет дороже. Может, на окраинах поискать?

– Давай туда, – махнул я рукой. – От бобра добра не ищут. Пусть будет «Англетер».

Мне уже было все равно – хорошая гостиница или плохая. Клопы все равно кусают одинаково больно, а тараканы везде стадами ходят. Плевать. Я уже понабрал и клопов, и тараканов с разных постоялых дворов, так что, если привез какую скотинку, пусть смешивается с местными. А вычурное название, что тут такого? Вон в моей реальности имеются и «Мир унитазов» и «Империя сумок». Или «Мир детства», наляпанный на каком-нибудь грязном заборе. Самое главное, чтобы меня накормили и показали место, где можно упасть. А завтра уже и займусь делами – вытащу из дорожного сундука свой новенький мундир и отправлюсь докладываться начальству. Хорошо бы этот мундир еще и погладить, но я такое дело, как глажка, уже и забыл. То, что я носил в прежней жизни, оно и не мялось. И вряд ли я смогу справиться с тутошними утюгами. Вот если их вместо гантелей использовать – то да, а как ими штаны гладят – не знаю. Но в гостинице должны быть какие-нибудь горничные, прислуга. Потом уже стану соображать – останавливаться мне в гостинице или искать квартиру. Или, но это вряд ли, у городских властей имеется какое-нибудь жилье для молодых чиновников, приезжающих для несения службы в провинциальный городишко.

Карета въехала прямо во двор. А ведь со стороны проспекта он выглядел меньше, нежели на самом деле. А тут есть где развернуться и куда лошадей поставить.

Я даже не успел вылезти из кареты, как к нам метнулись люди – двое мужчин средних лет. Один тут же принялся помогать моему кучеру распрягать лошадей, а второй, дождавшись моего кивка, начал отвязывать мои многочисленные сундуки и чемоданы.

– Добрый вечер, – донесся до меня женский голос.

Ого! А тут не хозяин, а хозяйка.

– Здравия желаю, – поприветствовал я женщину лет сорока – сорока пяти, в темной юбке и белоснежной блузе. Платка на голове нет, волосы гладко причесаны, да еще и гребенка воткнута. Если гостиницей управляет женщина, она что – вдова? А если вдова, то почему в белом и простоволосая? Или я слишком мудрю, а на самом-то деле все было не так, как написано в книгах?

Обозначая, что я не военный (пусть и в партикулярном платье), а гражданский, приподнял над головой дорожную шляпу.

Выйдя из кареты, прошел пару шагов, разминая уставшие от сидения ноги.

– Еще раз здравствуйте. Как вас звать-величать? Постояльцев берете?

– Анастасия Тихоновна, – представилась хозяйка. – Постояльцам мы завсегда рады. Чего изволите? Просто с дороги отдохнуть, лошадок покормить и самим покушать или комнату снять?

– И отдохнуть, и покушать, и комнату снять, – доложился я, а потом уточнил: – Две комнаты. Одну для меня, а другую для кучера моего. И лошадок пристроить.

– По своему желанию путешествуете, по делу или по казенной надобности? – поинтересовалась хозяйка. – А на сколько дней и ночей комнату снимать станете?

Интересно, а какая ей разница? А, скорее всего, думает – сколько с меня слупить. Одно дело, если человек катается сам по себе (у меня вид не бедный), совсем другое, если он в командировке, что оплачивается его ведомством. Но в командировке, как правило, одеваются в форменную одежду. Пока ехал, успел обратить внимание на такие тонкости.

– Надобность у меня казенная, – строго ответил я. – И я уже не путешествую, а завершил путешествие. Прибыл, так сказать, на место. Я у вас, в Череповце, служить стану.

– Да? – переспросила хозяйка, оглядывая мой дорожный костюм. Потом перевела взгляд на серебряную цепочку. А взгляд был такой профессиональный, сумевший сразу оценить платежеспособность клиента.

– А что не так? – поинтересовался я.

Анастасия Тихоновна усмехнулась, умело переведя разговор на другое:

– Верно, из Москвы прибыли или из Санкт-Петербурга. Как вы наш город-то смешно называете – Черепове́ц.
– А как надо? – удивился я.

– А надо говорить – Чере́повец, – покачала головой хозяйка.

Вот оно как! А я и не знал. Всю жизнь считал, что надо говорить Черепове́ц. Ах да, легенда же есть, что город назвали по милости Екатерины Великой, что споткнулась о череп овцы.

– Ну, значит, Чере́повец, – покладисто согласился я. – Только я не из столиц приехал, а из Новгорода. Теперь буду знать, как правильно говорить. Поживу у вас несколько дней, осмотрюсь, а там видно будет – либо мне казенную квартиру дадут, либо квартирные деньги.

Батюшка мне кое-что растолковал и даже консультанта приводил из Новгородского окружного суда. Но все равно до сих пор много неясностей.

– Комнату где хотите – на втором этаже или на первом? – поинтересовалась хозяйка. Она слегка загрустила. Все-таки одно дело клиент, снимающий комнату недели на две, совсем другое, если на несколько дней. – Если по деньгам, то двадцать копеек за ночь и на первом, и на втором. Завтраки и ужины отдельно считаю. Завтрак – пять копеек, ужин десять. А коли обеды будете брать, то они по пятнадцать.

– То есть, все про все – пятьдесят копеек? – кивнул я. Цены на постой не показались чрезмерными, но все равно – не такие и маленькие. Потом вспомнил, что я не один. – А комната для кучера?

– А за кучера да за коняшек еще полтинник кладите, – усмехнулась хозяйка. – Кучеры у нас в общей комнате спят, им постельное белье не положено. И столуются они тоже отдельно, поэтому дешевле обходятся.

Социальная несправедливость, как она есть. Но я же не могу брать отдельную комнату для слуги, если она ему не положена? И кормить будут Николая почти так же, как и меня, но поплоше. Получается в общей сложности рубль в сутки? А у меня от сотни, полученной на дорогу, всего семьдесят рублей осталось.

Что там батюшка говорил про мое жалованье? Сорок пять рублей в месяц? Так я разорюсь с этакими ценами. Нет, надо что-то дешевле подыскивать. И деньги квартирные мне обязаны выдать. Вопрос только – когда? Конечно, батюшка сказал, чтобы я, если туго придется, ему депешу отправил, деньги он немедленно вышлет, но пока подожду.

– Давайте так сделаем, – решил я. – Для начала я у вас на три дня комнаты и все прочее возьму, а там – либо съеду, либо продлю. Пойдет? И как лучше – вперед трешку отдать или потом, по выезду?

– Тогда лучше вначале аванс внесите – рубль, а окончательный расчет позже сделаем, – ответила хозяйка. – Я бы вам советовала наверху комнату брать, там воздуха больше.

Пока мужики таскали наверх мое имущество, я заплатил хозяйке бумажный рубль и принялся оформлять документы о пребывании. А вы как думали? Пришлось показывать хозяйке гостиницы свой паспорт, а она вписала в книгу приезжих, что губернский секретарь Чернавский Иван Александрович прибыл в Череповец для прохождения дальнейшей службы.

– А паспорт ваш нужно в полицейское управление принести, чтобы они запись в журнале для новоприбывших сделали, – сообщила хозяйка. – Но это если вы больше трех дней пробудете.

Вот так вот. А вы говорите, что прописку советская власть придумала? Ага, как же. Даже если ненадолго прибыл, то все равно нужно отмечаться.

– Могу сходить или мужа послать, но лучше, если сами зайдете.

А, значит, муж у хозяйки все-таки есть. Но гостиницей заправляет именно она. Любопытно.

– Вы, господин Чернавский, в баню пока сходите, сполоснитесь. Там сегодня не топлено, но вода теплая со вчерашнего дня, вам хватит. Успеете, пока светло. Чего зря керосин-то жечь? А как вернетесь, кушать подам. Не возражаете, если я вас в общем зале покормлю? А уж потом, как сами решите – в нумере ли или вместе со всеми.

– Ага, – кивнул я, метнувшись в свою комнату за чистым бельем.

Если не вымыться, то хотя бы сполоснуться – и то великое дело. За всю дорогу такой возможности не было. Этак на мне грибы скоро начнут расти. А коли электричества у нас еще нет, а керосин следует экономить, то и на самом деле – нужно бежать. Хотя баню нынче и не топили, но есть опасность, что сядешь куда-нибудь не туда.

Мать моя женщина! Половина комнаты заставлена сундуками и чемоданами. Это все мой багаж? Ну да, маменька постаралась. Как он и поместился?

Но разбираться буду позже, потом, когда отыщу себе постоянную квартиру. Пока живу в гостинице, смысла нет. Распакую, а кто опять собирать станет?

Белье вроде бы в кожаном чемодане? Хорошо, что чемодан поставили сверху, не надо передвигать сундуки. Там же и полотенце. Ага, вот теперь я готов. Нет, а где мои тапочки? Как я пойду в чужую баню босиком?

Вода в котле была чуть тепленькая, а свет заходящего солнца едва-едва пробивался сквозь крошечное стекло. Кое-как умудрился и тело ополоснуть, и даже помыть голову.

Вытерся, переоделся в чистое белье и понял, что жить можно. А вернувшись в гостиницу и усевшись за стол, в конце которого уже чавкал мой кучер, окончательно осознал, что жизнь прекрасна.

На ужин хозяйка поставила мне тарелку жареной рыбы с куском черного хлеба. Простенько, зато много.

Рыба была мне незнакома. О, неужели та самая стерлядь? А если и не та, а просто дальняя родственница той стерляди, воспетой поэтами, то все равно хороша. Не успел оглянуться, как все умял и принялся пить крепкий чай с куском пирога. Надеюсь, после такого чая не стану страдать бессонницей.

Анастасия Тихоновна, дождавшись, пока я все не доем и не выпью, подсела ко мне.

– Вы, если квартиру будете искать, не задаливайте, – сказала хозяйка. – Скоро в Череповец учащиеся нагрянут, все хорошие квартиры разберут.

– А в Череповце так много учащихся?

– Конечно. У нас ведь и реальное училище имеется, и техническое. Мальчишек со всех сторон везут – и из губернии нашей, и из Вологды с Тихвином. Жить-то им где-то надо? И девчонок везут в гимназию. У нас многие домовладельцы тем и живут, что жилье сдают. Если надо, я вам хорошую хозяйку найду.

Я немножко другими глазами посмотрел на Анну Тихоновну. Ишь – беспокоится о своем постояльце. А может, у нее какие-то свои выгоды? Но я пока не знаю – понадобится мне здесь квартира или нет.

– Спасибо, – кивнул я.

– Вы, Иван Александрович, по какой части служить станете? – поинтересовалась женщина.

Ишь, любопытно ей. Но мое назначение не бог весть какой секрет. Поэтому я ответил:

– По судебной. Завтра себя приведу в порядок, а послезавтра отправлюсь к председателю окружного суда, а тот уже скажет – здесь ли меня оставят, или в другой город пошлют.

– У нас останетесь, – заявила хозяйка, потом пояснила: – У меня брат в канцелярии господина исправника служит. Суд-то у нас окружной, на четыре уезда, но в Устюжне, Белозерске и Кириллове следователи уже есть, а наш с полгода как помер. Руки на себя наложил.

– А чего это он? – спросил я. Про смерть моего предшественника я не знал.

– Как чего? – хмыкнула хозяйка. – Работа у него тяжелая: то убийство, то кража, то еще что-нибудь. Убийства у нас не очень часто – не больше, чем два раза в год, кражи почаще. Но покойный следователь – натура тонкая, очень переживал. Он по вечерам себя водочкой и лечил. Пил сильно, жена от него ушла – с каким-то поручиком снюхалась и сбежала, так ему совсем тошно стало. Пока жена была, хотя бы присмотр был, а так… Вот взял как-то да и удавился. Брат мой ругался – мол, мог бы и записочку оставить, попрощаться да все разъяснить, а тут пришлось из-за него народ опрашивать. Так что, когда вы на службу-то выйдете, сильно не пейте. Жены у вас нет, присмотреть некому.

– Думаете, тоже решу удавиться? – усмехнулся я.

– Ну почему же сразу удавиться? Бывает, что и топятся или ядом каким травятся. Или если вам пистолет дадут, так и застрелитесь.

То, что гостиница не вариант для дальнейшего проживания, я убедился этой же ночью. Только улегся спать и заснул, как за стеной во дворе раздался шум. Похоже, что в гостиницу приехал очередной постоялец. Сначала ржал один конь, потом второй. Когда замолкли лошади, раздались человеческие голоса. И новоприбывшие разговаривали так, словно вокруг все были глухими или им было плевать на нормы человеческого общежития.

Потом разговоры переместились вниз, в общий зал, и стало потише. Я задремал было, как дверь в мою комнату распахнулась.

– Эй, кто тут есть? – послышался нахальный мужской голос.

– Ну я здесь есть, – отозвался я. – И что вы хотели?

В мой нумер без разрешения ввалился молодой парень со свечкой в руке. Поставив свечу на прикроватный столик, заявил:

– Давай-ка, парень, вставай, да выметайся отсюда.

– С каких это рыжиков? – несказанно удивился я.

– А с таких, что Фрол Фомич привык останавливаться именно в этом нумере. И всякие путешественники, вроде тебя, пусть другие комнаты ищут.

Сказано было таким тоном, словно я, услышав имя некого Фрола Фомича, должен немедленно проникнуться и выскочить вон.

– Ты сам-то кто будешь? – спросил я.

– Я – приказчик Фрола Фомича. Вставай добром, а иначе я тебя выкину.

От такой наглости я слегка опешил. Но потом собрался и достаточно миролюбиво сказал:

– Слышь, убогий. Сделай так, чтобы я тебя долго искал.

– Чаво?

– Я тебе сказал – выйди вон и закрой дверь с той стороны. Что непонятного?

– Да ты чё, супротив Фрола Фомича?!

Нахал уже стаскивал с меня одеяло.

Приказчик был невысокого роста, но гонора и высокомерия было не занимать. Я вздохнул, встал с постели и, цепко ухватив наглеца за воротник, принялся открывать дверь. Но она отчего-то не пожелала открываться. И чего этот дурак орет? А, понял. Дверь-то открывается внутрь. Ну подумаешь, что я открывал дверь головой наглеца. А дверь крепкая, дурной башкой ее не высадишь. Так я ее потом открыл и выкинул наглого приказчика в коридор.

– Семен, ты зачем в чужой нумер пошел? – услышал я укоризненный голос хозяйки, а приказчик, который Семен, пробурчал что-то невнятное. Еще послышался звук, напоминавший шлепок, словно кто-то кому-то отвесил затрещину, и снова голос Семена, но уже плачущий.

Я закрыл поплотнее дверь, в коридор выходить не стал. Мысленно выматерился – почему нет никакого запора или внутреннего замка? Есть наружный – едва ли не амбарный ключ мне Анна Тихоновна выдала, – так неужели было так сложно установить крючок или изладить какую-нибудь задвижку?

Свеча так и осталась стоять на столе, словно трофей. Я вытащил отцовский подарок, чтобы посмотреть, который час. И снова облом. Часы швейцарские, дорогие, с трехдневным заводом, но стрелки стоят на двенадцати часах тридцати двух минутах. Я их завести забыл!

Только заснул, как снова раздался стук в дверь и голос хозяйки жизнерадостно произнес:

– Иван Александрович, завтрак уже на столе. Остынет – будет невкусно!

Да ёрш твою медь! Я спать хочу, но теперь уже точно не заснуть. Пришлось вставать, умываться и выходить к общему столу.

На завтрак была пшенная каша и оладьи со сметаной. Все очень вкусно.

Хозяйка, дождавшись конца трапезы, подсела ко мне.

– Иван Александрович, Фрол Фомич просил передать, что он прощения просит за ночной инцидент. Он нынче по делам уехамши, но как прибудет, то лично придет извиняться.

– Угу, – кивнул я, протягивая руку за второй чашкой чая. Чай с каким-то интересным и непривычным вкусом, но мне понравился.

– Но вы, Иван Александрович, тоже хороши, – покачала головой хозяйка, подливая мне чай. – Неужто из-за такого пустяка следовало драться?

– А как надо было? – вытаращился я. – Дождаться, пока холуй меня из постели вытащит?

– Вам следовало выйти из нумера и пойти ко мне, – твердо заявила хозяйка. – Все неприятности в моей гостинице я решаю сама, а не постояльцы. Хорошо, что у вас силы хватило, чтобы с ним сладить, а если бы нет? И Семен – он не холуй, а приказчик.

– Нет, Анна Тихоновна, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал не менее твердо. – Если человек пытается вытащить другого человека из комнаты, которую тот, кстати сказать, оплатил, да еще – простите за грубость – задницу ради хозяина рвет, то он уже не просто приказчик, а холуй. Вы лучше скажите, почему в комнате никаких засовов нет?

Хозяйка, кажется, собиралась ответить что-то касающееся моего поведения, но вопрос о засове слегка сбил ее пыл.

– Как это нет запора? – удивленно спросила она. – Задвижка есть, только она высоко расположена.

Анна Тихоновна показала рукой, и я понял, что задвижка где-то сверху. А я-то и не заметил. А хозяйка пустилась в объяснения:

– У нас так бывает, что и семейные люди останавливаются, с детишками. А был как-то случай – мальчонка запор закрыл, а сам открыть не сумел. Весь изорался, пока открывали. Пришлось дверь выламывать, а это расходы. Вот я и велела мужу, чтобы он все запоры повыше сделал, чтобы дети не дотянулись. Надо бы внутренние замки поставить, но это дорого. Один замок и ключи к нему десять-двенадцать рублей стоят. А нумеров у меня двенадцать. Но я же не могу на два или три нумера замки поставить, а на остальные нет? Вот посчитайте, во сколько все обойдется?

Я покивал, делая вид, что я все понял, и принялся собираться. Надо же осмотреть город, заранее отыскать адрес Череповецкого окружного суда, в котором мне предстоит служить. Договорился с хозяйкой, что к завтрашнему дню мне отгладят мундир. Форма – это лицо чиновника.

Глава пятая

Председатель окружного суда

К зданию Череповецкого окружного суда на углу Воскресенского проспекта и Крестовской улицы я подошел без четверти девять. В девять, как известно, в Российской империи начинают работать все присутственные места. Надеюсь, у председателя окружного суда не назначено на сегодняшнее утро какое-нибудь совещание? Вроде до революции не слишком-то практиковались совещания и собрания на рабочих местах. Да и зачем они нужны, если каждый чиновник знает круг своих обязанностей и в меру сил их исполняет.

Постоял немного, чтобы еще раз полюбоваться зданием. Двухэтажное, очень солидное, казавшееся чужеродным рядом с деревянными домами обывателей. Я знал (со слов хозяйки гостиницы), что это здание некогда принадлежало дочери городского головы Марии Лентовской. А несколько лет назад, когда в Череповец переместился окружной суд, она передала его под нужды суда. Вернее – дочь выполнила просьбу отца, потому что реальным владельцем дома был как раз голова – Иван Андреевич Милютин[3]. Иван Андреевич – ярый патриот города, учредивший в Череповце множество учебных заведений, включая те, которые по статусу уездному городу не положены – реальное училище и женскую гимназию. Именно Иван Андреевич и добился того, чтобы в Череповец перевели окружной суд, тем самым еще больше подняв престиж Череповца.

А то, что председателем окружного суда стал зять городского головы – действительный статский советник Лентовский, – это лишь совпадение.

Приветливо кивнув швейцару, встретившему меня удивленным поклоном, посмотрел в ростовое зеркало, стоявшее в фойе. То, что увидел, мне даже понравилось: молодой человек в темно-зеленом сюртуке с отложным воротником и петлицами, показывавшими мой нынешний ранг. Коллежский секретарь – это вам не хухры-мухры. Уже не коллежский регистратор, как Хлестаков.

Белый жилет, шелковый черный галстук. Жаль, что по летнему времени брюки положены белые, а не зимние, в тон сюртуку.

– Скажите, а его превосходительство у себя? – поинтересовался я у швейцара, зачем-то приложив два пальца к околышу фуражки.

– Так точно! – вытянулся швейцар во фрунт и тоже вскинул к своей фуражке ладонь. А, так этот дядька из отставников. Вон даже какие-то медали украшают грудь. Всегда с уважением относился к ветеранам.

– Благодарю. Не подскажете, куда пройти?

– Вам, ваше благородие, следует на второй этаж подняться, а там увидите дверь. Ну а на двери табличка висит, – сообщил отставник. – Там все указано – действительный статский советник господин Лентовский.

Еще раз поблагодарив швейцара (или я неправильно называю? это служитель?), мысленно усмехнулся. Благородием меня еще никто не называл, но все когда-то бывает впервые.

Поднявшись наверх, я сразу уперся взглядом в массивную дверь с табличкой.

Впрочем, за дверью пока отыскался только «предбанник». Все правильно. Начальству положено иметь секретаршу. Правда, вместо женщины за столом, заваленным бумагами, сидит молодой человек в точно таком же мундире, как и у меня, только в его петлицах имелась одна звездочка. Нет ни пишущей машинки, ни компьютера. С компьютером, с ним все понятно, а что у нас с пишущими машинками? Их-то, кажется, уже изобрели? Листы бумаги и чернильный прибор.

Ясно. Это у нас скромный коллежский регистратор, исполняющий обязанности секретаря и мальчика на побегушках. Будем считать, что он служит адъютантом, а если мерить по армейским меркам, то младший лейтенант в адъютантах у генерал-майора – вполне нормально.

– Здравствуйте, – поприветствовал я собрата-чиновника. – Доложите его превосходительству, что коллежский секретарь Чернавский прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Коллежский регистратор посмотрел на меня круглыми глазами и скрылся в кабинете шефа. Вернувшись через пару секунд, вежливо поклонился:

– Господин председатель вас приглашает.

Раз приглашает, надо идти. И стучаться не нужно, раз дверь уже открыта.

– Разрешите, ваше превосходительство? – поинтересовался я, входя в кабинет.

А ручонка сама собой снова потянулась к фуражке. Ну что поделать, если мундир способствует проявлению рефлексов, намертво вбитых за время службы в армии? И то, что следует приветствовать вышестоящего начальника отданием воинской чести, и то, что в армии нет слова «можно» (можно Машку за ляжку или козу на возу), а есть только слово «разрешите».

Из-за письменного стола поднялся невысокий солидный человек в мундире гражданского генерала. И лет ему под шестьдесят. Но если так выглядит, то реально он помоложе лет на десять. Что поделать, если люди в девятнадцатом веке выглядят старше, чем у нас.

– Приветствую вас, молодой человек, – сказал Лентовский, протягивая мне руку. – Присаживайтесь. И давайте без церемоний. Называйте меня попросту – Николай Викентьевич.

Не чинясь, я скинул фуражку и присел.

– Судя по всему, вы наш новый судебный следователь? Опыта, как я думаю, у вас нет? – спросил Лентовский. – Образования юридического тоже?

Про образование я с отцом говорил, тот только руками замахал и захохотал. Мол, в России половина прокуроров не имеют юридического образования. Даже в Санкт-Петербурге встречаются и семинаристы бывшие, и выпускники совсем иных специальностей. Кажется, юристов университеты выпускают, но куда выпускники деваются? В провинции вообще никто не желает работать. Да что там про прокуроров говорить, если даже у судей иной раз нет нужного образования! А выпускник гимназии, с тремя курсами физмата, он человек грамотный. Законы Российской империи изучит, а нет – старшие товарищи подскажут.

– В Новгороде консультировался со знающими людьми, но о службе имею самые поверхностные представления, – признался я. – Очень рассчитываю, что мои коллеги помогут мне вникнуть в суть дел, а там уже и сам начну работать.

Его превосходительство покивал, потом подтащил к себе вскрытый пакет с раскрошенными сургучными печатями. Покопавшись, вытащил из него еще один пакет, поменьше.

– Почту я только вчера получил, с приказом губернатора о вашем назначении ознакомился, но все прочие документы не успел прочесть, – сказал Лентовский, словно оправдываясь.

Из тонкого конверта председатель суда вытащил несколько бумаг. Этих бумаг я в руках не держал, но со слов батюшки знал, что там должен быть мой формулярный список – главная святыня для чиновника, а также копии документов о крещении, об образовании и выписка из дворянской книги.

– Так, – сказал Николай Викентьевич, раскрывая формулярный список. – Коллежский секретарь Чернавский Иван Александрович, от роду имеет двадцать лет, вероисповедания православного, знаков отличия не имеет, содержания от казны не получает.

Согласен. Знаков отличия у меня нет, и содержания я еще не успел получить. Вся надежда на жалованье. И еще – убрать из лексикона слово «зарплата». Здесь такого слова еще не знают.

А Лентовский продолжал читать:

– Из какого звания происходит – из потомственных дворян. Род Чернавских вписан в VI часть родословной книги Новгородской губернии.

Прочитав эту запись, председатель суда вскинул на меня удивленный взор:

– Вы из Рюриковичей или из Гедиминовичей? Или бояре в роду были?

Я, пока сидел дома под «домашним арестом», успел кое-что прочесть по собственной генеалогии. Интересно же. Поэтому ответил просто, но твердо, соблюдая достоинство «столбового дворянина»:

– Нет, Чернавские из простых дворян, нетитулованных. Но первое упоминание о них еще при Василии Темном. Мы просто служилые люди. Куда пошлют, там и служим.

– Вот оно как, – хмыкнул Лентовский и снова зашелестел листами. – Есть ли имение? У самого нет, но у родителей имеются имения в Новгородской, Псковской и Владимирской губерниях. Отец также владеет каменным домом с двумя флигелями и службами в Новгороде.

Вон оно как. А я и не знал, что мои родители такие крутые помещики. Сколько у нас до революции осталось? Тридцать четыре? В принципе, не так уж и мало. А там все имения отойдут народу. Я эти имения не видел, так что пока не жалко.

– Подождите-ка, – остановился Николай Викентьевич. – Выходит, что ваш батюшка – вице-губернатор Новгородской губернии Александр Иванович Чернавский?

– Так точно, вице-губернатор, другого батюшки у меня нет, – скромно сказал я, потупив очи. А он что, сразу не понял? Я же не виноват, что родился в семье вице-губернатора? Ну, может, здешний отец в ту пору еще им не был, но все равно сын за отца не отвечает.

Лентовский же, будто мысли мои подслушал:

– Я, когда приказ о назначении получил, решил, что однофамилец. С чего бы это вице-губернатору своего единственного сына в наш медвежий угол посылать?

– Ну не такой уж он и медвежий, – заступился я за город, в котором пребываю всего лишь два дня. – О Череповце и в Новгороде хорошо известно, и даже в Санкт-Петербурге. Хвалят и ваши учебные заведения, и культуру, и все такое прочее.

О достижениях Череповца я узнал только вчера, но какая разница? Мне все равно, а председателю приятно.

– Ну это все благодаря трудам Ивана Андреевича, – заметил Лентовский и опять принялся изучать мой формулярный список. – Следующий пункт: где получал образование? Стало быть, закончил полный курс Новгородской мужской классической гимназии и заслушал три курса физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета.

Запись о моем образовании заставила Лентовского задуматься. Он придвинул к себе копии документов об образовании. Похмыкал.

– Значит, на основании аттестата и справки о том, что вы прослушали три курса и успешно сдали экзамены, вам присвоен чин коллежского секретаря? – поинтересовался Лентовский.

Вообще-то на его месте я бы тоже задумался. В Российской империи классный чин зависел от образования. Низший чин – четырнадцатого класса – коллежского регистратора присваивали тем, кто закончил гимназию. Я бы его получил с чистой совестью еще три года назад. И как бы не смеялись над «елистратишками», не горевали об их несчастной участи, но сколько канцеляристов без чина мечтают заполучить петлицы и просветик с единственной звездочкой? Коллежский регистратор – совсем другой коленкор. Это и жалованье, и денежные выплаты на форменную одежду, и квартирные деньги и все прочее.

А вот десятый класс полагался тем, кто не просто закончил университет, а закончил его с отличием. Мне же, с учетом гимназии и трех курсов университета, полагался только чин губернского секретаря, а это, как ни крути, гораздо хуже, нежели коллежский.

Вопрос – как же мне присвоили такой чин? Есть у меня мысль, что батюшка расстарался, но эту мысль я озвучивать не стал. Но с другой стороны – мне же не титулярного советника присвоили, верно?

Поэтому я только улыбнулся самой невинной улыбкой и развел руками. Председатель суда сложил мои бумаги в стопку, а потом посмотрел на меня:

– Иван Александрович, я, разумеется, такие вопросы задавать вам не в праве. Но все-таки, хотелось бы узнать – отчего это сын вице-губернатора и действительного статского советника, решил податься в судебные следователи в уездный город? И почему бросили университет? Судя по выписке – вы были блестящим студентом. Поверьте – я спрашиваю не из праздного любопытства. Хотя… – Вот здесь господин Лентовский позволил себе улыбнуться и стал похож не на столп российской юстиции, а на нормального человека. – Мне тоже по-человечески любопытно – почему вы не отправлены завершать учебу куда-нибудь в Вену или в Сорбонну? Я слышал, что ваш батюшка скоро получит более высокую должность.

А ведь у моего здешнего отца и на самом деле имелись планы отправить меня доучиваться за границу. Вот только я сам воспротивился его намерениям. Учиться математике во Флоренции или в Берлине? Ну на фиг. Уж лучше в следователи.

Я тоже улыбнулся в ответ господину Лентовскому и сказал:

– Если называть вещи своими именами, вам интересно, где нашкодил сынок вице-губернатора и отчего папенька не отправил его из России, чтобы улеглись страсти? Нет, ваше превосходительство, я не проиграл в карты папенькино имение, не подделывал векселя и не соблазнял дочь какого-нибудь великого князя.

– Ну, если не желаете рассказать, то не надо, – развел руками штатский генерал. – Но истина все равно всплывет, а так я подумаю – чем же смогу помочь.

А что если сказать правду? Или ту правду, которую я сам знал? Попробую.

– Николай Викентьевич, на самом-то деле никакого секрета здесь нет. На самом-то деле есть две причины, почему я оказался в Череповце. Сказать? – Дождавшись, пока Лентовский кивнет, я принялся за рассказ: – До моего батюшки дошли слухи, что среди моего окружения имеются если не революционеры, то люди радикально настроенные. И он решил, что следует убрать меня куда-то подальше. В том смысле – что от греха подальше, пока я и на самом деле не измазался и не стал каким-нибудь анархистом или большевиком.

– Простите, кем? – не понял Николай Викентьевич. – Что за большевики такие?

Ну вот, что я такое ляпнул! Об анархистах-то известно, а какие могут быть большевики? Скорее всего, еще и о социал-демократах никто не знает, да и имеются ли они в России?

– Оговорился, – поспешно ответил я. – Хотел сказать большаки, а вышло большевики. А большаками у нас называли тех, кто в народ собрался идти. Мы смеялись – дескать, чтобы донести до крестьян правду, нужно на большак выйти да орать громче.

– А, вот оно как, – с облегчением выдохнул Лентовский. – А все-таки у вашего батюшки имелись основания подозревать вас в причастности к революционерам?

Хороший вопрос. А черт его знает. Но не станешь же отвечать именно так. Попробую выкрутиться.

– Вот честное слово – не знаю. Вполне возможно, что я и читал какие-то антиправительственные прокламации, вел беседы, но, честное слово, не воспринял все это всерьез. Или это просто все как-то прошло мимо меня. Я искренне считаю, что цареубийство – это уже само по себе страшное преступление. А те горячие головы, что призывают народ к топору, не понимают, что гражданская война – самое страшное, что может произойти со страной.

Скорее всего, это говорил именно Иван Чернавский, сидевший во мне, а не я сам. Ведь я-то был убежден, что Октябрьская революция была неизбежна и необходима. Да что там – я и сейчас так считаю. Но разглагольствовать о судьбе страны, о социальном перевороте – нелепо. Уж точно я не обращу действительного статского советника в коммунистическую веру.

– Знаете, я вам верю, – кивнул Лентовский. – А ваш отец, скорее всего, что-то услышал, получил какую-то информацию и очень испугался за вас. Возможно, он это сделал напрасно, но отец – это отец. Отцам свойственно переживать за своих детей. У меня у самого есть дети от первого брака, я за них очень переживаю. Возможно, вы уже слышали, что у Череповца есть основание для грусти. Один из наших воспитанников стал цареубийцей.

Я кивнул. Слышал я о Николае Рысакове – бомбисте, участнике покушения на Александра Освободителя. А вчера, когда гулял по городу, специально пошел смотреть на здешнее реальное училище, в котором учился цареубийца.

Посмотрев на грязно-синие стены здания, только вздохнул, вспоминая исторические параллели. В 1591 году, после смерти царевича Дмитрия, в Угличе наказали колокол за то, что тот ударил в набат, созывая народ к восстанию. У несчастного колокола вырвали язык, оторвали ухо, его пороли плетьми и отправили в ссылку в Тобольск.

В Череповце же в 1881 году было наказано реальное училище. Понятно, что наказание – это символ, но все-таки выглядело это странно. Да и нынешние реалисты не виноваты, что им приходится учиться в таком страшном здании.

– Да, вы сказали, что имеется еще одна причина, – сказал Лентовский.

– Причина? – не понял я.

– Вы сказали, что имеются две причины, отчего вы бросили университет и оказались у нас, – пояснил председатель суда.

– Ах, да, – спохватился я. – А вторая причина еще более грустная. Революционных взглядов у меня нет и никогда не будет. А вот с учебой – здесь хуже. Я отучился три года на физико-математическом факультете и осознал, что на самом-то деле я терпеть не могу ни алгебру, ни геометрию. Вернее, это я осознал еще в гимназии, но математика мне почему-то давалась легко. Вот, скажем так, я и плыл по течению, но при этом мучился. Осознал, что меня больше интересует история, философия.

Вот здесь я наполовину говорил правду, наполовину врал. Математику я терпеть не мог со времен средней школы – правда. А то, что она легко мне давалась, – это ложь.

– То есть ваше пребывание у нас – выбор? Выбор, некая остановка.

– Или промежуточная станция, – хмыкнул я. – Возможность перевести дух, как следует все обдумать и решить, как мне жить дальше. А просто болтаться где-то в Европе, проматывать отцовские деньги – это и батюшке неприятно, да и мне скучно.

– А вот это уже совсем похоже на правду. Меня вы убедили. Сын влиятельных родителей, стоящий на распутье. Вполне-вполне. Значит, Иван Александрович, на вопросы «как?» и «что?» так и отвечайте – взяли паузу, чтобы обдумать свою будущую жизнь. Ну и карьеру естественно.

Глава шестая

Первое дело

Анна Тихоновна, которая говорила, что кроме меня следователей в уезде нет, была не совсем права. Речь шла только о самом городе Череповце, потому что в уезде их насчитывалось аж четверо, только они жили в селах. Все-таки крестьян в уезде гораздо больше, нежели горожан, поэтому в селах и деревнях и преступления совершались чаще. А в моем ведении только сам город Череповец и волости, что к нему прилегают. Но это тоже немало.

Кажется, с одной стороны, жить в селе очень скучно. А с другой – чем это житье отличается от нашего, городского? И жизнь в сельской местности дешевле, да и начальства немного. Правда, с точки зрения уголовного законодательства империи, у меня вообще нет начальников. А круг обязанностей, хотя и регламентирован, но все равно допускал множество толкований. Как там в правилах? «Следователь возбуждал следственное дело, как только находились достаточные данные для уверенности в событии преступления». То есть теоретически следователь это дело мог и не открывать, и в этом случае ни прокуратура, ни суд ему не указ. Следователь извещал прокуратуру о начале открытия следственного дела, не имел права закрыть уже начатое и не делал никаких юридических выводов. Стало быть – не нужно писать никаких обвинительных заключений, на которые потом станет опираться суд.

И что интересно – должность следователя несменяемая. Значит, никто не может снять меня с должности, кроме губернатора. Но и здесь имеется своя тонкость. Череповец и его уезд находятся в ведении Новгородского губернатора, но окружной суд подчиняется Петербургской судебной палате. Так что, пока на меня напишут представление, переправят из ведомства (из минюста) в ведомство (МВД), я уже успею уйти на пенсию.

Вот уже целую неделю я тружусь судебным следователем. Прихожу в здание окружного суда, сажусь за стол и перечитываю бумаги, что поступают в суд из ведомства полицейского исправника. Как я уже понял, они имеют чисто ознакомительную задачу и вмешательства судебного следователя не требуют. Как мне уже сказал господин Лентовский: коли понадобится следователь, к вам прибегут и ночью. Но я особо-то и не рвусь выполнять свои обязанности. Работы нет, значит, никто никого не убил, не ограбил и не изнасиловал. Но бумаги я все-таки просматриваю, делаю выводы. Вот, скажем, отчет исправника за первые два месяца 1883 года.

«12 января 1883 года. Установлено, что 5 декабря прошлого, 1882 года крестьянин Пусторадицкой волости деревни Кадуй Николай Круглов, 58 лет, нанес рану в голову крестьянину Григорию Петрову Власову, 20-ти лет. Круглов и Власов вместе пили на празднике. По возвращении домой Круглов ударил Власова поленом за то, что тот избил его друга. Власов Петр жалобы на Круглова не подал;

28 января 1883 года найден в лесу труп крестьянина Семена Дмитриева, 70-ти лет. При опросе выяснилось, что работал в лесу, а зрение слабое. Вероятно, заблудился и замерз;

10 февраля 1883 года. Крестьянину деревни Фролово Ульяну Иванову, 33 лет, нанесена рана ножом в голову. Нанес Петр Евлампиев. Почему – не знает. Оба были пьяны;

26 февраля 1883 года деревни Успенское Луковецкой волости вдова Надежда Афанасьевна Леонова заявила, что в 7 утра, пока она была в церкви, из ее дома совершена кража со взломом навесного замка. Украдено ¼ фунта чая – 50 копеек, 20 фунтов сахара – 3 рубля 20 копеек, 2 фунта сахарного песку – 30 копеек, денег – 70 копеек и пр. Всего на сумму 4 рубля 70 копеек. В краже подозревает крестьянку Ганичеву. Ганичева утверждает, что все время находилась дома. Но крестьянка Анна Ефимова видела Ганичеву, когда та шла от дома Леоновой. Похищенного при обыске не найдено. Материал передается господину судебному следователю».

А где, кстати, материалы? Или мой предшественник успел сдать все в архив?

Я бы не сказал, что у следователя было много дел. И чего это он повесился? Может, дело-то вовсе не в его «тонкой и чувствительной натуре», а в чем-то другом?

За эту неделю я подыскал-таки себе квартиру – снял две комнаты у пожилой женщины Натальи Никифоровны Селивановой, вдовы коллежского асессора. Пенсию в размере половинного жалованья за покойного мужа ей платили, но все равно концы с концами сводить трудно, и вдова сдавала свои комнатенки либо ремесленникам, либо «александровцам» – учащимся Александровского технического училища.

Дом, где проживала вдова, был не слишком большим, но и не маленьким. Сени, миновав которые упираешься в русскую печь. Справа кухня и две комнаты, где обитала сама хозяйка. А слева, в комнате поменьше, а потом побольше, обитал я. Первую комнату я занял под гардеробную, там же установил свои чемоданы, а вторая стала мне одновременно кабинетом и спальней. Там даже письменный стол сохранился и книжный шкап, набитый книгами.

Своего кучера Николая вместе с коляской я отправил обратно в Новгород. Он свою задачу исполнил – молодого барина доставил до места проживания, квартиру осмотрел, помощь оказал. А что еще?

– Вы, Иван Александрович, не забывайте матушке письма писать, – сказал на прощание Николай, а потом смущенно добавил: – Ольга Николаевна, матушка ваша, очень просила, чтобы я о том напомнил. И сейчас бы черкнули ей пару строк. Одно дело, если я на словах передам, совсем другое – если она от сыночка весточку получит.

Я только вздохнул и отправился писать письмо. О чем писать-то? Ну написал, что все хорошо, что очень ее люблю, что на службу устроился, а более подробно отпишу о своем пребывании в городе Череповце в следующем письме. И батюшке нужно обязательно передать поклон и сообщить ему о своем уважении.

Закончив письмо, с удовлетворением отметил, что не оставил ни одной кляксы и правильно поставил все i и твердые знаки. А вот с буквой е не уверен, но матушка, надеюсь, отметку за правописание мне ставить не станет.

Свернув лист бумаги вчетверо (конверты тоже денежку стоят), отдал кучеру. А тот, убирая мое письмо за пазуху, опять застенчиво улыбнулся и вытащил откуда-то несколько монет. Ба, так это же золотые червонцы! Их еще называют лобанчиками, но почему так, я не знаю. Целых пять штук. Да на них здесь можно полгода жить.

– Вот, Иван Александрович, матушка ваша велела отдать. Но так, чтобы батюшка не знал. Будете писать – не пишите про это.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я кучера, а потом спросил: – А сам-то на что добираться станешь?

– Так у меня еще пять рублей осталось, – сообщил Николай. – Мне же только на сено да на овес надо, да на еду, а спать я и в коляске могу.

– Нет, так не годится, – покачал я головой. – Три, а то и четыре ночи в карете – да ты, брат, ошалеешь. Ну-ка, возьми лобанчик.

– Не-а, лобанчик лишка, – отшатнулся кучер. – Если еще пару рублей дадите, тогда можно.

Я отдал дядьке два бумажных рубля, а потом крепко его обнял. Нахлынуло то чувство, какое у меня когда-то было, когда родители впервые отправили в летний лагерь. Вроде и ничего страшного, а все равно – остаюсь один-одинехонек в незнакомом мне городе. А Николай – это единственное, что связывает меня с семьей.

После переезда на новую квартиру по вечерам мне нашлось дело. Разбирал сундуки и чемоданы. Обнаружил, что самый большой сундук заполнен зимней одеждой. Тут были и тулуп, и шапка, и даже валенки. А что, матушка не знает, что чиновникам положено зимой ходить в шинелях? Хотя если зима будет суровой, то можно плюнуть на все условности и ходить так, как теплее.

Матушка напихала мне не только одежду, но сменное белье – постельное и нательное, посуду. И даже самоварчик, именуемый «эгоистом», на пару чашек.

Наталья Никифоровна была очень рада, что к ней на постой встал солидный молодой человек, готовый платить пятнадцать рублей в месяц за квартиру и за стол. Обычно эти пятнадцать рублей платили ей родители подростков, а в комнаты набивалось аж по пять человек. Но есть ведь разница, если у тебя живут пять мальчишек, от которых сплошной шум и гам, и один человек, да еще и чиновник? Не пьет и не курит. Однако моя новая хозяйка, потупив глаза, попросила:

– Иван Александрович, понимаю, что вы – человек молодой, но никаких женщин или девок ко мне в дом не водите.

– Не буду, не буду, – поспешно отозвался я, не представляя себе, откуда в городке, где живет всего только три тысячи человек, могут взяться женщины или девушки, которых можно водить к себе.

– Ну, разве что, если я к родственникам уеду в Устюжну или на богомолье.

Ну нифигасе! А я-то решил, что моя хозяйка эталон морали.

Первое дело нашло меня в конце недели, когда я уже размышлял, чем стану занимать себя в выходной день. Суббота-то, оказывается, рабочая.

И вот, как оказалось, мальчишки обнаружили в Макаринской роще, что в трех с половиной верстах от Череповца, покойника. Конечно же, положено допросить мальчишек, но где уж там. Ладно, что сообщили.

Не надо быть врачом или фельдшером, чтобы понять – этот человек мертв. Иначе с чего бы ему лежать, уткнувшись носом в ручей, который курица посуху перейдет, не спать же он тут устроился. Лезть в лакированных ботиночках в воду для осмотра тела не хотелось. Был бы у нас эксперт-криминалист, не стал бы сам ничего трогать, но в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году про такого еще не слыхали. И врача, которому положено, осмотрев тело, зафиксировать смерть, у нас тоже нет. Ну нет так нет. За неимением гербовой…

– И что скажете, господин следователь? – повернулся ко мне немолодой пристав в белом мундире с тремя серебряными звездочками в ряд на погонах с одним просветом.

До сих пор слегка вздрагиваю, заслышав такое обращение. Ишь – господин следователь! Пора бы привыкнуть, что это я.

Будь пристав полицейским нашего времени, счёл бы его старшим лейтенантом, хотя звездочки у нас расположены по-иному. Что за чин соответствует таким погонам в этом времени, я не знал. Придется обращаться по имени-отчеству, так даже лучше. Отчество же у моего коллеги замысловатое, не враз и выговоришь. Но выучил, пока сюда ехали.

– Антон Евлампиевич, распорядитесь, чтобы тело вытащили.

Прозвучало и вежливо, и твердо. Согласно законодательству, следователь должен руководить полицией. Вот и руковожу.

– Смирнов! Егорушкин! – окликнул пристав сопровождающих нас городовых. – Слышали, что господин следователь сказал? Вытаскивайте.

Городовые выволокли тело на землю и уже собирались перевернуть его лицом вверх, но я остановил ретивых служителей закона. Сам же, превозмогая страх перед мертвецом пополам с брезгливостью, принялся осматривать верхнюю часть туловища. Эх, где одноразовые медицинские перчатки или хотя бы влажные салфетки? А нетути! Стараясь не дышать, оттянул ворот рубахи и осмотрел шею мертвеца. Ага, так и есть.

Я-то рассчитывал на несчастный случай, а тут убийство. Первое мое дело в должности судебного следователя Череповецкого окружного суда.

И вот я стою около мелкого ручья и смотрю на покойника, которого вытащили из воды.

– Ну нашли что-то? – с усмешкой поинтересовался пристав.

Отвечать на вопрос я не стал. Я уже и так понял, что не понравился господину приставу. Ему, судя по внешности, лет сорок пять, а то и все пятьдесят, а ходит в том же чине, что и я. У меня в петлицах тоже просвет и три серебряные звездочки, а еще эмблема Министерства юстиции – столп в лавровом венке, олицетворяющий законность. Но я не серебряный талер, чтобы всем нравится. Из вежливости только пожал плечами, мол, я не доктор, а к доктору нам это тело доставлять предстоит. Вернее – в больничный морг. А там, как оказия выпадет, эскулап и посмотрит. По правилам-то положено доктору на место убийства выехать, но где его взять, доктора, если на весь Череповецкий уезд их пятеро? Трое живут где-то в сельской местности, а те, что обитают в городе, разошлись по делам. Один уехал к больному, а второй вроде бы сам болен. Имеются фельдшера, но они к судебным расследованиям не привлекаются – по регламенту не положено.

Что я могу сказать о мертвеце? Если судить по одежде, то не крестьянин, а, скорее, либо мастеровой, либо мелкий торговец. На ногах сапоги, но это еще ни о чем не говорит. Если крестьянин поехал в город, то он поедет именно в сапогах. Но тут сапоги красивые, узенькие и изрядно начищенные. Штаны на нем «городские», а крестьяне, я уже видел, ходят в домотканых. И косоворотка фабричная, и пиджак сверху.

– Можно перевернуть, – распорядился я.

Судя по внешности, еще не успевшей измениться после смерти, покойному лет тридцать, может и тридцать пять. Красивый. Ну был красивым.

Антон Евлампиевич, как только увидел лицо, присвистнул:

– Тимка Савельев. Приказчик из табачной лавки.

– Ага, он самый, – подтвердил один из городовых. – Видел я его вчера в кабаке на Ильинской. Выпивши был, но не пьян. Сказал, что хозяин у него в отъезде, а без хозяина лавку не велено открывать. Мол – крыша протекла, ремонт надо делать.

– Так что, господин следователь, как запишем? – спросил пристав, хитренько сощурив глаза. – Вон, – кивнул он на подчиненных, – ребята видели, что пьяным покойничек был. Скорее всего, пошел за город, споткнулся да мордой, то есть лицом, в ручей и упал. Запишем в несчастный случай? И вам легче, и нам хорошо.

– Да нет, господин пристав, – покачал я головой. – Не так хорошо, как нам кажется. Убийство это, а не несчастный случай. Видели, что у него на шее след? Синюшный такой, словно кровоподтек.

– Видел, – усмехнулся пристав.

– Я вначале подумал, что его веревкой задушили, а потом тело в ручей бросили. Но глянул – странгуляционной борозды у него нет, а сзади – сплошная синева.

– Какая-какая борозда? – нахмурился Антон Евлампиевич.

И как я сам-то о такой борозде вспомнил? Видимо, память сама подсказала. Не зря я в свое время сериал «След» смотрел.

– Странгуляционная, – любезно подсказал я. – На себе не показывают, но если человек сам удавился – петельку куда приладил, – то спереди отметина будет. Ну вес тела-то на горло придется. А сзади веревка никакого следа не оставит.

– А, вот оно что, – успокоился пристав. – Про это я знаю. Только названия не слыхал. Но я гимназий с университетами не заканчивал, мне можно и не знать. С нижних чинов службу начинал.

– Так вы, господин пристав, ничего не потеряли, оттого что гимназию не заканчивали. Зато дети ваши вами гордиться станут, – усмехнулся я и, чтобы не уйти в дебри да не начать рассуждать, поспешил сообщить: – Наверное, убийца – человек достаточно сильный. И еще, как мне кажется – ростом он повыше меня.

Я обратил внимание, что оба городовых и пристав переглядываются между собой.

– А с чего вы решили, что убийца повыше вас? – поинтересовался пристав.

– Так этот, как вы его назвали – Тимка? то есть Тимофей Савельев? – сам немаленький, а чтобы его сзади за шею взять, нужен кто-то повыше. И ручища у него, у злодея… – Я поднял свою ладонь, осмотрел ее и сказал: – В общем, чтобы так за шею ухватить – здоровая лапища нужна. Конечно, человек может быть и не слишком высокий – Савельев, положим, мог в этот момент сидеть, – но ручища у убийцы все равно большая. За шею Тимофея он крепко взял, а потом лицом в ручей сунул. А там подождал, пока Савельев помрет, да и ушел. Не исключено, что у покойного еще и шея сломана. Но об этом нам доктор скажет. Оговорюсь, господин пристав, это моя первичная версия.

– Молодец, господин следователь, – кивнул пристав.

Интересно, это он иронизирует или хвалит?

– А что-то не так? – нахмурился я.

– Нет, все так, как по писаному, – с уважением сказал пристав. Повернувшись к подчиненным, спросил: – Значит, что господин следователь сказал? Убийца – здоровенный детина, ростом не меньше сажени. Вот его мы и станем искать. Или не станем?

– Не станем, ваше благородие, – весело отозвался один из городовых, с медалью за русско-турецкую войну на груди. Да, который Егорушкин. – Чего искать-то, если и так ясно? Тимку Николка Шадрунов убил, кузнец с завода господ Милютиных. Вона господин следователь его правильно описал – сажень и кулачищи огромные. Тимка-то с его бабой давно шашни водил, а Николка терпел. Вот, значит, терпение и закончилось. Сейчас телеги дождемся, Тимку в покойницкую отправим, а потом за убийцей и съездим.

– Вот и отлично, – обрадовался я. – Задержим Шадрунова, допрос проведем, а если признание получим, я все бумаги господину прокурору представлю.

Н-ну вот оно, мое первое дело. Можно сказать, что и раскрыто. Если верить словам городового, мотив у Шадрунова был, возможность совершить преступление тоже. А я пока судебно-медицинский акт начну оформлять. Но не чернильной ручкой, а карандашом. Потом в спокойной обстановке все перепишу, поставлю свою подпись и схожу за подписью пристава. Но черновик следует составить прямо сейчас, чтобы ничего не забыть. Надо указать, где находился «смертельно убитый труп мертвого покойника», во что он одет, что обнаружили на его теле.

Общее дело, казалось, сблизило нас, и в ожидании телеги, на которой покойника повезут в морг, вся наша компания расселась на бережку. Мы с приставом устроились на бревнышке, а городовые – прямо на земле.

Антон Евлампиевич вытащил из кармана медный портсигар, а оба городовых принялись крутить цигарки из специальной табачной бумаги. Поначалу мне был неприятен запах дыма, но потом отчего-то захотелось закурить. Интересно, это тело моего реципиента реагирует? Сам-то я не курил, а вот что сказать о Чернавском? Среди его вещей не было ни папирос, ни спичек, но кто его знает? Возможно, господин студент Императорского университета и покуривал. Но мне удалось убедить себя, что курить вредно, а мое желание втянуть в свои легкие табачный дым временное, из-за расстройства.

Городовой Смирнов, затягиваясь вонючей махоркой, спросил вдруг:

– А скажите, ваше благородие, а правду болтают, что вы в Череповце оказались оттого, что супротив государя императора пошли?

Глава седьмая

В каком полку служили?

Я обалдело посмотрел на городового, задавшего такой вопрос. Откуда, интересно, такие слухи? Неужели Лентовский повел себя как сплетник? Подумав, ответил:

– Правда.

Оба городовых, сидевших на голой земле, и даже мой сосед на бревнышке – пристав – сразу же как-то напряглись. Нижние чины аж руки протянули к своим «селедкам». А я, посмотрев на собеседников, принялся за рассказ:

– Вот проснулся я как-то поутру. Умылся, помолился, а потом решил чаю испить. Иду в столовую, а там облом…

– Что там? – не понял пристав.

Вот, блин, опять я с неологизмами, которые возникнут лет через сто, а то и больше.

– Ну… облом, в том смысле, что неудача или форс-мажор, – принялся объяснять я. – Н-ну… обманулся в своих ожиданиях. Вроде как припрятал на утро бутылку пива, чтобы голову поправить, а ее кто-то выпил.

– А! – в один голос произнесли все полицейские.

– Или… – посмотрел я на одного из городовых, Егорушкина, что помоложе. – Пошел это в гости к знакомой, а у нее муж дома.

Пристав и городовой Смирнов покатились со смеху, а Егорушкин побагровел.

– И никогда я к замужним бабам не ходил, неправда, – пробурчал полицейский.

– А кто с голой жопой в крапиве сидел, пока Силантий Светлов свою бабу мутузил? – Обличительно ткнул пальцем в грудь сотоварища городовой Смирнов. – Застал ведь он вас. Скажи спасибо, что выручили тебя, дурака, отвлекли мужика, а иначе он бы тебе харю-то начистил.

Ишь ты, и как это я угадал? Ну неважно.

– Так вот, я говорю – полный облом. Хозяйка самовар поставила, а воду залить забыла…

– О, а самовар-то и распаялся! – догадался господин пристав. – В трактире у Мясникова такое в прошлом годе было. Мальчонка-половой самовар поставил, так тоже воду забыл налить. Ох и лупил же его хозяин!

Верю. Трактирный самовар – а я их по дороге из Новгорода насмотрелся! – десятиведерный и дорогущий. Не знаю, можно ли такой починить, а если и да, то постояльцы, оставшись без чая, все матюги сложат.

– Так вот, остался я утром без чая. Сижу, расстраиваюсь и думаю, а не пойти ли мне против государя императора?

– А при чем здесь государь-император? – не понял Смирнов. – Самовар-то из-за бабы-дуры распаялся, а государь при чем?

– А государь, как известно, всегда при чем. И чтобы у нас ни случилось, всегда начальство виновато, – сказал я. Предупреждая новые вопросы и возгласы, продолжил: – И вот, стало быть, отправился я в Летний сад… – Я приготовился объяснять, где этот сад расположен, но вся троица дружно закивала – мол, знаем-знаем. Откуда бы? Ну знают и знают, мне разъяснять не нужно. – И иду я к Лебяжьей канавке, а на ней государь-император лебедей кормит. Вот я иду прямо-таки на него, против государя, значит, иду, а он мне: «Иди-ка ты, господин Чернавский, отсюда да прямо в Череповец. Там как раз должность судебного следователя вакантна». А потом развернул меня спиной к себе и… как даст леща! Рука у нашего государя тяжелая, как даст, так мало не покажется. Вот я прямиком сюда и пришел.

И пристав и оба городовых грохнулись со смеху.

Ну вот, контакт с полицейскими я установил. Может, какой-нибудь анекдот рассказать, чтобы сойти за своего парня? Но нет, не стану. Подождав, пока народ отсмеется, я встал со своего места:

– И вот еще что, городовой Смирнов, – сказал я ласково. Так «ласково», что городовой вскочил. – Если тебе кто еще разок скажет, что судебный следователь Чернавский против государя императора шел, то разрешаю плюнуть тому мерзавцу в морду. А коли я еще раз такое услышу, то сам тому морду-то и набью. Понял?

– Так точно, ваше благородие, – обалдело ответил Смирнов, а пристав и Егорушкин очумело уставились на меня. Видимо, не ожидали перехода от шутки к жесткости тона.

А пристав зачем-то ухватил меня за руку, словно решил, что я прямо сейчас начну бить его городового, и сказал:

– Вы, господин следователь, не сердитесь на дурака. Я ему сам потом морду начищу. – И показал кулак подчиненному.

А мне что, жалко, что ли? Хочет пристав своего подчиненного поучить – пусть.

– А чего я-то? – обиделся Смирнов. – Тихонович у нас болтает, что господин следователь из бывших студентов, а студенты, они все против царя идут.

Я осторожно избавился от руки пристава и снова сел, давая разрешение всем прочим расслабиться.

Возможно, что зря я так себя повел. Скорее всего – было достаточно одной шутки, но у меня не было цели стать «своим» среди полицейских чинов. Напротив – сейчас это лишнее. А что они про меня станут говорить между собой – мне все равно.

– А Тихонович-то – он кто такой? – поинтересовался я. – Откуда он про меня знает?

– Так Тихонович – канцелярист наш, без чина, – пояснил Антон Евлампиевич. – У него сестрица, Анна, гостиницей управляет. У Аньки-то первый муж хозяином «Англетера» был, а потом помер. Анька во второй раз замуж вышла, мужа себе подыскала смирного и хозяйственного, а сама она в гостинице за мужика.

Вот оно что. Анна Тихоновна – хозяйка гостиницы. Ну да, ей-то я говорил, что я из студентов, а то, что мой отец вице-губернатор, не новость. Значит, это она сплетню-то распустила.

– Спросите-ка у своего Тихоновича, как он считает – поставили бы в следователи человека, который против царя идет? Был он студентом, нет ли – тут дело десятое. У следователя, как и у вас, одна задача – порядок в государстве блюсти. Разве не так? А вот скажи-ка, городовой Смирнов, можешь ли ты себе такое представить, чтобы полицейский против царя пошел?

Вроде и недалеко Макаринская роща от Череповца, но все равно мы вернулись только к обеду. Смирнов сопроводил телегу с покойником в морг, а господин пристав посмотрел на меня.

– Ну что, Иван Александрович, сейчас пойдем Шадрунова брать или потом, ближе к вечеру, когда он домой придет?

Я призадумался. Не специалист я по арестам, но и в том, и в другом случае имелись свои плюсы и минусы. Конечно, лучше бы брать кузнеца прямо сейчас, пока он не начал дурить. Если он и на самом деле убийца, то о находке трупа уже знает – город-то маленький, – и знает, что скоро за ним придут. Но вот кузница меня смущала.

– В кузнице народу много работает? – поинтересовался я.

– Человек пять, – отвечал пристав.

– Если мы нагрянем, заступаться за Шадрунова не станут? А иначе у нас боевые действия пойдут, а не арест.

– Заступаться не станут, – уверенно ответил Антон Евлампиевич. – Тимка Савельев – тот еще кобелина, ему уже несколько раз зубы пересчитывали. Но одно дело по зубам дать, совсем другое – убить, да еще так скверно.

Я мысленно присвистнул. Скажите, где патриархальность русского народа? Где хваленая женская верность? И где чистота женатых мужчин? А тут… Городовой, которого муж снял со своей жены, сидит в крапиве с голой, простите, жопой. И какой-то приказчик, которому рады жены!

Нет, не стоит идеализировать нашу историю. Впрочем, и мазать черным цветом не стану.

На всякий случай господин пристав взял с собой еще пару человек. Мужик-то здоровый, но если навалимся всем миром – как-нибудь да справимся.

Но на заводе Шадрунова не оказалось. Мастер, что начальствовал над кузнецами, сказал:

– С утра на работу не вышел. Жена прибежала, сказала, мол, заболел. Знаю, как он болеет. Нажрется, а потом два дня в себя приходит. Если бы не был лучшим кузнецом, давно бы его уволили.

Что ж, может, оно и к лучшему. Если кузнец сейчас лежит, то возьмем его без проблем.

– Давай, Епифанов, первым зайдешь, а мы следом.

Городовой Епифанов мелко перекрестился, вздохнул и, открыв дверь в дом, отважно шагнул вперед.

Но только полицейский вошел, как изнутри раздался протяжный рев, и Епифанов, словно пробка из бутылки, вылетел наружу. А следом за ним выскочил здоровенный мужик, показавшийся мне настоящим чудовищем – на полголовы выше меня, а кулаки размером с мою голову. И мало того – Шадрунов держал в руках сучковатое полено.

Похоже, подозреваемый был не в самом доме, а в сенях, и ждал появления непрошеных гостей. А еще – он был пьян. Не настолько, чтобы упасть и заснуть, а настолько, чтобы уже ни хрена не соображать и оказывать сопротивление полиции. При толковом адвокате у Шадрунова был шанс свести убийство любовника мужа к каторжным работам лет на восемь, а вот за убийство полицейского чина он рисковал головой.

Кузнец с завода братьев Милютиных выскочил во двор и махнул поленом, описав круг, а все мы – и городовые, и я – шарахнулись от него, едва успев ускользнуть от удара. А если бы попало – пиши пропало. Да еще занозы бы пришлось выковыривать.

– Шадрунов, не дури! – строго сказал пристав, хлопая себя по кобуре. – Станешь дурить, я в тебя пулю засажу, понял?

Но господин пристав не спешил вытаскивать свой табельный револьвер. Интересно, с чего это вдруг? Кобура не пустая – вон рукоятка револьвера торчит и шнур болтается. Тут до меня дошло, что пристав попросту не зарядил свое оружие. Может, забыл, а может, решил, что ходить со снаряженным револьвером чревато.

У полиции, что пришла за арестантом, вообще никакого оружия не было. Вот, разве что, форменные палаши, которые обзывают «селедками», но что может палаш против полена в руках трудящегося человека?

– Твою мать, – вырвалось у меня, когда я увидел, что Егорушкин отважно, словно в бою, кинулся на пьяного кузнеца.

Я едва успел ухватить ретивого городового за шиворот и отшвырнуть его в сторону. Вовремя! В том месте, где только что была голова в фуражке, просвистело полено.

Невольно я заозирался по сторонам. Так, поленница… Полено, это хорошо, но неудобно. А вот тут очень удачно отыскалась чурка – круглая, удобная.

Я сделал шаг в сторону разъяренного кузнеца.

– Эй ты, хрюн моржовый! – выругал я Шадрунова, привлекая к себе его внимание.

– Ах ты про… и х… – отозвался кузнец, переводя дух и опять готовясь взмахнуть поленом. Дальше из него полилось столько нехороших слов, что я бы их лучше не слушал.

Вот ведь как в жизни бывает несправедливо. Я-то его выругал почти ласково. Ну, если и не совсем, так хоть подцензурно.

– Шадрунов, ты слышал, что тебе дяденька полицейский сказал? – поинтересовался я. – А сказал он тебе, дураку: бросай полено, а иначе тебе его в зад засунут. И еще провернут.

Похоже, мои коллеги из полицейского ведомства обалдели от моих слов. А вот взбесившийся кузнец не оценил, снова взревел и ринулся на меня, замахнувшись поленом.

Эх, ну где мои двадцать два года и срочная служба!

Раз!

Шадрунов, получив удар по пальцам, что держали оружие, завыл от боли и уронил полено.

Два!

И моя чурка врезалась в лоб кузнеца, словно бильярдный кий, ударивший по шару. Я даже сам удивился, что получилось так четко и точно. А ведь мог бы и в глаз попасть.

Три. Нет, три – отставить.

Вон городовые уже навалились на лежавшего без чувств кузнеца, переворачивают его и вяжут. А один, фамилия которого мне неизвестна, еще и ударил Шадрунова в лицо. Я сделал шаг вперед, чтобы пресечь это безобразие, но пристав оказался раньше меня. Перехватив кулак подчиненного, оттолкнул его с такой силой, что городовой полетел.

– Я тебя, сукин сын, сейчас так отделаю, что тебя родимая мать не узнает, – пообещал пристав.

– Вот-вот, а я ему тоже добавлю, – вставил и я свои шесть копеек. – Ноги вытащу, спички вставлю.

Полицейские смотрели на меня с непонятным чувством. Не то со страхом, не то с уважением. Нет, скорее всего, с уважением, смешанным со страхом.

Когда связанного кузнеца укладывали в полицейскую телегу, ко мне подошел Егорушкин.

– Ваше благородие, спасибо вам, – пробормотал мужчина. Помявшись, спросил: – Ваше благородие, а ведь вы не в студентах были, а в пехоте служили?

– А с чего ты взял? – деланно удивился я. – Не служил я в пехоте, не было такого.

Вот здесь я почти не врал. В этой жизни я ни в какой пехоте не служил, а в той, когда проходил срочную службу, наш род войск именовался «мотострелковым», а уж никак не пехотой. За один год многому не научишься, но кое-какие навыки я приобрел. Вот уж никак не думал, что они могут пригодиться.

– Я ж видел, ваше благородие, что вы с этой чуркой делали, – улыбнулся Егорушкин. – Самого учили приемам штыкового боя: делай раз, потом – делай два. А вот на счет три, на добивание, вы не пошли.

Тема была скользкая, и я решил от нее уйти. Потом придумаю, откуда я знаю приемы штыкового боя.

– Шипка или Баязет? – поинтересовался я, кивая на его медаль.

Серебряными медалями в память о войне 1877–1878 годов награждали именно тех, кто оборонял эти крепости.

– Шипка, – отозвался городовой, а потом вздохнул: – У меня ведь еще и другая медаль была.

Я кивнул. То, что у городового имелась еще и «аннинская» медаль, я знал и так. Если бы ее не было, то в полицию бы не взяли.

– Ты как-нибудь соберись, да копию закажи, – посоветовал я. – В формуляре у тебя медаль указана, так что – можешь. Наверняка у товарищей такие медали есть, сделают тебе.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Егорушкин. – Просто народ свои медали только по праздникам носит. Да и я сегодня нацепил…

Мужчина смешался, а я понял, что наверняка бравый унтер-офицер – две лычки на погонах опять собрался на свидание с дамой своего сердца.

Но мы не успели довести разговор до конца. К нам подошел сам господин пристав.

– Егорушкин, чем языком болтать, лучше в церковь сходи и поставь две свечи. Одну за себя, за дурака, что жив остался, а вторую за здравие господина Чернавского, который твою башку уберег. – Егорушкин порывался что-то сказать, но пристав его оборвал. – Езжай в участок, арестанта в камеру сопроводи. Дежурному скажешь, что господин следователь завтра все бумаги на арест выпишет.

– Может, Шадрунова доктору нужно показать? – предложил я. У меня отчего-то начались угрызения совести. А как им не быть? Первый раз в жизни взял да и заехал чурбаком по голове человеку.

– Ничего, он уже в себя приходит, – отмахнулся пристав. – А фельдшер или доктор, что они скажут? Скажут, что сотрясение мозга, что надобно лежать. Лекарства-то все равно никакого не дадут. Так я это и без них знаю. Вот пусть пока Шадрунов в камере полежит. Водички попьет, очухается денька через два. А как оклемается, вот тогда вы его и допрашивать станете.

Видя, что Егорушкин топчется, пристав повысил голос:

– Ты еще здесь? Езжай давай. А мы с господином следователем пешком пройдемся. Не возражаете?

Идти пешком не хотелось, а хотелось побыстрее доехать до дома, потому что хотелось есть. Но пристав явно хотел со мной о чем-то поговорить. Да и идти мне тут всего ничего – минут десять.

И мы пошли рядком – немолодой уже пристав и молодой следователь.

– Егорушкин вам своими медальками хвастался, но у нас и такие есть, у кого их побольше.

Я искоса посмотрел на пристава. Вот уж не удивился бы, если бы оказалось, что он говорит о себе. А что, возраст у него вполне позволяет – лет сорок пять. Может, он в Хивинский или Кокандский походы ходил?

– Слышал, о чем вас Егорушкин спрашивал, но я вам точно скажу – не служили вы в армии.

– Так я и не говорил, что служил, – хмыкнул я, хотя и почувствовал себя задетым. Вот был бы я весь такой загадочный.

– Так я не про то. Выправки воинской у вас нет, господин следователь, – сообщил пристав. – По человеку видно – кем он служил, когда и сколько. Нижний он чин или офицер. А я определю – с нижних чинов он в офицеры вышел или после юнкерского училища. Я-то ведь в армии двадцать лет отслужил, еще Крымскую войну застал.

– Крымскую? – обалдел я от услышанного. Крымская война в моем мире казалась неимоверно далекой, да и здесь произошла не вчера.

– А что такого? – слегка удивился пристав. – Я рекрутом начинал, в пятьдесят втором году. А потом, как война началась, с пятьдесят четвертого в Севастополе был. Государь император, в бозе почивший, указ издал – нам всем сроки службы пересчитали, один месяц войны за год службы сошел. А у меня, пока не ранили да в тыл не вывезли, девять месяцев набежало. Так что и служить оставалось всего ничего – каких-то четыре года.

Ишь – каких-то четыре года. А мы ныли, что год долго тянется. Тогда сколько же лет приставу? Если стал рекрутом в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором… А ведь не так и много – пятьдесят два, может, пятьдесят три.

– Я после госпиталя в юнкерском училище пятнадцать лет вахмистром отслужил, а уж потом в запас вышел, домой вернулся. А что мне дома-то делать? Я уже и крестьянствовать не умею, и ремесла никакого не знаю. Не в приказчики же подаваться на старости лет? Вот пошел в полицию, в урядники, а потом меня в становые приставы перевели и коллежского регистратора дали. А теперь вот в городе служу.

– Здорово, – только и сказал я, всегда с уважением относившийся к тем людям, которые всего добивались сами. И особенно тем, кто шел с самых низов. А уж участие пристава в Крымской войне, о которой даже в двадцать первом веке вспоминают с печалью, еще больше добавило уважения к Антону Евлампиевичу. Солдаты – от нижнего чина до генерала – сражались достойно, и не их вина, что мы эту войну проиграли. Так и то – победа Европы в Восточной войне очень сомнительна. Пиррова победа. Не случайно же ни Франция, ни Англия с Россией больше воевать не желали.

– Так вот что я вам хотел сказать, господин следователь, – продолжил пристав. – Человек вы молодой, но неплохой, и голова у вас хорошо соображает. Это я к тому, что как следователь вы еще неопытны, но все сделали правильно. И Егорушкина спасли, и злодея утихомирили. А еще – здорово вы нас сегодня умыли. Но голову свою вам надо беречь. Она у вас думать должна. Поняли?

Я только вздохнул. И кивнул.

– Еще раз прошу меня простить, что такие слова вам говорю. Но кому другому бы не сказал. Сует дурачок башку туда, куда не нужно, так и пущай сует. Не обиделись?

– От вас стерплю, – отозвался я. Вспомнив родословную рода Чернавских, сказал: – Моего отца отец, мой дед то есть, на Крымской войне погиб. Только он еще до Севастопольской обороны погиб, в Силистрии. А отец до сих пор переживает, что по возрасту на войну не попал. – Еще немного подумав, добавил: – Я бы вам руку подал, но не положено младшему по возрасту и по опыту старшему первым руку тянуть.

Антон Евлампиевич крякнул и протянул ладонь. Крепко пожимая мне руку, сказал:

– Одно дело делаем, господин следователь. Ну, бог даст, сработаемся.

Глава восьмая

И все на ять

Я стал судебным следователем, значит вошел в коллектив Череповецкого окружного суда. Сам коллектив не особо большой – председатель суда, двое помощников, прокурор и его помощники, а еще два секретаря в статских чинах и два присяжных поверенных. Но, как выяснилось чуть позже, я совершил кое-какие ошибки, о которых, даже не подозревал.

Например, новоприбывший чиновник обязан был на третий день выхода на службу устроить для своих сослуживцев корпоратив. Нет, это слово не использовалось, даже не говорили «простава», а именовали – посиделки, вечеринка. Сумеет ли молодой чиновник, только-только вступивший в службу, отыскать деньги для организации банкета? Ладно я – у меня средства имеются, но ведь простому новичку первое жалованье выплачивают через месяц. Но это никого не волновало. Положено – и все тут.

Разумеется, я догадывался, что мне требуется «влиться» в коллектив, но не знал, как это сделать. Подсказал бы кто, что ли, так нет. Видимо, народ считал, что имеются традиции, существующие десятилетиями, и все вокруг обязаны им следовать.

В свое время, когда я устраивался на работу в школу, потом в университет, никаких «простав» не требовалось. Купил, скажем, тортик и пару килограммов конфет к чаю – вот и все. И было место, где все собирались. А тут все сидят по своим кабинетам. Мне что, отправить служителя в лавку, чтобы тот прикупил водки с шампанским, какой-нибудь закуски, а потом пройтись и позвать всех к себе? Или я должен организовать вечеринку на своей квартире? Или в ресторан вести?

А хрен его знает, как надо.

Коллеги при встрече здоровались со мною сквозь зубы. А я решил плюнуть. Если считают, что сын вице-губернатора пренебрегает общественным мнением, пусть считают. Я уже и так ощутил холодок, исходивший от прочей чиновничьей братии. И что теперь? Организую вечеринку, так скажут, мол, подлизывается папенькин сынок, желает за своего прослыть, а не устрою – высокомерный гордец. Мажор, блин.

Я в свое время мажоров недолюбливал. Впрочем, не слишком-то с ними и сталкивался. «Золотая» молодежь жила в своем мире, а мы, «простые смертные», обитали в своем и практически не пересекались.

Еще раз повторюсь – я решил плюнуть и заниматься своими делами. А дело по обвинению крестьянина Николая Егорова Шадрунова далось мне большой кровью. Не в том даже смысле, что мне пришлось огреть подозреваемого по башке, а в другом. И не возникло проблем с доказательствами. Шадрунов не запирался, на допросе он честно рассказал, что давно собирался убить любовника жены, но не решался. Кузнец, несмотря на свой рост и внушительные габариты, был добрым человеком. Да и жену Николай сильно любил. Да так любил, что не просто прощал измены, а когда узнал, что Тимоха его супругу бросил, а та горюет, решил наказать неверного любовника. Чтобы набраться смелости, решил выпить. А в трактире обнаружился и сам Тимоха. Ну чего бы с ним и не впить? Выпили, показалось мало, но денег при себе не было, а идти домой за деньгами – так жена ругаться станет. Приказчик сам предложил ему сходить за город, добавить еще немного. У Тимохи в деревушке Миленьево, что за Макаринским ручьем, жила знакомая баба, у которой всегда можно было заполучить бражку.

И вот прошли они три версты от Череповца, и тут Николай понял, что сама судьба дает шанс – вокруг ни души, Тимоха идет впереди. Ну как же тут не поддаться искушению? Поэтому Шадрунов попросту взял своего соперника сзади за шею да и сунул мордой в ручей. Подержал там немного, а осознав, что приказчик мертв, пошел домой.

О том, что на него может пасть подозрение, кузнец не подумал. А дома вытащил из заначки рубль, пошел и купил себе водки.

Я слушал и записывал показания подозреваемого. Даже не стал комментировать слова кузнеца о том, почему тот решил убить Тимоху! Да тут романы впору писать, а не протокол допроса подозреваемого. Впрочем, любовь – штука злая.

Так что я, как положено, открыл уголовное дело, подшил в картонную папочку судебно-медицинский акт (у нас это называлось бы протоколом осмотра места происшествия); рапорт господина пристава 1-го участка, коллежского секретаря Ухтомского (это фамилия моего нового приятеля, но к княжескому роду он не имеет никакого отношения), где докладывалось о факте обнаружения трупа; справку от врача, в которой говорилось, что «смерть наступила вследствие захлебывания водой и перелома шейного позвонка», и протоколы допросов. Отдельно шли рапорта городовых, свидетельствующих о «сопротивлении при задержании».

Опыта проведения следствия у меня никакого, но, на мой взгляд, в нашем мире одного только признания подозреваемого для доказательства совершенного преступления было бы маловато. Бьюсь об заклад, что от меня потребовали бы свидетельских показаний о том, как кузнец и его жертва вместе пили, а потом ушли за город.

Поэтому я не поленился вызвать на допрос неверную жену кузнеца – маленькую женщину, чем-то напоминавшую мышь. Она долго стеснялась, но призналась-таки, что с приказчиком у нее была любовная связь. Но всего один раз. Наверное, врала, но выбивать показания – не мое дело. Главное – удостоверен сам факт прелюбодеяния. Мотив, скажем так.

И еще – а это тоже была моя инициатива – вызвал на допрос трактирщика, и тот подтвердил, что накануне убийства Шадрунов на самом деле пил с Тимохой.

Еще одним изобличающим фактом стало сопротивление кузнеца при аресте. Вот здесь, кстати, в нашем мире я должен был вменить кузнецу еще одну статью УК, которую он нарушил. Не то сопротивление, не то неповиновение. А в этом мире ничего не требуется. Это уже сам судья решает. А следователь не имеет права указывать – по какой статье следует привлечь преступника, не его это дело.

И вот я сижу в кабинете помощника прокурора, которому должен сдать это дело для надзора и для дальнейшей передачи его в суд.

Титулярный советник Виноградов – мужчина лет сорока, с изрядной лысиной и маленькими злыми глазами, в поношенном вицмундире, полистал материалы, почитал, а потом посмотрел на меня.

– Нет, господин коллежский секретарь, я решительно отказываюсь принимать это дело, – сказал Виноградов, брезгливо отодвигая тоненькую папочку от себя.

– А что не так? – удивился я. – Вы нашли нарушение законности с моей стороны или в деле мало материалов, изобличающих преступника?

Я слышал себя словно со стороны. Вон как заговорил! «Нашли нарушения законности», «изобличение». А что делать? Пусть я еще не так много времени провел в новом для себя мире, но от окружения никуда не деться. И говорить станешь так, как говорят все вокруг. Наверняка скоро начну говорить вместо буквы «ч» букву «ц», как принято в Новгородской губернии. Изучал, помню, про «новгородские говоры». Первое время слух царапало, а теперь ничего, привык.

Я еще из школьного курса обществознания помнил, что мне не следовало называть Шадрунова преступником, пока нет решения суда, но в этом мире таких строгостей нет. Да и разговор у нас частный.

– Материалов достаточно, даже сверх того, что требовалось для суда, дело в другом…

– И в чем же?

– В ваших бумагах огромное количество орфографических ошибок, – покачал головой помощник прокурора.

Про свои ошибки я догадывался. А что поделать? Я уж и так половину времени проводил, сверяясь с орфографическим словарем. Но разве упомнишь все?

– Неужели так много? – деланно изумился я. Ну да, я старался, сверялся, но наверняка все-таки допустил ошибки. Как же без этого?

– Ну вот, господин коллежский секретарь, – торжествующе ткнул перстом титулярный советник в дело, опять подтянул его к себе, быстро отыскал нужную страницу. – Вот, – повторил он. – Вы здесь допрашиваете супругу подозреваемого Веру Иванову Шадрунову, в девичестве Санину. Так?

– И что с ней не так? – озабоченно поинтересовался я. Уж тут-то какие ошибки я мог допустить? – Женщина допрошена, ей доведено, что в суде она станет давать показания под присягой. А то, что эта Вера Иванова неграмотна, здесь не моя вина. Крестик она поставила.

– Вы пишете ее имя через е, а следует писать через ять.

Вон оно как… Я уже знал, что слово вера (имеется в виду вера в бога) пишется через ять. Значит, и в имени следовало писать не Вера, а Вѣра. Ну теперь буду знать. Еще следовало писать через ять слова бѣлый и блѣдный, лѣсъ и лѣший. И даже нѣмец положено писать через ять, да еще и с ером на конце.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался я.

– Что я предлагаю? – усмехнулся Виноградов. – Я предлагаю вам уйти со службы и отправиться учиться в гимназию. Думаю, для вашего папеньки не составит труда устроить вас в первый класс. А еще лучше – в подготовительный.

Самое обидное, что титулярный советник был прав. Не дело, если государственный служащий, чиновник, пусть и не самого высокого ранга, допускает орфографические ошибки. Возможно, если бы Виноградов высказал мне замечания в какой-то иной форме, то я бы просто утерся и ушел исправлять ошибки. Правда, не знаю, как бы я это сделал. Я уже думал над этим. В штате окружного суда имеются два канцеляриста, которые переписывают служебные бумаги. Но протокол осмотра места происшествия, допросы должны быть написаны самим следователем. Можно, конечно же, отыскать какого-нибудь грамотея, за скромную плату отдать ему мои документы, чтобы тот исправил ошибки, а потом все взять и переписать, но здесь имелся один нюанс. Мои документы, хотя и не содержали в себе никаких секретов, но все равно относились к разряду служебных и давать их читать посторонним людям нельзя.

Циркуляров, обязывающих судебных следователей писать без грамматических ошибок, тоже не было. Видел я бумаги своего предшественника, так у него немногим лучше, чем у меня. В деле о краже коровы он написал «карова».

Меня взбесило упоминание папеньки, но я сдержался.

– А ведь вы правы, господин титулярный советник, – улыбнулся я. – Придется мне взять это дело и отправить специальным курьером в Санкт-Петербург, в судебную палату. Я даже оплачу расходы из собственного кармана. Авось там не станут придираться к моим ошибкам. Совершено убийство, в тюремном замке сидит злоумышленник, которого подозревают в убийстве. И папеньке я сегодня же отпишу – мол, титулярный советник, помощник Череповецкого окружного прокурора Виноградов настоятельно рекомендует вам, как вице-губернатору, похлопотать перед министром юстиции о лишении меня классного чина и отправить на учебу в гимназию.

Я протянул руку за уголовным делом, но Виноградов меня опередил. Ухватив папку, прижал ее рукой.

– Вы, господин коллежский секретарь, службу не с того начинаете, – прошипел он.

– Почему не с того? – вновь улыбнулся я. – Мне кажется, что все делаю правильно. Вы, как более опытный человек, высказали мне свои претензии, дали менее опытному коллеге наставление, как все исправить. Я принял ваши замечания к сведению. Более того – могу вам сказать за это огромное спасибо. Что ж, впредь я стану проводить работу над ошибками. Я даже восхищен вашей храбростью. Не сомневаюсь, что и мой батюшка оценит ваши слова и скажет вам спасибо. Не каждый титулярный советник осмелится давать наставления генералу.

Титулярный советник спал с лица. Не знаю, чего он хотел, начав придираться к моим документам? Себя потешить? Поиграть в небольшого начальника? Прокурор не является начальством для следователя, но испортить ему жизнь может. И в то же время вице-губернатор Новгородский не является начальством для помощника прокурора, потому что Череповецкий окружной суд подчиняется Петербургу. А вот испортить Виноградову жизнь сумеет похлеще, нежели он мою.

Понимаю, что я использую запрещенный прием, упомянув своего отца. А что делать? И не я это начал. А вот раздувать скандал не в моих интересах. В моих – сделать еще одну зарубку в памяти и форсированно изучать нынешнюю грамматику.

– Знали бы вы, господин титулярный советник, как меня бесит, если меня начинают тыкать носом в имя отца, – вздохнул я. – С детства слышу: «Чернавский, ты думаешь, если ты сынок вице-губернатора, то тебе все можно?» Или – «Ай-ай-ай, как вам не стыдно! А еще сынок вице-губернатора! А что на это ваш папенька скажет?»

– Вы считаете, что, если бы к вам обращались: «Эй, попович», было бы легче? – огрызнулся Виноградов.

Стало быть, титулярный советник вышел из поповской среды. Ну да – его фамилия Виноградов, такие называют «семинарскими». И, скорее всего, заканчивал он даже не духовную семинарию – иначе ходил бы в свои годы в чинах повыше, – а что-то вроде приходского училища, не дающего прав на получение классного чина. И шел по карьерной лестнице из канцеляристов, с самых низов. Вот интересно, мой приятель пристав Ухтомский (который не князь) о своем продвижении по служебной лестнице говорит спокойно, претензий к вице-губернаторскому сыну не высказывает, а этот обижен.

– Если бы я был сыном священника, то за обращение «попович» сразу бил бы в морду, – сообщил я.

Виноградов уставился на меня ошалевшими глазами, потом спросил:

– Как это – бить в морду?

– А как бьют в морду? – продемонстрировал я свой кулак. Поменьше, нежели у арестованного кузнеца, но тоже увесистый. Сам до сих пор не могу привыкнуть к такому кулаку. – Сжимаешь ладонь в кулак и бьешь в морду. Или по морде, как удобнее. Вице-губернаторскому сыну бить в чужую морду зазорно, но вам-то можно.

– Вас послушать, то все в жизни можно решать с помощью кулаков, – пробормотал Виноградов.

– Господь с вами, – отозвался я слегка испуганно. – Кулаками ничего не решить, общеизвестно. Да я в жизни не решал никаких проблем с помощью кулаков. Но если мне станут хамить, не стерплю.

Я немного помолчал, посматривая – сильно ли напугал титулярного советника. А потом решил-таки спросить:

– Скажите честно – у вас претензии именно к моей грамотности или к тому, что я сынок вице-губернатора, который сразу же получил высокий чин?

– К сыну вице-губернатора претензий у меня нет, – выдавил из себя титулярный. Посмотрев на меня исподлобья, добавил: – Вы отлично поработали. И дело ваше по обвинению Шадрунова, конечно же, отправится в суд, раз явный убийца пойман, изобличен и пребывает под стражей. И кто осмелится ставить вам отметку? Но я все равно не понимаю, почему человек, закончивший курс гимназии и отучившийся в университете, допускает столько ошибок? Для меня гимназия была несбывшейся мечтой, не говоря уж об университете. Но вам-то это счастье принесли на серебряной ложечке, на золотом блюдечке. Ну вы поймите, что мне просто обидно.

Верю, дорогой сын священнослужителя, верю. Самому бы было обидно.

– Ответить вам, отчего я пишу с ошибками? – спросил я и, не дожидаясь ответа, сказал: – Да потому что никогда не думал – как писать правильно. Если меня понимают – уже хорошо. Тем более, что существует проект реформы, по которой из нашего языка уйдут и яти, и еры, и даже и, которая с точкой. Ну сами-то подумайте, сколько нужно времени, чтобы освоить правописание? А если соотнести с экономией древесины?

– При чем здесь древесина?

– Так сколько бумаги удастся сэкономить, если в книгах не будет еров? Зачем они? Ладно, в старославянском языке эта буква делила предложения на слова, но теперь-то? Мы и так отделяем слова друг от друга, к чему мудрить? Вот, сами подумайте – сколько деревьев сбережем, если, скажем, из сочинений графа Толстого уберем еры?

Глава девятая

Благотворители

Дверь моего кабинета открылась, и без стука вошел наш начальник – председатель Череповецкого окружного суда действительный статский советник Лентовский.

– Не помешаю, Иван Александрович? – деликатно поинтересовался главный судья.

– Никак нет, ваше превосходительство, – сорвался я с места. Все-таки великое дело сила мундира, пусть у штатских чиновников команду «смирно» и не подают.

– Н-ну, Иван Александрович, я же просил вас – без чинов, – поморщился наш генерал.

– Виноват, Николай Викентьевич, исправлюсь, – бодренько отозвался я.

– Не возражаете, если присяду?

Я только руками развел. Разве генералы должны спрашивать разрешение у старлеев? Мне стало неловко. Мог бы и сам предложить стул.

– Чем заняты? – спросил Лентовский.

Я слегка замялся. Срочных дел у меня не было – да их вообще в последнюю неделю не было, поэтому штудировал книги.

– Вот, Николай Викентьевич, изучаю «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных».

Я не врал. А если и врал, то только отчасти. Кроме «Уложения» читал еще и учебник грамматики для земских школ. Его я нашел в книгах, оставшихся от мужа моей домовладелицы.

– Похвально, – одобрил мою деятельность Лентовский. – И что вы скажете о нашем законодательстве?

– Трудновато, – признался я.

Еще бы не трудновато! Вот как определено в «Уложении» понятие преступления: «Всякое нарушение закона, чрез которое посягается на неприкосновенность прав Власти Верховной и установленной Ею власти или же на права или безопасность общества или частных лиц, есть преступление». И что, нельзя было как-то попроще изложить?

– Охотно верю, – улыбнулся гражданский генерал. – Я, с тех пор, как закончил Ришельевский лицей, а было это, не соврать бы, почти тридцать лет назад, занимаюсь вопросами, связанными с гражданским и уголовным правом. Так мне и то иной раз трудновато.

Ришельевский лицей – это во Франции? Вона куда занесло на учебу нашего генерала[4].

А я сидел как на иголках. От появления начальства, пусть даже и считающегося формальным, я ничего хорошего не ждал. Но с другой стороны – если бы я в чем-то провинился, так генерал вызвал бы меня к себе в кабинет.

– Я, Иван Александрович, хочу вас поздравить, хотя повода для поздравления нет, но смею надеяться, что он будет, – заявил вдруг Лентовский.

– А с чем меня можно поздравить? – слегка оторопел я. Насколько мне известно, дело по обвинению Шадрунова в убийстве суд еще не рассматривал – там очередь, а если бы и рассмотрел, так поздравлять не с чем.

– Наш уездный исправник написал на вас ходатайство о награждении.

Уездного исправника, коллежского асессора Абриотина, которому подчинялась наша полиция, включая моего приятеля пристава Ухтомского, я почти не знал. Видел пару раз, вот и все.

– А с чего вдруг – о награждении? – недоуменно спросил я.

– Наш исправник, Василий Яковлевич – человек очень справедливый. Ему доложили, что во время ареста Шадрунова судебный следователь Чернавский проявил себя с самой лучшей стороны, более того – спас нижнего чина полиции, поэтому глава уездной полиции решил, что вас следует наградить.

Я чуть не застонал. Ну за что награждать-то? За то, что ухватил за шкирку городового и отшвырнул его в сторону? Или за то, что треснул кузнеца чуркой? После того инцидента, когда страсти немного схлынули, мне стало стыдно. Скорее всего, городовой бы по голове не получил, потому что пьяный кузнец наверняка промазал бы. Так чего огород-то городить? А если мой нынешний отец узнает? Матушка? Они же переживать станут. Я, кстати, письмо собирался написать, но так и не собрался. Вот как домой приду – сразу засяду. А то и прямо здесь, подожду только, пока председатель уйдет.

– Василий Яковлевич пришел ко мне, попросил, чтобы я дал вам краткую характеристику. И я, разумеется, ответил, что вы очень добросовестный человек, что занимаетесь изучением права, даже дома по вечерам читаете книги. А ведь в вашем возрасте у молодых людей другие интересы. Девушки там, общение со сверстниками.

Ага, другие интересы. У меня пока никаких интересов. Ни к девушкам не хочется, ни с ровесниками общаться. Какие девушки? Да они все умерли за много лет до моего рождения! Я до сих пор еще привыкаю. И книги читаю – учебники по географии Российской империи и карты Череповецкого уезда, памятные книжки Новгородской губернии. Еще изучаю адрес-календари дома Романовых, чтобы не забыть кого-нибудь из великих князей или не перепутать. Иной раз кажется, что я шпион, которому нужно вжиться в чужой образ. А еще огромное спасибо моей квартирной хозяйке, что оставила в моем распоряжении библиотеку мужа и за ее бесчисленные консультации. Если бы не Наталья Никифоровна, как бы я узнал, что мои носовые платки следует называть гарнитуровыми? Я-то считал, что это просто шелк, а гарнитур всегда ассоциировался с мебелью. И что летние ботинки с верхом из ткани, в которых любят щеголять юные черепанки (да-да, не череповчанки, а именно так!), именуют прюнелевыми. А люстриновые платья не имеют отношения к люстрам, хотя шерсть, из которых они сотканы, и блестит.

А Лентовский продолжал свой монолог.

– Исправник отправит свое ходатайство в Новгород, губернатору, а его высокопревосходительство уже примет решение – передать ли ходатайство выше, министру внутренних дел, чтобы тот отправил в министерство юстиции, или он сам вас наградит, властью губернатора.

М-да, дела. Нет, письмо я обязательно напишу, чтобы родители знали – сынок в порядке. Губернатор непременно известит моего отца. А то и совсем просто. Масолов частенько бывает в столице или объезжает губернию, а в его отсутствие губернаторские обязанности кто исполняет? Ответ очевиден – вице-губернатор. Но есть надежда, что при здешней бюрократии, когда нужно передавать из родного ведомства в другое, времени пройдет изрядно.

Не дай бог, действительно наградят меня чем-нибудь на первом-то году службы, а сослуживцы живьем сожрут.

– Иван Александрович, на самом-то деле я пришел к вам по другому вопросу.

Ну вот, я так и думал. Неужели сейчас станет читать нотацию о моей безграмотности? Но Лентовский заговорил совсем о другом:

– Вы ведь знаете, что существует Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах?

О существовании такой организации я не знал, но говорить о том вслух не стал. Конечно же, сделал значительный вид и кивнул.

– Так вот, в Общество входят очень значительные особы. Разумеется – в рамках города и уезда: тут и наш городской голова – Иван Андреевич Милютин, и благочинный, настоятель нашего собора отец Кузьма, господин Сомов – предводитель дворянства, и председатель земской управы господин Румянцев. Есть еще именитые граждане, купцы. Да и наш господин окружной прокурор тоже входит в этот комитет.

Я слушал действительного статского советника, не очень понимая, к чему он клонит. К благотворительным обществам я относился со скепсисом. А Лентовский, прищурив глаза, сообщил:

– Иван Александрович очень хотел бы, чтобы, помимо всех этих господ, в состав комитета вошли и вы. Вы – человек молодой, образованный. Внесете, так сказать, свежую струю в общество.

Эх, хитрит господин генерал. Ивану Андреевичу Милютину – самому влиятельному человеку в уезде – нужен не молодой и образованный, а сын вице-губернатора. Непонятно лишь – зачем? У Милютина, как я успел узнать, хватает связей и в столице. Если бы не его знакомства, то не было бы в Череповце ни реального училища, ни всего такого, что отличает этот город от прочих уездных городков.

– Николай Викентьевич, про свежую струю я прекрасно понял. Но у меня встречный вопрос: а мне-то это зачем? Терпеть не могу заседания.

– Зачем это вам? – вскинул брови председатель окружного суда. – Во-первых, если вы собираетесь продвигаться по служебной лестнице, запись об участии в Обществе, пусть даже и провинциальном, украсит ваш формуляр. Поверьте – титулярный советник вам обеспечен не через три года, а через два. Во-вторых – вы завяжете нужные знакомства, установите связи. Вы, кстати, не задумывались о женитьбе?

Я чуть не упал со стула. Вот уж о чем о чем, а о женитьбе я не задумывался.

– Я помню ваш формуляр. Пока вы молоды, и вам двадцать лет. Год-другой еще ладно, но скоро придется задуматься о семье. В Череповце вам могут подобрать прекрасную партию. Или у вас уже кто-то имеется на примете?

Я судорожно помотал головой, а потом мгновенно охрипшим голосом сказал:

– Женитьба – очень важный вопрос. Чтобы его решить, нужно не только мое желание, но и согласие родителей.

Забыл сказать самое главное. Нужна еще и девушка, которую я полюблю. А где взять похожую на мою Ленку? Как она там? Может, себе уже другого парня нашла? Если нашла, то пусть будет счастлива.

– Безусловно, воля родителей священна, – не стал со мною спорить Лентовский. – Но в нашем городе и в уезде есть красивые и образованные девушки, чьи родители имеют неплохие состояния. Если вы подберете выгодную партию, уверен, что ваши родители не будут против. Не скрою – ко мне уже обращались, интересовались, как вы и что? Это вы не задумываетесь, а у нас на вас уже посматривают и прицениваются, как к очень выгодному жениху. В провинции следует жениться как можно скорее. А при порядочной и богатой супруге, да с вашими-то родственниками, вы в Череповце недолго задержитесь. Года за три-четыре дослужитесь до коллежского асессора, а еще лучше – лет за семь до надворного, а потом – в столицу. Поверьте, в Санкт-Петербурге вам такую карьеру не сделать.

М-да, вот такого я не ожидал. Меня уже рассматривают как жениха? Нет, не хочу жениться. И чиновничью карьеру не хочу строить. Может, в бега податься? Уйти куда-нибудь в скит, если они еще остались, и сидеть там.

Но если в скит, там работать нужно. Пахать, сеять и все такое прочее. А я этого не умею. Косил один раз в жизни, кровавые мозоли себе за час натер. Надеюсь, совещания этого общества не каждый день…

Как выяснилось, заседания «Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах» (Фу ты, какое название-то длинное! Пока выговоришь, уже устанешь) собираются не каждый день и даже не каждую неделю, а только раз в месяц. И совещания проходят в помещении Городской управы – деревянном двухэтажном здании с пожарной каланчой[5]. И там же находятся некоторые городские чиновники и проходят заседания Городской думы. И как вся власть умещается в одном доме[6]!

Я это здание знаю, потому что в нем располагается кабинет уездного исправника и его канцелярия.

Меня представил член отделения и наш прокурор – коллежский асессор с трудновыговариваемой фамилией Книснец, соответственно, и мне представили присутствующих. Но из-за того, что народ подобрался исключительно бородатый, чем-то схожий между собой, я постоянно путал – кто есть кто? Вот, разве что, Ивана Андреевича Милютина – городского голову – запомнил сразу. Еще отличил от других настоятеля собора – отца Кузьму. Ну этот тоже с бородой, но в рясе, а не в костюме. Еще выделил тощего мужчину с бородой поменьше, чем у других. Запомнил, что это предводитель дворянства, господин Сомов. И чин у него небольшой – губернский секретарь. Вот этот сидел как-то странно, слегка покачиваясь, и еще – говорил с трудом. Болеет, что ли? Так он просто пьяный… Ну ничего себе!

Первым взял слово не городской голова, являющийся председателем Общества, а мужчина помоложе. Как я понял – это казначей.

– Итак, господа, у нас первый вопрос – станем ли мы распределять все собранные средства или как обычно?

– Леонтий Васильевич, сколько у нас собрано денег на этот месяц? – поинтересовался голова.

– Собрано сто тридцать рублей пятьдесят копеек, – немедленно доложил казначей. – Здесь у меня подписные листы, – вытащил он несколько листов бумаги. – Здесь указано, кто и сколько сдал на нужды нашего отделения, с подписями. Я считаю, что если мы условились распределять сто рублей на месяц, то остаток следует перенести на сентябрь.

– Поддерживаю, – кивнул Милютин. – В следующем месяце может статься, что не соберем столько же. Придется добавлять из своих средств. Распределим нынче сто рублей. Станем голосовать?

Народ закивал. На голосование предложение ставить никто не стал.

– Тогда начнем, – опять кивнул городской голова. – Какие у нас нынче прошения?

Казначей принялся называть имена и фамилии – в основном, женские. Мужское имя мелькнуло всего один раз, но под смешок присутствующих его ходатайство было отклонено. Мол, уже который раз просит, но не дадим – пусть работает.

А я сидел, слушал, не очень хорошо понимая, а чего и кому дают? Ну да, это я понял, что женщинам с детьми дают по пять рублей, а бездетным только по два. Но что это за женщины такие? Знаю, что в тюремном замке – нет, правильно называть это заведение окружная тюрьма, я у городовых нахватался: замок и замок – сидят и женщины. Это им что-то перечисляют? А дети откуда взялись? В тюрьме у нас дети не сидят, это точно. Знаю, что на питание арестанта идет девять копеек в день от казны. Скудновато, конечно, но ноги не протянешь. На хлеб, на крупу хватает. И рыба перепадает, и даже мясо бывает. И во дворе тюрьмы имеется свой огород, где узники выращивают капусту и картошку. Из капусты и щи варят, и квасят ее. Витамины опять-таки. А овощей столько, что не только на стол заключенным хватает, но еще и излишки остаются. Директор тюрьмы их продает, а на вырученные деньги зимой закупает дрова. На дрова и на свечи денег всегда не хватает. От казны же им выдают одежду и обувь.

Так кому мы деньги-то раздаем?

И тут я услышал знакомую фамилию.

– А вот еще прошение – Шадрунова Вера, отчество не указано. Двадцать семь лет, проживает на собственной квартире. Сама неграмотная, писал с ее слов уездный писарь. Муж – Шадрунов Николай, крестьянского сословия, работал кузнецом на судостроительном заводе, убийца, в настоящее время пребывает в тюрьме в ожидании суда.

Это не та ли Шадрунова, из-за которой приказчика придушили и притопили? А ведь похоже, что именно та.

– Дети у нее есть? Сколько? – отрывисто спросил Городской голова.

– Не указано, – хмыкнул казначей.

– Следовало узнать у исправника, он должен знать, – недовольно буркнул Милютин. – Получается, сами и виноваты, что не узнали? Если сами, придется давать пять рублей. Два дадим, а у нее семеро по лавкам скачут, есть просят.

В помещении нависло молчание, прерванное вопросом прокурора Книснеца, обращенным ко мне:

– Иван Александрович, у Веры Шадруновой есть дети? Ведь вы вели это дело.

– Детей нет, – на автомате выпалил я.

– У нее первое прошение? Тогда можно не два рубля дать, а все три, – сказал голова. – Дом есть – уже хорошо, теперь бы работу сыскать, коли муж бабу кормить не станет. Пока она на свои ноги встанет, время пройдет.

Вот только тут до меня дошло, чем занимается наше отделение, имеющее такое длинное название. Оказывается, мы собираем деньги на помощь семьям арестантов, сидевших в нашей тюрьме.

А я ведь и не слышал ни о чем подобном. Историк хренов. Уже ради такой информации стоило стать членом благотворительного общества.

Глава десятая

Неприсутственный день

Сегодня нерабочий день. Точнее – «неприсутственный», потому что в Российской империи, помимо обычных выходных дней в воскресенье, имеются еще и всякие праздничные – дни рождения и тезоименитства государя императора, императрицы и наследника. А еще церковные праздники.

Читал как-то, что у русского крестьянина треть года выпадала на праздники. Начинали пить накануне, а заканчивали спустя пару дней. Да и в городах было немногим лучше.

Сегодня 29 августа – Усекновение главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Кажется, можно бы поспать подольше, ан нет. Встал я, как обычно, в шесть утра и отправился в Воскресенский собор, где пришлось отстоять службу в одном из приделов храма, носящего имя Иоанна.

А завтра тоже праздник – перенесение мощей святого благоверного князя Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург.

По привычке принялся переводить дату старого стиля в мои, новостильные. Получилось, что нынче 11 сентября. Еще постоял и вспомнил, что по новому стилю еще не 11, а только 10 сентября, потому что разница в тринадцать дней между григорианским и юлианским календарями накопится только через семнадцать лет. Но лучше бы мне не заморачиваться со счетом времени, а жить сообразно погоде. Вон уже холодает и пора переходить на шинель и темно-зеленые штаны. Большинство прихожан облачены в пальто или плащи, а я до сих пор в мундире.

Каюсь, пока стоял, не особо вникал в торжественность момента, потому что в голове царил полный сумбур. Я все-таки молодец. Пришел на службу и стою. Вон некоторые из моих сослуживцев отсутствуют. Стало быть – не сумели сегодня встать. Вполне возможно, что они в другом храме, что располагается напротив Воскресенского собора, в двух верстах, и именуется Благовещенским.

И здесь имеется одна тонкость. Нюанс, как бы сейчас сказали. В Воскресенский собор ходят либо его прихожане – мещане, проживающие в домах, примыкающих к храму, либо крестьяне из деревни Матурино (большая деревня, был бы свой храм, считалась бы селом) и дворянство. Вот-вот. Мне до Благовещенской церкви, куда ходит моя квартирная хозяйка, идти всего ничего – минут пять, но мне туда не положено. Потомственному дворянину, пусть и проживающему в приходе другого храма, следует молиться в том, который ему положен по социальному статусу.

Но прихожане и те чиновники, что ходят в Благовещенский храм, не сильно печалятся, потому что ктитором в том храме сам Милютин. У Ивана Андреевича, до сих пор не имеющего дворянства, в Череповце вес побольше, нежели у любого из местных дворян.

Все-таки не все дошли. Нет самого окружного прокурора, двух судей. Скорее всего, и остальных. Из сослуживцев увидел только Лентовского, но ему службу пропускать нельзя.

М-да. А виноват я. Вывел из строя и окружной суд, и окружную прокуратуру, и еще каких-то чиновников, взявшихся неизвестно откуда. Но повод имелся весомый. Вчера ко мне явился наш казначей и заявил, что я могу получить причитающееся мне жалованье и все прочее, что положено молодому чиновнику. Я ждал, что деньги выдадут шестого сентября, потому что в этот день исполнится ровно месяц со дня моего прибытия. Деньги у меня еще оставались – что бумажные, что золотые лобанчики, – куда их тратить-то? Но если предлагают, так не отказываться же?

Казначей, он же кассир, выдал мне разноцветные бумажки разного достоинства, именуемые «государственными кредитными билетами», горсть серебра и мешочек меди. Немало, но не так и много. Мне полагалось жалованье за уже отработанные двадцать с небольшим дней – сорок рублей с копейками, квартирные деньги – десятка, а еще «на обзаведение». Ах да, в ведомости, что мне вручили, я расписался еще и за «десять рублей разъездных». Куда это я разъезжал?

В общей сложности я стал обладателем ста пятидесяти рублей, не считая мелочи. Пока не могу судить – много это или мало? Ну видно будет, когда все войдет в «штатный» режим.

Ну-с, если я такой богатенький Буратинка, так почему бы не устроить для сослуживцев корпоратив? И нечего там выдумывать, выискивать какой-то повод, придумывать всякие подходы, если можно просто пройтись по кабинетам и сообщить, что господин коллежский секретарь приглашает своих товарищей на дружескую вечеринку в ресторан при гостинице «Савой».

Свой обход я начал с Лентовского. Как же иначе? Все-таки субординацию я понимаю, да и сам начал обзаводиться навыками чиновника.

Думал, что некоторые сослуживцы, что кривили рожи при встрече со мной, откажутся, но нет. Услышав, что мое приглашение принял его превосходительство, расплывались в улыбке и соглашались. Думаю, что все бы и так согласились. Скажите, а кто откажется выпить и закусить даром?

Был бы я не только «богатеньким», а еще и «умненьким» Буратинкой, я бы подошел к делу более основательно. Составил бы список своих гостей, отправился в ресторацию и сделал заказ, сообразно количеству. Вот столько-то порционных судачков, столько-то котлет а-ля натурель, заливное. И самое главное – сколько бутылок водки и шампанского ставить на стол? Но у меня хватило дурости просто провести коллег, занять один из банкетных залов, а потом объявить, мол, каждый заказывает на свое усмотрение, а счет оплачиваю я!

Боже ты мой, что началось! Сослуживцы старались сделать заказы побольше и подороже. И винно-водочные изделия просили сообразно вкусам. Кто-то хотел обойтись демократичной водкой, кто-то желал аристократическое шампанское, а кое-кто заказал маргинальный портвейн.

Теперь сами представьте, что произойдет, если на столе окажутся бутылки и графины совершенно разных спиртных напитков? Вот-вот… Это вначале будут стараться не смешивать, а что будет потом? Как там у классика? Я ему говорил – не смешивай водку с портвейном.

Подозреваю, что коллеги хотели «подразорить» папенькиного сынка. Что же, я их понимаю и сердиться не стану.

Но все-таки, господа чиновники, могли бы и приличия соблюсти. Вон помощник прокурора господин Виноградов уже засовывает бутылку водки в рукав. Он что, не мог дождаться конца банкета? А тот, что служит у нас нотариусом, уже поволок к себе горшочек с тушеным мясом и теперь думает, куда бы его пристроить? Мне говорили, что в девяностые годы двадцатого века, когда время было голодное, народ тоже таскал с фуршетов все, что мог. И колбасную нарезку, и конфеты, и сыр. Здесь, оказывается, то же самое. Наверное, такое существует во все времена.

Первым наше общество покинул Лентовский. Оно и правильно. Уважение сыну вице-губернатора председатель оказал, выпил пару рюмочек водки, а оставаться дальше ему не к лицу. И пить при начальстве чиновникам неудобно. Все понимает его превосходительство.

Генерал ушел, но народа не убавилось. Напротив, откуда-то появились новые лица, в вицмундирах и без. Я первоначально насчитал десять человек. Но это из наших. Позже вдруг гостей стало двенадцать, потом и все двадцать. Из казначейства или из лесничества? Да кто их разберет. Надо бы гнать, но решил, что пусть будут. Единственное, кивнул половому – дескать, заказы новоприбывших согласовывать со мной или пусть сами платят. По мелочи, вроде солененьких огурчиков или селедки, пусть заказывают, а если что-то серьезное – то шиш им с маслом. Но ведь не проконтролирую, а половые – народ еще тот. Им все равно, кто платить станет, лишь бы платили.

Единственное, на что у меня хватило ума, – не пить свои рюмки до дна, чуть-чуть пригубливать, а потом ставить обратно на стол. По опыту прошлой жизни знаю, что это лишь кажется, что на тебя все смотрят и обращают внимание, если ты не желаешь пить. А на самом-то деле до тебя никому нет дела. Улыбайся, поднимай свою рюмку, вот и все.

Пьянка – штука страшная. Особенно когда народ напивается до такой степени, что начинает приставать к тебе с предложением выпить на брудершафт и лезет со слюнявыми поцелуями. Целоваться с мужиками! А ведь тут это в порядке вещей, трехкратное лобызание. С ужасом думаю, что когда-нибудь будет Пасха!

Но кое с кем мне пришлось и облобызаться (тьфу ты!), а вот какую-то прыщавую морду, с петлицами коллежского асессора и эмблемами министерства просвещения, отстранил очень вежливо, но крепко.

Ко мне подошел хозяин ресторации – мужчина крепкого телосложения в костюме-тройке и обеспокоенно сказал:

– Ваше благородие, там один из ваших из буфета серебряные ложечки стащил и в карман спрятал. Что делать станем?

– А что вы обычно делаете? – озабоченно поинтересовался я, только что увидав, как еще один порционный судак оказался под полой у моего сослуживца. А ведь с меня теперь вычтут не только за судака, но и за посуду. За серебряные ложечки платить не хочу.

– Ложечки отбираем, бьем морду и вызываем городового, – сообщил хозяин.

– Сколько ложечки стоят?

– Двадцать рублев.

Нет, двадцать рублев это много.

– Сделаем так, – решил я. – Ложечки – отобрать, городового не звать. А в морду… Морду не бить, а если бить, то так, чтобы следов не оставлять. Понятно? С меня потом высчитаете за работу.

– Так какая же это работа? – усмехнулся хозяин. – Это же отставной аудитор, теперь советник при казенной палате. Он мне всю душу вымотал.

А, так не из наших? Тогда пусть по полной. Ишь – серебряные ложечки!

– Ну, коли отставной аудитор, тогда можно и со следами. Но городового не звать.

Вот мне еще тут полиции не хватало. В участок судебных чиновников не повезут, но неприятностей не оберешься. Да и стыдно.

К счастью, все рано или поздно подходит к концу. И вусмерть пьяные чиновники закончили свою пьянку. Кто-то смог уйти своими ногами, а кого-то грузили на извозчиков.

Ко мне подлетел половой со счетом. Я не стал высчитывать – сколько и чего, все равно не помню, кто что заказывал, а посмотрел общую сумму. Етишкина жизнь! Пятьдесят пять рублей! Так это мое месячное жалованье! Погуляли, ядрена кочерыжка. Но делать нечего. Вытащил из внутреннего кармана пять кредитных билетов по десять рублей, один достоинством в пять. Подумав, сыпанул еще и серебряной мелочи – копеек семьдесят. Гулять так гулять.

– Благодарю-с, – радостно оскалился половой, скидывая в карман фартука бумажные деньги, а чаевые убирая куда-то поглубже. Оглянувшись, парень таинственным шепотом сказал: – Иван Иванович, хозяин наш, приказали-с вас по-честному рассчитать. С кого другого они бы приказали рублей семьдесят взять, не меньше.

– А с чего вдруг? – поинтересовался я.

– Так вы-с, ваше благородие, его братишку младшего, Фролку Егорушкина, спасли. Братишка-то у него непутевый, в городовые подался, – покачал головой половой. – А был бы толковым, стал бы у нас швейцаром и вышибалой. И получал бы не двадцать рублей, а все сорок, а в хорошие дни и пятьдесят.

Так что, пока я стоял на службе, было что вспомнить. Не скрою – истраченных денег жалко, мне еще жить тут и жить, а расходы на жизнь оказались больше, нежели планировал изначально.

Скажем, за квартиру и стол, за дрова я рассчитался. А вот о стирке белья не подумал.

Забавно – раньше, когда читал о бедных студентах, возмущался, что они расходуют деньги на прачку. Думал – а что, самим-то не постирать собственное грязное белье и рубашки с воротничками? Вот я бы сам постирал. И ведь стирал, между прочим. Стиральная машина имеется, чего бы не постирать? А что по мелочи – в тазике или под краном.

Но я не думал, что стирка в девятнадцатом веке являлась проблемой. Допустим, у меня имеется квартира, а где заниматься стиркой? Прямо в комнате? Идти на кухню? Можно, если хозяйка разрешит. Нет горячей воды, нет мыла, нет даже тазика или лоханки. А под струей воды кальсоны не постираешь, да и где ее взять, струю воды, если водопровода нет? И грязную воду надобно выносить на улицу и выливать. Так что пришлось решать вопрос с прачкой. Приходила ко мне раз в неделю, забирала белье, потом приносила все уже выстиранное и даже выглаженное. Все про все – пятьдесят копеек в месяц, но я ей еще и подкидывал гривенник.

И с помывкой тоже свои дела. У хозяйки имелась баня, купленная покойным мужем вскладчину с соседом. Хочешь мыться – набирай воду, тащи дрова и топи. Но опять-таки – дрова денег стоят, да и воду носить надо. Мальчишки-квартиранты предпочитали ходить в городскую баню. В общем зале недорого – полкопейки.

А вот у меня не было никакого желания топать в общественную, то есть в общую баню, пусть там есть и отдельные нумера. И дрова с водой носить влом, да и несолидно как-то. Но опять-таки – если заплатить денежку, то все вопросы можно решить.

Вернувшись домой, застал хозяйку, ставящую самовар. Ну да, ей идти гораздо ближе, нежели мне.

– Иван Александрович, не хотите лафитничек?

Лафитничек? А, типа рюмочку.

– Нет, спасибо, – отказался я. Похмелье, если у меня и было, за время службы все выветрилось.

– Как знаете. Мой супруг, царствие ему небесное, когда после вечеринки приходил, всегда с утра себе лафитничек требовал для поправки головы. А что на завтрак прикажете?

И что бы такое приказать-то? Не знаю.

– Может, яичницу с салом?

– Иван Александрович, так вы вчера яичницу на завтрак заказывали и позавчера, – укоризненно сказала хозяйка. – Этак пойдет, вы кукарекать начнете.

– Главное, чтобы яйца не стал нести, – усмехнулся я.

– Так яйца нести – дело полезное, но если кукарекать примитесь, то соседи ругаться станут.

Мы оба немного посмеялись. Вообще с хозяйкой у меня установились достаточно дружеские отношения, но не настолько, чтобы они перешли в панибратские. А еще я углядел, что она не такая и старая, как мне показалось вначале. Напрямую спрашивать женщину о возрасте я не стал, но кое-что сопоставил. Вдова коллежского асессора как-то упомянула, что муж был старше ее на двенадцать лет, а умер он в сорок пять. И случилось это пять лет назад. Хм… Получается, что моей домовладелице всего лет тридцать семь-тридцать восемь? По меркам моего времени – еще молодой возраст. Да и здесь, если бы снять ее вдовий платок, нарядить в приличное платье, то…

Нет, нужно отогнать такие глупые мысли прочь. Наталья Никифоровна – женщина строгая. Начну подкатывать, придется искать другое жилье. А кухарка из моей хозяйки отменная.

Сошлись мы на блинчиках со сметаной.

Я прошел в свою комнату, переоделся в домашнее. То есть – снял сапоги, сунул ноги в тапки, скинул сюртук, позволив себе остаться в жилетке, накинул сверху халат. Завести бы себе треники какие или, за неимением таковых, шаровары. Наталья Никифоровна как-то обмолвилась, что ее покойный супруг мог ходить в доме в одном только нижнем белье, а если приходил кто – напяливал халат. Мне в кальсонах и нательной рубашке, пусть и прикрытых халатом, расхаживать перед чужой женщиной неприлично. В той жизни я мог себе позволить ходить по своей квартире в футболке и трусах. Это если тещи не было.

Завтракал я в своей «гардеробной». Хозяйка откуда-то притащила круглый стол и теперь у меня имелась собственная столовая. А что, не будет же целый коллежский секретарь принимать пищу в кабинете или на кухне?

Блины, как всегда, замечательные, чай вкусный. В заварку, как я выяснил, хозяйка добавляла траву, которую она называла лабазник. Не знаю, что это за растение, но мне нравилось, хотя раньше не слишком-то жаловал травяные чаи.

Похвалив хозяйку, пошел в кабинет писать родителям письма. Казалось бы – на службе времени предостаточно, но там почему-то писать личные письма не хотелось. Видимо, обстановка не та.

Только я разложил на столе лист бумаги, открыл чернильницу, как услышал, что в прихожей раздался чей-то мужской голос.

И тут без стука распахнулась дверь в кабинет (и спальню, кстати), и в дверном проеме появился незнакомый мужик. Судя по грубым сапогам, армяку и войлочной шапке – из крестьян. А следом за ним шла хозяйка и что-то пыталась ему толковать, но крестьянин только отмахивался.

– Я тут комнату хочу снять, – заявил мужик, даже не поздоровавшись.

Я оторвался от письменного стола и пристально посмотрел на мужика. Тот, не смущаясь, снова сказал:

– Так я комнату снять хочу.

– Милейший, а тебя стучать не учили? А кто здороваться будет?

Мужик поспешно снял шапку, перекрестился на образ Николая Угодника, потом сказал:

– Здрасьте вам, господин хороший. Я Платон Аникеев, из Абаканова. Староста я тамошний, маслобойка у меня своя. Хочу, понимаете ли, чтобы мои детки в люди вышли, образование получили.

– Желание похвальное, – согласился я. – Только я не пойму – я-то тут при чем?

– Так вот я и говорю – я своим мальчонкам хочу тут комнату снять.

– Наталья Никифоровна, я что-то не понял, – уставился я на хозяйку. – Мы разве с вами не договорились?

Хозяйка махнула рукой и с досадой сказала:

– Я Платону уже битый час талдычу – не сдаю я нынче комнаты. Если бы сдавала, то в правлении училища мой адрес был бы, а я нынче свой адрес не оставляла. Стало быть – не должны никого ко мне отправлять.

– Ну был я в правлении, адреса дали, а что такого? – вытаращился мужик. – Я в прошлом годе у хозяйки эту квартеру снимал для своих мальцов, чего бы и в этом не снять? Слышал, что у Натали Никифоровны один только барин и квартирует, а места у нее много.

– Комнаты я у нее уже снял, деньги уплатил, – сообщил я, хотя и не понимал, чего я оправдываюсь.

– Так деньги ваши я вам до последней копейки верну, – обрадовался мужик. Вытащив из-за пазухи какую-то бумажку, радостно потряс ею в воздухе. – Вот, два рубля прямо щас за нынешний месяц отдам, а все остальное в конце года.

Присутствие упрямого мужика из Абаканова начало раздражать. Но все-таки еще не до такой степени, чтобы выкидывать его силой или начать орать. К тому же – это трудящийся, крестьянин.

– Комната эта дороже стоит, – усмехнулся я. Я заплатил за обе комнаты пятнадцать, но даже если бы дядька компенсировал мне все затраты, уступать комнату не собирался.

– Так а чего дороже-то? – дернул плечом Платон. Подумав, предложил: – А мы можем так сделать – за недостающие деньги мальчишки у тебя в услужении будут. За папиросами сбегают, водки купят, сапоги вычистят.

– Если бы я хотел себе мальчонку на побегушках нанять, я бы нанял. Говорю – я эти комнаты снял, а посторонние мне здесь не нужны. Ступай по другим адресам, сдадут тебе комнату.

– Не, барин, так нельзя, – снова набычился мужик. – К чему тебе сразу две комнаты? Они тут поспят, а ты там.

Изнутри начал подступать гнев. Ну до чего же упертый человек! Сдерживая выход злости, спросил:

– А ты знаешь, кем я служу?

– Господин Чернавский служит судебным следователем, – вмешалась хозяйка.

– И что такого?

– А то, что мне эта комната нужна, чтобы покойников тут держать, – сообщил я. – Иной раз, если в покойницкой места нет, приходится сюда класть. Вон прямо на том столе.

– Покойников? – оторопел мужик.

Я-то надеялся, что он сейчас испугается и выйдет, но Платон только почесал затылок и сказал:

– Ну покойники никому ничего худого не сделали. Поспят мальчишки рядом, ничего страшного, не укусит мертвец. И стол круглый, для покойников неудобно, ноги свалятся. Я могу козлы привести и столешницу.

Ничем-то его не прошибить. Придется выкидывать.

– Платон, тебе господин коллежский секретарь уже все сказал, – потянула мужика за рукав хозяйка. – Давай, а иначе придется городового звать.

– А чё вдруг городового-то? – уперся мужик. – Я ничего худого не делаю, я просто комнату мальчонкам хочу снять. Я вон козлы со столешницей для мертвецов готов из Абаканова привезти.

Нет, хватит! Я встал из-за стола, но тут в сенях раздался топот сапог и в комнату влетел городовой Смирнов.

– О, как же ты кстати, – обрадовался я. – У вас в холодной места свободные есть? А если нет, то пусть потеснятся…

– А чё в холодную-то? – опять набычился Платон из Абаканова.

Но со Смирновым шутки плохи. Не раздумывая, развернул мужика и толкнул к двери:

– Давай-ка уматывай, пока цел. А то и впрямь в холодную отведу, а потом еще и горячих выпишу. – Повернувшись ко мне, Смирнов сказал: – Прощения прошу, ваше благородие, но велено вас звать. Покойник у нас.

Глава одиннадцатая

Труп из колодца

Мне собираться – только мундир напялить, да в сапоги запрыгнуть. А еще – ухватить шинель и фуражку. Впопыхах едва не забыл прихватить свой главный рабочий инструмент – папку, в которой лежат листы писчей бумаги, походную чернильницу с плотно закручивающейся крышкой и две канцелярские ручки. Это хозяйство я купил сразу, как закончил с делом Шадрунова и более-менее обучился чистописанию. Осознал, что писать вначале карандашом, а потом все переписывать начисто, – очень муторно. Магазин «Шулятиковъ и сынъ» как раз специализируется на канцтоварах, и дела идут успешно. Еще бы – среди покупателей не только чиновники, но и около тысячи учащихся.

Мы с городовым примчались на место происшествия так быстро, как только смогли. То есть – насколько нам позволяли скорость лошади и улицы города. Прокатился, а заодно и новое слово узнал от городового – колдоебины.

Кроме нового слова, обогатившего мой лексикон, Смирнов сообщил, что покойника в колодце обнаружили люди, что пошли за водой. Точнее – Варвара Селезнева. Сказала мужу, а тот побежал в полицию. Чей труп, он не знает, потому что господин пристав, которого вытащили из дома, велел быстро запрягать и ехать к его благородию следователю.

Полицейская пролетка остановилась у небольшого дома на окраине города. Тут уже стояла коляска станового пристава и еще чья-то, мной не опознанная. Я опасался, как бы сюда не набежала толпа зевак, но здесь глазели только двое мальчишек и переминался с ноги на ногу городовой Егорушкин. Завидев меня, он просветлел лицом:

– Вы, ваше благородие, мимо дома пройдите, а потом за него заверните. Колодец на задах.

– Спасибо, Фрол, – кивнул я городовому, чем ввел парня в состояние ступора. Он теперь станет думать, откуда его благородие его имя знает.

Обошел дом, увидел колодец, у которого стояли двое городовых, кутавшихся в шинели и глухо матерившихся. Одного я знал – Епифанов, второй – незнаком. Нет, лицо-то помню, но по фамилии не знаю. Похоже, этим бедолагам и пришлось лезть в колодец, чтобы вытащить тело. Тут и мой приятель пристав, а еще толстый дядька, что стоит около мокрого трупа. Неужели доктор? Откуда удалось отыскать эскулапа, да еще в неприсутственный день?

Поручкавшись с Антоном Елистратовичем, подошел к телу. Вежливо приподнял фуражку, обозначая приветствие незнакомому доктору.

– Господин следователь, знакомьтесь. Это господин Федышинский Михаил Терентьевич, статский советник в отставке, частнопрактикующий доктор, – представил мне пристав доктора.

Ишь, цельный статский советник. По нашим провинциям чин серьезный.

– Судебный следователь Чернавский, – представился я доктору.

Тот, продолжая что-то высматривать на теле, только кивнул. Потом присел на корточки и начал осматривать труп, а заодно и ощупывать. А я терпеливо стоял рядышком, смотрел на тело и мысленно делал будущую запись в судебно-медицинском акте. Итак, покойный – старик, выглядевший лет на восемьдесят, а то и все девяносто, значит, лет ему семьдесят – семьдесят пять. В одном лишь нательном белье. Белье грязное, но не от того, что побывало в колодце и к нему прилипла какая-нибудь грязь, а засаленное и окровавленное. Но что-то еще рассмотреть не удалось, потому что труп прикрыл собой доктор.

– Опять у нас с вами покойник, да еще снова мокрый, – невесело усмехнулся пристав, а потом поинтересовался: – Как вам первое впечатление?

– А что тут сказать? – пожал я плечами. – Старик, скорее всего, одинокий, а если и есть жена, то такая же немощная. Убили его либо ночью, либо под утро. Но точнее нам господин доктор скажет.

– Точнее не скажу, – поднял голову доктор, услышавший наш разговор. – Труп лежал в колодце, а в колодце он мог и два дня пролежать, а мог и неделю. Я его в покойницкой еще подробнее осмотрю, но пока могу только предположить, что смерть наступила в результате колотого ранения в область сердца. Но тоже – надо зондировать, окончательно убедиться. Поверхностный осмотр показал, что переломов нет. И шея, – Федышинский ухватил мертвого старика за голову и за шею, потряс, – не переломана.

Я покивал. Ну я же кино-то смотрю, верно? Привык, когда патологоанатом говорит время смерти с точностью до получаса. Как там высчитывают-то? Берут за основу среднюю температуру тела, а потом вычисляют, с какой скоростью тело остывает. Но даже в наше время специалисты могут ошибаться – уж слишком много факторов влияет. А у меня иные расчеты. Если бы убили вчера, то соседи наткнулись бы на тело раньше. И днем в нательном белье редко расхаживают. Хотя и такое бывает. А то, что жил один… Так если бы был за стариком присмотр, то белье менял бы чаще.

Но пока это лишь мои умственные заключения, а их следует подкреплять фактами.

– Антон Евлампиевич, распорядитесь, чтобы соседей, которые тело нашли, ваши люди где-нибудь попридержали. И опознание провести бы, – попросил я. – Еще понятые нужны, дом старика осматривать станем.

– Соседи уже опознали. Семейная пара вон в том доме живет – Андрей и Варвара Селезневы. Деток у них двое. Сосед, говорят, ихний – Антип Двойнишников. Отчества не знают, звали его кто дядя Антип, а кто и дед Антип. Вот в этом доме и жил. А колодец один на два дома, вот соседи сюда и ходят. Но старик разрешал воду только на питье брать и на баню. Чтобы летом на поливку – ни-ни. Варвара Селезнева после заутрени на колодец пошла, глянула – оттуда ноги торчат. К мужу кинулась, тот до участка добежал.

Антон Евлампиевич с досадой махнул рукой и пошел давать указания подчиненным. Понимаю, что и у него имелись какие-то планы на сегодняшний день, но все полетело коту под хвост. Эх, надо было приставу сказать, чтобы тот еще о каком-нибудь дополнительном освещении озаботился. День, но на дворе пасмурно, а если в доме старика нет свечей, что-то разглядеть будет трудно.

Пока ждал понятых, пристроился и принялся составлять судебно-медицинский акт. Указал, что тело находилось в колодце, но на момент составления документа его уже оттуда достали. Описал старика – примерный возраст и рост. Сколько он? Метр шестьдесят или около того. Тьфу ты! Ладно, что спохватился. Иначе бы так и написал. А в аршинах-то это сколько? Аршин – это семьдесят сантиметров. Не ровно, там еще сколько-то сантиметров, все равно не упомню. А метр шестьдесят? Напишу – два с четвертью аршина, сойдет. А вес вообще нужно указывать? Вроде бы нет. Все равно не определю, сколько он весит в пудах.

Так, описал, что волосы черные, с проседью, с залысиной на макушке. Теперь об одежде. Нижнее белье – старое и грязное, залито кровью. Или лучше писать – красно-багрового цвета? Напротив сердца нательная рубаха порвана, словно проткнута колющим предметом. Как правильно написать? Дыра? Разрез?

– Господин доктор, а каких размеров рана? Хотя бы приблизительно? – спросил я у врача.

– А мы не приблизительно, мы сейчас точно померяем, – отозвался Федышинский.

Я уж думал, что доктор сейчас вытащит откуда-нибудь линейку (мне, кстати, нужно ею обзавестись и сунуть в папочку), но наш эскулап развел пальцы и приложил их к телу убитого:

– У меня точнехонько! Размер самой раны, если в длину – вершок.

Прелестно! Коли доктор так сказал, мы так и запишем. Вершок. Сколько в сантиметрах-то? «Этот, хоть и сам с вершок, спорит с грозной птицей» Да, сантиметра четыре с чем-то.

Японский городовой! Да что это меня клинит? Зачем записал в акт – «четыре сантиметра с половиной»? Чует мое сердце, придется акт переписывать. И зачем было чернильницу брать? Ладно, будем считать, что провожу тренировку в походных условиях.

Нет, я помню, что до 1918 года существовали другие меры длины и веса, но где упомнить, сколько и что? А как я делал описание тела Тимки Савельева? Так я вообще не стал писать ни о его росте, ни о чем-то другом. Размеры синяков на шее доктор указал, так и ладно. Когда же появится судебная фотография-то у нас? Вызвал бы фотографа, сделали бы снимки. В Череповце имеется аж два салона, где горожане могут сделать себе на память фотографические снимки. Вот нам бы фотографа. Но пока этого нет ни в Новгороде, ни даже в Петербурге[7].

Может, проявить инициативу и предложить использовать городского фотографа в интересах юстиции? Нет, смысла я не вижу, и начальство не поддержит. Не так и много у нас происшествий и преступлений.

Ох, грехи наши тяжкие. Еще ладно, что меня закинуло в девятнадцатый век, а не куда-нибудь в Древнюю Русь. Там бы вообще спятил.

А вот и понятые. Городовой привел двоих мужиков. Один вполне нормальный – чуть-чуть выпивший, а второй уже изрядно «датенький». Так праздник сегодня. Еще хорошо, что такие остались, остальные гораздо хуже. Строго кашлянул, предупредил:

– Господа, мы сейчас с вами станем учинять обыск в доме покойного. Стоять на месте, смотреть. Если понадобится, я скажу: «Обратите внимание!» Все поняли? Ваша задача следить, чтобы я не подкинул в дом какие-нибудь улики или наоборот – чего-нибудь не стащил втихаря. Трогать ничего нельзя, усвоили?

– Усвоили? – продублировал мое последнее слово пристав, выразительно посмотрев на мужиков.

– Усвоили, Антон Евлампиевич, – отозвался тот, что был потрезвее.

Теперь можно отпустить доктора и отправить тело в морг. Хотя пусть доктор пока здесь побудет. Кто знает, не отыщется ли в доме еще один труп?

От колодца к входной двери ведет тоненькая цепочка – капельки крови.

Как чувствовал, что понадобится освещение. Темнотень! Хотя есть пара окон, но свет через мутное стекло почти не пробивается.

У запасливого пристава в бричке отыскалась пара свечей. Уже хорошо.

Изнутри дом напоминал все остальные. И дом Ленкиной бабушки, оставшийся в двадцать первом веке, и иные деревенские дома, где приходилось бывать, и даже тот, где я нынче квартировал. Сени, а войдешь в саму избу – натыкаешься на русскую печь посередине. Слева комната, расположенная буквой Г, справа, где устье печки, – там кухня, а чуть подальше – еще одна комната размером с чулан.

От свечей света не так и много, не электрическая лампочка, но лучше, чем ничего. Набор мебели самый простой. Стол, вдоль стены пара сундуков, кровать. О, тут еще и комод стоит. Зажиточный дядька. В крестьянских избах вдоль стен идет лавка, но здесь изба городская – лавки не нужны.

А теперь станем рассматривать внимательно. И что мы видим? В красном углу образа, как и положено. Слева обеденный стол, на котором грязная посуда, включая два граненых стакана и пустую бутылку. Как ее – полуштоф, если не ошибаюсь? Чуть больше нашей поллитры[8]. Две старые тарелки, половина соленого огурца, кусок хлеба.

Ну и где же мой эксперт-криминалист, который станет изымать следы пальцев рук, а потом упакует стаканы и бутылку в специальный контейнер или хотя бы в пакетик? Угу, до экспертов еще дожить надо. Я даже не уверен – появилась ли дактилоскопия в России.

Поэтому изымать посуду и пустую бутылку я не стану, смысла в этом нет, но подробненько занесу это в протокол осмотра помещения.

А хлама-то тут сколько! Какие-то старые тряпки, обрывки газет, солома. Солома-то откуда взялась?

Что там дальше? Около стола – стул и табурет. Стул опрокинут и рядом с ним большое пятно, кажущееся черным. Видимо, кровь стекла вниз, через трещины в половице. Ну запишу в акте – багровое пятно. Про то, что это кровь, мне указывать не положено, я не эксперт, но судья и так догадается, что это кровь. Еще кровавый след тянется от пятна к двери. Понятно, что на одежде убийцы кровь должна остаться.

– Там вот у дядьки Антипа шандал бронзовый стоял на три свечки. А сейчас не стоит, – подал голос один из понятых.

Пристав уже собирался рыкнуть на мужика, но я благожелательно спросил:

– Откуда знаешь?

– Так это сосед покойного, Андрюха Селезнев, – пояснил пристав.

А я спросил:

– Андрей, ты часто у соседа бывал?

– Не часто, но доводилось, – ответил мужик. – Варька – супруга моя, почаще была. Забегала, чтобы помочь чем, иной раз уборку старику делала. Без нее он бы тут грязью зарос. В лавку пару раз бегала, когда дядька Антип заболевал. Он, хоть и чужой, но все равно жалко, живой человек. И ребятишки наши для него бегали. Он порой четушку просил купить и пряников, а как они приносили, так половину пряников им и отдавал. Они очень любили в лавку бегать. Дядька Антип все ворчал – дескать, помнит те времена, когда ведро водки семьдесят пять копеек стоило, а четушка-то только полторы.

Датенький понятой, услышав про цены, тихонечко вякнул:

– Если бы сейчас ведро семьдесят пять копеек стоило, я бы из кабака не вылезал.

– Цыц, – рявкнул на него пристав. – Ты, Федор, и так все деньги на кабак спускаешь. А коли бы ведро за семьдесят копеек – ты бы уже от водки сгорел.

Я строго посмотрел на полицейского чина и тот сконфуженно притих.

– Молодцы, что старика в беде не бросили, – похвалил я соседа. – Если еще чего-то не хватает – говори.

– Так лучше Варьку спросить. Она у меня баба дотошная, лучше меня знает.

– Спросим и Варьку, – согласился я. – Но одна память хорошо, а две лучше. Ты на что-то внимания не обратил – супруга твоя заметила. И наоборот. Верно?

Андрей кивнул, а потом опять подал голос:

– Вот тут вот, у дверей, сапоги дядькины стояли. Хорошие сапоги, пусть и не новые. Такие сапоги нынче шесть рублей стоят, не меньше.

– Шесть рублей? – удивился пристав. – Они что, из золота, что ли? Вон мои стоят три рубля.

– Так, ваше благородие, ваши-то сапоги яловые, а у Антипа хромовые были. И не просто хром – а из хромового опойка. И каблук наборный. Дядька говорил, что он за них семь лет назад десять рублев платил. Но он их почти и не носил, яловые таскал. Яловые-то вон они – как стояли, так и стоят. А за хромачами своими он ухаживал – кремом немецким натирал. У двери сапоги стояли, верно, чтобы похвастаться. Только к нему никто не ходил, кроме нас, перед кем хвастаться-то?

Хромовые сапоги или яловые? Так кой хрен разница? По мне так – кожаные и кожаные. А тут – богатство, блин.

Но на отдельном листе список пропавших вещей составлю. Шандал – тут все понятно. И сапоги? А как правильно-то? Хромовые из опойка или опоека?

– Ты еще смотри, вспоминай, а я дальше осмотр проводить стану, – сказал я, переставляя свечу на более удобное место.

Ха! Будь это в фильме – следователи-опера уже плясали бы. Недалеко валяется нож – работа грубая, словно из обломка косы делали, рукоять деревянная. Орудие убийства. Вот их преступники моего времени старались либо унести, либо спрятать.

Осторожно подняв нож, показал народу:

– Видали у хозяина такой?

– О, так это мой нож, – заявил Селезнев.

– Твой?! – сказали мы с приставом в один голос.

Андрей, поняв, что сморозил что-то не то, торопливо заговорил:

– Я хотел сказать, что нож-то этот я по просьбе дядьки Антипа делал. Ему как раз такой нужен был – лучинку настрогать, щепок нарезать да мало ли что. У него в хозяйстве только маленький нож был, для хлеба. Он-то в последнее время глазами маялся, да и руки уже плохо слушались. Вот, говорит, Андрюшка, я тебе кусок от горбуши дам, а ты мне нож сделай. Я говорю: чего б не сделать, только у меня ничего нет – ни напильников никаких, ни пилок, а он мне: я тебе дам, а за работу десять копеек еще накину. Сделал я ему нож, старался, а он мне вместо десяти только пять копеек дал. Сказал, мол, в руки бы тебе насрать за такую работу.

Работа и на самом деле грубая. Но мне бы и так не сделать.

– А он что, знаток металла? – поинтересовался я. – Говоришь – напильник у него есть, пилки.

– Так у него когда-то своя мастерская была. Потом не то разорился, не то продал.

– Вспомнил я этого старика, – сказал вдруг Антон Евлампиевич. – Была у него своя мастерская на старой пристани. Он там и замки ремонтировал, и ключи делал. И всякие такие железно-скобяные работы, что на лодках нужны. Я, как в стражу устроился – лет пятнадцать назад это было, – палаш свой уронил, так у меня эфес покорежился. Дрянь, а не металл. Так я к Двойнишникову ходил, он все в лучшем виде сделал.

– Мастерской владел? – призадумался я. Может, это какой-то след? Старые счеты? Неоплаченные долги?

– Так мастерская-то закрылась давным-давно. Раньше на ту пристань лодки причаливали, барки, у Двойнишникова всегда заказчики были. А потом новую пристань сделали, на две версты вдоль берега дальше. Там уже другие слесаря, помоложе.

Ну вот, лопнула ниточка. И гипотеза оборвалась.

Ладно, померяем сам клинок. Ну, спасибо доктору, мой измерительный инструмент с собой, пишем, что длина – пядь. Вру, чуть поменьше. Но до сердца такое достанет, точно. Ширина – вершок, что соответствует ране на теле. Но про соответствие я писать не имею права, потому что это уже выводы. Описываю, что лезвие в бурых пятнах, липкое. Орудие убийства я с места преступления изымаю – это уже вещдок. Заворачивать придется в один из моих же листов бумаги. Нет бы газетку с собой взять!

Бр-р… Теперь еще руки придется мыть.

– Андрей, а на стене не часы ли висели? – спросил я, показывая на выцветшее пятно, выделявшееся на старых обоях канареечного цвета.

– Точно, часы, – хлопнул себя по лбу Селезнев. – Ходики висели, немецкие. Дядька Антип говорил, что он за них когда-то двадцать рублев отдал! Ох…ть! Какой дурак такие деньги за часы плотит?

Глава двенадцатая

Неожиданное предложение

Как хорошо, что я сегодня так плотно позавтракал! Спасибо, дорогая хозяйка, за блины со сметаной. Но все равно, когда наступили сумерки, брюхо уже выдавало такие рулады, что посторонние, верно, заслушались. Но нет, эти самые посторонние сейчас прислушивались к бурчанию в собственных желудках.

Осмотр места происшествия мы провели. Выявили, скажем так, детали быта мещанина Двойнишникова. Жил один, проедая накопления. Соседей он не чурался, но в задушевные разговоры не вступал. Даже чета Селезневых, что вроде бы была ближе всех прочих, только и знала, что старик овдовел много лет назад, а есть ли у него дети, внуки – неизвестно. При них к Антипу никто в гости не заходил, да и сам старик никуда не выезжал.

Еще каких-то сведений об убитом заполучить не удалось. Во-первых, жил старик на окраине города, где в основном живут новоселы – крестьяне, подавшиеся в город за лучшей жизнью. Даже Селезневы, что на общем фоне кажутся старожилами, обитают в Череповце всего десять лет. А во-вторых, сегодня, когда народ пьет, выискивать свидетелей, которые что-то видели или слышали, – бесполезно. И завтра не выйдет, завтра у нас тоже праздник, а послезавтра господин пристав отправит городовых, чтобы те походили и поспрошали, и тех, кто хоть что-то слышал – скрип колес или лай собак, – доставят ко мне.

Но у меня сразу же возникло подозрение, что полицейские никого не отыщут. Убийство произошло либо нынешней ночью, либо утром. Скорее – ночью.

Варвара Селезнева в список пропавших вещей добавила ложки. Не то две, не то три, не помнила. Железные, не серебряные. Еще фарфоровую солонку в виде лебедя с клювом. Соль, как я понимаю, из клюва сыплется? Возможно, пропало еще что-то из мелочи.

Итак, какие появились у меня выводы: убийца – если не близкий человек, то хороший знакомый убитого. Старик с кем попало водку не пил. Правильно делал, кстати, я вот вчера пил водку с кем ни попадя, так и влетел на целое жалованье! Даже Андрей Селезнев обижался – дескать, мог бы хоть раз предложить и ему рюмашку. Сколько раз его детки и баба в лавку бегали? Тут дело-то даже не в водке – Селезнев трудится на лесопилке, получает целых двадцать рублей в месяц, дети одеты-обуты, свой дом, он в казенке и сам может себе и полштофа купить, и целый штоф купить, – а в уважении!

Еще, вероятнее всего, неизвестный принес бутылку с собой, потому что накануне покойный ни Варвару, ни деток в казенку не посылал. И полуштоф бы старик не стал брать.

С водкой-то вообще интересно. Антон Евлампиевич подошел к столу, взял бутылку, понюхал горлышко и авторитетно произнес:

– А водка-то не из казенки!

Я тоже по его примеру понюхал горлышко и, уловив крепкий сивушный запах, аж крякнул, а потом хмыкнул:

– Самогонка.

– Самогонка? – переспросил пристав, удивленно воззрившись на меня.

– Ага, – автоматически кивнул я, а потом врубился, что глава первого полицейского стана не знает этого слова! Как это так? Всю жизнь в России народ самогонку гнал, а слово неизвестно? Или этот термин появился позже? Ну да, я его в литературе встречал лишь применительно к революции и Гражданской войне. Опять придется выкручиваться.

– У нас в университете один профессор, которому надо лягушек препарировать, а потом их в спирте замачивать, водку экономил, – начал импровизировать я. – Университетское начальство на водку денег жалеет. Так он у себя в лаборатории перегонный куб завел, водку гнал и говорил – дескать, сам все гоню! Мы потом его так и прозвали – Самогонович. А его водку – самогонкой.

– Лягушек в водку? – удивленно спросил пристав, а тот гражданин (ну не используют это слово, это я так, чтобы как-то обозвать мужика) от изумления хрюкнул. – Вы простите, господин следователь, но если профессора резаных лягушек в водку засовывают, так зачем им такие деньжищи платят? Я слышал – по сто рублев в месяц.

– Учатся они на лягушках, а потом других учат, – сообщил я, а потом со вздохом сказал: – Еще один профессор есть, так он смотрит, станет ли собака пускать слюну перед едой.

Вот тут уже не выдержал «датенький». Всплеснув руками так, что едва не задел по физиономии Селезнева, завопил:

– Да что же такое-то! Что за профессора-то малахольные? Чтобы собака слюну не пускала, ее кормить надо вовремя. Чего это они над невинными тварями издеваются?

Мне было немного стыдно за профанацию учения академика Павлова, но что поделать – надо же выкручиваться.

– А эта водка, которая в бутылке, ее многие гонят?

– Да как и сказать, – призадумался пристав. – У нас в городе – человек двадцать, а в селах – кто его знает? Отыскиваем, конечно, но что толку?

Ну да, а что я хотел? Отыскать подпольного самогонщика и вычислить, кто у него водку брал? Ага, щаз.

Значит, что мы имеем? Только мое предположение, что убийца и жертва были знакомы. Но кто преступник – неизвестно. Мотивы убийства неизвестны. Я вначале решил, что мотив – корыстный, но в сундуке жертвы под чистым постельным бельем обнаружилась пачечка кредитных билетов.

– Ну ни хрена себе! – присвистнул пристав, понятые только языками поцокали.

Ага, они изумляются, а мне считать и номера купюр в протокол осмотра вписывать!

Сумма-то по нынешним меркам приличная – восемьсот рублей. Мне за такие деньги год с лишним работать, Селезневу – еще дольше.

Исписав кучу листов, записав показания Андрея Селезнева и его жены, прошерстив еще раз избу мертвеца, я наконец-то решил – хватит.

Отпустив мужиков, уже измаявшихся и исстрадавшихся от недопития, и кое-как помыв руки под рукомойником, мы с приставом вышли-таки на улицу.

Посмотрев на пристава, я сказал:

– Антон Евлампиевич, давайте сделаем так. Я начну рассуждать, а вы меня поправляйте и дополняйте. Хорошо?

Ухтомский, слегка приосанившийся от того, что следователь станет советоваться с ним, кивнул, и я начал размышлять вслух:

– Преступник и жертва были знакомы. Преступник – назовем его Х – пришел в гости к жертве с бутылкой водки. Водку он покупал не в казенке, а либо в селе, либо еще у кого-то. Они вместе выпивали, потом между ними произошла ссора, в результате которой Х убил жертву. Потом он зачем-то засунул труп в колодец, хотя рисковал, что его заметят. Взял более-менее ценные вещи, попавшиеся ему на глаза. Значит, ограбление старика не являлось его целью. Он был один, без телеги, взял с собой только то, что сумел унести в мешке.

– Верно, – поддакнул полицейский. – Тут у покойного инструмент остался, а он дорогой. На телеге он бы еще и белье, и одежду забрал. Или просто сундуки погрузил и увез.

– Преступником мог быть черепанин, а мог быть и крестьянин, так?

– Так точно, – кивнул пристав. – Отсюда дорога идет на Богородское, до него две версты, поворот еще на село Рожество – это тоже две.

– Угу, – кивнул я, про себя подумав, что это дело – полная задница. Не стану при приставе произносить слово «глухарь». Думаю, что этого термина тоже еще нет.

– Иван Александрович, а к вам сегодня господин Карандышев приходил, – сообщила хозяйка, когда я явился домой.

А я усталый, голодный и мечтающий как следует умыться, чтобы смыть грязь. Времени-то уже шесть часов вечера, скоро ужинать пора, а я даже и не обедал.

– А кто такой Карандышев? – вяло спросил я, стаскивая сапоги и вешая на крючок шинель. Фуражку пристроил рядом. Наверное, все это у меня тоже в крови? Надо будет хотя бы влажной щеткой пройтись или хозяйку попросить.

Откуда мне знать – кто такой Карандышев? У меня эта фамилия ассоциировалась лишь с фильмом «Жестокий романс», в котором Карандышева играл актер… Ну этот, который в «Иронии судьбы» снимался и в «Служебном романе». Мягков, кажется.

– Карандышев – уездный землемер, – пояснила хозяйка.

– А что ему надо?

– Не говорил, – пожала плечами Наталья Никифоровна.

Ну, если не говорил, так и черт с ним.

– Мне бы что-нибудь съесть, еще хорошо бы в бане помыться, – вздохнул я. – В бане воды горячей нет? Может, соседи мылись, осталось что-нибудь?

– Я сегодня баньку как раз топила, – заулыбалась хозяйка. – Как чувствовала, что вам помыться захочется. Но думала, что вы пораньше управитесь, тогда бы на первый пар попали. Так что не обессудьте – на первый пар я сама сходила. Может, вы что-нибудь съедите сначала? Негоже париться на голодный желудок. Вон хотя бы яичко вареное с хлебом? А как напаритесь, я вас уже как следует накормлю.

Я прикинул. Есть хочется, но руки, хоть я их и мыл, все равно кажутся липкими от крови. Такими руками брать еду?

– Ох, нет, – твердо сказал я. – Париться сегодня не стану – не сердитесь, устал, помоюсь как следует, потом и поужинаю.

– Ну воля ваша, – не стала спорить хозяйка. – И свечку взять не забудьте, а то вы каждый раз возвращаетесь.

Конечно, возвращаюсь. Но не каждый раз, всего-то пару раз и было. Шаришь, как дурак, выключатель ищешь… Тоже рефлекс, словно у собачек Павлова.

Быстро ухватив чистое белье, полотенце и кусок мыла, помчался в баню. Еще бы побриться, пока кожа распарена, но не рискну. Там полутьма, а мне своя физиономия пока дорога.

После помывки настроение улучшилось, аппетит увеличился. Поэтому слопал аж две миски наваристого перлового супа с мясом, тарелку лапши и заел все это куском пирога с капустой. Когда настало время пить чай, предложил:

– Наталья Никифоровна, составите мне компанию?

Хозяйка, поставив на стол стакан в подстаканнике и выставив вазочку с брусничным вареньем, сказала:

– Простите, Иван Александрович, не составлю. Вот если только рядышком посидеть – так посижу.

– А что такого? – удивился я. – Вы не моя прислуга, чтобы церемонии разводить. В том, что хозяйка выпьет чайку со своим постояльцем, не вижу ничего страшного. Тем более, вы коллежская асессорша. Супруг ваш потомственным дворянином был или личное выслужил?

– Супруг мой из мещан был, личное дворянство выслужил, сама из потомственных, – сказала хозяйка, присаживаясь на стул. – Я за Василия Кондратьевича замуж вышла, когда мне семнадцать лет было, ему двадцать девять. Он тогда в Устюжне служил, только-только коллежского секретаря получил. Вот, влюбилась. Родители мои были против, но пришлось им смириться. Я четвертая дочь в семье, приданого почти никакого. Ну куда девку-бесприданницу девать? А тут хоть и небогатый, но солидный, с положением. Понадеялись, что супруг чин выслужит, дворянство получит. Они даже похлопотали, чтобы супруга моего в Череповец перевели, на должность повыше. Но не успел Василий Кондратьевич потомственное дворянство получить. Так что я, хоть и асессорша, но не дворянка.

– Так, может, похлопотать как-нибудь? – предложил я, прикидывая, смогу ли я использовать свои родственные связи.

Хозяйка, словно подслушав мои мысли, усмехнулась:

– Только не вздумайте своего папеньку о том просить. По мне – пустое все – дворянство там, недворянство. Игрушки. Вам, мужчинам, еще куда ни шло – чин получить, орден там. А нам? Если бы у меня дети были, тогда бы я сама пошла хлопотать. Все-таки Подшиваловы – мои родственники, не последние люди в Устюжне. Живу я себе, пенсию получаю за покойного мужа, и ладно.

– А можно нескромный вопрос – сколько у вас пенсия?

– Отчего же нескромный? Сто восемьдесят рублей в год.

– Пятнадцать в месяц? Почему так мало? – удивился я. Напрягая свои знания, я прикинул оклад коллежского асессора и сказал: – Я думал, у вас рублей тридцать в месяц выходит, если не больше.

– Если б тридцать, разве я стала бы сдавать жилье? Жила бы себе припеваючи, да еще б и служанку наняла. На кой мне пятеро мальчишек, которые днем и ночью орут, да еще и есть постоянно хотят? Уж какой они беспорядок оставляют! Уж вы простите, но даже в уборной все время грязь, – хмыкнула Наталья Никифоровна. Помолчав, сказала: – У моего супруга чуть-чуть до двадцати пяти лет выслуги не вышло. Он в последний год очень сильно болел, в отставку вышел по болезни, ему половинную пенсию назначили. Уж с нее и мне половину дали.

Я слушал и жалел, что не могу рассказать обо всех этих тонкостях и нюансах своим современникам. Но додумать не успел, потому что раздался стук в дверь.

– Мне открыть? – привстал я со своего места.

– Да ну, сидите, – махнула рукой Наталья Никифоровна. – Вам не положено. Дверь должна открывать хозяйка.

И кого это принесло на ночь глядя? Уже девятый час, скоро спать укладываться нужно.

– Иван Александрович, к вам господин Карандышев Роман Викторович, о котором я говорила, – доложила Наталья Никифоровна тоном хорошо вышколенной секретарши. – Вы его тут примете или в кабинет проведете?

Еще не хватало, чтобы непонятные люди ко мне в кабинет заходили. Тем более, что у меня там еще и спальня. Спальня – место личное.

– Давайте здесь, – махнул я рукой. Да мне после такого ужина и вставать-то лень.

В мою «приемную» вошел незнакомый человек. И не в мундире, а в простом пальто и фуражке без опознавательных знаков. Ага, день-то неприсутственный, значит, можно и в партикулярном платье. Но со стула вставать все-таки пришлось. Неудобно сидеть, если вошел гость, пусть и незваный.

Роман Викторович был не похож на того Карандышева из фильма. Крепко сбитый мужчина лет тридцати, со здоровым румянцем на щеках. Пожав мне руку (рука у человека довольно крепкая!), уселся и начал разговор.

– Иван Александрович, мне хотелось бы пригласить вас в гости, – сказал он, а когда я удивленно вскинул брови, непринужденно сказал: – Завтра вы не идете на службу, и я тоже. Да, забыл сказать, что я служу в уездной чертежной конторе заведующим. Так что день у нас выдается свободным, и я желаю вас видеть к четырнадцати часам. Договорились?

– Роман Викторович, с чего вдруг – незнакомого человека, да сразу в гости?

– Так у нас провинция, Иван Александрович. У нас все попросту и без затей. Были мы незнакомыми – вот теперь и познакомились. И жена моя – она, кстати, красавица, двадцати четырех лет от роду – очень меня просила, дескать, любопытно познакомиться с молодым человеком. Ему, наверное, скучно целыми днями дома сидеть.

Может, и на самом деле стоит завтра сходить в гости? Авось, уж сильно-то дров не наломаю? Надеюсь, по-французски со мной не попытаются заговорить? Вон в Новгороде Ольга Николаевна, которая моя маменька, как-то выдала мне какую-то фразу, едва отбрехался, мол, рассеянным стал.

Сходить? А если городовые что-нибудь накопают? Пообещаю человеку и не смогу? Если вдруг они к обеду готовиться станут, то я им свинью подложу. Нет, не стоит давать согласие раньше времени.

– Не знаю, смогу ли я завтра вырваться, – покачал я головой. – Может быть, вы слышали – произошло убийство, а мне по должности положено его раскрывать.

– Иван Александрович, ну какая служба в неприсутственный день? – заулыбался гость. – Я говорю – жена просила, она у меня красавица. Заметьте, выглядит не на свой возраст, гораздо моложе.

Ну и на хрена мне во второй раз слышать, если я с первого раза понял – жена красавица, двадцати четырех лет. Ну и фиг-то с ней. Смотреть на красавиц, да еще чужих, на кой оно мне?

– Увы, наверное, все-таки не смогу, – опять отказался я. – Боюсь, обнадежу, а если не приду, то выйдет неудобно.

– Ну не смешите меня. Что значит, не смогу? – усмехнулся Карандышев. – Я, хоть и чертежник и всего-то титулярный советник, но даже я знаю, что судебные следователи сами себе хозяева. Как вы скажете – так оно и будет. Я вас на обед приглашаю, опять-таки жена очень просит.

Нет, что-то тут не так. Отчего он опять говорит о жене?

– Роман Викторович, давайте-ка вы не станете ходить вокруг да около. Говорите прямо – с чего вам вдруг понадобилось приглашать меня в гости? Ну не поверю, что вам вдруг прямо-таки (чуть не сказал – идея в башку стукнула) такая мысль пришла?

Чертежник из уездной конторы перестал улыбаться. Посмотрев мне в глаза, сказал:

– Хорошо, скажу прямо сейчас. – Немного помешкал, почесал затылок. – Так вот, Иван Александрович. Как я уже сказал, я – титулярный советник. Мне бы уже пора сдавать экзамен на коллежского асессора, но должность не позволяет. Да и мелковато здесь, в уезде. Вот в Новгороде, в отделе губернского чертежника, открыта вакансия помощника начальника, в перспективе можно получить надворного советника. И моя фамилия – черт бы ее подрал! Почему было для пьесы не взять другую? Пока я лишь титулярный – это вечные шуточки! Но с коллежским асессором или надворным советником такие шутки уже не пройдут!

– И я здесь при чем? – хмыкнул я, хотя и догадывался, при чем здесь я могу быть.

– При том, что эта должность находится в ведении вице-губернатора…

– И я должен попросить своего папеньку, чтобы он назначил на нее именно вас? Вас я совершенно не знаю, обед – это еще не повод просить отца составить вам протекцию.

– Ну какой же вы непонятливый, господин Чернавский, – покачал головой Карандышев. – Я знаю, что за все в этой жизни надо платить. Предлагать деньги сыну вице-губернатора глупо, да и нет у меня таких денег. Я говорю – у меня молодая и красивая жена. После обеда я просто выйду, оставлю вас наедине. Думаю, что двух часов вам хватит. Или три?

Я встал со своего места и с интересом посмотрел на чертежника.

– А что скажет ваша супруга?

– А что супруга? – пожал Карандышев плечами и тоже встал с места. – От супруги не убудет. Или, как говорят мужики, – не мыло, не измылится.

Глава тринадцатая

Неприсутственный день – 2

Бах!

Тренер постоянно нам говорил – не дай вам бог, парни, бить неподготовленного человека. Это и неприлично, да и судья вам накинет годика два за ваше умение. Если будет возможность, уклоняйтесь. Убегать стыдно, зато останетесь на свободе. В полную силу бейте только тогда, когда понимаете, что терять уже нечего. И что тюрьма гораздо лучше могилы.

Сейчас был явно не тот случай. Если бы мой тренер узнал о моем поступке – я бы вылетел из секции с треском.

Так что Карандышеву повезло, что я давно не был на ринге. Еще повезло, что за эти два месяца я сумел приспособиться к своему новому телу. Все-таки удар – есть удар, навыки остаются в голове, а мой вес теперь больше, нежели был раньше. Если бы я вложил в удар всю свою силу – кранты чиновнику. Или, в лучшем случае, перелом челюсти, сотрясение мозга.

Оклемается и даже своими ногами уйдет. Если мозги сотрясутся – то им же хуже. Такие мозги и сотрясти не грех.

На шум упавшего тела прибежала моя хозяйка. Она даже успела взять с собой какую-то пахучую дрянь – не то нюхательную соль, не то нашатырь. Но от запаха Карандышев громко чихнул, потом застонал.

Я присел и, насколько позволял свет керосиновой лампы, оценил зрачки. Кажется, не расширены.

– Вас не тошнит? Голова не кружится? – заботливо поинтересовался я.

– Н-нет, ничего, – пробормотал титулярный советник, поднимаясь с пола. С ужасом посмотрел на меня: – Я, наверное, лучше пойду.

Возражать я не стал.

– Разумеется, Роман Викторович, – слегка поклонился я Карандышеву. – Как придете домой – сразу ложитесь. И завтра вам лучше весь день полежать.

Наталья Никифоровна помогла бедолаге вдеть руки в рукава, подала фуражку и проводила из дома. Вернувшись, посмотрела на меня.

– Иван Александрович, если вы в следующий раз станете говорить о каких-то подобных вещах – лучше идите в кабинет. В этой комнате тонкая перегородка и я все слышала. Простите, я не хотела. – Помешкав немного, хозяйка вдруг улыбнулась. – Хорошо, признаюсь… Услыхала несколько фраз, хотела уйти, а потом мне стало интересно и я специально стала подслушивать.

– И что?

Неожиданно Наталья Никифоровна подошла ко мне и чмокнула в щечку. Видимо, смутившись своего порыва, закусила губу. Но потом все-таки сказала:

– Очень боялась, что согласитесь.

Хозяйка резко развернулась и ушла. А я, постояв пару секунд в недоумении, пошел спать. Ну не следом же мне бежать?

Думал, как только уткнусь в подушку, так сразу и засну. Как же! Полночи ворочался, не спал. Накручивал себя на предмет дальнейшего развития событий: явится титулярный советник Карандышев домой, а утром потащит жалобу в полицию. Дескать – зашел в гости к молодому чиновнику, а тот полез драться. И придется мне давать объяснения не приставу даже, а исправнику. Обдумывал вариант и того хуже: пришел Роман Викторович домой, лег спать, а ночью взял да и помер. Полиция узнает от жены, что тот навещал меня. А дальше меня задерживают и сажают в окружную тюрьму. Много чего передумал. Водится за мной такая привычка – делать из мухи слона.

Еще не спал, оттого что обдумывал поцелуй со стороны Натальи Никифоровны. Если моя квартирная хозяйка прониклась моим благородным поведением и… Ну возьмет и придет ко мне нынешней ночью. Явится в одной лишь сорочке, скользнет под мое одеяло. И что, не отказываться же? Женщина она красивая и даже не старая, да и я сам вполне себе ничего.

В той жизни, до тех пор, пока я не встретил Ленку, женщины у меня были. Не так и много – как носовые платки я их не менял. Но как только встретил свою жену, будущую ли, настоящую ли, – как отрезало. Был у меня свой пунктик. Всегда считал, что измена – дело взаимное. И если я изменяю своей любимой, то и она сразу же начнет изменять и будет абсолютно права.

В первые месяцы своего пребывания здесь я и не думал о позывах своего тела. А тут бац – и вспомнил.

Прислушивался к скрипу половиц – не идет ли хозяйка, потом посмотрел на все это с другой стороны. Ну да, парень-то я неплохой (скромно о себе так), но разница в возрасте у нас ощутимая. Это у меня в мозгах сидит человек двадцати девяти лет от роду (или мне в собственном мире тридцатник стукнул?), а ей всего тридцать семь. Но здесь-то мерки другие. И она, зрелая и умудренная опытом женщина смотрит на меня, как на двадцатилетнего парня. Так по нынешним временам она бы могла быть моей матерью! Да и не по нынешним, по моим тоже могла, если бы родила лет в семнадцать.

Наконец-таки заснул. И снилась мне какая-то хрень. Будто сижу в суде, в стеклянной клетке, судья заслушивает Оксану Борисовну, мою тещу, уверявшую, что на встречную полосу выскочил не титулярный советник Карандышев, а я.

Проснулся, первым делом порадовался, что это всего лишь сон. Прислушался – спит или нет Ленка? Потом вспомнил, что жены рядом нет и я лежу не на нашей широкой тахте, а на узенькой «сиротской» кровати. К слову – здешние кровати меня постоянно удивляют. Как на них муж с женой умещаются? Места ж мало.

Смешно, но я порадовался, что, несмотря на все неприятности, связанные с «попаданчеством», один несомненный плюс в нем есть. Здесь нет моей тёщи!

Спросонок не сразу осознал, что я вчера забыл завести будильник на своих часах и сегодня безнадежно проспал. И времени не шесть часов, а уже восемь!

Ну вот, на утреннюю, да еще и праздничную службу не попал. Не скажу, что сильно переживал об этом. Это поначалу считал, что для чиновника обязательно являться на все праздничные и воскресные службы. Первое время так и делал. Все-таки нужно вживаться в образ. Но скоро понял, что мои представления, возникшие после чтения книг, не совпадают с реальностью. Не ходят чиновники на заутреню каждое воскресенье, не говоря уже о будничных днях. Никто из батюшек не ведет наблюдений, не вписывает фамилии штрафников в специальный журнал. Потом на исповеди все сам откроешь, выслушаешь наставления священника, епитимью какую наложит.

И провинциальное общество не вставляет в разговорную речь французские фразы. Ну а мы-то с вами, изучавшие в школе английский с немецким, часто ли разговариваем на этих языках?

То же самое с посещением церкви. Возможно, кто-то из горожан и ходит на службу утром и вечером, но сомневаюсь, что их много. И дела есть домашние, и работа. Вон та же моя хозяйка, которой, как вдове, положено в храмах почаще бывать, говорит, что на заутрене она редко бывает. А как ходить-то? Уйдешь, а тут квартиранты начнут просыпаться. Их завтраком нужно кормить, в училище отправлять. Потом порядок в комнатах наводить. Ладно, что они обедали сами – либо в столовой при училище, либо еще где. А кто-то вообще сидел голодным до ужина.

На вечерню идти, тут опять-таки мальчишек кормить. Оставить ужин? Опрокинут горшок с кашей, а не то, не дай бог, нашкодят или дом подожгут. Кое-кто уже курить начал, в сенях постоянно окурки находила. Покурят, да еще и потушить забудут. С пятью мальчишками глаз да глаз. Вон отлучилась как-то по делам, так эти паразиты поймали соседскую кошку и пытались сунуть ее в печную трубу. Дескать – труба вроде стала дымить, надо почистить. Кирпичи наверху своротили! Ладно, что кошка вырвалась. Сорванцов пришлось целый вечер от сажи отмывать, печника звать, чтобы трубу чинить. Ремня бы им хорошего по заднице.

Про ремень полностью согласен. За кошку я бы сам всех поубивал.

Хозяйка еще не вернулась, я умылся, почистил зубы – щетка деревянная, мел, именуемый «зубным порошком». Вчера не побрился, сегодня щетина отросла. Нужно бы воды согреть, но без хозяйки мне с этим не справиться. Нет, самовар я сумею поставить – не велика наука, а потом он остынет, опять греть.

Тяжело небритому парню без цивилизации. И воды не согреть. Вздохнул, решил побриться холодной. Мыльная пена не хотела сбиваться, но я заставил. Кое-как побрился – даже и не порезался ни разу.

Русская печка уже протоплена, из нее чем-то вкусно пахнет. Видимо, сегодня Наталья Никифоровна не станет спрашивать, что я хочу на завтрак.

Лоханка под рукомойником почти заполнилась. Пожалуй, нужно на помойку вынести и вылить. Иначе-то совсем свинство.

Кто помойного ведра

В срок свой не выносит,

У того в башке мура,

Морда палки просит[9]!

Я ухватил посудину за деревянные ушки. Кажется, силы во мне достаточно, но опасался – не упасть бы, не выронить лоханку. И как это Наталья Никифоровна ее таскает, да еще и не один раз в день? И на вытянутых-то руках.

Вышел в сени, открыл дверь на улицу и столкнулся с хозяйкой.

Наталья Никифоровна – вся просветленная после храма, вытаращилась на меня.

– Да что вы такое творите-то, Иван Александрович! – возмущенно воскликнула женщина, пытаясь одновременно удержать в руке узелочек с какими-то покупками и отобрать у меня помойную лохань.

– Осторожно! – завопил я в ответ. – Сейчас все разольете к чертям свинячим.

– Да вы еще и чертыхаетесь?! – обалдела хозяйка, выпуская из рук деревянный край.

А я, что-то пробормотав в ответ, пошел выливать помои.

Когда я вернулся и аккуратно поставил пустую посудину на табурет под рукомойником, хозяйка свирепо уставилась на меня.

– Иван Александрович, чтобы больше такого не было!

– Чего такового-то? – не сразу осознал я, что же такое натворил. – Если за чертыхание, то приношу свои извинения. Чертей и на самом деле не стоит поминать, даже если они свинячьи.

Ждал, что хозяйка сейчас начнет говорить, мол, православный человек не должен поминать всуе нечистую силу, чтобы не привлекать к себе ее внимание. Но нет.

– Да и пес с ними, с чертями-то, – махнула рукой хозяйка. – Я про лоханку вам говорю – не смейте ее больше трогать!

Я оторопело посмотрел на хозяйку, потом перевел взгляд на лохань.

– А что с ней случилось? Все в целости и сохранности. Чего вы войну-то из-за помойного ведра разводите?

– Иван Александрович, как вы не понимаете-то? Я хозяйка, которая квартиру сдает, а вы квартирант.

– И что такого? – продолжал я недоумевать. – Вынес, не переломился.

– Нет, ну как вы не понимаете… – вздохнула Наталья Никифоровна. – Ладно, у меня тут забор высокий, а коли соседи увидят, что потом скажут? Дескать – постояльцев своих заставляю помойные ведра выносить? Ладно, если бы вы мальчишка были, который в Александровском училище учится, но вы же государственный чиновник.

В общем это опять из какой-то непонятной для меня категории, в которой прописаны социальные статусы и роли. С другой стороны, не шибко я рвусь выносить помойные ведра, поэтому ответил так:

– Виноват. Исправлюсь. Больше такого не повторится.

Мир, кажется, был восстановлен, и хозяйка принялась кормить меня завтраком. Боже ты мой, никогда не думал, что перловая каша может быть вкусной! Мне довелось есть перловку в армии, думал – возненавижу. Ан нет. Если перловая крупа потомилась в русской печке, сдобрена сливочным маслом (тут отчего-то говорят – коровье масло), так за уши от тарелки не оттащить.

Выпив ароматного чаю, на сей раз безо всяких добавок, подумал: может, ну нафиг и карьеру, и социальные роли? Жениться мне на моей хозяйке, что ли? Коли доведется жениться, то с этой квартиры придется съехать. А где я такую повариху найду? Разница в возрасте – ну всякое бывает.

Но все-таки прямо сейчас делать предложение я не стал. Поблагодарив Наталью Никифоровну – она до сих пор не может привыкнуть к моим благодарностям, – пошел в кабинет трудиться. Просмотрю свои акты, протоколы допросов. И есть еще самое трудное дело – напишу письмо матушке.

Когда уходил, Наталья Никифоровна сказала вслед:

– Сегодня на службе жену Карандышева встретила. Мы с ней здоровались раньше. Я подошла, спросить хотела – как там супруг, а она морду в сторону отворотила, словно и не знакомы.

– А вы сильно расстроились? – усмехнулся я.

– Сильно, не сильно, но все равно, неприятно, – поморщилась хозяйка. – Я-то ее раньше за приличную женщину считала, а она вон как. Так ну ее, как вы сказали, – к чертям свинячим. Ох, прости господи.

Ну вот, научил свою хозяйку плохому.

Письма – это вообще нечто. Написал я письмо матушке в таком духе: «У меня все хорошо, служба идет нормально, я здоров – чего и вам желаю, – погода стоит дождливая, привет батюшке», и сразу же получил длинную отповедь аж на две страницы. Мою любезную матушку интересовало все. Как меня кормят? Не забываю ли я молиться по утрам и ходить в церковь? Что я читаю? Появились ли у меня друзья в городе? Если появились, то кто такие, чем занимаются? Ношу ли я теплые кальсоны и не забываю ли надевать галоши (да, именно так), не калоши.

Не нужно ли мне что-нибудь прислать? Если со здоровьем какие проблемы, а в череповецких аптеках искомого лекарства нет, чтобы написал, она все отыщет.

И даже – не завел ли я себе какую-нибудь девушку? Но чтобы имел в виду: если у меня серьезные намерения, вначале посоветовался с родителями. И если девушка появится, то необязательно, чтобы она была богатая и родовитая. Богатства и знатности у меня на двоих хватит. Но чтобы родители девушки были солидными, пусть и без большого дохода.

Как великие и выдающиеся люди умудрялись писать по несколько писем в день, да еще несколько страниц? Кое-кто даже черновики составлял. Видимо, для того, чтобы исследователи их биографий могли вставлять письма в полные собрания сочинений.

Письма чиновника из уездного города Ч. собственной матушке в губернский город Н. вряд ли заинтересуют историков и исследователей, но я терпеливо писал, дескать, галоши ношу, теплое белье по причине хорошей погоды не надеваю. Дождь у нас шел третьего дня, нынче все распогодилось. Друзей пока у меня не появилось, времени от приезда прошло мало, кое с кем поддерживаю приятельские отношения. Можно сказать, что я приятельствую с приставом? С натяжкой. Напишу, чтобы не огорчать матушку.

Квартирная хозяйка меня кормит очень хорошо, все вкусно, опасаюсь, что растолстею и не стану влезать в мундир. Молиться не забываю, в церковь хожу так часто, как позволяет мне служба.

А что про чтение книг? Кого хоть нынче читают-то? Писать про Пушкина и Лермонтова – банально, писателей, что нынче популярны или модны, я просто не знаю. Надо будет в библиотеку сходить.

Напишу так: читаю много, но не художественную литературу. То есть – не беллетристику. Из-за службы приходится уделять время законодательным актам да всяким инструкциям. Как только освоюсь, появится время на новые книги, а пока читаю в московских газетах юмористические рассказы Чехова.

Присылать мне из Новгорода ничего не нужно. Все у меня есть. Вот разве что кофе здесь трудно купить, так у меня все равно нет ни кофемолки, ни кофеварки. Да и варить мне кофе не на чем. Спиртовку бы какую сообразить, только в здешних лавках таких не видел.

Написал и испугался. Матушка решит, что я прошу кофе, и пришлет с какой-нибудь оказией или по почте все то, что я упомянул. Зачеркнуть аккуратно или лучше переписать набело?

И что-то еще меня смутило в моем письме. Что именно? Ах, да – Чехов. Не уверен, что Антон Павлович уже приступил к творческому труду. Если и да, то он еще не настолько известен широкой публике. И про то, что пока не обзавелся девушкой, тоже не написал. И про здоровье не забыл.

С тоской посмотрел на три страницы своего текста, начал вносить правку. Потом вздохнул, взял чистый лист бумаги. Нет, лучше переписать. Слишком много правок – неуважение к матери.

Глава четырнадцатая

Посылка от батюшки

Явившись на службу, хотел отправиться к председателю суда, поинтересоваться – не положен ли мне отгул. Худо-бедно, один из своих законных выходных потратил на служебные обязанности. А если по интенсивности, то мог бы рассчитывать и на два. Но к чему мне отгулы? Уверен, что и слова-то такого нет. Чем я стану заниматься, сидючи дома? Пытаться читать книжки, лежавшие на книжной полке покойного коллежского асессора? Так там ничего интересного. Учебники – покойный служил по ведомству министерства образования – да русская классика первой половины девятнадцатого века. Но Пушкина, Лермонтова с Гоголем, я читал еще будучи школьником и перечитывать не было никакого желания. Так что – лучше на службу и заниматься чем-нибудь соответствующим должности. Например – искать убийцу старика. Правда, не знаю, за что хвататься.

Внизу, в вестибюле, рядом со служителем, которого я принимал за швейцара, сидел на табурете мужчина в форме чиновника почтового ведомства, в запыленной шинели, выглядевший усталым, с каким-то небольшим пакетом на коленях.

– Вот, господин курьер, его благородие Чернавский явился, – сообщил служитель.

– Господин Чернавский? – уточнил курьер, вставая со своего места.

– Именно так, – кивнул я, слегка удивившись, что за курьер такой.

– Коллежский регистратор Милашкин, – представился чиновник. – Чиновник для особых поручений канцелярии его высокопревосходительства Новгородского губернатора. Я уполномочен передать вам послание из канцелярии и небольшую посылку. Будьте добры – распишитесь в квитанции.

Продолжая удивляться, я оставил автограф в отпечатанном типографским способом листочке, куда были внесены мои имя, фамилия и должность, забрал пакет с сургучной печатью и посылку – тоже с печатью.

Курьер вскинул руку к фуражке и вышел, а я принялся рассматривать пакет. Действительно, указано, что получатель – коллежский секретарь г-н Чернавский Иван Александрович, а отправитель – канцелярия его высокопревосходительства губернатора. Странно. Не помню, чтобы корреспонденцию доставляли со специальным курьером. Не по чину мне такие письма получать. И не помню, чтобы в окружной суд что-то доставлялось курьерами. Имеется государственная почтовая служба, вся корреспонденция поступает в Череповецкую почтовую контору, а уже потом почтальон приносит в канцелярию. У нас-то вообще интересно. Официальные бумаги, что идут к нам из Санкт-Петербурга, из судебной палаты, делают изрядный крюк – сначала отправляются в Новгород, а уже оттуда приходят к нам.

А частные письма – и отца, и матери – приходят по моему домашнему адресу: г-ну Чернавскому, город Череповец, улица Благовещенская, дом вдовы коллежской асессорши Селивановой.

Спросить, что ли, швейцара… то есть служителя? Он-то здесь все про все знает. Но отчего-то постеснялся задавать вопросы э-э обслуживающему персоналу.

Поэтому просто прошел в свой кабинет и вскрыл казенный конверт. А в нем оказалось письмо отца.

«Мой дорогой сын Иван. В связи с отсутствием непосредственного начальника губернии, я уже месяц исполняю обязанности губернатора. Две недели назад на мой стол легло прошение череповецкого исправника, в котором он испрашивает награду для судебного следователя Череповецкого окружного суда, коллежского советника Чернавского Ивана Александровича. Позволю себе процитировать: "Повинуясь внутреннему чувству долга и уважения к законодательству Российской империи, судебный следователь проявил истинную храбрость и отвагу при задержании опасного преступника, признанного в ходе расследования убийцей – Шадрунова Николая, крестьянского сословия, убившего из ревностных побуждений своего соперника.

При этом господин Чернавский спас жизнь городового Фрола Егорушкина, голова которого вошла в опасную близость с поленом, коим был вооружен вышеозначенный преступник.

Покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство возбудить ходатайство перед Министерством юстиции, в ведении которого состоит Череповецкий суд, о награждении судебного следователя И. А. Чернавского соответствующей наградой".

Отвечу сразу – я мог бы своей властью отправить ходатайство в Министерство юстиции, минуя товарища министра внутренних дел, в чьих полномочиях является передача документов из нашего ведомства в иные, но я не хочу сам принимать такое решение, чтобы у окружающих не сложилось впечатление, что я каким-то образом влияю на карьеру своего сына. Поэтому сообщаю, что ходатайство череповецкого исправника будет лежать и дожидаться возвращения его высокопревосходительства г-на Мосолова. Решение должен принять Александр Николаевич.

Надеюсь, ты все правильно поймешь и не обидишься на меня.

Не скрою, когда я читал ходатайство, меня охватила гордость за своего сына. Но, разумеется, как отец, я очень переживаю за тебя. Прошу прощения, но я, по своим каналам, навел дополнительные справки по делу о задержании Шадрунова.

Очень тебя прошу, дорогой мой сын:

Во-первых, не соваться туда, где должны обойтись иными силами. Задержание уголовных преступников должно осуществляться полицейскими, в крайнем случае – жандармами или солдатами. Каждый должен выполнять то дело, к которому он приставлен.

Во-вторых, если уж ты бросаешься на вооруженного преступника, не хватай полено, даже если оружием самого преступника является точно такой же предмет, а используй оружие, сообразно своему положению. В той посылочке, что прилагается к письму, ты найдешь именно то, что тебе нужно. Но лучше, если бы эта вещь тебе никогда не понадобилась.

В-третьих, я очень тебя прошу не сообщать Ольге Николаевне о том инциденте с поленом и задержанием преступника. Надеюсь, что никто из наших череповецких знакомых не поставит твою матушку в известность.

Засим прощаюсь. Твой любящий отец.

P. S.

Ты уже стал взрослым, к тому же – ты нынче чиновник, и я не могу попросту снять с тебя штаны и как следует выпороть. А жаль.

Еще раз – я тебя очень люблю.

Отец.

P. P. S.

Прежде чем пользоваться моим подарком, настоятельно рекомендую вначале посоветоваться со знающим человеком».

Распаковав сверток, я обнаружил в нем бумажную коробку, а в ней – деревянную шкатулку, запертую на замочек. И ключик рядышком. Повернув ключик, поднял крышку.

Красота! В специальном отделении небольшой револьвер, восемь толстеньких патронов, шомпол. Вот так вот – отец, высокопоставленный чиновник Российской империи запросто посылает с курьером револьвер своему сыну. Читал, конечно, что до революции оружие можно было покупать в магазине без регистрации, но относился к этому с сомнением. Оказывается – правда.

Револьвер удобно лег в мою руку. Это у нас что за модель? Какой-нибудь «браунинг» или «наган»? Не знаток я оружия. Разберусь, конечно, машинка несложная, но пусть толковый человек все разъяснит. Вот пойду нынче к Ухтомскому, чтобы узнать, не выяснили ли чего городовые, его и расспрошу. Должен Антон Евлампиевич в оружии разбираться.

Я засунул револьвер в карман форменного сюртука. Оттопыривается. Не поленился, подошел к стене и примерил оружие к карману шинели. Уже лучше.

Раздался стук в дверь.

– Да-да, войдите, – разрешил я, торопливо отступая к столу и убирая револьвер в ящик.

В кабинет вошел доктор. Я в прошлый раз только отметил, что эскулап мужчина достаточно полный. Но статский советник Федышинский был таков, что, когда он прошел внутрь, в кабинете сразу же стало меньше места.

– Доброе утречко, господин следователь, – поздоровался доктор, усаживаясь на стул для посетителей. Стул жалобно заскрипел, а доктор, не обращая внимания на стон мебели, сообщил: – Я тут неподалеку по делам был, решил, что сам к вам зайду, занесу акт осмотра. Чего вам курьеров слать или самому ноги топтать?

Наш нештатный судмедэксперт протянул мне листочек. Бегло почитал. Ну да, все именно так, как мне и представлялось. Удар нанесен точно в сердце, лезвие его не просто пробило, а вышло насквозь с другой стороны тела. Спину-то я не видел, но доктор все осмотрел. Ширина и глубина раневого канала совпадают с параметрами орудия преступления, которое я нашел в избе старика. Угол – около пятнадцати градусов. То есть – удар нанесен сверху вниз. Значит, покойный Двойнишников в этот момент сидел.

Еще бы к этим данным да подозреваемого. Может, эскулап что-то подскажет?

– Михаил Терентьевич, – обратился я к доктору, вспомнив его имя и отчество. – Ежели удар точно в сердце, убийцей может быть профессионал? Мясник, там, или какой отставной военный?

– Вы еще скажите – хирург, – фыркнул доктор. – Хирургу таких ударов наносить нет надобности. И мясник, сударь вы мой, по-другому скотину колет. Либо по башке обухом бьет, а потом горло режет, либо по сердцу тычет. Но у человека и у скотины строение разное. Мы-то, как известно, прямоходящие, а животина – она в горизонтальном положении ходит. А военные… Я, перед тем как на статскую службу податься, военным врачом двадцать лет отслужил, до главного врача дивизии дослужился. Так вот: так точно никто ударить не может. Вот если на тренировке по штыковому бою, случайно – это возможно.

– Значит – случайность? – решил уточнить я.

– Наверняка, – авторитетно подтвердил доктор. – Случайность, сударь вы мой, она завсегда таится – везде и всюду. Вон как сейчас помню, два года назад мальчишки-реалисты решили ворон погонять – много их у училища развелось. Сделали лук, наподобие индейского, а один другому стрелой в глаз и попал. И что? Глаз-то вытек, и окривел паренек на один глаз. А обидчик ревет – мол, не хотел я в него стрелять, выше головы метил.

– Так то – мальчишки, – неуверенно сказал я.

– А что, у взрослых так не бывает? – хохотнул доктор. – Вон в шестьдесят четвертом году, я тогда полковым врачом служил, стояли мы на Валдае. Тамошний почтмейстер – смазливый, надо сказать, стервец, жену полкового командира осчастливил. Не знаю, на что и позарился-то. В возрасте уже, ни кожи ни рожи, да и раньше кто только ее не осчастливливал. Правда, там, в основном, молодые офицерики были, до баб жадные. А тут полковник свою супругу прямо с почтмейстером застал. Тумаков наглецу навешал, да из окна выкинул. Тому бы утереться да помалкивать. Так нет, он скандал потом закатил в дворянском собрании, пощечину полковнику дал и на дуэль вызвал. Если бы у командира оружие при себе было – пришиб бы мерзавца, да и все. Не хотел наш полковник со штатским драться, да и не дело, чтобы полковые командиры на дуэлях стрелялись, да еще и со штатским, но тут пришлось. Нашли где-то дуэльные пистолеты – им уж сто лет в обед, – с двадцати шагов бились. Полковник-то то ли промазал, то ли вообще в белый свет стрелял, а почтмейстер, скотина такая, прямо в лоб пулю засадил. Кричал, мол, не хотел убивать! Вот подумайте-ка, у полковника тридцать с лишним лет службы. Крест Святого Владимира, медали. Он и Польшу прошел, и на Кавказе сражался, и в Крыму был. А тут – пуля от какого-то мальчишки смазливого! Тот ведь и стрелять не умел.

– Так, может, почтмейстер просто прикидывался? – предположил я. – Научился стрелять, а потом врал, что не умеет.

– Куда там, – отмахнулся Федышенский. – Чтобы из тех пистолетов стрелять – навык нужен и тренировка. Но и умелец с двадцати шагов пулю в лоб не засадит. Да и почтмейстер – совсем не герой. Его бы на каторгу следовало отправить, но он с перепугу с ума сошел. Два года в тюремном замке продержали, потом в психиатрическую лечебницу перевели. И секундантов разжаловали. Хорошо, что не я в этот день на дуэль ходил, а мой помощник, иначе бы без чина остался. Умные люди потом говорили: надо было полковнику этого ловеласа не бить, а попросту застрелить. Ну посидел бы пару месяцев под арестом, потом бы оправдали – мол, пребывал в сильном душевном расстройстве. Из армии бы пришлось уйти, но ушел бы и с мундиром, и с пенсией, ведь ему все равно уходить в отставку. Но все умники задним умом крепки.

Отставной статский советник собрался уходить, а я вспомнил о подарке батюшки и его совете – проконсультироваться со сведущим человеком. Я-то собирался с приставом проконсультироваться, но доктор тоже сойдет. И мне не придется таскать при себе железяку. Вес – не ахти, но карман оттянет.

– Михаил Терентьевич, вы ведь в оружии разбираетесь? – поинтересовался я, а когда тот кивнул, вытащил из стола револьвер и положил на стол.

– О, знакомая штука. У нас его воблой звали. А иной раз – бульдогом.

Так это и есть «бульдог»? Излюбленное оружие террористов? Не знал. Точнее – знал, но в руках не держал и в глаза не видел.

– Мне тут подарок прислали, не поможете разобраться?

– Так тут и разбираться не нужно. «Бульдог» – штука простая до изжоги.

Наверное, я бы и сам разобрался, но пусть толковый человек поможет.

Федышинский, умело орудуя толстенькими пальцами, показал, как снаряжать барабан, как извлекать стреляную гильзу с помощью шомпола.

В барабан заряжалось только пять патронов, а я думал, что во всех револьверах их семь. Ладно, буду знать. Под руководством Федышинского и я потренировался заряжать и разряжать револьвер.

– Ну вот и все, – вскинул отставной военврач револьвер, прицелившись в стену. – В парк сходите, потренируйтесь. Только подальше куда-нибудь, а лучше за город, чтобы реалисты или «александровцы» не увидали, да за вами не увязались. Любопытные, спасу нет! Из-за любопытства своего могут под пулю сунуться. Но с пяти шагов вы и без тренировки попадете, а больше с вашей-то профессией и не нужно.

Здесь я согласен. Вряд ли мне придется вступать в перестрелку с гангстерами. И в засаду на конокрадов не собираюсь идти. Наслышан про них, но этим пусть мои коллеги из сел занимаются. Я вообще не собирался таскать при себе револьвер. К чему это? И кобуру батюшка не прислал, а таскать в кармане несолидно. Запру в столе, пусть лежит. Вряд ли он мне понадобится, но как говорят – пусть будет.

Михаил Терентьевич поинтересовался сурово:

– Помните, что без нужды оружие на человека нельзя нацеливать?

– Помню. Говорят, что один раз в год и палка стреляет.

– Вот-вот, – кивнул доктор. – Но вы, как я слышал, с поленом хорошо управляетесь. Так что, если опасность какая, – так вы поленом. Но на человека полено не нацеливайте, вдруг стрельнет.

Я только головой покрутил. Кажется, это полено – и не полено вообще-то, а чурочка – станет теперь преследовать меня всю жизнь. Или не всю жизнь, но очень долго.

Доктор закряхтел, вставая со стула. Направляясь к двери, сказал:

– Вот вы про случайность заговорили. А я нынче на вызов к Карандышеву ходил. Знаете такого? Нет? Ну и не надо. Так вот… Вроде и не пьет человек, а брякнулся, голову ушиб.

– Сильно ушиб? – заволновался я.

– Так ничего страшного, – отмахнулся Федышинский. – Легкое сотрясение мозга. Правда, он что-то недоговаривает, на подбородке-то у него синяк, словно кто-то в рыло приголубил. Пытать не стал, его дело, где ему в морду дали. Полежит с недельку, как синева под глазами сойдет, может и на службу идти.

Федышинский ушел, а я вздохнул с облегчением. Карандышев жив, сравнительно здоров, а самое главное – не дал на меня показаний, не написал на меня жалобы. Потом подумал, что я все-таки до сих пор живу старыми представлениями. Вот что бы сказал титулярный советник, если бы к нему явился с проверкой травмы городовой? Мол, ударил его господин Чернавский за то, что хотел подложить ему свою жену в обмен на протекцию? Да и не похоже, чтобы здесь полиция реагировала на травмы.

Но что мне делать с делом Двойнишникова? Тавтология, простите. Судя по всему, назревает глухарь. Стыдно. Но ухватиться не за что, как ни крути.

Глава пятнадцатая

Архивариус из городской управы

В Череповецкой городской управе, двухэтажном доме с каланчой, размещается несколько инстанций – и государственных, и общественных. На втором этаже заседает Городская дума, на первом – кабинет самого городского головы Ивана Андреевича Милютина, в левом крыле располагается уездный исправник – коллежский асессор Василий Яковлевич Абрютин, его помощник (в чине надворного советника!) и канцелярия. И все умещаются в двух кабинетах. Пристав и городовые, с которыми я чаще имею дело, нежели с их начальством, обитают в отдельном здании, которое именуют то участком, то околотком.

Да, забыл упомянуть, что добрую половину управы занимает городская библиотека. Особое здание для нее пока не отстроено – то денег нет, то подрядчик запил, то бревна, приготовленные для сруба и уже вывезенные из леса, вдруг взяли да и сгорели.

По убийству старика Двойнишникова не было никаких зацепок. Городовые, как доложил мне пристав, прошлись по всем соседям, когда те очухались после праздников. Как я и думал – никто ничего не слышал и не видел. Ни про знакомых, ни про родственников неизвестно.

Список похищенных вещей мало что дал. Допустим, у кого-то увидели бронзовый шандал или часы-ходики, фарфоровую солонку – что в этом такого? Вещи, конечно, ценные, но такими можно удивить разве что крестьянина. И примет никаких. Про старые сапоги или ложки я вообще молчу. Разумеется, пристав представил список в канцелярию, отправили запросы по уезду, но, надо полагать, становые приставы поступят с этими запросами, как со всеми прочими: наткнут на гвоздь, где они и станут висеть.

Зацепиться не за что. Глухо как в танке.

Что бы сделал следователь в моей реальности? Скорее всего, отправился бы в домоуправление, чтобы узнать – не прописан ли кто-нибудь в доме? Тот, кто кровно заинтересован в смерти Двойнишникова. И поискал бы у нотариусов завещание старика. Как говорится, ищи, кому выгодно.

Я же решил начать с тутошнего ЗАГСА, чьи функции исполняет православная церковь.

Был в Благовещенском храме, заколебал там и настоятеля и дьячка, но они отыскали в метрической книге запись о крещении Антипа Кузьмичева, сына Двойнишникова, датированную седьмым декабря осьмсот двенадцатого года, рожденного от отца – череповского мещанина Кузьмы Васильева Двойнишникова и матери – мещанки Елизаветы Павловой. Копию я для дела снял, но что мне она дает? Только биографические данные.

В храме про убитого прихожанина тоже не могли ничего сказать. Раньше вроде бы службы исправно посещал, а нынче, по дряхлости, бывал редко, так что тут такого? Не он первый, не он последний старик, которому трудно стоять службу. А помер – так панихиду отслужим и похороним.

У нотариуса, что числился при нашем суде, никаких завещаний или духовных Двойнишникова не отыскалось. Да и нечасто мещане составляют завещания. Купцы и то редко. Так что наследство покойного, если не отыщутся родственники, через год отойдет казне. И дом, и те деньги, что я сдал в казначейство на хранение. Если так, то я оправдал свое годовое жалованье.

В канцелярии уездного исправника, которая у нас одновременно и паспортная служба и отделение по налогам и сборам, получил справку о том, что в домовладении мещанина Двойнишникова, вдовца, имеется собственный дом с придомовым участком, за который он ежегодно выплачивает налог в размере пять рублей. Налоги выплачивает исправно, ни в чем предосудительном Двойнишников замечен не был, к суду не привлекался.

Коллежский асессор Абрютин, длинный и тощий, в белом мундире с медалями, подписывая нужную мне бумажку, спросил:

– Иван Александрович, что же вы сами ходите? Сделали бы запрос, я бы вам все с курьером прислал.

– Так волка ноги кормят, – пошутил я. – Бегаю, авось что-то и выбегаю. Убийство не раскрою, так хоть при деле. В кабинете-то просто так стыдно сидеть.

– Да, Иван Александрович, прошу прощения, вопрос у меня нескромный, – спросил вдруг Василий Яковлевич.

Нескромный вопрос? С чего вдруг?

– Спрашивайте, – разрешил я.

– Времени, конечно, немного прошло, но вдруг? А был ли какой-нибудь отклик на мое ходатайство? Я ж видел – бумаги из губернии за подписью исправляющего обязанности губернатора приходят…

Тонкий такой намек – а папенька уже успел расстараться для сыночка?

Я покачал головой:

– Отец считает, что не имеет морального права ходатайствовать о награждении своего сына. Дождется возвращения его высопревосходительства, тот решит.

Не стал говорить, что папенька, хотя и гордится сыном, но его поведением очень недоволен.

– Жаль, – вздохнул Абрютин. Посмотрев мне в глаза, сказал: – Не обижайтесь, но если бы дело касалось не Егорушкина, то я, возможно, не стал бы писать ходатайство, испрашивать для вас награды. Фрол мне очень дорог.

Я припомнил медаль за русско-турецкую войну на груди у городового, еще разок глянул на медали, украшавшие мундир исправника.

– Вы с ним вместе воевали? – догадался я.

– Именно так, – кивнул исправник. – Нет, вы не подумайте – Егорушкин мне жизнь не спасал, мы вообще служили в разных полках. И я был тогда поручиком, а он ефрейтором. Здесь уже выяснилось, что оба на Шипке сидели. Но, понимаете ли, все равно, Фрол для меня…

Кажется, я понял. Я всего-то в армии год отслужил, а тех парней, с которыми вместе был, до сих пор помню. Что уж говорить о тех, кто рядышком воевал, пусть и не вместе.

Еще мысленно усмехнулся. Ишь, из-за Егорушкина с меня в ресторане не слупили лишнюю двадцатку. А тут, оказывается, из-за него же и ходатайство написали.

– Егорушкин – парень хороший, вот только слишком порывистый, – похвалил я городового.

– Еще он по бабам ходок, – хмыкнул исправник. – Был бы он посерьезнее, я бы его уже на помощника пристава вывел. А там, глядишь, и в приставы бы поставил. С его медалями да послужным списком – прошел бы в коллежские регистраторы без экзамена. Ухтомский-то мне недавно сказал, что еще год отслужит, а там в отставку уйдет. И где я ему замену найду?

О, и тут, как у нас. То есть – как в кино про Анискина. Старый участковый-фронтовик собирается на пенсию, а равноценной замены нет.

– Попробуем уговорить Антона Евлампиевича, – пообещал я. – И вы поуговаривайте, и я попробую. Авось за пару лет он Егорушкина натаскает. А тот, глядишь, станет посерьезнее, вот вам и пристав.

Я уже собрался попрощаться и выйти, но решил спросить совета у исправника.

– Василий Яковлевич, не подскажете, у кого бы мне про Двойнишникова поспрашивать? Мещанин, свою мастерскую имел…

– А вы в архив городской управы заходили?

– В городской управе есть свой архив? – удивился я.

– Конечно. Там разные документы – запросы, ходатайства, справки и все такое со времен царя Гороха. Ну если и не со времен Гороха, – усмехнулся исправник, – то со времен императрицы Екатерины Великой. Как только матушка приказала города уездные создавать, при них архивы и появились. Как же бюрократическим учреждениям без канцелярий? Сто с лишним лет документы копятся. Так что, как выйдете от меня, завернете за угол, там дверца маленькая.

Бородатенький канцелярист, которого правильнее именовать архивариусом, был одет в потертый сюртук, старую рубаху со шнурком, вместо галстука, глазенки прятал под кругленькими очечками с надтреснутым стеклышком.

– Так все-таки, Иван Александрович, что именно вас интересует?

– Михаил Артемович, – начал я объяснение, – вы ведь слышали о смерти Двойнишникова?

– Слышал-слышал, – закивал архивариус. – Город-то у нас небольшой, убийства нечасто случаются. Вон за последнее время аж целых два, прежде-то и за год ничего не происходило.

Архивариус посмотрел на меня укоризненно, мол, пока не приехал новый следователь, ничего не происходило, никого не убивали, а теперь вот целых два. Или мне уже начинает мерещиться?

– Двойнишникова-то я и не знал почти, – сказал канцелярист. – В церкви видались, еще я ему свой самовар как-то лудить носил. Но давно это было, лет двадцать назад, может и больше. Мастерские у него свои были на Старой пристани. Работу хорошо делал, хоть и брал дорого. Помню, что за полуду он с меня пятнадцать копеек взял, это все равно, что нонче рубль.

– В мастерских он один работал? Или еще кто-то с ним был? – оживился я. – Подмастерье какой-нибудь или напарник?

Архивариус, немного подумав, покачал головой:

– Нет, один. Так у него и мастерские-то – клетушка, чтобы инструменты поставить да заказы взять. Верстачок стоял, стол. Там и одному-то работы мало. Пристани-то уже на ладан дышали, заказчиков для слесаря мало.

Ну вот, и тут облом.

– Ищу я, Михаил Артемович, хоть какие-нибудь следы, – сказал я. – Жил себе человек, сорок лет в мастерской проработал, жену имел, а теперь о нем никто ничего не знает. Но так не должно быть, верно? Должен же был Двойнишников оставить хоть какую-нибудь память? Ссора какая-то, спор. Не знаю, с чем это может быть связано. С работой, с имуществом. Хрен его знает, если честно. Вот и ищу какие-нибудь следы.

Кажется, старичок-архивариус меня понял. Спросил деловито:

– Какого касательства следы? – Кивнув на полки, заполненные папками и связками бумаг, канцелярист сказал: – Вон на той полке у нас вся история городская скопилась.

– Здорово! – искренне восхитился я. – Люблю историю. Особенно старые документы.

Михаил Артемович, словно нюхом учуял коллегу. Метнувшись к полкам, ухватил в руки толстенную папку.

– Не хотите копии челобитных почитать, когда купечество наше город отстаивали?

– В каком смысле отстаивали? От кого? – не понял я.

Череповец появился в результате реформы Екатерины, войн до сей поры тут не было. Наполеон до этих мест не дошел, да и отстаивают города не с помощью челобитных. Во времена Смуты поляки сюда приходили, все сожгли, только города еще не было.

– Наш город два дня рождения имеет, – важно сообщил канцелярист. – Первый день, когда матушка императрица свой указ подписала. И было это 4 ноября 1777 года. А во второй раз нас открыли уже при государе Александре Павловиче. В промежутке между матушкой и Александром, когда наш город император Павел закрыть пытался, купечество череповецкое никак не хотело, чтобы город селом сделали.

Вот тут я вспомнил. Император Павел, взойдя на престол, многие реформы своей матери пустил под хвост пушистому зверю. В том числе приказал обратить многие уездные города, учрежденные Екатериной, в «первобытное состояние» – то есть в деревни и села.

– Купечеству-то какая разница – город это или село? – спросил я.

Наверное, историку положено знать такие тонкости, но я не помнил. Я нынче не вспомню, чем купец третьей гильдии от купца первой отличается. Не интересовался.

– Очень даже большая разница, – всплеснул руками архивариус. – Ежели это город, купечеству местному, которое в третью гильдию записалось, по всей губернии торговать можно.

– И кой хрен разница? – пожал я плечами. – Купцу-то не все равно? Сидишь в селе и торгуешь.

– Если ты купец третьей гильдии, то обязан в городе жить, – наставительно сообщил Михаил Артемович. – Но коли город в село обратили, так должен ты теперь мещанином стать или крестьянином. И торговать тебе уже можно лишь в самом селе. Хочешь в купцах остаться – в другой город надо переезжать. Кому захочется уезжать? И куда? В Устюжне или в Белозерске своих купцов хватает, да и расходов много. И не сидят купцы в городе, ездят, зерно, шерсть со льном да все прочее закупают. Опять-таки – Шексна у нас тут, вся торговля на реке держится. Если уезжать, сплошное разорение.

– Так если говоришь, – перешел я на «ты», – что закрывали Череповец, то купцам уезжать пришлось?

– Не, тут все хитрее, – покачал головой архивариус. – Сумело наше купечество убедить господина губернатора, через него и государя, что город Череповец останется как посад. – Видя мои непонимающие глаза, Михаил Артемович пояснил: – Посад – это тоже город, но у него уезда своего нет. И власти в городе нет – ни городничего, ни полиции, ничего. Но коли посад – город, то и купечеству не возбраняется там жить. А наши купцы постановили – на свои средства станут городничего содержать, собор Воскресенский, да еще и все подати положенные платить. До восемьсот второго года сами все и платили, пока государь император Александр Павлович не повелел Череповец опять уездным городом сделать.

– Молодцы, – искренне похвалил я купечество. – Как время выберу, обязательно к вам зайду и со всеми документами ознакомлюсь. Авось мы с вами даже книжку напишем по истории города.

– Вот еще папочки стоят, – снова ринулся канцелярист к полкам. – Вот тутотка – о Череповецком ополчении. Тысяча человек в двенадцатом году в ополчение ушло из уезда, живыми вернулось всего шестьсот. Или о том, как к нам Александр Павлович приезжал. Он, как раз через наш город в Таганрог ехал, там и умер. Вам не интересно посмотреть?

Мне было жуть как интересно. Всегда интересовался историей провинциальных городков. Не зря говорят, что работа историка чем-то похожа на работу следователя. Но сейчас передо мной стояла другая задача.

– Нет, дражайший Михаил Артемович, историческими штудиями станем заниматься в другой раз, – решительно пресек я ретивого краеведа. – Мне бы сейчас поискать какую-то бумажку, документ, где фигурирует Антип Двойнишников. Его жалобу или, напротив, на него кто-то жалуется. Вполне возможно, что было это давно.

Михаил Артемович смотрел на меня со скепсисом, и я его прекрасно понимаю. Сказал бы кто, что разгадка таинственного убийства таится где-то глубоко и далеко в прошлом, решил бы, что человек либо Агаты Кристи начитался, либо слишком часто пересматривает аглицкий сериал «Чисто английские убийства». Но у авторов детективов всегда находятся либо свидетели, либо какие-то документы. У нас люди так долго не живут, а документы имеют свойство исчезать. Да и вообще – нелепо думать, что кто-то соберется мстить через двадцать лет. За это время желание мстить отомрет само собой.

– Так, ваше благородие, поискать-то можно, – почесал затылок канцелярист. Опять указал на свои бумажные сокровища, сказал: – Тут ведь бумаг-то много. Каждую перебирать, на это месяц уйдет, а то и больше.

– Месяц? – удивился я.

– Месяц, если не два.

Цепким взглядом историка, перелопатившего не один десяток килограмм «единиц хранения», я хмыкнул:

– Согласен, если все перетрясти, – работы на месяц. Но если с учетом, что мне не нужен восемнадцатый век да и в девятнадцатом можно смело выкидывать первую четверть, документов останется всего ничего.

– Ваше благородие, если бы при дневном свете – так завсегда пожалуйста. Но тут, вишь, света маловато. Окошко-то маленькое. Чулан здесь был, а в чулане кто окно станет широкое прорубать? Часиков с девяти до трех – посмотрю, а дальше что? Городская дума мне жалованье отпускает – семь рублей в месяц, а на олеин денежек не дает. На свечки отпускают рубль, а за рубль много ли свечечек-то купишь? Свеча – три копеечки штука, если восковая. Сальная – та дешевле будет, но от нее копоти много, бумагам это вредно. В сумерках, особенно зимой, по три свечи уходит.

Сетуя на жадную администрацию города, Михаил Артемович почесал затылок, потом принялся расчесывать подбородок. Ишь, ведь врет, собака такая. И глазенки хитрющие. А олеин что такое? Кажется, пальмовое масло. Разве оно уже было?

– Так за чем дело стало? – улыбнулся я, делая вид, что не понимаю.

– Я же и говорю – маслица олеинового надо купить. Или свечечек бы не худо. И не сальных, а восковых.

Значит, из меня таким витиеватым способом выжимают взятку? Не совсем взятку, мзду. И ведь знает, скотина, что я судебный чиновник и сын вице-губернатора. Рыкнуть на него, что ли? Допустим, нарычу, так что толку? Будет он свои архивы месяц, если не два перебирать, потом скажет – ничего, мол, не отыскал. Плавали, знаем.

– А если я вам сам свечек куплю? – поинтересовался я. – Сколько нужно? Десять? Пятьдесят?

– Не, ваше благородие, лучше не стоит. Купить-то вы купите, а если не тех?

– Гранаты у него не той системы, – со вздохом сказал я.

– Не понял-с? Что за гранаты?

– Это я так, к слову, – хмыкнул я. Мысленно вздохнув, спросил: – Рублика хватит на свечки?

– Ой, ваше благородие, предостаточно! – расцвет канцелярист-архивариус.

– Вот, Михаил Артемович, тебе рубль, – припечатал я к столу архивариуса бумажку. – Если ты мне отыщешь хоть какую-то зацепочку да хоть упоминание о Двойнишникове – случай какой странный, непонятки, – то выложу я тебе еще рубль. Нет, даже полтора. Договорись?

– Ваше высокородие, я со всей душой, – окончательно расцвел архивариус, повысив меня в чине аж до 5 класса. – Вот вечерочком свечек куплю, с завтрашнего дня и засяду. Что-то такое вертится, но не помню. Искать надобно. И как найду – сразу же сам к вам и прибегу.

Глава шестнадцатая

Французский роман

Сегодня со службы пришел позже обычного. Городовые поймали на базаре воришку, отбили его от мужиков, пожелавших намять тому бока, и доставили в арестантскую. Если бы не полиция, в горячке и убить могли. Говорят, бывали прецеденты. А мне, соответственно, пришлось снимать показания с потерпевших, их двое, а потом и допрашивать самого злоумышленника – парня лет двадцати пяти с синяком под глазом.

Можно бы все это дело назавтра отложить, посидел бы воришка в камере, никуда не делся, но я уж решил все сделать, как здесь говорят «за один скрип». Да и спешить мне в общем-то некуда. Буду опять сидеть дома, перелистывать старые книги, изучать родословную дома Романовых, чтобы не перепутать великого князя с простым князем. Тоска. А тут появилась возможность показать свое трудолюбие. Никто не оценит, но это я как-нибудь переживу.

Украл злодей немного, в общей сложности два рубля с копейками, и большой срок ему не грозил. Как по мне – то лучше бы таких не в окружную тюрьму сажать, а отправлять улицы убирать. Слышал на днях, что дворники не успевают сметать с проезжей части конские яблоки.

Злоумышленник назвался Вострютиным Сидором, двадцати трех лет от роду, не стал скрывать, что ранее дважды привлекался за кражи и даже успел отсидеть целый год в окружной тюрьме. Говорил, что полицейский задержал его по ошибке, что ничего он не крал. А то, что раньше было, не в счет. Как там у ментов говорят – пошел в отказ?

Сидор убедительно шмыгнул носом, потер кулаком сухие глаза, с надрывом в голосе сказал, что воровал исключительно из бедности да от голода, потому что вырос он сиротой, мамы-папы не знает, к труду не приучен, потому что не оказалось рядом с ним доброго человека, который бы наставил его на путь истинный. Собирался он на лесопилку податься, чтобы хоть чернорабочим туда устроиться, зашел на базар купить семечек, а тут шум да гам. Кто-то украл, а он лишь рядышком оказался.

– Ты ври, да не завирайся, – буркнул городовой Смирнов, стоящий неподалеку. – Ты у Васенина серебряной мелочи из кармана стырил на два рубля, он тебя за руку поймал. Папу он своего не знает! Да батька твой баржи строил, некоторые до сих пор на плаву.

– Не ловили меня за руку! – вскинулся Вострютин. – А батька, он все равно мне был, как неродной.

– Ах ты, шельма! – возмутился городовой, делая шаг к задержанному и поднимая руку.

– Не надо, – остановил я Смирнова. В принципе я не возражал, чтобы воришке дали в репу разок-другой, но не в моем присутствии. Посмотрев на задержанного, вздохнул: – Так говоришь, голодно живешь?

– Не то слово, ваше благородие, – обрадовался воришка. – Сирый я и убогий, сухою корочкою питаюсь. Как же не голодать-то? На работу никуда не берут. Говорят – в тюрьме отсидел, веры тебе нет. А ведь заповедано – надо прощать ближнего своего. Вы, человек благородный и образованный, сразу видно. Приказали бы меня отпустить, а? Сирота я, христом-богом клянусь.

И вообще он такой несчастненький, что мне даже стало его жалко.

– А давай ты еще пару краж на себя возьмешь? – предложил я. Повернувшись к городовому, спросил: – Смирнов, есть у вас что-то такое, чтобы рублей на двести тянуло, а то и на триста?

Смирнов вначале не понял, что такое «тянуло», но догадавшись, бодро ответил:

– Так точно, ваше благородие. У коллежского асессора Сиромахова из Луковца намедни часы дорогие украли, а еще бумажник, в котором двести рублей было.

– Вострютин, сознаешься, что в Луковце у чиновника бумажник украл и часы? – поинтересовался я.

– А на кой мне в этом сознаваться? – вытаращился Вострютин.

– Так сам посуди – ты такой несчастный, с голоду пухнешь, – пояснил я. – Что такое два рубля? Ерунда. Плюнуть и растереть. Пойдешь ты к мировому судье, он тебе пару месяцев вкатит, вот и все. А за часы и бумажник из кармана коллежского асессора – это уже окружной суд станет разбирать. И светит тебе за это год. Смекаешь?

– Не-а, ваше благородие, не смекаю, – затряс нечесаной башкой Вострютин.

– Сам же сказал – сирота ты, к ремеслу не приучен, на работу не берут. А в тюрьме тебя целый год поить и кормить станут за счет казны. Ни работать не надо, ни воровать. Тебе еще и одежду казенную выдадут – полушубок с подштанниками. Чем плохо?

Городовой сочно заржал, а Вострютин перепугался:

– Ты, ваше благородие, не шути так. Уж так и быть, в краже на базаре признаюсь, но часы с бумажником – не было такого.

– А ты одолжение-то не делай, – строго посмотрел я в нахальные очи задержанного. Демонстративно фыркнул: – Ишь, видите ли – так и быть, сознаюсь. Признаешься – хорошо. Мог бы и не признаваться, тебя же с поличным поймали, для мирового суда хватит, но признание – завсегда лучше. И тебе лишний месяц не добавят за запирательство.

Хотел добавить что-то такое, этакое, увиденное в сериалах про ментов из моей жизни, но не стал. Мы люди законопослушные, дела не шьем и на подследственных не давим.

А я завтра с утра передам материалы открытого мною дела помощнику прокурора, тот пусть их в суд отправляет.

По дороге домой хотел было сделать крюк и зайти в городскую управу, посмотреть – как там продвигаются изыскания у Михаила Артемовича. Неделю уже от него ни слуху ни духу. Может, закупил он свечей на весь рубль и теперь, пользуясь случаем, изучает архивные документы со времен Екатерины Великой? Но это вряд ли. Обещанная премия в полтора рубля – хороший стимул.

Передумал и к архивариусу не пошел. Поздно уже. Скорее всего, канцелярист уже дома или на службе.

Пожалуй, мне тоже нужно в церковь сходить.

Поставив одну свечу за здравие своих родных, еще одну перед иконой Николая Угодника, отошел и чуть не столкнулся с какой-то девушкой. Обошлось, но фуражечку уронил.

– Пардон, – смутилась барышня, пытаясь поднять мой головной убор, но я успел чуточку раньше.

– Мадмуазель, это моя вина, – галантно склонился я.

Высокая тоненькая девушка в пальто, расстегнутом из-за жары, под которым коричневое форменное платье и черный фартук гимназистки седьмого класса. Очень миленькое личико, шапочка и толстая коса, спускающаяся на грудь. И карие, очень добрые глаза. Чем-то мою Ленку напоминает. У той, правда, стрижка короткая, но это неважно.

Чуть было не ляпнул: «Девушка, а не дадите ли телефончик?», еле сдержался. Да и маленькая она еще. Сколько ей, лет шестнадцать-семнадцать? А я уже здоровый лоб, под тридцать.

Потом поймал себя на мысли – какие тридцать? Мне же еще и двадцати одного года нет.

Девушка только улыбнулась и скрылась среди молящихся. Не бежать же за ней. Несолидно, если начну расталкивать народ.

Я вышел из храма сразу после окончания службы, постоял у входа в намерении посмотреть, что за девушка, с кем пришла? Но незнакомки уже не было. Что ж, придется мне ее поискать.

К моему удивлению, меня никто не встречал. Обычно Наталья Никифоровна, услышав стук входной двери и скрип шагов, стояла в прихожей, принимая у меня шинель, да еще норовила помочь стянуть сапоги. Муж ее так приучил, что ли? Для снимания сапог в прихожей специальная «машинка» есть.

Квартирная хозяйка вышла, когда я засунул ноги в домашние тапочки.

– Простите, Иван Александрович, зачиталась, – повинилась хозяйка.

Зачиталась? А отчего глаза красные?

– Наталья Никифоровна, вас никто не обидел?

– Нет-нет, что вы. Кто меня может обидеть? – махнула рукой хозяйка.

Сегодня среда, постный день. На завтрак мне была уготована гречневая каша с постным маслом, на обед хлебал грибной супчик (забелить сметанкой хозяйка категорически отказалась), ел тушеную капусту (к ней бы еще жареную сосиску), но все равно – вкусно. На ужин мне подали жареную картошку с жареной рыбкой, а еще соленые огурчики.

В принципе, с таким ужином, можно и попоститься. Особенно вкусными оказались огурчики – с укропчиком и хреном. И хрустели хорошо. В последнее время я осознал, что воротнички у рубашек стали мне тесноваты. И форменные брюки тоже. Так пойдет, то либо придется заказывать новый мундир и все прочее, либо заниматься гимнастикой.

Двигаюсь мало, а от сидячей работы, как известно, полнеют. И так уж стараюсь побольше ходить, но это вызывает удивление у окружающих.

Но огурчик хрустит аппетитно.

– Сами солили? – поинтересовался я у хозяйки, что по обыкновению сидела рядом, но ужинать со мной отказывалась.

– Конечно сама, – слегка обиделась Наталья Никифоровна. – Кто за меня солить станет? А на базаре огурцы покупать – неизвестно, какие попадутся. Да и стыдно, когда собственный огород имеешь, на базаре покупать.

Я напрочь не помнил, когда хозяйка занималась солениями. Вроде огурцы в июле солят или в августе? Не попадалась Наталья Никифоровна мне на глаза ни с солениями, ни с варениями. На огород тоже внимания не обращал. Ну да, растет что-то, но меня не припахивают – так и слава богу.

– Очень вкусные огурчики, – похвалил я женщину. Та слегка зарделась, потом спросила: – Вы рюмочку не желаете? Мой-то, царствие ему небесное, всегда под огурчики рюмочку опрокидывал.

Может, я бы и выпил рюмочку, но пить одному?

– А вы мне составите компанию?

Разумеется, хозяйка сразу же отказалась, а я остался верен принципам – не пить одному. А еще лучше вообще не пить.

Любопытно, что сегодня хозяйка нарушила собственное правило – не говорить с постояльцем, пока тот не закончит ужин, – и задала вопрос, который раньше не задавала:

– Иван Александрович, а у вас в Петербурге была девушка?

– Была, – кивнул я.

– И что? Она не согласилась стать вашей невестой?

– Почему не согласилась? Откуда такие выводы?

– Если бы у вас была невеста, вы бы ей письма писали, – рассудительно сказала Наталья Никифоровна. – А вы письма только матушке отправляете, в Новгород.

Вот они, глазастые женщины. Все-то увидят! Может, она уже почувствовала, что постояльцу приглянулась девушка в храме? А коллежская асессорша не унималась:

– А почему девушка невестой не стала? Или у нее родители небогатые да неродовитые?

Что бы такое соврать-то замысловатое? Что-то там Ленка вещала про свои польские корни и про то, что она из шляхты? Вполне возможно. У поляков самое большое количество дворян на душу населения.

– Не знаю, богатая она или бедная. Все дело в том, что она была католичкой.

– Так могла бы и православие принять. Вон наш аптекарь Соломон Зейфман не так давно святое крещение принял, православным стал. А уж католикам-то совсем просто. Им только покаяние принести за отступление от христианства. Девушке даже креститься не нужно было.

– Матушка у нее хотела, чтобы зять ревностным католиком был. Поэтому – не срослось.

Что-то я совсем бочку накатил на Оксану Борисовну. Верно, ей там, в покинутом мире, икается.

Когда пришла пора пить чай, я вспомнил заплаканные глаза хозяйки и спросил:

– Наталья Никифоровна, а что вы сейчас такое читали, чтобы поплакать?

– Француза одного, очень душевно пишет, – неопределенно ответила Наталья Никифоровна, не называя автора. Потом вдруг спросила: – А вам нравятся французские романы?

– Конечно, – кивнул я. – Бальзака с удовольствием читаю и Александра Дюма люблю.

– А вам который из Дюма больше нравится? – оживилась хозяйка.

– Дюма-отец, разумеется, – сообщил я.

– И что вы у него читали?

Ну вот, начинается допрос. Но я терпеливо начал перечислять, вспомнив не только книги о мушкетерах, Монте-Кристо и королеве Марго, но и те, о которых мало кто вспоминает – «Сильвандир» и «Женщину с бархаткой на шее». Вспомнил все, что уместилось в красненькое издание сочинений в двенадцати томах. Отец умудрился когда-то купить.

– Вот это да! – пришла в восхищение квартирная хозяйка.

– А все-таки что вы читали? – не унимался я.

– Ле Жиль Блас, – словно бы нехотя сказала Наталья Никифоровна.

Женщина ответила так, как ответил бы человек, хорошо владеющий французским языком. Если отбросить ле, то получится – Жиль Блаз или Жиль Блас. Слышал где-то.

– Кажется, это герой какого-то романа? – спросил я.

– Да, это из романа мосье Лесажа, – кивнула хозяйка. – Жиль Блас – герой его романа. Плутовского. Нам с сестрами маменька его запрещала читать.

Мосье Лесаж? А это не тот ли, что «Хромого беса» написал? Про беса читал, правда, очень-очень давно, еще в школе, а вот плутовской роман – нет.

– А теперь наверстываете? – усмехнулся я.

– Нет, Лесажа я еще в Устюжне прочла. Как только матушка в деревню уехала, так я и прочла. А это Жиль Блас – это журнал такой, в Париже выходит.

Вишь ты, журналы она из Парижа получает. Да еще и на французском читает.

– А из Парижа – не дорого журналы выписывать? – поинтересовался я.

– Еще как дорого, – вздохнула хозяйка. – Один номер пять рублей стоит, да пересылка рубль.

Я ошалело посмотрел на Наталью Никифоровну. Верно, во мне проснулся математик, потому что я быстренько все умножил и получил семьдесят два рубля.

– Я не сама покупаю, – поспешно пояснила квартирная хозяйка. – Сестра, что в Устюжне, с двумя подругами вскладчину берут, а когда сами прочтут, то мне отправляют. У сестрицы моей муж купец первой гильдии, ему лестно, что на дворянке родовитой женат, вот он и позволяет ей разные капризы.

– Так все-таки, что вы такого в журнале прочитали, что заплакали? – продолжал я приставать к бедной женщине.

– Так вы человек еще молодой, неженатый…

Вот оно как! Хозяйка-то у меня – поборник морали? А там, скорее всего, что-то неприличное для «молодых и неженатых». Попробую догадаться. Кто там у нас в это время романы писал, якобы непристойные?

– Уж не Мопассана ли вы читаете? – выпалил я наугад и, судя по выражению лица, – угадал. – И что там печатают? «Милого друга»?

– Милого друга? – переспросила хозяйка. – А что это?

Кажется, попал я впросак[10]. Помню, что Мопассан участвовал во франко-прусской войне и умер рано, лет в сорок, но что и когда он написал – не помню.

– Где-то читал, что господин де Мопассан такой роман собирается писать. О молодом человеке, что делает карьеру благодаря женщинам.

– Вот как? – заинтересовалась хозяйка. – Надо будет сестре написать, не слышала ли чего о новом романе? – Подумав, хозяйка махнула рукой. – Роман господина Мопассана называется «Une vie».

– А если по-русски? – попросил я. Стыдно признаваться в своем незнании французского языка, но изображать знание перед женщиной, читающей Мопассана в подлиннике, еще глупее. Решил соврать. – Я в гимназии английский учил и немного немецкий.

– В гимназии не учили французского?

Наверное, если бы я признался в том, что не верю в бога, удивление хозяйки было бы куда меньше. Атеизм нынче входит в моду, наслышан от коллег, но чтобы выпускник гимназии не знал французского языка, в ее понимание не укладывалось.

Я сделал виноватое лицо, развел руками – мол, так уж вышло. А та девчонка, что в храме, наверняка по-французски говорит. И мне в голову пришла замечательная идея.

– Наталья Никифоровна, а вы не можете меня научить французскому? Вечера у меня свободные. И за работу я вам платить стану.

– Да какая же из меня учительница? – захлопала глазами квартирная хозяйка. – Меня с сестрицей французскому языку пленный француз учил – ему уж, почитай, лет сто было. Если не сто, то восемьдесят, уж точно. Целых четыре года мосье Жерар нас учил, пока не помер. Он в восемьсот двенадцатом году в плен попал. Неподалеку от Устюжны сосновая аллея есть, которую пленные французы сажали. Его сотоварищи вернулись, а этот остался. Женился, в Устюжне теперь дети живут, внуки. Фамилию им дали – Французовы.

Пока Наталья Никифоровна рассказывала о своем домашнем учителе, я «вычислил», что за роман был опубликован в журнале. Коль скоро это не «Милый друг», а название «Монт-Ориоль» я бы понял без перевода, то остается только один. У французского писателя было написано лишь три романа, а остальное – либо рассказы, либо повести. Наверное, если бы Мопассан не умер в расцвете лет, то написал бы больше.

Подождав, пока хозяйка сделает паузу, я торжественно заявил:

– Я понял, что за роман вы читали. «Жизнь». Только не понял – что в нем такого неприличного? Девушка выходит замуж, узнает, что муж изменяет…

– Эх, все мужчины одинаковые, – вздохнула хозяйка, вытаскивая носовой платок.

Нет, ну чего это она? Читал я этот роман, ни разу плакать не захотелось.

– Так что, возьметесь за мое обучение?

Глава семнадцатая

Самоубийство фельдшера

Мой письменный стол никогда не пустует. Лежат на нем и книги, и брошюры, и газеты. Со стороны это производит впечатление, мол, трудится следователь, хотя на самом-то деле печатная продукция касалась не юриспруденции, а экономического и демографического состояния России. Насколько информация мне пригодится в дальнейшем, и не знаю, но находиться в курсе хозяйственных и культурных дел я просто обязан. Вон Мусоргский «Хованщину» поставил, в петербургских газетах ее ругают. Увидел некролог на смерть Тургенева. А что, он до сих пор жив был?

Ум за разум заходит, когда начинаю думать, что многие классики не просто живы, а не родились. Товарищ Ленин пока Володя Ульянов. Смотаться, что ли, в Симбирск, отговорить его старшего брата от покушения на царя? Талантливый же человек был Александр Ильич! Его бы таланты, да в мирных целях.

Нет, пусть пока все идет своим чередом. Если госпоже истории угодно, чтобы я сделал нечто важное, мне такой шанс обязательно представится. Важно вовремя понять – где он. И не допустить ошибки. Про раздавленную бабочку я не забыл.

А еще важно постоянно загружать себя делом, чтобы не свихнуться.

Учить французский язык на рабочем месте я не стал. Не потому, что кто-то мог заподозрить неладное, из принципа. Материалы по ситуации в империи и губернии – это одно, а иностранные языки совсем другое. Это, скажем так, мои личные заботы, не имеющие отношения к служебным обязанностям.

Поэтому третий вечер беру уроки у своей квартирной хозяйки. И уже три раза ходил к Мариинской гимназии, высматривал – где же кареглазая красавица с косой? Вру. Ходил раз пять, а то и шесть, потому что женская гимназия недалеко от окружного суда. Так, как бы между прочим, отправился на обед, отчего бы не сделать небольшой крюк…

Гимназистку пока не увидел, а вот Наталья Никифоровна заподозрила что-то неладное. Уже и вопросы задает – не повстречал ли кого? Пока отнекиваюсь.

Кажется, потихоньку начинаю врастать в свою новую среду обитания.

Банкет, устроенный молодым начинающим следователем для коллег, сыграл свою роль. Сослуживцы перестали кривить морды, здоровались, начали заходить ко мне в кабинет выкурить папироску и побеседовать о разных вещах, от погоды до перспектив нашей внешней политики на Балканах. О погоде я говорил охотно, о политике сдержанно.

Что я мог сказать о правителе Болгарии Александре Баттенберге, возведенном на трон покойным императором Александром Освободителем? Незнаком я с этим человеком, поэтому личных впечатлений нет. Соглашусь с товарищем председателя суда, надворным советником Остолоповым (с ним за одну фамилию соглашаться можно!) о том, что сидел бы себе князюшка на престоле смирненько и Россию слушался. А он вдруг принялся играть в самостоятельность, избавляться от «русской опеки», отчего министры его правительства (почти все русские) начали дружно подавать в отставку. Совсем обнаглел князь, кусает руку, что его кормит.

Остолопов, а с ним и другие коллеги, убеждены, что достаточно нашему государю цыкнуть, как болгарский князь возьмется за ум. Поддакиваю. Не стану же я рассказывать сослуживцам, что Александр Баттенберг объединит обе Болгарии и разгромит армию Сербии? А уж про то, что в итоге князь Болгарии потеряет престол, тем более следует молчать.

На самом деле внешняя политика, уже случившаяся в моей истории, мне не очень интересна. Другое дело – ситуация и расклады в Новгородской губернии. Недавно совершил для себя очередное «открытие». Оказывается, в Череповце имеется свой жандарм – капитан Потулов[11]. Правда, сидит он в Новгороде, но числится помощником начальника губернского жандармского управления по Череповцу.

Понятно, что Отдельному корпусу жандармов упускать из виду Череповец, где около тысячи учащейся молодежи, где оживленный речной порт и промышленные предприятия, никак нельзя. Необходимо следить за умонастроениями, за потенциальными террористами и всем прочим. Но как можно делать это, находясь от Череповца за триста с лишним верст? Опираться на доклады исправника и отчеты чиновников? Или на статистические отчеты?

Предположим, в реальном училище возникнет антиправительственный кружок. Мальчишки пожелают отомстить за казненного Рысакова – бывшего «реалиста», изготовят бомбы и отправятся взрывать государя императора.

Глупо? Согласен. Я просто размышляю вслух, пытаясь придумать нечто такое, революционное, на что требуется немедленная реакция властей.

Ладно, «бомбистов» мы в расчет не берем, слишком уж они радикальны, не для уездного города. Но прокламации, в которых пересказываются идеи Лаврова или Бакунина, появиться могут.

Историк, который во мне сидит, забил тревогу. А не имеет ли капитан Потулов собственной агентуры в городе? Как же жандармерии без агентуры?

Если возникнет нечто срочное – есть телеграф. Жандармский начальник имеет право по тому же телеграфу отдать приказ уездному исправнику, который и пошлет городовых задерживать хоть пропагандистов, хоть и «бомбистов».

Пожалуй, следует опасаться провокаций и быть осторожнее в разговорах с малознакомыми людьми. Еще лучше – и с хорошо знакомыми.

М-да… Не исключено, что у меня развивается паранойя.

Делом надо заниматься. Пойду, потрясу архивариуса. Полторы недели прошло, у него пока ничего. И у меня ничего. Только количество вещдоков увеличилось. Доктор Федышенский распорядился снять с покойного Двойнишникова нательную рубаху и прислать ее мне. Прокурору, когда он начнет обвинительный процесс, будет что показать присяжным заседателям. Правда, обвинять пока некого.

Вещи, якобы похищенные у старика, теперь лежат в моем кабинете. Варвара Селезнева, которой надоело ходить на соседнюю улицу двести лишних шагов, потребовала от супруга, чтобы тот вычерпал воду и позвал батюшку освятить колодец. Андрей поматерился, но просьбу жены исполнил. Вычерпывая, утопил ведро, взял «кошку», нашарил ею что-то на дне и вытянул тяжелый узел.

Фарфоровая солонка оказалась расколота, часы, возможно, починить удастся, сапоги уже носить нельзя, шандал и ложки в целости и сохранности. Теперь оборвана еще одна нить (возможно, что единственная), ведущая к раскрытию убийства, зато появилась новая головоломка – зачем было брать вещи и потом топить их в колодце? Не сам же покойный Двойнишников их туда бросил.

Господин Ухтомский, если входит в кабинет, сама деликатность. Почти без шума, только медали звенят. Чего это он со всеми наградами? Ух ты, у пристава еще и Георгиевский крест имеется! Или он пока не Георгиевский крест, а Знак отличия Военного ордена?

– Позвольте, Иван Александрович?

Появление в кабинете пристава ничего хорошего не предвещало.

– Неужели убийство, Антон Евлампиевич? – поинтересовался я.

Я еще предыдущее убийство не раскрыл, а тут на тебе.

– Пока не знаю, Иван Александрович, – покачал головой старый служака. – С час назад из Ирдоматки парнишка прибежал, сказал, что мамка его прислала. Постоялец ихний, фельдшер, мертвым обнаружился. Сам помер или помог кто – неизвестно. Мамка, грит, перепугалась сильно, велела в город бежать. А я решил – вдруг у вас никаких дел нет, сразу бы и поехали. Выяснится, что убийство, все равно придется за вами посылать, а это опять время тратить. И доктор у нас на месте, готов выехать. Он уже в коляске, нас с вами ждет.

Ну, коли доктор уже в коляске, надо ехать.

С Михаилом Терентьевичем мне в одну коляску не уместиться. Поэтому ограничился тем, что пожал ему руку, а сам уселся с приставом. А городовые двинулись следом, на подводе.

От Череповца до села Ирдоматка почти десять верст, на машине, если не спешить, минут двадцать, а мы ехали часа полтора. Поболтали с приставом о разных вещах. Он, кстати, сегодня с наградами по важной причине: дочка, которая живет где-то под Таганрогом, давно просила батюшку выслать портрет, обязательно при полном параде. Вот и ходил в фотографию господина Новикова.

Ах ты, а ведь матушка тоже просит, чтобы я выслал ей фотокарточку. Не забыть бы.

Дорогой я попытался получить хоть какие-нибудь сведения, но пристав знал только имя хозяйки – Аграфена.

– Как искать-то станем? – озабоченно поинтересовался я. Я изучал данные на волости и населенные пункты, что находятся в моем ведении. Ирдоматка – село большое, домов сто. Если там не одна Аграфена? Ходить и спрашивать – где покойник?

– Найдем, Иван Александрович, не беспокойтесь, – усмехнулся пристав.

Антон Евлампиевич оказался прав. Выяснять, где покойник, нам не понадобилось. Вон у дома, под старой драночной крышей народ толпится. Спрашивается – чего интересного?

Городовые соскочили с подводы.

– Па-старанись! – привычно гаркнули служивые, расчищая дорогу для начальства.

– Вот, тутотка он, тутотка и лежит, – суетилась еще не старая, но уже изрядно раздобревшая хозяйка.

Тело, прикрытое старым половиком, отчего-то лежало во дворе. Не сговариваясь, мы поснимали фуражки и перекрестились.

– Он что – здесь и умер? – строго спросил я у тетки.

– Зацем здесь? – ответствовала хозяйка, выговаривая вместо ч букву ц. – В доме он помер, сюды его парни мои выташшыли. А зацем цузому покойнику в доме лежать?

Если это убийство, то получается, место происшествия уже затоптали.

Видимо, взгляд городского начальника стал таким строгим, что хозяйка засуетилась:

– А цто, не нада было? – испуганно спросила она. – А я ить и не знала. Думаю, цего ему в квартере-то у меня лежать? Вот парней ить своих и заставила – ташшыте, мол. Тамотка комнатка у Виссариона проходная, если ходить, так все время за него запинаемся.

Пока я сверлил хозяйку суровым взглядом, Федышинский успел снять половичок с лица.

– Господин следователь, самоубивец это, – сказал доктор.

Как это он определил? По глазам? Глаза покойного, совсем еще молодого парня, выражали нечеловеческую муку. Лучше бы не смотрел. Не дай бог, ночью приснится этот взгляд.

Федышинский наклонился к трупу едва не вплотную.

– Сами понюхайте – фосфором пахнет, – сообщил статский советник в отставке.

Нюхать мне не хотелось, но я послушно склонился к лицу парня.

– Принюхайтесь, – посоветовал доктор, пытаясь ладонью подогнать к моему носу запах, исходивший от раскрытого рта покойника.

Твою мать, господин доктор!

Пахло чем-то мерзким, вроде тухлой рыбы. Это фосфор так пахнет? Теперь буду знать.

– Не иначе, спичками отравился, – предположил Федышинский.

– Спичками? – не понял я. – Как можно отравиться спичками? Они что, ядовитые?

– Не нынешними серными, а фосфорными, – пояснил доктор. – Их вроде делать и перестали, но еще попадаются. Отломают головки, сунут в стакан и зальют водой. Смерть страшная, мучиться долго. Бывало такое в моей практике. Гимназистка как-то беременная отравилась, поручик из Вильманстрандского полка, что казенные деньги в картишки проиграл, таким вот способом жизни себя лишил. Поручику бы застрелиться – все легче умирать.

Умирать всегда тяжело, по себе знаю.

– А почему глаза не закрыли? – спросил доктор у хозяйки.

– Так это, – засмущалась хозяйка. – Мы ить вчера с мужем да с парнями к свекрови ходили, по свекру година, там и заночевали. Муж нонча допивать остался, я утром пошла корову доить. Прихожу, а Виссарион уже это, тогось. Я младшенького-то в город послала, а старших заставила выташшыть. Парни-то покойника вынесли, а про глаза и забыли. Я ему сразу лицо прикрыла, так и не видно. Страшно, когда покойники глаза пялят.

Федышинский только махнул рукой и сам попытался закрыть глаза мертвецу. Не получилось. Покряхтев, доктор полез в карман, достал два медяка. Уложив монеты на глаза мертвеца, перекрестился.

– Проводите меня в комнату покойного, – кивнул я хозяйке. Не знаю, зачем это мне – самоубийство не наш случай, но осмотр проведу.

Комнатушка покойного крошечная, да еще и проходная. Представляю, каково приходилось парню по утрам, когда вокруг начинали бегать мальчишки.

Пахло в комнатушке неприятно. Я поморщился, а хозяйка вздохнула:

– Полдня отмывала после няго.

Что отмывала хозяйка, спрашивать не стал. И так понятно.

Самодельная деревянная кровать – лавка с изголовьем, с разбросанным одеялом, постельного белья нет, старый матрас с подозрительными пятнами, самодельный же столик, на нем несколько книг и тетрадей. Сверху клочок старой бумаги, где написано крупными корявыми буквами: «Я травлюся сам, потому в моей смерти прошу никого не винить».

Внизу подпись: Виссарион Григорьев Щетинкин.

Чем он писал-то? Кажется, указательным пальцем.

Посмертная записка есть, ее я с собой возьму. Доктор сделает заключение, пристав составит рапорт. Передам все прокурору, а тот, согласно статье 253 Устава уголовного судопроизводства, составит постановление о том, что дело не открыто в связи с самоубийством покойного. В моем мире это бы называлось «Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела». Вернее – будет так называться.

Пристав, вошедший в комнату вместе со мной, отыскал в углу грязный стакан, понюхал и сморщился. Не иначе в нем Щетинкин и наводил ядовитое питье.

Я полистал документы, лежащие под тетрадями. Разрешение Виссариону Григорьеву сыну Щетинкину, восемнадцати лет от роду, крестьянину Мороцкой волости учиться в Санкт-Петербурге; аттестат об окончании двухгодичных фельдшерских курсов при Обуховской больнице; направление Череповецкого земства на работу в фельдшерско-акушерский пункт села Ирдоматка.

Выходило, что Виссариону всего двадцать лет. Мой ровесник.

Представил, как парень умирал в страшных муках и в одиночестве, и мне стало нехорошо.

– С чего он травиться-то надумал? – поинтересовался я.

– Так кто их знаить? – пожала плечами Агафья. – Образованные нынче пошли, читают много. А он еще письма писал, да ответа не было.

Сюжет для романа: юный крестьянин, стремившийся стать медиком и помогать людям, отправился учиться в столицу, влюбился там в девушку-курсистку, но не добился взаимности. Вернулся на родину, влачил жалкое существование, не выдержал и покончил с собой.

– Барин, а что мне с вещицками-то его делать? – спросила хозяйка. – Тулуп от него остался, тужурка… У Виссариона-то брат имеется, в Мороцкой волости проживает.

– Вещи мы с собой заберем, – отозвался пристав. – Коли брат к тебе явится, скажешь – одежда и книги с тетрадками в Череповце, у пристава. Опись еще надо составить, в двух экземплярах.

Антон Евлампиевич так тяжко вздохнул, что я невольно улыбнулся и предложил:

– Составлю, вы только диктуйте.

Перечень имущества, оставшегося от покойного фельдшера Щетинкина, уместился в несколько строк: тулуп овчинный, тужурка летняя, фуражка, две нательных рубахи, одни кальсоны, две книги – «Наставления по лекарскому делу» и «Справочник аптекаря», да три тетради лекций.

– Ох, спасибо, Иван Александрович, выручили, – радостно говорил пристав, передавая одну из описей хозяйке. – Не в обиде, что попусту съездили?

– Какие обиды, – успокоил я полицейского, вставая из-за стола. – Я вас выручил, в следующий раз вы меня выручите.

Пристав озадачил одного из городовых сбором вещей, и мы вышли во двор. Там наш доктор толковал о чем-то с пожилым мужиком с бляхой на груди. Не иначе, здешний староста.

– Спрашивают, что с трупом-то делать? – обратился Федышинский к приставу. – Сказал, чтобы хоронили.

– Правильно вы сказали, – кивнул пристав. – Покойника мы в Череповец не повезем, зачем он нам? Пусть сами хоронят.

Глава восемнадцатая

Встреча с прекрасным

Сегодня случился неожиданный выходной. Так иной раз бывает. Помнится, когда я подрабатывал в школе, из-за аварии на подстанции нам отключили электричество, и директор отправила всех домой. Не знаю, кто больше радовался – мы или наши дети? В смысле – ученики. Еще как-то раз отключили воду. Какая учеба, если нет воды?

Вот и сейчас действительный статский советник Лентовский приказал перенести слушания суда на следующие дни, а всем господам судейским разойтись по домам. И всех-то дел, что вышла из строя одна из наших печей, заодно подпалив стену и потолочные балки. Большого пожара не случилось, а к тому времени, когда к зданию суда подъехала пожарная команда на двух подводах с бочонками воды и насосами, все потушили.

В борьбе с общим врагом в единой цепочке стояли и передавали друг другу ведра с водой и служители, и судейские чиновники, и жители близлежащих домов, кинувшиеся нам на помощь. В таком деле не станешь мериться чинами и званиями, а просто берешь наполненное ведро и передаешь его дальше.

Никто не пострадал, документы целы, но теперь надо ремонтировать печь, что-то поменять, приколотить, подбелить, вставить пару стекол, выбитых в суматохе. Работы дня на два, много – на три.

Велено разойтись по домам, мы и расходимся. Но дома-то что делать? У Натальи Никифоровны свои дела, французский у нас вечером. Пообедав, решил прогуляться по городу, заодно зайти в фотоателье, заказать обещанную матушке фотографию.

Опасался, что усадят в кресло, стиснут затылок обручем и придется мне сидеть неподвижно. Обошлось тремя минутами.

Решил зайти к архивариусу, опять его потрясти, но отчего-то пошел к Мариинской гимназии. Оказывается, не зря. Моя кареглазая незнакомка сама шла навстречу.

Как здесь полагается знакомиться с девушками? Я и в своем-то мире на улице не знакомился. С теми барышнями, с кем имел дело (до встречи с Ленкой!), заводил знакомство либо в универе, либо еще где-то. У кого-то из друзей или в кафе. Не подбежишь же к кареглазой, не скажешь: «Девушка, разрешите с вами познакомиться?» А тут она не одна, с подругой. Эх, была не была. Подойду. Как говаривал поручик Ржевский: «Чем я рискую, кроме того, чтобы получить по морде?» Подруга – это даже и хорошо. Девчонке будет не так страшно. В процессе придумаю, как нам избавиться от подруги.

– Здравствуйте, барышни, – заступил я дорогу двум гимназисткам. Приподняв фуражку над головой, представился: – Чернавский Иван Александрович. Позволите проводить вас до дома?

– А вы кого намерены проводить? Обеих сразу? – поинтересовалась подруга моей кареглазой незнакомки – толстенькая барышня с румяными щечками. Кажется, я ее где-то видел. Судя по лукавому взгляду, брошенному на подругу, прекрасно понимает, кого бы я проводил, а теперь просто прикалывается.

– Милые барышни, мне бы для начала ваши имена узнать, – ушел я от прямого ответа. – Я же не могу сказать: желаю проводить очень красивую девушку или просто очень красивую? Мне бы хоть имя знать. Или приличным девушкам не положено знакомиться на улице? Если это так, то я сразу уйду.

– Нет, господин Чернавский, – слегка насмешливо сказала моя кареглазка. – Вы уж определитесь, кого вы хотите проводить и с кем желаете познакомиться?

– Разве это мужчина решает? – сделал я умные глаза. – Общеизвестно, что выбор всегда остается за женщиной.

Девчонки, слегка удивившись, переглянулись, а я процитировал:

– О, как нам часто кажется в душе,

Что мы, мужчины, властвуем, решаем.

Нет! Только тех мы женщин выбираем,

Которые нас выбрали уже[12].

Не так много стихов я помню наизусть, но эти запомнил. Еще бы! Я же их специально учил, чтобы произвести впечатление на Ленку. Произвел. Авось и тут не прогадаю.

– А что за поэт? – поинтересовалась кареглазая гимназистка. – Я всех поэтов знаю, но таких замечательных строк никогда не слышала.

– Знали бы вы, уважаемая незнакомка, сколько существует на свете замечательных поэтов, – нарочито грустно вздохнул я.

– Елена, – представилась-таки кареглазка. Не успел я удивиться совпадению, как она добавила: – Елена Георгиевна Бравлина.

Вот тут я едва не запнулся за камень, выпиравший из булыжной мостовой. Запнулся бы – точно грохнулся и испортил свое реноме в глазах девушек. Ведь моя Ленка тоже Елена Георгиевна Бравлина.

– Елена… Елена Георгиевна, а вашу матушку, случайно, не Оксаной ли Борисовной зовут?

– Нет, с чего вы взяли? Мою маму зовут Ксения Глебовна.

Опять совпадение? Оксана – это же вариант имени Ксения. Борисовна… Хм… Тоже имеются ассоциации – Борис и Глеб, первые русские святые.

– А меня Татьяной зовут, – представилась полненькая подружка. – Меня можно попросту, без отчества. Если обратитесь по отчеству, стану думать, что я старуха лет тридцати.

Слышали бы слова девушки мои ровесницы из Москвы! Задушили бы девчонку собственными руками.

Похоже, между девушками промелькнула искра недовольства. Вон тутошняя Ленка, что прикидывается пока Еленой Георгиевной, с недовольством посмотрела на подругу.

– Таня, если я тебя старше на полгода, это не повод иронизировать, – мягко сказала кареглазая.

Ох ведь, старушки какие! Одной, как я полагаю, шестнадцать, а вторая немного постарше.

Елена Георгиевна шла молча. Заметно, что девушка стесняется. А вот ее подруга была куда бесцеремоннее.

– Мы про вас наслышаны, господин Чернавский, – хихикнула Татьяна. Видимо, девушкам известно о храбром следователе, вступившем в единоборство с преступником. Но дело оказалось хуже.

– Мой папенька говорит, что ему все время приходится возвращать вам бумаги из-за ваших грамматических ошибок.

Какая сволочь о том болтает! Покажите мне, я этому гаду сделаю то же самое, что Герасим сделал Муму. Я даже догадываюсь, что это за сволочь. Не зря же мне показалось, что эту толстушечку я где-то видел. Ошибся, но не слишком. Татьяну я нигде не встречал, зато часто вижусь с ее папенькой – господином Виноградовым. Копия батюшки своего. И язык такой же поганый.

– Да, вы правы, – горестно вздохнул я. – Грамматика – это мое слабое место. Представляете, я до сих пор делаю четыре ошибки в слове из трех букв.

– Как это возможно? – вытаращились на меня обе девчонки.

– Да очень просто, – любезно пояснил я. – Я пишу слово «еще» как «истчо».

Надеюсь, девушкам из Череповецкой женской гимназии Ведомства учреждений императрицы Марии не довелось читать письма императрицы Екатерины II. Скорее всего, они пока даже не опубликованы.

– А еще, уважаемая Татьяна, мне приходится делать ошибки, потому что ваш батюшка – милейший человек, – продолжал я, думая про себя, что удавил бы эту скотину. Припомнилось, как Виноградов утащил с банкета бутылку водки. Но дочери о том говорить не стал, да и не стану. – Я делаю ошибки исключительно ради его дальнейшего будущего.

– Не понимаю вас, – настороженно сказала Елена Георгиевна. – Зачем делать заведомые ошибки?

Дочка помощника прокурора ничего не спросила, но выглядела озадаченной. Ладно, сейчас я вас еще больше озадачу.

– Все очень просто, – начал разъяснять я. – Ваш батюшка мне признался, что собирается оставить карьеру государственного чиновника, подать в отставку и переехать в деревню. Жить среди первозданной природы, среди крестьян. Петушок поет поутру, коровки ревут, на пастбище просятся. Но что станет делать в деревне бывший помощник прокурора?

– Да, а что там станет делать мой батюшка? – захлопала глазенками толстушечка.

– Вот в том-то и соль! – поднял я вверх указательный палец. – В деревне нужны врачи, ветеринары и учителя. Из Александра Ивановича выйдет прекрасный учитель, но ему необходима стажировка. Поэтому мы, его коллеги, приносим бумаги с орфографическими и пунктуационными ошибками, а господин Виноградов их с удовольствием исправляет. Подождите-ка, – спохватился я. – А разве Александр Иванович не поведал домочадцам о собственных планах?

– Н-нет… – проблеяла дочка помощника прокурора. – Ни мне, ни маменьке батюшка о своих планах не говорил.

На бедную Танечку было жалко смотреть. Видимо, она пыталась представить себе деревню. По моему разумению, жизнь в Череповце мало чем отличается от жизни в деревне. Нет ни водопровода, ни канализации. И по утрам, пока хозяйка не протопит русскую печку, в доме холодно. А ведь у нас еще только сентябрь. Что дальше-то будет?

– Наверное, Александр Иванович хотел вам сделать сюрприз. Да, точно! Он говорил, что ждет, покуда дочь завершит обучение в гимназии.

Татьяна прикусила губенку, а потом резко рванула вперед, бросив на ходу:

– Ступайте без меня.

Мы какое-то время шли молча, потом Елена Георгиевна спросила:

– Это не слишком жестоко?

– Что именно? – не понял я.

– То, что вы, Иван Александрович, ввели Танечку в заблуждение. Проще говоря – вы соврали.

Вот это да! А девушка-то очень умна и проницательна. Мне такие нравятся.

– Как вы догадались?

– Сложно сказать, – пожала плечами гимназистка. – Возможно, по вашим интонациям, а может – по вашему взгляду. К тому же я несколько раз встречалась с Александром Ивановичем, и он мне не показался человеком, готовым отправиться в деревню, а уж тем более учить там детей. А Танька сейчас прибежит домой и станет рыдать и требовать у отца ответа. Она же мечтает, что после гимназии переедет в Санкт-Петербург или в Москву.

И как гимназистка собирается там оказаться? В мое время девчонка после школы поехала бы поступать в столичный вуз. А сейчас? Впрочем, у нас имеются какие-то курсы для женщин, может туда.

– Хорошо, я не стану спорить – немного жестоко. Но это урок не для вашей подруги, а для ее папаши. Признаюсь, я действительно допустил некоторые ошибки, но есть некая корпоративная этика. Титулярный советник Виноградов не должен был обсуждать ошибки своих коллег даже в кругу семьи. Понимаю, ему приятно осознавать, что унизил своего молодого коллегу, но, унижая другого, сам не возвысишься. Но и ваша подруга хороша…

– А что с ней не так? – спросила Елена, остановившись.

– То, что ваша подруга, узнав от отца некую… скажем так, конфиденциальную информацию, немедленно принялась об этом болтать. В сущности – она принялась распускать сплетни.

– Иван Александрович, даю вам слово, Таня никому об этом не говорила, кроме меня, – принялась защищать подругу Елена Георгиевна. – Уж кто-кто, но она точно не сплетница.

– Но это и есть самое ужасное, – покачал я головой. – Какое мне дело до остальных? Что мне до того, что о моей безграмотности узнают какие-нибудь Сони или Зины? Но Татьяна пыталась меня унизить в присутствии девушки, которая мне очень понравилась. Девушки, в которую я готов влюбиться.

– Иван Александрович, как же так можно? – вскинула вверх изящный носик Елена. – Мы с вами видимся в пятый раз, а вы – понравилась, да еще и влюбиться?

– В пятый? Я думал, что только во второй. Первый раз я вас встретил в церкви, а во второй здесь, десять минут назад. Когда еще?..

Елена смущенно потупила бровки.

– Я видела, как вы бродите возле гимназии. И очень рассчитывала, что вы ищете встречи со мной, а не с кем-нибудь из других девочек.

Чуть было не сказал – если видела, то могла бы и сама выйти, подойти, но промолчал. И у нас-то не каждая девушка решится первой подойти к молодому человеку, а уж здесь-то, в девятнадцатом веке, это вообще моветон.

Зато Елена Георгиевна, внимательно посмотрев на меня, многозначительно сказала:

– И вот еще что… Если мне понравится какой-то мужчина, то мне будет все равно – образован он или не очень.

– Значит, у меня имеется шанс? – обрадовался я.

– Шанс на что? – сделала девушка вид, что не понимает вопроса. Может, она и на самом деле не поняла?

– На то, чтобы вам понравится. И на то, чтобы вы в ближайшее время позволили называть себя не по имени-отчеству, а просто Леной.

– Я подумаю, – кокетливо сообщила девушка. Оглянувшись по сторонам, сказала: – Конечно же, у вас имеется шанс. А мне бы хотелось, чтобы и у меня появился такой шанс.

Вот здесь уже я захлопал глазами.

– В смысле?

– В том смысле, чтобы и я вам понравилась.

– Так я сказал, что вы мне ужасно понравились.

– А я просто захотела услышать это еще один раз.

Ох уж эти девушки! Семнадцать лет, а уже умеют кокетничать. Их этому где-то учат или врожденное?

– Иван Александрович, а вы не прочтете еще что-нибудь из незнакомого?

Из незнакомого? Так у меня из того, что ей знакомо, лишь Пушкин с Лермонтовым. Еще Некрасова вспомню, из Тютчева про Россию, которую аршином не измерить. Прочту ей Эдуарда Асадова. Он моей маме очень нравится.

– Только в юности играют

Так светло и звонко трубы,

Лишь у юности бывают

Нецелованные губы.

Но с годами глуше трубы

И все реже смех беспечный —

Нецелованные губы

Капитал недолговечный!

Диалектика природы!

Все меняется с годами:

Звери, птицы, земли, воды

И конечно же мы сами.

Мы грубеем, отцветаем,

Глядь – уж сеть морщин на коже.

Говорят, как ливень в мае,

И любовь проходит тоже…

Да, все вянет ежечасно:

Люди, травы, земли, воды.

Но любовь…

Над ней не властна

Диалектика природы.

Для любви ведь нет предела.

Лишь влюбленность быстротечна.

А любовь – иное дело!

А любовь, она – навечно!

– Прекрасные стихи. И опять вы скажете, что поэт неизвестен? Иван Александрович, а не вы ли автор стихов?

А если взять да и присвоить себе чужие лавры? Асадов еще не родился. Некоторые попаданцы из книг так и делали. И романы Пикуля себе присваивали, и стихи какие-то. Но я не стану.

– Увы, Елена Георгиевна, не я. Если бы я написал такие строки, хвастался бы об этом на каждом углу.

Я хотел еще о чем-нибудь поболтать, но Елена, превратившись из кокетки в строгую девушку, твердо сказала:

– Иван Александрович, мне пора домой. Тетушка станет сердиться.

– А за что сердиться? – слегка удивился я. – Вы возвращались домой, я вас немного проводил.

– Ага, немного, – улыбнулась девушка. – Мы наш дом уже три раза обошли, а тетушка в окно смотрит.

Беда с этими тетушками. В окошко, видите ли, она смотрит! А я собирался девушку в щечку поцеловать. Чисто по-дружески. Или пока нельзя?

Проследив взглядом, как за кареглазой гимназисткой закрылась дверь, я пошел на свою квартиру, думая думы. Интересно, если сделать девушке предложение, она его примет? Или у родителей руку и сердце просить? Нет, рановато. Не мне рановато, я на этой девушке хоть сегодня жениться готов, а Лене еще гимназию заканчивать, подождем. Придется ухаживать. А как здесь ухаживать принято? Кафе здесь нет, в ресторан или трактир барышню не поведешь. Можно ли дарить цветы, конфеты? И есть ли в сентябре какие-нибудь цветы? Что-то в палисадах растет, выясню. В лавки схожу, посмотрю на здешние конфеты и шоколадки.

Радужные мысли мигом вылетели из головы, когда я увидел семенящего в мою сторону Михаила Артемовича.

– Нашел! – радостно вопил канцелярист.

От возбуждения у старого архивариуса очки сползли на кончик носа, но он этого не замечал.

– Все отыскал, выписки сделал.

Не на улице же деловые вопросы решать. Придется ненадолго превратить свою квартиру в служебный кабинет.

Глава девятнадцатая

Удивительный зверь по имени Кот

Птица обломинго, как известно, прилетает нечасто, но всегда не вовремя. С утра пораньше я заявился к господину исправнику с просьбой об оказании помощи при аресте подозреваемого, но не успел рта раскрыть, как узнал, что почти весь личный состав городской полиции отправлен в Луковец, за восемь верст от Череповца.

Облом-с.

Село Луковец – второй по значимости населенный пункт нашего уезда. Если верить городским легендам, основали его по приказу княгини Ольги, которая создавала на Руси погосты – места для сбора дани[13]. Теперь это село, а раньше Луковец считался городом. Да и сейчас производит впечатление: домов больше ста, народу около тысячи. Две церкви и часовня, церковно-приходская школа, несколько лавок, включая «Торговлю колониальными товарами».

Еще в Луковце проходят ярмарки. Есть июньская, имеется декабрьская, а еще сентябрьская, на которой торгуют лошадьми.

Завтра как раз и начинается конная ярмарка. Помимо своих, приедут купцы из Пошехонья и Рыбинска. Вполне возможно, что приплывут солидные люди из городов, стоящих на Волге. Кто-то приедет продавать, кто-то покупать.

Выгоду получают не только барышники. Торговцы и простые крестьяне из Луковца заранее закупают сено с овсом, чтобы перепродать вдвое дороже. А еще приезжих нужно кормить и где-то размещать.

Для Луковца ярмарка – это прямая выгода, а для полиции сплошная головная боль, потому что, помимо торговли, там станет происходить всякое непотребство – пьяные драки, мелкий обман покупателей и крупные мошенничества. У кого-то украдут выручку, кого-то ограбят. И своих фармазонов хватает, а на ярмарки со всей губернии съезжается всякий сброд.

Купцы и приказчики – живые люди, на несколько дней оторвавшиеся от жен и семей. Значит, приедут и те, кого в будущем назовут «женщинами с пониженной социальной ответственностью», а пока именуют либо гулящими, либо вообще нецензурно.

Любопытно, что «подрабатывать» примутся не только дамочки «с пониженной ответственностью», но и местные крестьянки. Профессионалки будут недовольны тем, что местные бабы сбивают цены, начнутся внутренние разборки и драки.

Обязательно на конную ярмарку нагрянут цыгане, за которыми нужен особый присмотр.

Так что полиции скучать не дадут. Тут придется разнимать драку, там предстоит отбивать конокрада, а здесь какая-нибудь мамзелька подпоит честного купчика водкой, настоянной на дурмане (или еще на чем-то неведомом), и умыкнет у него деньги. Мамзельку, скорее всего, уже и не отыскать, но жалобу принимать надо.

Своей полиции – конной стражи, что обеспечивает соблюдение закона в селе Луковец, не хватит. Вот и приходится исправнику вытаскивать людей со всего уезда и отправлять на ярмарку. Но и Череповец нельзя оставлять без городовых. Так что крутится Василий Яковлевич, как может.

Поэтому я решил не приставать к коллежскому асессору Абрютину со своими делами, а подождать, пока полиция «отработает» ярмарку и вернется в родное гнездо.

Мог бы и один съездить, но имеется закавыка. Даже две. Во-первых, мне силовая поддержка не повредит. Нижние полицейские чины и обыск провести помогут, и за подозреваемым присмотрят. А во-вторых, что еще важнее, я до сих пор не научился запрягать лошадь.

Безусловно, если понадобится, коляску и лошадку отыщу, конюх – тот ли, что при полицейском управлении, другой ли, при городской управе, – кобылу или мерина запряжет, но транспортное средство само по себе не поедет, им управлять нужно. Подозреваю, что сие не сложнее, нежели водить машину, и когда-нибудь всему научусь, но пока придется ждать.

Из полицейского управления пошел домой. Куда еще, если в здании суда ремонт? Покараулил бы свою гимназисточку, так она учится, а болтаться под окнами «Мариинки» вроде и несолидно. Вернусь на свою «квартеру» и попробую разговорить хозяйку на предмет ухаживаний за барышнями. Вчера еще собирался, но из-за бумаг, ставших для меня путеводной нитью к раскрытию убийства, не успел.

Только снял шинель, разулся, как с половины хозяйки вышел рыжий красавчик. Пушистый, с поднятым хвостом и удивленным взглядом, месяца три от роду. Как же пройти мимо? Присев на корточки, протянул руку, намереваясь почесать котенка за ушком или погладить, но рыжий, испугавшись чужого дядьки, слегка попятился, раскрыл пастенку и зашипел. Наверное, сам себе он представлялся львом!

– Удивительный зверь по имени Кот, – с умилением произнес я, прикасаясь к шелковистой шерстке, на что отважный малыш сразу же сделал «кусь» – тяпнул меня за палец. Пришлось взять «зверя» на руки, прижать к себе.

Котенок успокоился, а от моего легкого поглаживания включил «мурминатор».

– Вот так-то лучше, – обрадовался я, вслушиваясь в неумелое урчание.

Из комнаты вышла хозяйка.

– Ой, Иван Александрович, я и не знала, что вы так рано придете, ничего пока не готово, – повинилась женщина, хотя час был еще далеко не обеденный. – Супчик куриный нынче, но он дойти должен.

– У нас в суде пока ремонт не доделали, – пояснил я. – Вернулся, теперь знакомлюсь с маленьким бандитом. Хотел погладить, а он меня тяпнул.

– Истинно, всем бандитам бандит, – радостно сказала хозяйка. Ревниво посмотрев на свое рыжее сокровище, покачала головой: – Он вам сейчас весь мундир издерет. Давайте-ка сама возьму.

Наталья Никифоровна принялась снимать котенка, а тот, выпустив крошечные коготочки, сопротивлялся. С трудом отцепив пушистого малыша, пристроила его на свою грудь и спросила:

– Вы же, Иван Александрович, против котика возражать не станете?

– Ну что вы, как можно? Разве могут быть возражения против такого славного пушистика?

Признаюсь, неравнодушен к кошкам. И Ленка их любит. Мы сами мечтали завести котейку, но у моей девушки на них аллергия. У родителей всегда жили кошечки. Особо запомнилась трехцветная Нюська. Мы как раз жили на Камчатке. При всем рыбном изобилии эта кошечка была к рыбе равнодушна, зато с ума сходила по творогу. Отец смеялся, мол, Нюська за ложку творога родину готова продать.

Котенок так уютно устроился у хозяйки, что мне стало завидно. Не удержавшись, опять осторожненько погладил рыжика.

– Если в доме нет кота, в этом доме пустота, – сказал я, слегка перефразируя невесть где услышанное стихотворение. Или увиденное на просторах Интернета.

– Я боялась, что вы против будете, – смущенно потупилась Наталья Никифоровна. – Давно мечтала котика рыжего завести, но как с мальчишками заведешь? Обижать станут – не со зла, по дурости. У подруги в июне кошечка окотилась. Мне этот рыжик в душу запал, но взять не решилась. Да и нельзя сразу от кошки отнимать. Теперь парней на квартире нет, постоялец – человек солидный. Думаю, схожу сегодня, вдруг котеночка-то никто не взял? И вправду, сидит мой Тишка, меня дожидается. Решила – если вы совсем против будете, соседу отдам.

– Тишка, значит, – хмыкнул я. – Скоро он из Тишки Тихоном станет. Хвост распушит – павлин удавится от зависти! Да, – вспомнились некоторые особенности кошачьей жизни среди людей. – Куда ваш котик ходить-то будет?

– Куда ходить? – не поняла хозяйка. – По дому он ходить будет, во двор бегать. Или вы против, чтобы он в ваши комнаты заходил? Я его не пущу и двери закрытыми держать стану.

– Нет, я не о том. Пусть Тишка куда пожелает, туда и идет. Я про то, куда он свои дела делать станет? Большие там, маленькие… Наверное, лоток какой нужно сделать, наполнитель подсыпать?

– Лоток? – призадумалась квартирная хозяйка. – Лоток – это прилавок, что ли? Вроде тех, с которыми коробейники ходят?

– Лоток, это ящик такой, – принялся я объяснять, показывая руками размеры. – Деревянный, без крышки, в него можно насыпать опилок или песка. Тишка туда и писать, и какать станет.

– Да ну, придумаете, Иван Александрович, – махнула рукой хозяйка, слегка потревожив пригревшегося котенка. – Пописать-покакать Тишка во двор сбегает, а холодать начнет, станет в голбец ходить. Вон там дырка для кошки есть. Лоток какой-то придумали, опилки. Если кот в опилки ссать станет, вонища будет.

Меня слегка покоробило слово «ссать» в устах воспитанной дамы, но кто я такой, чтобы ее учить?

– Как хорошо он у вас сидит. Словно сынок родной у мамки на ручках, – похвалил я и хозяйку, и котенка.

Но к моему удивлению, вместо улыбки, Наталья Никифоровна вдруг жалко захлопала глазами и спросила:

– За что вы так со мной?

– Как? – не понял я.

Квартирная хозяйка резко развернулась и пошла к себе. Судя по звукам, уже по дороге принялась плакать.

Чем я ее обидел? Что такого сказал? Комплимент сделал, разве нет? Ничего не понимаю.

В некотором обалдении постоял немного, потом прошел в свою комнату. Сняв мундир, приготовился надеть халат и подождать, пока хозяйка успокоится. Наталья Никифоровна мне как-то говорила, что, если хочу поговорить с кем-то о делах, следует разговаривать в кабинете. Мол, если стану вести беседы в передней, ей все слышно. Думаю, что из кабинета тоже. Вон в своей спальне Наталья Никифоровна уже не плачет, а рыдает навзрыд.

Не выдержав, пошел на половину хозяйки, на которую моя нога еще не ступала. Не то чтобы мне туда запрещалось ходить, но я сам определил для себя границы. Да и делать там нечего.

Миновав кухню, уловил ароматы куриного супа, выбивающиеся из русской печки сквозь заслонку, сглотнул слюну, слегка удивился, что, помимо обычных полок с посудой, в углу пристроился старинный резной буфет, заполненный фарфором (наверное, от мальчишек подальше), прошел в первую хозяйскую комнату. Небольшой, но очень изящный столик для рукоделий (видел такие в музее, век восемнадцатый), высокая этажерка, забитая книгами и журналами, массивный платяной шкап, а дальше занавеска, отделявшая комнату от спальни. Плотная ткань не могла заглушить звуки плача.

В спальне образа на стене, под ними кровать, где лежит Наталья Никифоровна. Рыдает так, что бедный Тишка, сидящий рядом, прижимает ушки.

Опустившись на колени перед кроватью, осторожно погладил женщину по плечу.

– Наталья Никифоровна, простите, если чем-то обидел.

Квартирная хозяйка не отвечала, продолжая содрогаться в рыданиях.

– Н-ну, Наталья Никифоровна, хватит плакать, – продолжил я успокаивать. – Если не то сказал, простите за ради бога или прикажите убираться – тотчас же съеду. Только объясните – что сделал не так?

Куда съеду и зачем мне нужно съезжать, не знал. Но на эти слова по-прежнему никакой реакции, а один только рев.

– Станешь много реветь – некрасивой будешь.

Кажется, кое-чего добился. Наталья Никифоровна перестала плакать и притихла. Наверное, пытается осознать, что ей такое сказали? Ура, первый шаг сделан.

Поднявшись с колен, осторожно присел на край кровати и опять принялся поглаживать женщину по спине:

– Наталья Никифоровна, Наташа, ну что ты как маленькая? Плакать не нужно, просто скажи – чем я тебя обидел?

Моя хозяйка перевернулась на спину и принялась вытирать слезы уголком косынки. Хмыкнув, я вытащил из кармана свой носовой платок.

– Чистый, еще ни разу не пользовался. Ну-ка, носик вытри.

Наталья Никифоровна убрала слезы, промокнула нос, а потом тихо сказала:

– Иван Александрович, разве можно такое говорить женщине, у которой нет детей?

– Не понял, что я не так сказал? Тишку с ребенком сравнил, а тебя с мамкой?

– Ага.

Хозяйка снова легла, повернувшись к стене. Опять рыдать собирается? И на меня так обиделась, что не желает разговаривать?

Я потянулся к ней – неудобно и далеко, – скинул тапочки и прилег рядом. Прижавшись к спине, обтянутой блузкой, обнял женщину безо всякой задней мысли. Только успокоить хотел!

– Наташа, Наталья Никифоровна, ты уж меня прости. Честное слово, не хотел я тебя обидеть.

Я еще что-то бормотал, а рука случайно отыскала «прореху» спереди. Верно, пуговка расстегнулась, а моя ладонь – опять-таки совершенно случайно – пролезла поближе к женскому телу. Там, правда, нащупывалась ткань сорочки, но коли рука пойдет чуточку выше, то расстегнутся еще несколько пуговок, а мои пальцы…

И почему-то подвели губы. Вместо того чтобы говорить слова, которые я собирался сказать, они вдруг принялись целовать женскую шею.

Наталья Никифоровна вначале лежала молча, не шелохнувшись. Потом она осторожно повернулась ко мне. Глаза, еще красные, стали круглыми, а в них таилось… Не гнев, а любопытство и еще что-то.

– Что вы творите, Иван Александрович? – спросила женщина шепотом. – Нельзя так, грех это.

Надо бы что-то сказать в ответ. Только зачем отвечать, если можно просто поцеловать? Наталья не отстранилась, а ее губы, поначалу остававшиеся безучастными, начали отвечать на мои поцелуи. Да еще как отвечать!

И кто придумал такое количество пуговиц на женской блузке и отчего юбку нельзя просто расстегнуть, а пришлось развязывать какие-то тесемки? Зато мои жилет и штаны слетают быстрее. Я раньше ворчал – неудобные, стягивать трудно, а сейчас сам не понял, как они оказались на полу.

А потом Наталья Никифоровна снова плакала, уткнувшись в мое плечо, а я снова поглаживал женщину и опять растерянно бормотал:

– Наташа, ну что ты…

– А я уж думала, что и не женщина больше.

– В каком смысле? – не понял я.

– Семь лет я с мужчиной не была, – призналась она.

– Семь лет?!

– Так что такого? Супруг болел, не до баловства ему было, а после смерти – так и не с кем. Замуж во второй раз никто не взял.

– Любовника завести не пыталась? – поинтересовался я.

Наталья притихла. Думал, сейчас скажет – грех это, любовника заводить, но ответила по-другому:

– Врать не стану, если бы нашелся кто по душе – так и обзавелась бы. Ваня… Иван Александрович, сам подумай, откуда любовники в Череповце возьмутся? Это ведь не Петербург и даже не Новгород. С кем попало не хочется, а с кем хотелось, так ему не нужна. Любовник – не котенок, чтобы пойти да найти. Так и котенка-то не скоро отыщешь.

Неожиданно моя квартирная хозяйка подскочила. Придерживая рукой красивую грудь, тревожно спросила:

– А Тишка где?

– Да вон он дрыхнет, – усмехнулся я, показывая на маленького хищника, заснувшего на сброшенной одежде.

– Ух, а я испугалась – не придавили ли мы котейку, – с облегчением выдохнула Наталья Никифоровна, опускаясь на постель.

Какое-то время мы лежали молча. Наталья смотрела в потолок. Не выдержав, спросил:

– Не сердишься на меня?

– Сержусь? – удивленно вскинулась хозяйка, потом улыбнулась. – Если уж сердиться, так я сама на себя сердиться должна. Тебе и всего-то двадцать лет, мне уже тридцать семь. Какой с тебя спрос? Мальчишка ты еще, хоть и судебный следователь.

Мне стало немного обидно. Как, какой спрос? Ведь это я проявил инициативу. Не специально, так получилось, но не остановился, когда это было возможно.

– В прежние времена, если в доме сын подрастал, начинал на женщин засматриваться, то умные родители в горничные толковую девку нанимали, – сообщила Наталья Никифоровна. – Понимаешь, зачем?

Еще бы не понимать. Умные родители понимают – растет сынок, трудно постоянно перед глазами держать. А с толковой горничной он не побежит искать легкой и доступной любви, не подцепит венерическое заболевание и не влюбится в проститутку. С «толковой» прислугой могут быть иные проблемы – забеременеет и начнет требовать денег, но и это решаемо.

– Но ты-то не горничная, а дворянка. Вон как ты память о муже хранишь. Это я во всем виноват.

Наталья Никифоровна засмеялась, потом чмокнула меня куда-то в нос.

– Ох, Ваня, ты меня уморил. Сам, видите ли, виноват… Может, я только этого и ждала, чтобы ты пришел? Не самой же к молодому парню лезть? Приду, а он меня взашей погонит… Стыдоба!

Я только вздохнул и покрепче обнял женщину, задумавшись на пару секунд – как же моя кареглазая гимназистка? Или мне показалось, что влюбился?

Нет, не показалось. В девушку, полную тезку своей бывшей жены, я и на самом деле влюблен. Одну люблю, с другой трахаюсь. Где моя совесть?

Совесть что-то промямлила, но я ее быстренько успокоил тем, что нас с этой девочкой-гимназисткой пока ничего не связывает. Вот если бы она моей невестой была, тогда да, никаких посторонних баб. Женщин, в смысле.

– Ваня… Иван Александрович. Ты не считай, что я такая благородная и порядочная, вроде Татьяны, – сказала хозяйка. Пока до меня доходило, кого она имеет в виду, Наталья Никифоровна продолжила: – Был у меня когда-то любовник.

– Когда ты успела? – удивился я. – Сама говорила, что вышла замуж в семнадцать лет по большой любви.

– Дурное дело нехитрое, а любовников и раньше заводят, – резонно отвечала Наталья. – Но я-то замуж честной девушкой выходила, а любовника отыскала, когда уже три года замужней была. Я ведь тебе как-то сказала, что родные мои похлопотали, чтобы моего покойного мужа в Череповец перевели ради карьеры? Не всю я правду сказала. Василий Кондратьевич тогда инспектором учебных заведений Устюжского уезда был, в разъездах часто. А тут приехал в Устюжну один поручик в отпуск, к родственникам, все и закрутилось. Да так закрутилось, что забеременела.

– И что такого? Может, от мужа?

– От мужа три года забеременеть не могла, а тут – на тебе? Да и сама знала, от кого забеременела. И другие тоже. В Устюжне-то все на виду, не скроешься. Толки разные, пересуды, до мужа дошло. Над мужем, не то что сослуживцы, даже ученики издеваться стали: записочки пакостные писали, а иной раз прямо в лицо насмехались. Мол, в следующий раз сам не сможешь – зови помощника.

– И что, он поручика на дуэль вызвал? – полюбопытствовал я.

– Какая дуэль? Поручик – человек военный, а мой супруг даже не личный дворянин. Офицер такого просто с лестницы спустит или из окна выкинет. Родственники вмешались. Мы сами-то из мелкопоместных, зато родственники большой вес в уезде имеют. Поручика в столицу вернули, моего супруга в Череповец перевели, от сплетен подальше. Василий Кондратьевич меня простил, но ребеночка велел вытравить.

– И ты согласилась?

– А что делать? Плакал он сильно, говорил: измена, дескать, это ничего, случается. Поговорят и забудут. Но если незаконный ребенок – это клеймо. Куда угодно уезжай, не спрячешь. Дознаются – опять станут записочки писать, издеваться. А ребенок у нас еще свой будет, да не один. Послушалась, да понадеялась, что будут у меня дети. Пошла к бабке-знахарке, она цветочков желтеньких заварила прямо при мне… Я выпила… Ну дальше и рассказывать не хочу.

Глава двадцатая

Сельский коллега

Все потихонечку устаканилось. Здание суда отремонтировали, судейские чиновники вернулись в родные стены. Из Луковца, куда отправилась полиция, дурных известий не поступало – видно, никого не убили, не обокрали; значит, мне туда ехать не надо. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Во взаимоотношениях с квартирной хозяйкой тоже все утряслось. В том смысле, что рефлексировать и биться головой о стенку ни я, ни Наталья не стали. Договорились только, что станем обращаться друг к другу по имени и отчеству. Везде, даже в спальне. Если наедине привыкнем называть Ваня и Наташа, обязательно проколемся – ляпнем в присутствии посторонних, а народ у нас умный, сложить два и два сумеют. Как станут дальше развиваться наши отношения, мы не знаем, но с квартиры меня не гонят. Значит, как пойдет. А вот входную дверь следует запирать. Повезло, что никто из соседей не приперся, но все может быть.

К рассказу о ее неродившемся ребенке у меня двойственное отношение: с одной стороны, жалко женщину, лишенную радости материнства, с другой, почувствовал облегчение. Когда я принялся «утешать» Наталью, думал не головой, а другим местом. С презервативами в девятнадцатом веке напряжно. Читал, что эта нужная вещь была изобретена еще для любвеобильного английского короля Карла II, но сомневаюсь, что правда. У Пикуля в какой-то книге жена главного героя пользовалась «французскими средствами» контрацепции, но что за средства, писатель не указал.

Просить квартирную хозяйку разузнать о Елене Георгиевне теперь вроде и неудобно, но она сама узнала о кареглазке. Небось соседи доложили, что видели квартиранта на карауле около гимназии, или углядели, как мы наматывали круги вокруг дома ее тетушки.

– Леночка Бравлина – хорошая девушка, – сообщила Наталья Никифоровна после ужина. – Фамилия из наших, из новгородских дворян. Родственники в Устюжне живут и здесь, в Череповце. Родители у нее в Белозерске, отец – управляющий казенной палаты, а дочку сюда прислал. В Белозерске, как и у нас, в Устюжне, лишь прогимназия[14], так что в Череповец девчонок отовсюду везут. Брат у нее есть младший, в Морском училище учится. Если вам невеста нужна, то лучше не найти. Правда, про приданое ничего не знаю. Поместье у Бравлиных было, но что с ним теперь? Возможно, продано или заложено.

М-да… Женщина, с которой я недавно был близок, говорит любовнику о его потенциальной невесте. Как это понимать? Лучше голову не ломать. А Леночка Бравлина, если судить по наставлениям маменьки, вполне подходящая партия для сыночка вице-губернатора.

Наталья Никифоровна озаботилась краткими наставлениями по части ухаживаний за барышней. Цветы, конфеты и прочие подарки до тех пор, пока нас официально не объявят женихом и невестой, дарить нельзя. Искать свидания наедине лучше не стоит, а если провожать до дома, так непременно, чтобы рядом шагала подружка. Мы и так в прошлый раз нарушили правила, но хорошо, что бродили под бдительным оком тетки.

Еще не возбраняется пригласить девушку погулять, в воскресенье можно покататься в экипаже, но тут уж не подружка должна быть рядом, а кто-нибудь из родственников – матушка или тетушка. В крайнем случае, старший брат.

Зато можно написать письмо, передать записочку, но чтобы в них не было ничего фривольного. И в дом Бравлиных я так просто не могу войти, следует подождать приглашения, и не от тетки, а от родителей Елены. Или если тетушка заручится их согласием.

М-да, трудновато за девушками ухаживать. Столько правил.

Выслушав, поблагодарил Наталью Никифоровну за консультацию и отправился в собственную постель. Нельзя же спать со своей квартирной хозяйкой, верно? А то, что перед сном зашел пожелать женщине доброй ночи (ну да, пожелание было долгим), так это простая вежливость.

Городовые еще не вернулись из командировки в Луковец, на арест ехать не с кем, и я снова перебирал полученные от архивариуса выписки, сопоставлял и обдумывал. Было скучновато. В моем времени я бы уже всунул кипятильник в стакан, изладил бы кофе, здесь за кипятком придется идти к служителю и не факт, что в его каморке в данный момент кипит самовар. Что пить стану? Чайных пакетиков не придумали, растворимого кофе нет. Начал понимать, отчего деятельность чиновников Российской империи считается эффективнее, нежели труд их коллег в СССР или постсоветской России. Просто тут на работе не распивают чаи.

Дверь в кабинет распахнулась, и вошел незнакомый человек лет сорока. Плащ охотничий, вроде брезентового, распахнут, под ним шинель с петлицами коллежского регистратора и эмблемами моего ведомства. Лицо загорелое и обветренное, но не до той черноты, что бывает у крестьян, вынужденных проводить целый день на ветру и на солнце, а этакая благородная «загорелость». Ему бы ружье, сошел бы за аглицкого джентльмена – путешественника или охотника, шагнувшего в мой кабинет прямо со страниц книг.

– Здравствуйте, господин Чернавский, – поприветствовал меня незнакомец, протягивая руку. – Давно хотел познакомиться с новым коллегой, да случай не выпадал. Позвольте представиться – Петр Генрихович Литтенбрант.

О господине Литтенбранте я наслышан. Человек эксцентричный, с авантюрной жилкой. Потомок остзейских немцев, перебравшихся на жительство в Новгородскую губернию, в Малую Вишеру. Закончил Череповецкое Александровское училище, по окончании которого не механиком на пароход отправился, а подался в полицейские урядники.

По закону урядником может быть лишь отставник, имеющий чин не ниже ефрейтора и медаль «За беспорочную службу», но для потомственного дворянина сделали исключение. Литтенбрант служил в конной страже в селе Нелазское, женился на дочери крестьянина, потом овдовел. Ему предлагали вступить в должность пристава, получить чин, но командовать конной стражей потомок крестоносцев не захотел. Свободу человек любил, начальство – не очень. В семьдесят шестом году, когда сербы восстали против турок, подал в отставку и ринулся освобождать братьев-славян. Служил вольноопределяющимся в отряде русских добровольцев. Был ранен, награжден сербской серебряной медалью «За храбрость». Пока лежал в госпитале, принялся помогать раненым, за что ему позже прислали еще одну медаль – «За помощь раненым». При этом Литтенбранта не наградили ни одной российской медалью, не говоря об ордене.

Вернувшись в Череповец, Петр Генрихович написал прошение о зачислении на должность судебного следователя Череповецкого окружного суда и сдал экзамены (виноват, следует говорить – испытания) на чин коллежского регистратора. Он бы и на следующий чин сдал без проблем, но решил – зачем ему это надо? По слухам, Литтенбранта больше всего интересовала охота, и в своем доме он собрал коллекцию ружей и охотничьих трофеев.

Службу господин Литтенбрант тянул ни шатко ни валко: нареканий не имел, дел для окружного суда доставлял не больше одного-двух в год. Но никто нам нормы выработки не устанавливает, работа зависит от службы полиции, а если урядник в Нелазской волости не зафиксировал преступлений, какие претензии к судебному следователю?

– Работа у следователя кипит? – спросил Литтенбрант, усаживаясь на стул.

– Да вроде и не особо, – вяло откликнулся я. – У вас же в пределах участка народа побольше нашего проживает, так что и преступлений должно быть изрядно.

– Какие в деревне могут быть преступления? – хмыкнул Петр Генрихович. – Жена своего мужа ради любовника отравила или наследник папашу шнурком удушил? Народ наш простой, без затей. Дворяне в столице сидят, носа не показывают, деньги им управляющий по почте шлет. У крестьян же ради наследства убивать не принято. С любовью и любовниками тоже все просто. Никто никого не травит. Наши бабы ничего ядовитого, окромя мухоморов, не знают, но коли мухоморами мужа травить, его только понос проберет. Если мужик жену с хахалем застал, сначала хахаля отметелит, потом жену побьет. Бабу, скорее всего, не один раз побьет, его воля. Потом и жену простит, и ее полюбовника. С этим он как-нибудь водки выпьет, еще разок в морду даст, а может и нет. Так что – не бывает у нас преступлений, о которых в романах пишут. Все простенько и обыденно. Самое большое – лес рубят казенный, так с этим лесничие разбираются, сами в мировой суд злоумышленников ведут. По праздничкам, разумеется, мужички мордобитье устраивают, но за топоры хватаются редко, если хватаются, то не всегда до смерти друг дружку рубят, а если и рубят, так уряднику не сообщают. Урядник не знает, так откуда мне это станет известно? Я не всеведущ, да и зачем мне оно надо?

– А что, бывает такое, что мужика убили и родственники полиции не сообщили? – удивился я.

– Все бывает, – пожал плечами Литтенбрант. – Иной раз так бывает, что никто не знает, кто убивал. Допустим, парня в драке избили до полусмерти, он своими ногами уйти не смог. Домой на какой-нибудь дерюге притащат, в сенях положат. Отлежится – хорошо, а нет – богу душу отдаст. На кого жалобу писать, если несколько человек било? Когда много виновников – не виноват никто.

Читал, конечно, что до революции в русской деревне царили дикие нравы, но чтобы до такой степени, я себе даже не представлял. У нас же и полиция есть, и органы земского управления, церковь. Куда они смотрят?

– Но вы не пугайтесь, Иван Александрович, – успокоил меня Литтенбрант. – Драки, когда до смертоубийства дело доходит, случаются нечасто. На моей памяти всего пару раз.

Кажется, моему коллеге хотелось поболтать. Не стану мешать, авось что-нибудь интересное узнаю от старшего и опытного товарища, пригодится.

– У меня как-то иной случай был, – пустился в воспоминания Литтенбрант. – Не то четыре года назад, не то пять, но точно, что в конце августа. Я же охотник заядлый, в наших краях болота кругом, охота знатная. Пошел за уткой, да на труп наткнулся. Голый, к сосне привязан, распухший и комарами засиженный – смотреть страшно. Какая уж теперь утка? Вернулся, старосте велел мертвеца вывозить. А в том болоте мужики раньше железную руду добывали, все в ямах да в буграх, лошади не проехать. Пришлось покойника на жердях вытаскивать. Морда опухшая, но опознали его – Петька Мякишев. Думаете, что фельдшер написал в свидетельстве о смерти?

– Заеден комарами? – предположил я.

– Совершенно верно, – расхохотался Петр Генрихович. – Только он написал не заеден, а закусан до смерти, но это неважно.

– К сосне Мякишева тоже комары привязали? – поинтересовался я.

– Может и комары, – пожал плечами Литтенбрант. – Но думаю, им в этом деле Митька Мякишев помогал – Петькин двоюродный брат.

– Брат убил брата? Там что – любовная история?

– Да уж какая история, да еще любовная! Им вместо бабы – лишь болото да ружья нужны. Оба братана похлеще меня охотники. Но я птицу для себя бью, они на продажу. Набьют целый воз, торговцам продают, те в Петербург везут. В тамошних ресторациях ее либо копченой подают, либо как утку по-венски[15]. У Митьки ружьишко плохонькое – еще кремневое, зато собака легавая, что битую птицу из воды вытаскивает. Такая собака, как два хороших ружья, стоит. У меня самого легавая неплохая, но Митькина куда толковей! Петька, Митькин братан, весь иззавидовался. И вдруг – пропала собачка. Митька ее искал, чуть не спятил. Куда подевалась? Одно только у всех на уме – двоюродный брат увел. Продал кому, не то вообще убил. Скорее убил, эта собака другому хозяину служить не станет. Думаю, вывел Митька своего брата к болоту, раздел, к сосне привязал. Ночью и одетому по нашим топям ходить опасно, а голому за час карачун наступит. Комары злые, голодные, похлеще любой трясины.

– И что дальше?

– Мы с нашим приставом сели, покумекали. Свидетелей нет, а то, что брата двоюродного убил, Митька все равно не признается. Да за такую собаку я бы и сам кого хочешь убил. Решили, раз написал фельдшер, что причиной смерти являются комары, пусть так и будет. Медикус наш, пусть сельский, но толковый, свое дело хорошо знает. Как можно в его выводах сомневаться?

Литтенбрант замолчал, я переваривал услышанное. Осуждаю ли своего коллегу, который, в сущности, укрыл преступление, помог преступнику избежать наказания? Наверное, должен был осуждать, но не стал. Кто знает, как бы сам себя повел в такой ситуации. И не случится ли нечто подобное в моей практике…

Но спросил другое:

– Птица не испортится по дороге?

– Какая птица? – не понял Петр Генрихович.

– Утка, которую на болотах бьют, потом в Питер возами отправляют.

– Если крапивой переложить, так что ей сделается? Неделю лежит, иной раз и дольше.

Ишь, крапивой. А я думал, что битую дичь везут в возах, переложив льдом, как в погребе.

– По служебному делу к нам или так, по личным обстоятельствам? – полюбопытствовал я.

– По делу, разумеется, – вздохнул мой сельский коллега. – Если бы не дела, что в городе делать? Все, что нужно, у меня есть, понадобится – из Петербурга выпишу. Недавно отличное английское ружье – с дамасскими стволами! – заказал за сто рублей, теперь жду. Может, пока я сюда преступника вез, уже и ружье пришло.

У ружей бывают стволы из дамасской стали? Ни хрена себе! По мне без разницы, из чего палить. Сто рублей за ружье – деньги большие.

– Если двустволку привезли, то обратно не отошлют, правильно? – хмыкнул я. Не удержавшись, спросил: – Что за преступник? Кажется, вы говорили, что у вас там тишь да гладь. И отчего преступника сами везли, а не стражников послали? – Потом догадался. – Исправник ваших стражников в Луковец отправил?

– Даже урядника и того отправил, – махнул рукой мой коллега. – Пришлось для ареста старосту брать да писаря.

– Что-то серьезное?

– Куда уж серьезнее, – еще раз вздохнул Литтенбрант. – Убийство. Только не из-за любви, из жадности человеческой.

– Хозяин воришку застал на месте преступления и убил? – предположил я.

– Если бы, – хмыкнул Петр Генрихович. – Мальчишку придурковатого собаками затравили. Вернее – одной собакой.

– Как это так?

– Есть у нас в Нелазском некий Ефим Середин, – принялся за рассказ Литтенбрант. – Таких иной раз справными мужиками зовут, иной раз – кулаками. Его батька еще до реформы денежки стал копить, землю прикупать, сам Середин, когда волю крестьянам дали, быстро смекнул, как ему дальше жить. У него и землицы побольше, чем у других, четыре лошади, батраков нанимает. Сено у мужиков скупает, потом перепродает. Недавно дом новый поставил, в нем окна большие, застекленные. Ефим этими окнами очень гордится. Стекло – штука дорогая, не всем по карману. И есть у нас в деревне Афоня-дурачок. Мало, что дурачок, так еще и глухонемой. Иного кого в подпаски бы отрядили, всё польза, а этого куда? Парень работящий, если простые дела делать – за водой там сходить, дров принести. Куриц покормит, корове пойло отнесет. И все. Пахать, траву косить или рожь жать не получается. Учили его отец с матерью, да все без толку. Серп или косу в руки возьмет, махать начинает. Того и гляди – сам зарежется либо кого другого убьет. Отец его однажды в лес взял, дрова рубить, так Афоня топором себе по ноге засадил, чуть кровью не изошел. Родители, конечно, жалеют, кормят и поят, куда деваться? И в селе особо не обижают. Что взять с убогого?

Афоня – парнишка смирный, но иной раз на него «находит». Вот так и вчера было: шел дурачок по улице, камушек взял да в окно Ефима и засадил. Стекло вдребезги, Середин осерчал, во двор выскочил. Ладно бы дурачка поймал, затрещин надавал. Отец бы Афони покряхтел, за новым стеклом съездил. А Ефим кобеля своего с цепи спустил. Пес у него здоровенный, злой.

Я дома был, когда ко мне прибежали, – мол, ваше благородие, Афоню-дурачка кобель рвет. Ружье схватил и бежать. Прибегаю – пес парня треплет, словно игрушку. Прицелился, а как стрелять? Выстрелю, так в мальчишку попаду. Кобеля прикладом огрел, тот заверещал, еще разок дал – кубарем отлетел. Тут Середин на меня: почто, мол, собачку обижаешь? Еще и за жердь схватился. Я из одного ствола картечью по кобелю, из второго – там у меня дробь – Середину по ногам.

Афоне помогать поздно: и горло вырвано и лица нет, объедено. Народ сбежался, я сразу за фельдшером послал. Середину ноги перевязали, велел старосте его к себе в дом забрать, вроде как под арест. Сразу и следственные действия провел – свидетелей допросил, на Афоню справку о причинах смерти взял. Сегодня в Череповец приехал, Ефима в земскую больницу определил, не в тюрьму же его везти. Доктор дробины, что смог вытащить – вытащил, те, что не смог, в ногах оставил. Я уже Середина допросить успел. Говорит – так разозлился из-за стекла разбитого, что ничего не помнит. Как выпишут, можно и в каталажку сажать.

Слушая рассказ Литтенбранта, пришел в восхищение. Вот ведь какой молодец мой коллега!

– Вы уже дело открыли и помощнику прокурора сдали? – поинтересовался я.

Помощник прокурора господин Виноградов, хоть и поздоровался нынче со мной, но смотрит неприветливо. Верно, Татьяна задала папе несколько вопросов, а тому пришлось выкручиваться.

– Пока нет, – покачал головой Литтенбрант. – Господин Виноградов дело не принял, сказал, что с моей стороны нужен подробный рапорт. Все-таки я тут не только как следователь выступаю, но и как свидетель, да еще и полицию подменял. Вы мне лист бумаги и ручку не дадите?

Как это не дам? Для такого человека не жалко. Может, из его рассказа и я что полезное для себя извлеку? Еще бы послушал. И время обеденное. Авось простит меня Наталья Никифоровна, если гостя в дом приведу, не испросив разрешения хозяйки. Прогнать не прогонит, вечером я извинюсь. Порции у нее большие – на двоих хватит.

Глава двадцать первая

Допрос без пристрастия

Лошадки не мчатся, словно ветер, как пишут авторы книг, а чешут себе спокойно.

Торопиться нам некуда, ехать недалеко – вначале до села Рождество, что в трех верстах от Череповца, потом еще две версты до Дунилки, где барский дом. И живет в нем помещик по фамилии Дунилин. Деревню ли назвали в честь его предка или предки деревне название дали – сказать сложно. Знаю, что Захар Семенович Дунилин ни в военной, ни в гражданской службе не состоял, является солидным землевладельцем и активным деятелем уездного земства, метит попасть в члены правления губернского. Фигура, надо сказать, авторитетная и внушительная.

На задержание важной птицы отправился сам господин исправник и четверо полицейских, хотя, по моему мнению, достаточно было бы и двух.

Выслушав мою речь и бегло посмотрев документы, на основании которых я собирался произвести арест Дунилина, Василий Яковлевич покачал головой и грустно сказал:

– Если доказательств не добудем, грязи на нас много выльют.

Похвально, что Абрютин говорит во множественном числе. И он прав. Имеющиеся доказательства косвенные. Скорее – материал для размышлений, но не улики для окружного суда.

Не очень, правда, понимаю, как станут лить грязь. Земцы на своем заседании поорут? Так поорут да и перестанут. Местных СМИ пока нет, в «Новгородских губернских ведомостях» плохого слова о сыне вице-губернатора не скажут. Впрочем, в Москве и в Санкт-Петербурге земства имеют свои газеты, о злоупотреблениях власти по отношению их коллеги из провинции напишут с удовольствием.

Нужно заполучить признание подозреваемого, нужны доказательства вины. Отыщем!

– Так, может, вам и не стоит со мной ехать? – предложил я. – Один управлюсь, а если что-то не так пойдет – городовые помогут. Вам-то что там делать?

Уездный исправник посмотрел на меня исподлобья, с некой обидой.

– Иван Александрович, я очень ценю, что вы беспокоитесь о моей репутации и карьере, но в данном случае нужно ехать мне самому.

Пока ехали, господин исправник не спешил развлекать меня разговорами. Мог бы и рассказать, как там на ярмарке дела обстояли. Краем уха слышал, что наша полиция, объединившись с коллегами из Ярославской губернии, гоняли банду конокрадов, но подробности неизвестны. Если исправник не желает рассказывать, его воля.

Пока ехали, сам погрузился в воспоминания. Два дня назад, когда пригласил на обед Петра Генриховича Литтенбранта, ожидал, что вечером предстоит разборка с квартирной хозяйкой. Нет, Наталья Никифоровна, пусть и удивилась непрошеному визитеру, приняла нас радушно. Литтенбрант сразу же сумел обаять хозяйку. Во-первых, поцеловал женщине ручку, во-вторых – ухватил котенка, посадил к себе на колени и принялся нахваливать рыжее чудо. Тишка, вместо того чтобы цапнуть пришельца, разомлел и тихонечко заурчал.

К моему удивлению, хозяйка сама приняла участие в трапезе. Впервые за два месяца моего пребывания у нее.

Я надеялся, что Петр Генрихович расскажет что-нибудь о своей жизни в Нелазском, о преступлениях. Еще лучше, если поведает о боевых действиях в Сербии. Про освобождение Болгарии написано много, про Сербию – не очень.

К моему разочарованию, вместо по-настоящему интересных вещей, «аглицкий джентльмен» рассказывал, как в прошлом году он побывал в Петербурге и посетил постановку Шекспира «Укрощение строптивой». Пьеса шла в Александринском театре, но исполняли актеры Малого (почему, кстати?), и ему запала Катарина в исполнении божественной Марии Савиной.

Литтенбрант едва ли не в лицах пересказывал комедию, а Наталья Никифоровна так изумленно ахала и кивала, что я начал слегка ревновать. Ишь, привел в свой дом змея-искусителя!

– Иван Александрович, вы бывали в театрах? – поинтересовался Литтенбрант.

Он что, решил меня перед женщиной опозорить? В театрах я бывал, хотя и не часто. Решил ответить так, как учил некогда своих учеников: «Если не знаете, кто автор стихов, – говорите: Пушкин. Если не знаете, в каком законе прописано, – отвечайте, что в Конституции». То есть – пишите что-то простое, общеизвестное и распространенное.

– Как-то ездил вместе с родителями в Москву. В Малом театре как раз давали «Горе от ума».

Конечно, могу ошибаться, но классику русской сцены, вроде Грибоедова или Гоголя, ставят частенько. Еще Островского. Упомянул бы Антона Павловича, только он еще не пишет для сцены.

– А кто был в роли Чацкого? – сразу же заинтересовался Литтенбрант. – Ленский или Южин?

Театрал болотный. Я таких и фамилий не слышал. Наугад ответил:

– Кажется, Ленский.

Удивительно, но угадал. Литтенбрант пустился в восхваление выдающегося актера. А я-то думал, что Ленский[16] всего лишь один из героев «Евгения Онегина».

Едва дождался конца обеда, на ужин коллегу приглашать не стал. Пусть себе едет в Нелазское, не смущает мою хозяйку.

Барский дом, двухэтажный, без прибамбасов, которые так любили наши сельские помещики. Все просто и надежно. Прудик неподалеку, но лебедей не видно.

И вместо дворецкого в ливрее нас встретил сам хозяин.

– Чем обязан? – вместо приветствия прорычал землевладелец Дунилин.

Хозяин дома не производил впечатления злодея. Бородатый, а кто нынче без бороды? Разве что я, да исправник с городовыми. Среднего роста, немного сутулившийся. Лицо не слишком запоминающееся, левый уголок рта слегка дергается при разговоре, но невозможно определить – волнуется, завидев незваных гостей, или нервный тик.

– Судебный следователь Чернавский, – отрекомендовался я, потом спросил: – Господин Дунилин Захар Степанович?

Вопрос формальный, однако задать пришлось.

– А кого вы желали встретить? – слегка высокомерно отозвался хозяин.

Строго посмотрев ему в глаза, сказал:

– Отвечать вопросом на вопрос невежливо. Я вам представился, ответа не услышал. Так вы Захар Степанович Дунилин? Или вы дворецкий господина Дунилина, его камердинер?

Хозяина прямо-таки перекосило. В сущности, ему сейчас нанесли оскорбление. Как можно спутать помещика со слугой? Слегка спровоцировать подозреваемого – святое дело. Зря, что ли, прочитал столько книг о сыщиках?

– Да, я Дунилин, и отец мой Дунилиным был, и дед с прадедом, – нервно ответил хозяин.

Разве его спрашивают о предках? Зачем так нервничать?

– Охотно верю. К сожалению, в данный момент меня ваша генеалогия интересует крайне мало, – сообщил я. – Вы, уважаемый Захар Степанович, подозреваетесь в убийстве.

– Что за глупость? – фыркнул помещик.

– Вы не хотите пригласить нас в дом? – кивнул я в сторону входа. – Или мне самому пригласить вас в полицейское управление?

– Если я откажусь? – подбоченился землевладелец.

– В этом случае придется доставлять силой. Прикажу вас связать, посадить в открытую коляску и провезти через весь город. Вы этого хотите?

Перспектива опозориться Дунилина не прельстила. Сдвинувшись с места, освободил нам дорогу.

Слева, на первом этаже, был не то кабинет, не то приемная помощника председателя земства, куда я прошел и без разрешения сел за стол. Жестом показал хозяину, что тот может сесть, положил на стол свою папку и начал:

– Еще раз повторю, что вы подозреваетесь в убийстве. Убитый – мещанин города Череповца Антип Двойнишников. Не желаете сразу сделать признание?

– Никогда не слышал этого имени, – повел плечами помещик. – Либо это какая-то ошибка, либо вы желаете меня оклеветать.

– Значит, добровольного признания не будет? – осведомился я. – Жаль, могли бы сберечь время.

Демонстративно вздохнув, открыл свою папочку. Извлекая первую выписку, сделанную архивариусом, пододвинул ее ближе к Дунилину.

– Извольте ознакомиться.

– И что это? – брюзгливо спросил помещик. – Читайте сами, я не желаю участвовать в этой комедии. Что за писульки вы мне суете?

– Как скажете, – покладисто ответил я. Взяв документ, принялся пересказывать его содержание: – Первым номером у нас идет «Челобитная солдатки Анны Ивановой из села Богородское деревни Строжок помещицы Быковой. Солдатка пишет, что ее мужа забрали в рекруты в 1834 году, в 1838 году она прижила сына Захара Богданова, сама его воспитывает. Просит, чтобы Захара записали в череповецкие мещане. Датирована челобитная 1840 годом, написана на имя его императорского величества. Естественно, что прошение рассматривал не император, а Череповецкий городовой магистрат. Богдановыми именовали тех детей, отцы которых неизвестны, верно? Как говорят в Европе – бастардов.

Оторвав взгляд от бумаги, посмотрел на реакцию помещика. Дунилин хранил надменно-брюзгливое выражение лица, и я решил продолжать:

– Интересно, Захар Семенович, что солдатка – женщина неграмотная, за которую прошение составлял волостной писарь. Верно, очень старый либо несведущий, потому что такая форма обращения, как челобитная, давным-давно не используется.

– Говорите по существу, – оборвал меня помещик. – К чему мне слушать ваши рассуждения?

– Это я к тому, что неграмотной солдатке известен указ императрицы Екатерины Великой о том, что детей, незаконно прижитых солдатками, разрешено записывать в мещане. Однако… – сделал я паузу, – в указе императрицы имеется оговорка. В городское сословие разрешено записывать только тех детей, у которых найдется поручитель. Должен ведь кто-то платить казенные подати и сборы? Иначе все бы солдатки, что без мужей забеременели, детишек в город сплавили.

– Я вас снова прошу, говорите по существу, – прорычал помещик.

– Как вам угодно, – ответил я, убирая в папку челобитную и доставая следующий документ. – Здесь у нас еще одна бумага – «Поручительство в Череповецкий городской магистрат о том, что за Захара Богданова все казенные подати и все градские повинности исправлять безотрицательно до его совершеннолетия станет череповецкий мещанин…» Вам любопытно, кто поставил подпись под поручительством?

– Нет.

– Поручителем желал стать некто Антип Кузьмичев сын Двойнишников, мещанин города Череповца. Здесь не указано, является ли он отцом ребенка, но вполне логично предположить, что Антип и есть настоящий отец Захара, богом данного. Иначе зачем Двойнишникову брать на себя хлопоты, да еще деньги платить?

Спрятав бумагу, спросил:

– Не устали еще, Захар Семенович? Может, стоит чистосердечное признание сделать?

– В чем я должен признаваться? – заскрипел зубами помещик. – Вы нашли какую-то филькину грамоту, теперь стараетесь выдать меня за убийцу, основываясь на простых совпадениях! Скажите лучше – кто вас подослал? Милютин? Вас специально прислали из Новгорода, чтобы меня скомпрометировать? Ишь, сыночка вице-губернатора не пожалели.

– Милютин? – озадаченно переспросил я, пропуская мимо ушей «сыночка». – Какое дело военному министру, тем более бывшему, до вашей персоны? Масштаб, извините, у вас не тот.

Совсем охренел дядька. Министр, пусть он и бывший, и помещик, хоть и богатый по уездным меркам, фигуры несопоставимые.

Дунилин отчего-то захлопал глазами, а исправник Абрютин, до сей поры молча сидевший и слушавший, сказал:

– Иван Александрович, господин Дунилин имеет в виду нашего городского голову Ивана Андреевича Милютина, а не его высокопревосходительство господина министра.

Точно, они же однофамильцы. Не привык еще.

– У городского самоуправления и земства какие-то тёрки? – усмехнулся я.

– Тёрки? – нахмурился Василий Яковлевич, не враз понявший термин, потом до него дошло. – Нет, у Городской думы и уездного земства противоречий нет. У земцев имеются претензии лично к Милютину, как к купцу. Председатель уездной земской управы господин Румянцев, а вместе с ним господин Дунилин, как его помощник, пытаются обложить налогом имущество самого Ивана Андреевича, а тот считает, что это незаконно и уже отправил прошение губернатору.

– Мне эти разборки по барабану, – отмахнулся я, снова принявшись прожигать взглядом подозреваемого. – Признались бы, что убили старика. И нам легче и себе бы душу облегчили. Значит, явку с повинной написать не желаете?

Взгляд у помещика отчего-то стал совсем изумленным. Не понимает человек русских слов, не хочет сотрудничать со следствием. Сейчас бы вытащить револьвер, стукнуть рукояткой по столу и в худших традициях фильмов о чекистах крикнуть: «Колись, сука!»

Раз револьвер я оставил дома, то пришлось снова лезть в папку.

– Бумага номер три, – объявил я. – Решение Сиротского суда Череповецкого городского магистрата о прошении солдатки Ивановой о записи прижитого сына в мещане. Суд в лице председателя – бургомистра Красильникова и двух непременных членов постановил: выяснить, не имеется ли у помещицы Быковой, в деревне которой живет солдатка, каких-нибудь препятствий к тому, чтобы записать Захара Богданова в мещане.

Я снова сделал паузу, пытаясь понять: то ли Дунилин настолько упрям, то ли он не считает, что этих доказательств достаточно? Пожалуй, второе. Но он не знает, что у меня припасено еще кое-что.

Похлопав по своей папке, сказал:

– Здесь у меня донесение капитана-исправника Сережкина о том, что помещица Быкова утверждает: Захара Богданова она воспитывает с малолетства, потому как солдатка Анна Иванова – девка гулящая, за ребенком следить не желает. И тут еще целый список свидетелей.

Когда я читал документы, был несказанно удивлен. Я-то со своих пролетарских позиций считал, что капитан-исправник возьмет объяснения у помещицы, этим и ограничится. Помещикам веры больше, нежели солдаткам. Дотошный капитан-исправник опросил четырнадцать (!) человек – и дворовых людей, и крестьян, и соседа-помещика, – которые подтвердили, что Захар Богданов живет у надворной советницы вдовы Анастасии Быковой с младенчества.

– Итак, что мы имеем? – задал я вопрос тоном Эркюля Пуаро и сам же на него ответил. – Мы имеем данные о том, что убитый Антип Двойнишников являлся отцом некого Захара Богданова, которого воспитывала помещица Быкова, бывшая владелица села Рождество, деревни Дунилки и окрестных земель. Ваша бабушка, пусть и двоюродная, верно? А земли-то кому достались после смерти помещицы?

– Земли достались моему отцу, отставному подполковнику и кавалеру Дунилину, – гордо ответил помещик. – Да, мне известно, что моей матерью была какая-то крестьянка, зато мой отец – дворянин. И что?

Я немного помедлил, потом опять полез в папочку и вытащил из нее последнюю бумагу. Ее Михаил Артемович отыскал не в своем архиве, а раздобыл у приятеля, трудившегося канцеляристом при Дворянской опеке.

– А то, господин Дунилин, что имя матери вашей прекрасно известно, потому что это и есть Анна Иванова, солдатка деревни Строжок, но отцом отчего-то вписан местный помещик, поручик Дунилин Семен Никодимович. Документ об усыновлении оформлен как положено – испрошено разрешение у предводителя губернского дворянства, у правящего архиерея. Даже вписано, что на Семена Дунилина наложена епитимия за блуд. Зато Захар Богданов, сын солдатки, стал Захаром Семеновичем Дунилиным, потомком дворянского рода. Неужели ваши приемные родители скрывали правду? Еще, не поленюсь, сделаю запрос в полк, где служил ваш приемный отец. В полковой канцелярии должны быть сведения об отпусках поручика Дунилина. Находился ли он на службе в год вашего зачатия или нет?

Тут я, конечно, запугиваю. Вряд ли такие сведения сохранились в штабе, если и да, то ответа не дождусь. Но помещик-то об этом не знает.

Дунилин продолжал молчать, уставившись в одну точку. Я вздохнул, встал из-за стола и сказал:

– У меня есть основания полагать, что вам стало известно о своем настоящем отце, но вы не хотели, чтобы правда вышла наружу. Поэтому вы его и убили. Не желаете рассказать нам об убийстве? Нет? Что ж, пока посидите, подумайте, а мы станем обыск проводить. Василий Яковлевич, – обратился я к исправнику, – не присмотрите за Захаром Семеновичем?

– Что вы собираетесь искать? – встрепенулся Дунилин.

– Вашу одежду, – ответил я и уточнил: – Ну ту самую, в которой вы были в ночь убийства. Вы от нее избавились? Закопали где-то? Если сожгли, скажите, чтобы не искать.

– Не сжигал я испачканную одежду, – выдавил из себя Дунилин.

Милый ты мой! Ты же признание сделал. Я про кровь ничего не говорил.

– Не сжигали? Куда вы ее девали? Нам, кроме одежды, ничего и не нужно, а искать будем – весь дом перевернем, во дворе все перекопаем. Если в пруду утопили, мужичков соберем, осушить прикажем.

Поплыл мой подозреваемый. Судя по угасшим глазам, готов сделать признание. Ну, не тяни резину.

– Милейший Захар Семенович, облегчите душу. И вы устали врать, да и мы устали. Так куда окровавленную одежду спрятали?

– Все в огороде.

– В грядке, что ли? – не понял я.

– На пугале.

Глава двадцать вторая

Признание отцеубийцы

Исправник поднялся с места, кивнул – мол, сам озаботится. Вот и ладно. Городовые все равно во дворе без дела скучают. Еще показалось, что Василий Яковлевич не захотел слушать признание преступника.

Вытащив пару листов бумаги – на сей раз типографских бланков, что недавно прислала нам Судебная палата, – вписал анкетные данные подозреваемого: Дунилин Захар Семенович, 45 лет, православного вероисповедания, женат, двое детей, в военной и гражданской службе не был, наград не имеет, под судом и следствием не состоял. Занятие – землевладелец Рождественской волости Череповецкого уезда Новгородской губернии. Перед тем как предупредить помещика об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и о том, что на суде ему придется приносить присягу, полюбопытствовал:

– Вы поклонник Эдгара По?

– Эдгара По? – не понял подозреваемый. – А кто это?

Вот те на! Думал, что Дунилин читал рассказы об Огюсте Дюпене, знает, что лучший способ что-нибудь спрятать – оставить на видном месте[17]. Потому и надел окровавленный сюртук на пугало. Возможно, спрятал его под лохмотьями – рваным мешком или драной рубахой. Стоит себе пугало в огороде у всех на виду. Кто станет разглядывать старые тряпки?

Впрочем, не уверен, что Эдгар Аллан По переведен на русский язык, а английский не слишком популярен в России. Но сын двух отцов мог и сам додуматься. Впрочем, до сокрытия вещественных доказательств мы дойдем, все выясним.

Сделав вид, что иностранное имя возникло случайно, сказал:

– Итак, приступим. С какой целью вы отправились к Антипу Двойнишникову? С целью убийства?

Вопрос с подвохом, потому что уголовный суд при рассмотрении материала сделает определенный вывод – было преступление намеренным или произошло спонтанно. Не помню, как обстоят дела в двадцать первом веке, но у нас за обдуманное убийство срок дают больше.

– До недавнего времени понятия не имел о существовании этого старика, – хмыкнул Дунилин. – Всю жизнь считал, что моим отцом является Семен Никодимович Дунилин – офицер и дворянин. Да, я незаконнорожденный, это известно. Про мать знаю, что она солдатка, из бывших крепостных[18] моей двоюродной бабушки Анастасии Романовны Быковой. Померла давно, но мне это неинтересно было. Какая она мать, если я ее ни разу не видел?

Дунилин немного помолчал, потом продолжил рассказ, больше напоминающий исповедь:

– Думал – не первый я в Российской империи байстрюк и не последний. Вон, Василий Жуковский, незаконный, но воспитателем наследника престола стал.

Клеймо позорное, но носить можно. Учился дома, бабушка Настя на учителей не скупилась, вот только карьере был ход закрыт. Конечно, если постараться, на гражданскую службу мог бы определиться, только зачем оно мне? Анастасия Романовна старела, я при ней полным хозяином стал, за мужиками присматривал. Они, канальи такие, если не проследишь, барскую землю кое-как вспашут – на ладонь, зато свою как положено – на три-четыре. И те, кому оброк положили, норовят денег поменьше отдать, а то и вовсе отнекаться норовят – дескать, нынче ничего не заработали, потом, в следующем годе отдадим. Но мужичкам верить нельзя, обманут. Плохо только, что невесту долго не мог найти. Родовитые, вроде Верещагиных или Бравлиных, не говоря уже об Игнатьевых с Комаровскими[19], от меня нос воротили – незаконнорожденный. Пришлось жениться на дочке чиновника. Но у жены папаша – личный дворянин, так что дети мои без клейма и в столице учатся, а я денег на образование не жалею.

Отца я почти не видел, он то в лагере, то на войне. Наезжал к тетке своей пару раз, на меня не глядел, разговоры не вел. Он даже на похороны бабушки Насти не приезжал, хотя по завещанию все имущество ему отошло. А потом ротмистра Дунилина и вовсе убили под Балаклавой. Жениться батюшка не успел. Стало быть, я единственным наследником остался. Потом реформа, но если с умом дела делать, то даже выгоднее, чем при крепостном праве. Теперь я свои земли в аренду сдаю, выкупные платежи идут. Лес у меня остался, выгоны для скота. Потом земства создавать стали, меня помощником председателя земской управы избрали. Какой-никой почет и уважение.

Дверь в комнату открылась, вошел исправник.

– Отыскали сюртук, господин следователь, – сообщил Абрютин. – Городовые двух понятых взяли, все как положено. Но пока ничего не тронули, вас ждем. – Укоризненно посмотрев на помещика, покачал головой: – Не на пугале одежда была, в мусорной куче.

Ух, про понятых-то я и забыл.

– Спасибо, Василий Яковлевич, – поблагодарил исправника. Кивнул подозреваемому. – Пройдемте, Захар Семенович.

Сюртук господина Дунилина – грязный и мокрый, с багровыми пятнами от запекшейся крови, в птичьем помете, одет на перекладину огородного пугала, но само пугало лежало в куче мусора – гнилых деревяшек, старых тряпок, сухой картофельной ботвы.

Около мусора стояли двое городовых и два мужика крестьянского обличья. Значит, это и есть понятые?

Мысленно выругался. Куда я грязный сюртук засуну? Надо хотя бы наволочку взять или еще что.

– Значит, господа понятые, – сказал я, хватая сюртук за край, что был почище. – В вашем присутствии изымаю одежду. Вот видите? – потряс я улику.

– Видим, ваше благородие. Нашего барина одежонка, только изгвазданная и кровяная, – пробасил один из мужиков.

Вишь, имеется еще один свидетель, ежели понадобится опознавать одежду. Но это, если хозяин сейчас начнет играть в несознанку.

– Ваше? – спросил я у хозяина дома.

– Мое, – признал свой сюртук Дунилин.

– Василий Яковлевич, – обратился я к исправнику. – Пусть ваши подчиненные понятых попридержат. Я акт обыска составлю, они расписаться должны.

– Так мы неграмотные, – откликнулся один из крестьян. Тот самый, что опознал одежду.

– Ничего страшного, – отмахнулся я. – Крестик внизу страницы поставите, и все. Мне еще тряпка какая-нибудь нужна или наволочка, чтобы сюртук упаковать.

Вернувшись в дом, принялся составлять протокол обыска, указав, что «в мусорной куче, на задах дома, был обнаружен и изъят сюртук коричневого цвета, с багровым пятном размером в два квадратных вершка». Подумав, добавил, что «место, где находился оный сюртук, было указано господином Дунилиным добровольно, и сама одежда им опознана».

Записал фамилии понятых, те заверили протокол крестиками и ушли, судя по всему, очень довольные, негромко переговариваясь между собой. До меня донеслось только «прищучили кровопийцу, так и надо…».

Не любят мужики своего барина. Впрочем, где крестьяне их любят? Если б любили, то и Октябрьской бы революции не было, и Гражданскую войну большевики бы не выиграли. Декрет «О земле» стал оружием покруче пушек «Авроры».

Вместо наволочки мне принесли веревочку, которой я перевязал вещественное доказательство.

Дверь снова открылась, но на сей раз это была женщина средних лет, в коричневом платье и переднике, похожая на горничную.

– Захар Семенович, самовар не прикажете ставить? – спросила она.

– Не желаете чайку с пирогами испить, господин следователь? – с насмешкой поинтересовался Дунилин. – Или вам не положено с подследственными чаи распивать?

– Потом, попозже, – хмыкнул я, не ответив на заданный вопрос.

Чаю бы попил с удовольствием, время обеденное, но хозяин прав – не положено. И ему предстоит пить чай не в собственном доме, а в окружной тюрьме. Узнал как-то, что у тюремных служителей имеется самовар, за три копейки заключенный может заказать себе чай с сахаром. Дорого – в трактире чашка одну копейку стоит, но тут тюрьма, расценки иные. Закон у нас нынче единый для всех сословий, но для дворянства и прочих, что выше крестьян с мещанами, имеется отдельная камера, еду – если казенная не нравится – принесут хоть из трактира, а хоть из ресторана. Разумеется, получится изрядно дороже, чем на месте, но директору тюрьмы постоянно недодают денег на дрова, на свечи, приходится крутиться.

В принципе, протокола обыска мне достаточно, чтобы скомандовать городовым взять Захара Семеновича под белы ручки, да отвезти его в полицейский участок. Даже указания писать не понадобится, со мной исправник, без бюрократии – устно прикажет. Или вообще доставить Дунилина в окружную тюрьму, заполнить в приемной соответствующий бланк, расписаться да определить подозреваемого в камеру. Допросить можно завтра, а то и через неделю.

Но лучше я допрошу его здесь, прямо сейчас. В тюрьму привезу как раз к ужину, не умрет. И я потерплю.

– Давайте вернемся к недавним событиям, – попросил я. Слушать исповедь интересно, но я не романы пишу, а убийство расследую. – Когда вы узнали, что ваш отец не Семен Дунилин?

– В конце августа, – сообщил Дунилин. – Как раз накануне праздника… Что там у нас было? То ли усекновение главы крестителя Иоанна, то ли перенесение мощей князя Невского. Точно уже и не помню.

– Усекновение главы Иоанна, – подсказал я. – В праздник Двойнишников уже мертвым был. Усекновение у нас двадцать девятого, а если накануне, то двадцать восьмого.?

– Да, именно так, – кивнул Захар Семенович. – Прибежал ко мне мальчонка из города, затараторил: «Барин, дед Антип тебе записочку велел передать и сказал, чтобы ты побыстрее к нему пришел». Записку взял, спрашиваю: что за дед Антип и чего ему надо? А мальчонка, мол, знать не знаю, дом у него на въезде в город, третий справа. Крыша железом крыта.

Убежал мальчишка, я записочку взял, читаю: «Мой дорогой сын Захар. Желаю я перед смертью открыть тебе твое истинное происхождение, а еще передать тебе наследство, которое причитается. Твой отец Антип Кузьмичев сын Двойнишников».

– Записочка не сохранилась? – перебил я помещика.

– Записочка? Нет, сразу ее скомкал и выбросил. Решил – розыгрыш какой-то. Откуда отец возьмется, если давно убит?

– Угу, – кивнул я, едва успевая записывать. – Значит, поначалу вы не поверили?

– Нет, не поверил, – покачал головой помещик.

– А что потом?

– Любопытство меня обуяло, – признался Дунилин. – Думаю – что за чудеса такие? Может, сходить да спросить? Да и наследство заинтересовало. Про Двойнишникова никогда не слыхал. Понятно, если на отшибе живет, в старом доме, то с деньгами плохо, но мало ли… Вдруг у него клад закопан и мне его отдать хочет? Все в этой жизни случается. Дом этот помню. Крыша железная, но ржавая, менять пора. Решил сходить. Что я теряю, в конце концов? Если это чей-то розыгрыш, так потом пожалеют. В земстве я не последний человек. В суд подам. С урядником у меня дружба. Да и исправник наш – пусть он сегодня морду отворачивал, мне хорошо знаком. Пошел напрямую, берегом, так короче, всего две версты, через село ехать не надо. Коляску не нужно брать – увидят. Взял еще полуштоф, на всякий случай.

– Кстати, почему вы с собой самодельную водку взяли, не из казенки? – поинтересовался я.

– Ну вот еще, хорошую водку невесть на кого переводить! – возмутился Дунилин. – Водку из лавки я для гостей держу. Из земства ли кто заглянет, настоятель ли наш в гости зайдет. Мужички свою водку гонят, мне приносят бесплатно, из уважения.

– Понял, – кивнул я. – Записываю, что полуштоф вы взяли на всякий случай. А что дальше было? Пришли к старику…

– Пришел, тот сильно обрадовался. Говорит – рад, что перед смертью сына родного увидел и обниматься лезет! А сам грязный, вонючий. Я его отодвинул, полуштоф на стол выставил, спрашиваю: дед, ты в своем ли уме? Отец мой почти двадцать лет в могиле лежит. А этот, Антип Двойнишников, отмахнулся, начал на стол какую-то закуску выставлять, стаканы сто лет немытые. Давай, говорит, сын мой родимый, за встречу выпьем, все тебе расскажу. Бр-рр.

– Выпили? – с сочувствием поинтересовался я. Самогон и так-то противно пить, а еще и стакан немытый. Бр-р.

– Пришлось, куда деваться… – развел руками Дунилин. – Хотелось узнать, что за тайны такие скрыты. Но выпил я всего ничего, не больше стакана. А старик, пока пил, рассказывал. Поведал мне тайну свою, да и мою. Лучше бы не знать.

– И что вам старик поведал?

– Сорок годов назад, даже с лишним, солдатка Анна Иванова из деревни Строжок от него забеременела. Антип бы женился на ней, но при живом муже не обвенчают. Может, его давно убили, но, если весточки о смерти нет, солдатик живым считается. Анна мальчонку родила, барыня старая его из жалости в дом взяла. Тут умный человек подсказал, что если солдатка ребенка приживет, пока муж служит, можно его в мещанское сословие записать, если поручитель найдется. На то указ самой императрицы Екатерины есть. Отыскал Анну, отвел к волостному писарю, тот челобитную написал, а сам Двойнишников в магистрат пошел, все бумаги отдал. Красильников, бургомистр, пообещал помочь, но только если все по закону будет. Если будет какое препятствие, в мещане не запишут. Нашлось препятствие! Барыня к ребенку так привязалась, что заставила родного племянника его в сыновья записать. Тот не хотел, но деваться некуда.

– Откуда Антипу Двойнишникову обо всем известно? – перебил я Дунилина. Отчасти из интереса, отчасти, чтобы перевести дух. И рука пусть отдохнет.

– У Двойнишникова среди прислуги знакомые были. Рассказали, что выхода у племянника барыни не было. Либо чужого ребенка усыновить, либо без наследства остаться. У ее племянника, Семена Никодимовича, тогда еще поручика, сплошные долги, даже родовая усадьба заложена. Приехал поручик, а барыня ему – Дунилино выкуплю, остальные долги покрою, а ты за это мальчонку усыновишь. Откажешься, имение дальним родственникам отпишу, останешься с голой жопой.

– Прямо так и сказала?

– Моя бабуля могла еще и не так сказать, – хохотнул Дунилин. – Мужикам она такое говорила, что у них шапки слетали. Племяннику тоже доставалось. Так что, деваться папаше некуда было, усыновил. А простому мещанину, если поручик усыновил, бодаться глупо. Жил Антип и помалкивал. Женился, но жена и дети померли. А старость пришла, в могилу собрался, решил родному сыну свой дом оставить.

– И в чем проблема? – не понял я. – Оставлял бы, кто ему мешал?

– Старый хрыч хотел, чтобы в завещании было указано – сыну моему, Захару Дунилину, урожденному Двойнишникову.

– А кто это завещание увидит? – пожал я плечами. – Нотариус.

– У нотариуса есть секретарь, сидят они оба в окружном суде, там у вас народу много, да еще и посетители ходят. Слухи бы сразу пошли, как только старик завещание принес. К чему они мне? А еще… – Дунилин замолк, а потом сказал: – Я на дом посмотрел, подумал – халупа, не дом. Добро, если бы где-то в центре стоял, там земля подороже, а тут окраина. И бревна старые, весь низ сгнил, половицы рассохлись. Крыша, хоть и железная – когда-то дорогой была, – но теперь ее ржа проела. Печка старая – из нее кирпичи сыплются, разбирать надо и новую складывать. Дом этот, может, рублей семьдесят стоит. Но чтобы семьдесят получить, венцы нижние на срубе придется менять, крышу перекрывать, печку перекладывать. Рамы еще оконные менять, а стекла все в трещинах. Ремонт рублей в двадцать влетит, не меньше. Без ремонта за такую халупу не больше тридцати – сорока рублей дадут. Овчинка выделки не стоит. Прикинул и говорю старику: спасибо, мол, оставайся с богом, пойду и наследства мне твоего не надо. А хмырь этот, который папашей моим назвался, вдруг заявил: «Понимаю, сынок, что ты огласки не хочешь. Тогда мое слово такое: я на тебя завещание составлю, упоминать про отцовство не буду. Но ты сейчас должен передо мной на колени встать, руку поцеловать и сказать – спасибо, батюшка».

Дунилин опять замолк и принялся смотреть в одну точку.

– Вы приценивались к тому, что в доме? – спросил я как бы невзначай.

– А что там ценного? Часы сломанные, их не отремонтировать, шандал бронзовый – рубля два, он только для крестьянина ценность представляет. Хлам всякий, куда мне его девать? Не самому же стоять и распродавать? Или вы про восемьсот рублей, что в сундуке спрятаны? Деньги большие, но про них я узнал, когда труп старика нашли, слухи полезли.

– Значит, потребовал, чтобы вы на колени встали. А вы?

– Просто поднялся да к двери пошел. Из-за хлама становиться перед грязным стариком на колени, да еще руку ему целовать? Так и сказал: тебе не верю, дворянину вставать на колени зазорно.

Интересно, если бы Дунилин знал о деньгах, встал бы на колени?

– И ушли бы, никто не неволил, – вздохнул я. – Старик бы остался жив, и вам меньше мороки. Жили бы себе дальше сыном погибшего офицера.

– Он мне в спину захохотал и крикнул: «Какой же ты дворянин? Коли ты выблядок, то выблядком и останешься, как в дворянские шмотки не рядись!» Услышал, сам не знаю, что на меня накатило. Туман какой-то… В глазах потемнело, словно сознания лишился. Когда в себя пришел – у старика из груди кровь хлещет, у меня нож в руке. Откуда он взялся? Верно, на столе лежал, не помню.

– А зачем вы барахло и труп в колодец сунули?

– От глупости все, – горько ответил Дунилин. – Как в себя пришел, старика мертвого увидел, испугался поначалу. Бежать хотел. Но куда бежать-то? В полуштофе водки немного оставалось, допил и стал думать. Меня тут никто не видел, коли видели, так не узнают. Если мальчишку допросят, откажусь от всего. Труп отыщут, убийцу искать станут. Но где мотив? Зачем дворянину и землевладельцу старика убивать? Чего ради? Пусть полиция думает, что Антипа ограбили. Те вещи, что поценнее и на виду, в старый мешок увязал. Решил, что на улицу не пойду, выйду задами, узел где-нибудь выкину. Прошел – там колодец. Зачем куда-то таскать? Барахло на дне никто не найдет. Потом подумал – а чего бы и самого Антипа туда не кинуть? Пусть в колодце лежит. Живет он один, кто его хватится? В избе оставить – соседи могут зайти, наткнуться. Не додумался, что колодцем, кроме старика, еще кто-то пользуются. На свой-то колодец я мужикам ходить не велю.

Двойнишников старый-старый, а тяжеленный, еле допер. Бросил труп, сам домой пошел. Озирался – не видит ли кто, не спустят ли собак? Но ничего, ни один пес не залаял. Темно уже, но луна светила – увидел, что сапоги все в крови. Помыл их в луже. Дома жена спит, слуги спят. Свечу зажег, одежду с себя снял. Осмотрел – штаны не испачкались, а вот сюртук никуда не годен. Вся грудь и бока в крови. Оставлять нельзя. Прислуга сразу к уряднику побежит. В пруду утопить? Возни много, да и пруд мелкий. Закопать, так кто-нибудь рыхлую землю увидит, откопает из любопытства. Начну жечь, так всех перебужу. Вспомнилось, что за домом мусор лежит. Его бы спалить, не успел распорядиться. Там пугало огородное валяется – жердь прогнила, надо новое ставить. Туда и отнес, рукава в перекладину вдел, старыми тряпками прикрыл.

– Умный вы человек, Захар Семенович, – искренне похвалил я Дунилина, придвигая ему бумаги. – Будьте любезны, ознакомьтесь. Если со всем согласны – распишитесь в конце. Указать не забудьте, что все верно.

Глава двадцать третья

Умирающий лебедь

Дело по обвинению Дунилина Захара Семеновича до ума довел. Какое убийство – умышленное, иное, решать прокурору, когда тот станет передавать его в суд.

Оставалась «мелочевка» – получить показания жены незаконнорожденного дворянина, его прислуги и мальчишки, что относил записку.

Супругу Дунилина допрашивал сам, остальных свидетелей поручил городовым.

Елизавета Сергеевна Дунилина, как водится, ничего не знает, ничего не видела. В ночь убийства спать легла рано, утром проснулась – муж рядом.

Прислуга же показала, что барин явился поздно, долго «шебурошился», выходил из дома. Мальчишка, сынок Селезневых, со слезами рассказывал, что дед Антип его попросил никому о записке не говорить, за что дал рубль!

Городовой Смирнов, которому было поручено опросить мальчонку, со смехом сказал, дескать, он только за порог, как Варвара Селезнева принялась пороть парня. Правильно, целый рубль от родной мамки укрыл.
Кажется, все в порядке. Не то что помощник прокурора Виноградов, а мой научный руководитель Михаил Анатольевич не придерется. До меня от него сбежали два аспиранта, только я выдержал – безропотно сносил придирки, тыканье носом в знаки препинания. Зато на защите ни один из членов диссертационного совета не голосовал против. Даже вопросов не было – понятно, если у Михаила Анатольевича был, чего спрашивать?

Из-за важности дела – землевладелец Дунилин это вам не кузнец Шадрунов – материалы передавал не помощнику, а прокурору.

Эмиль Эмильевич Книснец – окружной прокурор, только ахал и восхищался моей проницательностью и умом. Мол, как это догадался искать следы совершенного преступления в прошлом? Я, человек скромный, не стал объяснять, что некогда читал романы Агаты Кристи.

В субботу, сбежав со службы на час раньше, провожал из гимназии Елену Георгиевну с подругой. Разговаривали о какой-то ерунде, я помалкивал, предоставляя болтать Татьяне Виноградовой.

С Танечкой мы помирились. Папаша ей объяснил, что пошутил насчет учительства, а молодой следователь принял все за чистую монету. К слову, если поначалу воспринял дочку помощника прокурора как болтушку-толстушку, теперь отношение к девушке изменилось. Танечка мечтала отправиться в Санкт-Петербург и поступить на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов. Я чуть не завопил – коллега, но вовремя прикусил язык. Хорошо, что девушка собиралась не на физико-математическое отделение этих же курсов.

Только дойдя до ворот, Елена сказала:

– Тетушка папеньке с маменькой в Белозерск письмо отправила.

Стало быть, есть шанс, что получу официальное разрешение на ухаживание. Ох, как все сложно-то!

В воскресенье занимался хозяйственными делами. Наталья Никифоровна решила, что пришло время вставлять зимние рамы. Целиком и полностью согласен – пора. Сентябрь, а такое ощущение, что поздняя осень.

Хозяйка не слишком сопротивлялась, когда я предложил свою помощь – притащить вторые рамы с повети, где хранится всякая всячина: лавки, деревянные кровати, матрасы, свернутые в тюки. Так там и рам-то всего семь штук, на семь окон – три спереди, остальные по бокам.

В понедельник, прямо с утра, осознал, что заболел. Судя по ощущениям – ОРЗ. Насморк, температуру чувствую даже без градусника, голова побаливает. Встав, умылся, оделся. Впервые отказался от завтрака, чем привел в недоумение хозяйку.

– Иван Александрович, – с беспокойством сказала Наталья Никифоровна, прикладывая ладонь к моему лбу. – Да у тебя жар! – Не доверяя руке, привстала на цыпочки, прикоснулась губами. – Точно, жар у тебя. Лечь тебе нужно.

– Дойду до суда, доложу, что заболел, – решил я, с трудом натягивая шинель.

От удивления хозяйка забыла о нашей договоренности.

– Ваня, куда ты пойдешь? Я сбегаю, господина Лентовского предупрежу.

– Да ну, сам дойду, – возмутился я. – Не прислуга, чтобы тебя гонять.

Кое-как, но дошел до здания окружного суда. Войдя в вестибюль, кивнул служителю.

– Здравствуйте, Петр Прокофьевич, – и сказал: – Их бин кранк. Понимаете?

– Натюрлих, – бодро отозвался служитель, приведя меня в крайнее изумление. Потом ветеран посоветовал: – Шли бы вы домой, Иван Александрович, а в канцелярию я зайду, доложу.

– А так можно?

– Конечно, – отозвался служитель. – Обычно, если кто заболел, то либо домашних, либо прислугу с записочкой присылают, мне отдают.

Доковылял до квартиры, разделся и лег. Наталья Никифоровна суетилась, предлагая сбегать за доктором, но я отказался. Диагноз сам поставил: либо ОРЗ, либо грипп – инфлюэнца, по-здешнему. Придет доктор, что посоветует? Ни парацетамола, ни аспирина еще не изобрели. Про чай с малиной сам знаю.

Чаю с вареньем выпил, от обеда отказался напрочь. Наталья Никифоровна причитала, ходила возле кровати и говорила, что поесть следует непременно, иначе сил не будет.

Я только отмахнулся и заснул. Во сне пропотел так, что нательное белье впору выжимать. Грипп, однозначно. Если пневмония – это хуже. Пришла хозяйка и принялась меня ворочать, стаскивать рубаху и подштанники. Попытался отнекиваться – неудобно, но Наталья Никифоровна посмеивалась – мол, все, что под бельем, она у меня видела. Опять попыталась накормить, но я снова отказался, заявив, что голод – самое лучше лекарство. О том еще профессор Бородин говорил[20].

Снова заснул и проспал всю ночь.

Проснувшись на следующий день, почувствовал себя лучше. Повернул голову и увидел перед собой обеспокоенное лицо жены.

Вернулся домой?! Неплохо в девятнадцатом веке, но в будущем лучше.

– Ленка, меня из реанимации в обычную палату перевели? – спросил я, не узнавая собственный голос. Наверное, от наркоза не отошел. Потом на меня еще что-то нашло, и я предложил: – Слушай, давай больше не будем тянуть со свадьбой. Вот как только на ноги встану, так и поженимся.

– Интересно, когда вы успели обручиться? – донесся до меня насмешливый женский голос. Совсем юный. – Лена, ты батюшке с матушкой написала, что стала невестой? И о том, что разрешила жениху называть себя по имени, да еще и Ленкой?

Елки-палки, это же голос Татьяны Виноградовой. И не только голос, но и сама в моей комнате в наличии. Стоит, Тишку на руках держит и наглаживает. И передо мной сидит не моя Ленка, с которой мы не успели расписаться, а здешняя, Елена Георгиевна, и мы очень нравимся друг другу (я же вижу!), но до сих пор даже за руку не подержались.

– Таня, не обращай внимания, – слегка поморщилась кареглазая гимназистка, хотя мне показалось, что недовольство было напускным. – Не видишь разве, что Иван Александрович болен и бредит?

– Точно? – с недоверием переспросила Татьяна, с подозрением поглядывая на подругу.

– Если бы мне сделали предложение, я бы тебе первой сказала, – улыбнулась Елена.

Я внимательно рассматривал девушку, пытаясь понять, насколько она соответствует облику моей жены, оставшейся в том времени. Глаза у обоих карие, но у этой они темно-шоколадного цвета, а у той – ближе к янтарному. Коса, вместо короткой стрижки, но здесь все понятно. И эта совсем еще молодая, юная, хотя и моей-то было двадцать пять лет. Впрочем, почему было?

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, сказал:

– Девчонки, мне сон странный приснился, – сообщил я, а по удивленным взглядам гимназисток осознал, что опять ляпнул что-то не то. Ну да, они сами могут говорить о подругах – девочки, но мне следует обращаться либо девушки, либо барышни. Но слово не воробей. – Привиделось, что мы с Еленой Георгиевной попали в далекое будущее, где стали женихом и невестой, но она не желает свадьбы.

– А почему Лена не желает свадьбы? – заинтересовалась Татьяна, а Елена спросила:

– Иван Александрович, а что интересного в этом будущем?

Я собрался рассказать барышням о домах из стекла и бетона, о стремительных автомобилях, еще о чем-нибудь, но Татьяна, позабыв о своем вопросе, пересадила котенка ко мне на кровать и потянула подругу к выходу:

– Лена, мы на минуточку у Натальи Никифоровны просились зайти, а сидим дольше. И урок начинается через десять минут, придется бежать. Иван Александрович, выздоравливайте.

– Да-да, господин Чернавский, выздоравливайте. А еще вам обязательно нужно кушать, ваша хозяйка жаловалась, что вы не желаете есть, – присоединились Елена, положив что-то на край письменного стола. – Хотя бы конфетку съешьте.

Гимназистки упорхнули, я остался в постели. Все-таки если больной, то лежать положено.

Значит, никуда я из девятнадцатого столетия не делся? Обидно.

Кстати, как соотносится с правилами приличий, если две девушки на выданье навещают мужчину? Или больных навещать разрешено?

Наталья Никифоровна хороша. Впустила девчонок, когда постоялец пребывал не в лучшей своей форме, да еще и наябедничала. А если гимназистки от меня вирус поймают?

– Ванюша, ты кушать будешь? – жалостливо спросила хозяйка, подхватывая с одеяла задремавшего Тишку. С гордостью сообщила: – Сегодня едва мышь не поймал с себя ростом. Из-под веника выскочила, меня напугала, а он, хоть и маленький, но храбрый. Сразу налетел, лапкой прижал, но силенок еще маловато, вырвалась мерзавка и убежала. Мышелов вырастет! – Поставив рыжего на пол, напутствовала: – Ступай, маленький, побегай. Авось словишь ее.

Я искоса глянул на Наталью Никифоровну. Зол на нее. Мало того, что запустила девчонок в комнату, так еще и Ванюшей называет. Нарушила договоренность. Ладно, ответка быстренько прилетит.

– Наташка, ты какого… лешего девок впускаешь?

– Каких девок? – недоуменно переспросила хозяйка. – Девок никаких не было. Лена и Таня – девушки приличные, образованные.

Тьфу ты, опять забыл, что некоторые слова несут социальную окраску. Девками можно называть лишь незамужних крестьянок, даже мещанки – это уже девицы.

– Проехали, – вздохнул я, уставившись в потолок. Голосом умирающего лебедя сформулировал вопрос более правильно: – На фига гимназисток ко мне запустила? Лежу тут, как не знаю кто. Девушки молодые, красивые, неудобно.

– Неудобно с колокольни по-маленькому ходить, – ответствовала Наталья Никифоровна, усаживаясь на стул, где недавно сидела кареглазка. – Девушки еще вчера вечером прибегали, узнать хотели, как ваше здоровье. Я их не впустила – мол, плохо Ивану Александровичу. Леночка банку смородинового варенья принесла – мол, тетя сказала, лучшее средство от простуды. Мы с ней даже поспорили слегка. Я сама больше малину уважаю – с нее сильнее потеют. Сегодня опять прибежали, перед уроками. Так что не ворчал бы, радовался.

– Так радуюсь, как не в себя, – уныло сказал я. – Лежу тут, понимаете ли, весь сопливый.

– Ой, не наговаривай, – усмехнулась хозяйка. – Девушки постучали, запросились на тебя посмотреть, я заглянула – ты спишь, красивый, загадочный и больной. Если будущая невеста на жениха посмотрит, пока он больной лежит, – хуже не будет. Леночку впустила на минутку, Таня вместе с ней, не прогонять же? Посидела девушка, вроде как поухаживала. Зачем тебе было просыпаться?

– Ох, Наташка, романтик ты, – усмехнулся я. – Начиталась, небось, рыцарских романов. Прекрасная дева ухаживает за раненым воином и влюбляется в него.

Наталья Никифоровна подняла глаза вверх, задумчиво улыбнулась. Ага, читала. Сам нечто-то подобное читал в подростковом возрасте, но тогда не задумывался, что раненые рыцари делали под себя, а прекрасным девам приходилось менять постель.

А хозяйка вдруг без предупреждения ухватила меня за ухо и довольно чувствительно дернула.

– Иван Александрович, мы с тобой о чем договаривались? Почему это Наташка? Наталья Никифоровна, не иначе.

– Садистка ты малолетняя, а не Наталья Никифоровна, – огрызнулся я, потирая ухо. – Щиплешься, словно индюк взбесившийся.

Квартирная хозяйка засмеялась:

– Ух, так бы тебе в лоб и дала! – подняла женщина кулачок. Но вместо удара поцеловала прямо в губы. – Смешной ты… Ишь, малолетняя. Знаю, что врешь, но все равно приятно. А щиплются не индюки, а гуси. Иван Александрович, мне тебя за глаза называть Ваней, а то и Ванюшей, дозволительно, можно и в глаза, если болеешь. Все-таки ты меня изрядно младше.

Наталья Никифоровна опять поцеловала больного.

– Заразишься, глупая, – пробормотал я.

Показалось, что от нее слегка пахнет чесноком, хотя Наталья Никифоровна, в отличие от меня, ни лук, ни чеснок не жаловала, из-за чего и мне пришлось себя ограничивать.

Квартирная хозяйка лишь отмахнулась:

– Если заразиться, так уже заразилась. Но не должна. Чеснока поела, как маменька в детстве учила. Мол, если у кого-то простуда, всем чеснок есть. А нас четыре сестры, маленькими были, постоянно кто-то болел. С тех пор чеснок не люблю, но иногда ем. А тебе куриный бульон сварила, сейчас принесу. Не вздумай отказываться!

Значит, не померещился запах. Матушка у хозяйки умная, разбирается в профилактике простудных заболеваний. И организм подсказывает, что от еды отказываться не следует.

Наталья Никифоровна принесла бульон в специальной чашке. Пил, почти не чувствовал ни вкуса, ни запаха, а хозяйка рассказывала:

– Нас четверо у батюшки с матушкой. Четырех дочек вырастить потруднее, чем сыновей. Одежды больше уходит и обуви.

– Зато девчонки драться не станут.

– Девчонки не станут? Да мы с Людмилой – она меня на год старше – все время дрались.

– Дрались?!

А я-то думал, что дворянские дочки росли чинными и благородными, словно цветы в оранжерее.

– Еще как! – засмеялась хозяйка. – Заспорим о какой-нибудь ерунде, никто уступать не хочет. Чуть что – сразу в драку. За косички друг друга таскали, царапались. Я как-то Люду за нос укусила, она меня за ухо. Долго ревели, но мириться не пожелали. И до тех пор дрались, пока батюшка нам по мухобойке не сделал. Сказал: «Девочки, если не можете жить мирно – бейте мух. Кто больше набьет, тот победил». Ух, как мы их били да в кучки складывали, потом считали. А я у Люды мух воровала, в свою кучку утаскивала.

Будь это в мое время, сказал бы – жесть! Еще бы добавил, что сестрам очень повезло с родителями. И матушка умная, и батюшка мудрый.

– Забыла совсем, – спохватилась Наталья Никифоровна. – К нам вчера вечером Пашка Знаменский приходил. Он в реалистах у меня на квартире жил, нынче судебный пристав, без чина. Еще даже не коллежский регистратор, а нос дерет, словно статский советник. Сказал: «Тетя Наталья, его превосходительство велели передать вашему постояльцу – пусть господин Чернавский целую неделю болеет, из жалованья прогулы вычитать не станут. Даже объяснительную записку писать не потребуется. Дескать, у него и так переработка большая, пусть поболеет, заодно отдохнет».

– А что, если болеешь, из жалованья высчитывают? – удивился я.

– Конечно, а как иначе? По первому году службы только два дня в году разрешается болеть, если дольше, то вычет идет.

Надо же, не знал. Куда профсоюз смотрит? Нет профсоюза, значит, нужно организовать. Даешь полную оплату больничных листов судейским чиновникам! А, так больничных листов тоже нет? Ну вот, а говорят чиновники царской России хорошо жили. На самом деле – сплошная дискриминация.

Сочетание Пашка, то есть Павел Знаменский, показалось знакомым. Странно. Из приставов общался только с их старшим, титулярным советником Никаноровым. Остальные – молодежь, не успевшая выслужить первый чин. По службе не пересекались, нет надобности. Приставы все больше по гражданским делам: накладывают аресты на имения, по которым просрочены закладные, изымают за долги товары у купцов. Но чаще всего взыскивают штрафы с крестьян. Работа собачья. Ехать в уезд, чтобы выбить из мужика двадцать рублей, назначенных судом за порубку леса у барина! Должника вначале отыскать надо, а мужики народ ушлый. Узнают о появлении пристава, уходят в соседнюю деревню, а то и в лес, сидят там допоздна. Ладно, если пристав позовет на помощь урядника или стражника, эти должника отыщут, но что потом? Денег у мужика нет, что возьмет пристав в счет долга? Топор или самовар? Топор даже четверть штрафа не закроет, самовар не в каждой избе есть. Забрать из сундука праздничный сарафан хозяйки? Вытья будет много, а куда потом сарафан девать? Кому он нужен? Лучше всего за долги корову забрать, но вытья будет еще больше, и вся деревня сбежится, народ еще и за колья схватится. Но даже представить наилучший вариант – забрал пристав корову, куда он с ней? Вести в город за двадцать, а то и за пятьдесят верст?

Спасибо батюшке, что не упек меня в судебные приставы.

Откуда же вертится – Павел Знаменский[21]? Нет, не вспомню.

– Еще бульончика принести? – заботливо спросила хозяйка, заметив, что чашка опустела.

– Можно. А еще хлеба кусочек, но лучше – кусок.

Аппетит вернулся, значит – жить буду.

– Девчонки откуда узнали, что я заболел? – подумал вслух.

Наталья Никифоровна, успевшая отнести пустую чашку и вернуться со стаканом в подстаканнике, усмехнулась:

– Иван Александрович, кто из нас следователь? Держи-ка стакан, но пей осторожно – горячо.

Прихлебывая мелкими глотками обжигающий чай, пришел к выводу, что тайны никакой нет. Окружной суд – контора небольшая, все на виду и то, что следователь Чернавский заболел, узнали все и сразу. Титулярный советник Виноградов, вернувшись со службы (или на обед зашел), поделился новостью с домочадцами, а Татьяна сразу же поскакала к подружке. Потом девчонки решили организовать спасательную экспедицию, смородину у тетки отжали.

Так просто, что даже неинтересно.

Выпитый чай потребовал выхода. Покряхтев, принялся вставать с постели.

– Куда это ты собрался? – поинтересовалась хозяйка, словно и на самом деле не понимала, куда мне надо.

Нащупывая тапочки, сделал неопределенный жест в сторону двери.

– И куда вспотевший пойдешь? Я тебе бадейку принесу, на нее и сходишь. Раньше у меня горшок был, так квартиранты расколотили.

– Щаз, – хмыкнул я.

– Вынесу потом, что такого?

В ответ я что-то прорычал. Еще не хватало, чтобы женщины за мной горшки выносили.

Слегка «штормило», но сумел дойти, вернулся, осознавая, что снова начало колотить. Залез под одеяло, укрылся с головой. Знобит, елки-палки.

– Я тебе говорила, иди на бадейку, – укоризненно сказала Наталья Никифоровна.

– Еще чего, – пробурчал я и огрызнулся. – В последний раз на горшок ходил лет двадцать назад. Нет, двадцать пять.

– Сколько? – переспросила хозяйка. – Иван Александрович, ты, точно бредишь.

Озноб потихонечку отошел, я высунул из-под одеяла вначале нос, потом всю голову. Не стал спорить с хозяйкой:

– Ага, брежу… или бредю, фиг с ним.

– Слушайте, Иван Александрович, давно вас спросить хотела, – перешла Наталья Никифоровна на официальный тон. – Что у вас за словечки такие? То фиг, то пофиг, а то и нафиг?

– Это у меня от недостатка воспитания и внутренней культуры, – нахально ответил я.

– Оно и видно, – покачала головой хозяйка. – Я все смотрю и думаю – какой-то вы странный, не такой. Французского языка в гимназии не учили, ошибки иной раз нелепые делаете, да и словечки… Словно бы наши, но непривычные.

– А что за словечки? – заинтересовался я. Кажется, стараюсь фильтровать базар.

– Про соседа на днях сказал, который с похмелья маялся, – трубы у мужика горят, с бодуна. Выражаешься странно: все по барабану, мне фиолетово. Еще – кукушка отлетела, крышу снесло. Я тоже от тебя подцепила, недавно соседку спросила: «Мария Ивановна, ты что, с дуба рухнула?»

Ишь, Штирлиц хренов, чтобы тебя расколоть и Мюллер не понадобился. Вдовая коллежская асессорша справилась. Пора чистосердечное признание делать. Сейчас как возьму да и сделаю своей квартирной хозяйке официальное заявление. Дескать – не судите строго, я гость из будущего. Нет, не оценит. Вместо этого полюбопытствовал:

– А у соседки крышу снесло или она с дуба рухнула?

– Рухнула, а то и вовсе крыша поехала, – кивнула хозяйка, потом возмущенно вскинулась: – Иван Александрович, да что б тебя…

– Так что с соседкой-то?

– Заявила, что на моем огороде ей аршин земли принадлежит.

– Аршин земли?

Кажется, это семьдесят сантиметров с чем-то. С чего разводить склоку?

– Аршин, – подтвердила Наталья Никифоровна и пояснила: – Землю и дом этот мы у ее брата купили, когда в Череповец переехали. А соседка говорит, мол, надо новое межевание провести. Дескать, когда после смерти отца они с братом землю делили, то неправильно намерили. Я и говорю: «Мария Ивановна, ты с дуба рухнула? Пятнадцать лет прошло, о чем думала? Да и отец у тебя когда умер? Лет двадцать пять назад?» Она поначалу офонарела – тьфу ты, опять ведь твое! – потом говорит: «В суд пойду». Я говорю: «Иди. Если докажешь, что твоя правда, то забирай. Я из-за куска земли ссориться не хочу, но и добром не отдам. У меня на этом аршине крыжовник растет, целый куст».

– Пусть в суд идет, – кивнул я, потом добавил: – Там скажут – иди, уважаемая Мария Ивановна, лесом. Все сроки давности вышли, надо было с братом двадцать пять лет назад разбираться.

– Мне Пашка Знаменский то же самое сказал, – обрадовалась Наталья Никифоровна. – Когда приходил, так справлялась. Говорит – не волнуйся, тетя Наталья, закон на твоей стороне. Мол, он нынче законы знает.

Я не великий знаток гражданского права Российской империи, но здесь могу выступить в роли юрисконсульта. Коллеги недавно рассказывали: два брата-помещика спорили о наследстве, только не об одном аршине, о трех десятинах[22]. Наследство они получили пять лет назад, теперь младший братец засомневался, не обманул ли его старший? Истцу на основании «Свода законов гражданских и межевых» отказали. Такие споры – о наследстве, о межевании – следует решать в течение двух лет. Исключения имеются, но только в том случае, если истец воевал или находился в плену. Болезнь или пребывание за границей уважительными причинами не являются. Мог бы адвоката нанять, чтобы тот хлопотал.

– А со словечками непонятными просто, – вернулся я к теме разговора, чтобы расставить все точки над и, которая с точкой. – Нахватываешься слов-паразитов и сам не помнишь – где подцепил. Вон, хозяюшка, ты и сама меня удивила.

– Чем?

Я хмыкнул:

– А кто сказал, что неудобно с колокольни по-маленькому ходить?

– Ой, – зарделась хозяйка. – Это у квартирантов научилась. Мальчишки чего только не скажут. Уж и ругала их, чтобы не говорили, – колокольня же, святое место! – сама не заметила, как подцепила.

– Вот видишь, теперь и ты плохому меня научила, – засмеялся я. Но смеяться трудно – голова тяжелая. Откинувшись на подушку, сказал: – У нас по-другому говорят: мол, неудобно штаны через голову надевать или шубу в трусы заправлять.

– Ишь, штаны через голову, ни разу не слышала, – с одобрением кивнула Наталья Никифоровна. – Надо запомнить. Все лучше, чем с колокольни… А шубу-то куда заправлять?

Опять лажанулся.

– Трусы – это французские подштанники, только короткие, по колено, – выкрутился я.

– Правильно мой батюшка говорит – никакого проку от университетов нет. Сплошные нигилисты и сквернословы оттуда выходят.

Наталья Никифоровна поднялась, поправила подушку, потрогала мой лоб и сказала:

– По хозяйству дела остались.

Но выходить не торопилась. Кажется, хотела о чем-то спросить, но стеснялась.

– Наталья, свет-Никифоровна, что вас тревожит?

Квартирная хозяйка опять уселась на стул.

– Иван Александрович, ты на исповеди когда в последний раз был?

– На исповеди? – переспросил я. Призадумавшись, ответил: – В последний раз – не то с неделю назад, не то две.

Сам-то, может, и не пошел, но сослуживцы рядом стояли и даже его превосходительство. Они пошли, а следом и я отправился.

– И что ты батюшке говорил? – спросила Наталья Никифоровна.

– Наталья, а как же тайна исповеди? – заюлил я.

– Ваня, я не у батюшки тайну выпытываю, а у тебя. Ты мне просто скажи – говорил на исповеди о нас с тобой или нет?

– Э-э… – проблеял я, потом решился сказать правду. – Не говорил.

Как сказать женщине, которая искренне верит во все таинства, что я вижу в священнике не олицетворение религии, а человека? Допускаю, что мои тайны останутся при батюшке, но что-то мешает мне ими поделиться. На исповеди бормотал что-то о гордыне, о том, что завидую своему ближнему, еще о чем-то.

– Нужно было сказать? – упавшим голосом спросил я.

– Так дело твое, – усмехнулась Наталья Никифоровна. – Грех этот на тебе останется, если, конечно, потом не покаешься.

– Хм… А сама-то уже покаялась? – заинтересовался я.

Квартирная хозяйка сделала неопределенный жест рукой – помахала в воздухе пальчиками.

– Значит, и вы, сударыня, не каялись?

– Покаялась как-то, потом долго жалела, – туманно ответила Наталья, встала с места и, перед тем как выйти из комнаты, снова поцеловала меня. Наверное, температуру проверяла.

В девятнадцатом веке болеть и скучно, и некомфортно. Наталья Никифоровна зорко следит, чтобы квартирант соблюдал постельный режим, ворчит, если видит, как я читаю. Дескать – если болеешь, то и читать вредно. Откуда она такое взяла? И сама, кстати, считала, что больного лишний раз беспокоить нельзя.

Если не читать, а просто лежать, то можно свихнуться от скуки. Но и чтение надоедает. В окно смотреть? Ничего интересного. Спасибо девушкам, что скрашивали мою обыденность, навещая два раза в день: перед уроками забегали на пять минут, после занятий – на двадцать.

Хотелось остаться с Леной наедине, поговорить, стихотворение какое-нибудь ей прочитать, так нет. Татьяна пасется рядом, хотя могла бы и догадаться, что квартирная хозяйка тоже скучает. Сходила бы, развлекла Наталью Никифоровну.

Впрочем, нет худа без добра. Леночка Бравлина мне ужасно нравилась, но если бы мы остались наедине, то я просто не знал бы, о чем с ней поговорить? Уж слишком мы разные – и по воспитанию, и по образованию, и по жизненным интересам.

Нам и в своем-то мире сложно найти точки соприкосновения со сверстницами, потому что любая женщина – инопланетянка, так что говорить о девушке, родившейся за сто лет до рождения моего отца?

Мои умения из той реальности здесь никому не нужны. Где пригодятся навыки управления автомобилем или разборки-сборки автомата Калашникова? Или того, что делаешь не задумываясь, вроде пользования Интернетом? А что касается знаний, у меня, по сравнению с теми же гимназистками, они довольно куцые.

Елена – девушка скромная, о своих успехах говорить стеснялась, зато Татьяна, как бы невзначай, сообщила, что подруге уже предложили занять должность преподавательницы иностранных языков. Разумеется, не прямо сейчас, а по завершении курса. Еще Таня поинтересовалась, мол, Иван Александрович, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваша будущая супруга пошла работать?

Едва не ляпнул, что жена меня спрашивать не станет, сделает так, как ей заблагорассудится, но ответил по-другому, более мудро, мол, оставлю это на усмотрение женщины. Если она посчитает, что сидеть дома, ждать мужа со службы и ухаживать за детьми скучно, то, разумеется, отнесусь к ее выбору с уважением.

Благодаря Татьяне, узнал, что Лена любит древнегреческую мифологию. Так ведь и я люблю, пусть и читал мифы не в первоисточнике, а в пересказах Зелинского и Куна. Так что некоторые темы для бесед у нас с будущей невестой есть, а дальше стану подтягивать собственные знания.

Я их и подтягивал. Скажем – усиленно занимался французским языком. Наталья Никифоровна, хотя и сетовала, что учитель из нее неважный, но под ее руководством я делал некоторые успехи. Осилил, почти не пользуясь словарем, отыскавшуюся у хозяйки новеллу Проспера Мериме «Венера Илльская» о молодом человеке, которого убила влюбленная в него статуя Венеры.

Отыскался еще один общий с Еленой интерес – живопись. Девушка сказала, что мечтает побывать в Московской городской галерее, посмотреть на полотна современных художников. Я поначалу не понял, о чем речь, потом дошло, что она говорит о Третьяковской галерее. Почему бы не съездить?

Я бы с огромным удовольствием поговорил о картинах, но опять-таки нельзя допустить оплошность. Напрочь не помню, написал ли уже Суриков «Утро стрелецкой казни» и «Боярыню Морозову» или нет? А Репин уже изобразил Ивана Грозного вместе с сыном, умирающим на его руках? А Крамской свою «Неизвестную»[23]?

Решив, что нужно говорить только о том, в чем совершенно уверен, что оно уже создано – о картинах Карла Брюллова «Итальянский полдень» и «Последний день Помпеи», – уже открыл рот, чтобы поделиться впечатлениями, но тут же его закрыл. Где студент Петербургского университета мог видеть эти произведения? В каком-то из дворцов, где висят картины из личного собрания императора? Кто его туда пустит[24]?

Нет, сложно попаданцу ухаживать за девушками из прошлого. Но если хочется, чтобы девушка стала твоей женой, то все равно придется.

Глава двадцать четвертая

Смерть конокрада

Выздоровев, отправился на службу почти с удовольствием. Доложился о своем выздоровлении его превосходительству, пообщался с коллегами. Заглянул к служителям, оставил им двугривенный, попросив, чтобы чай заварили покрепче, а лимон мне не нужен. Чтобы не отстать от жизни, взял в канцелярии скопившиеся за семь дней номера «Новгородских губернских ведомостей», сводку происшествий за последнюю неделю – ее надо вернуть, – получил свой экземпляр очередного Циркуляра Министерства юстиции и отправился к себе.

Если судить по сводке происшествий, за время моего отсутствия в уезде ничего не случилось. Вот только в селе Никольском Усть-Угольской волости «У каретного сарая найден труп младенца без головы и левой ручки, завернут в тряпку. Установлена мать – крестьянка Самсонова Ольга, 25 лет. Сумасшедшая».

Село Никольское Усть-Угольской волости? Могу ошибиться, но в моей реальности там поселок Шексна, районный центр. Село Никольское – не моя вотчина, там свой следователь. Сумасшедшая уголовному наказанию не подлежит, но кто отец младенца? У какой сволочи хватило совести вступить в связь с подобной девицей? Сельчане наверняка знают, но станут молчать.

День прошел в штатном режиме. Перечитал все газеты, познакомился с Циркуляром, касающимся правил делопроизводства судебных канцелярий. Меня эти тонкости не касались, зачем мне вообще эту бумагу отписали? Или в Министерстве юстиции их отпечатали по количеству чиновничьих душ да и разослали по окружным судам?

Зато на следующий день меня «порадовали». Не просто обнаружение трупа, а убийство.

В деревне Борок, в четырех верстах от Череповца, крестьяне насмерть забили конокрада. И ладно бы, если убийцы потом тихонечко закопали тело, так нет же – оставили его посередине деревни. Зачем, спрашивается? Кто-то из горожан, случайно забредший в деревню (подозреваю, что за самогонкой), немедленно сообщил о том в полицейскую часть.

Изначально, разумеется, не знали, кого и за что убили. Городовые Егорушкин со Смирновым, отправленные приставом проверять информацию, убедились, что труп имеется, не сбежал, а лежит там, где указал источник, опросили крестьян, а те сразу же сообщили, что это валяется конокрад, которого они ночью все вместе били-били, да насмерть и убили. «Фуэнте Овехуна» какая-то[25].

Малость охреневшие полицейские, пришедшие сюда пешком (кто из-за двух верст нижним чинам коляску даст?), приказали запрягать телегу и везти тело в город.

Мертвеца определили в покойницкую, мне принесли полицейский рапорт и вещи, найденные в карманах убитого: перочинный нож, кисет с табаком, коробок спичек, две медных монеты. И паспорт. Фотографии нет – их еще в паспортах не бывает, – но описание человека имеется. Не факт, что в кармане покойного именно его удостоверение личности, но, если обратное не установлено, станем исходить из этого. Сразу могу сказать, что конокрад залетный. Свои с паспортами не ходят, они им без надобности.

Так и есть. Документ выдан на имя крестьянина Игнатия Федорова Фомина, 27 лет, деревни Починок Грязовецкого уезда Вологодской губернии, православного, которому разрешено отправиться на работу в город Рыбинск Ярославской губернии. Приметы: два аршина с четвертью, волосы русые, нос курносый, на правой щеке родинка, размером с двухкопеечную монету.

Выписан документ волостным правлением в августе этого года. Недавно, значит, Фомин вступил на криминальный путь. Мог бы в Рыбинске работать, так понесло его в противоположную сторону чужих коней красть. Хреновый, стало быть, конокрад получился – точнее, вообще не получился, если сразу поймали и убили.

Паспорт Фомина положил в конверт, присовокупив к открытому по убийству делу, посетовав еще раз, что жители Борки (или Борока?) не спрятали труп где-нибудь в лесу. Никто ничего бы не знал и не ведал. И на кой леший тело вытащили на середину деревни? Глядишь, господин судебный следователь спал бы себе спокойно, французский язык учил. Теперь трудись.

Еще раз перечитал рапорт, подписанный городовыми, поматерился и пошел ругаться с полицией.

Мой приятель, пристав Ухтомский, согласен, что судебного следователя нужно было сразу вызывать на место происшествия, но по части задержания зачинщиков пожимает плечами.

– Иван Александрович, кого задерживать? – хмыкнул старый служака. – В Бороке двенадцать мужиков, все виновными себя признают. И что, всю деревню в каталажку сажать?

Я только покрутил головой, ткнув пальцем в рапорт:

– Вот что пишут Егорушкин и Смирнов: «Неизвестный конокрад ночью проник в конюшню, залаяла одна собака, у конюшни отозвалась другая, потом все собаки залаяли. Прибежал хозяин, следом за ним остальные мужики. Били все вместе, чем попало…». Антон Евлампиевич, – посмотрел я на пристава, – сколько в Бороке лошадей?

– Да кто его знает, – хмыкнул Ухтомский. Повернувшись к городовому, спросил: – Егорушкин, сколько коней?

Фрол Егорушкин, сдвинув фуражку, раздумчиво почесал затылок, потом сказал:

– Не то два, не то три. – Еще немного повспоминав, радостно выдал: – Нет, всего две лошади. Когда мы мертвеца вывозили, мужики спорили, кому везти – Федору Сизневу или Гавриле Парамонову. Остальные все безлошадные.

– Антон Евлампиевич, у нас имеются двое подозреваемых, – сказал я. – Владельцы лошадей – один Сизнев, второй Парамонов. Вот их и нужно было в участок доставлять.

– Так кто ж его знал-то? – смущенно ответил Егорушкин.

Я только вздохнул и опять ткнул перстом в исписанную бумагу.

– Так сами пишете: «Злоумышленник проник в конюшню, хозяин выскочил…». Чей хозяин-то выскочил?

– Хозяин лошади, – кивнул Егорушкин.

– Ежели в деревне всего две лошади, значит, и хозяев конюшен всего два. Тут и думать не надо – один из лошадных крестьян зачинщик. И вся наша задача выяснить – кто именно.

– Егорушкин, ты ступай, – выпроводил подчиненного пристав. Дождавшись, пока закроется дверь, проникновенно сказал: – Иван Александрович, ну не всем же быть таким умным, как вы. Если по существу разбирать, то к парням у вас претензий не должно быть. Свое дело сделали. Известие о трупе проверили, тело доставили, крестьян опросили. А дальше ваша работа. Мы, сам знаешь, всегда поможем.

– Претензий у меня, конечно же, нет, – фыркнул я и поинтересовался: – Пальчики загибать, сколько претензий? – Я продемонстрировал ладонь, принявшись загибать пальцы. – Первый пальчик пошел – меня не вызвали, место преступления не осмотрено, да и неизвестно оно теперь. Конюшни бы посмотрели, кровь отыскали. Второй пальчик – зачинщиков преступления, хотя они известны городовым, сразу ко мне не доставили, теперь мужики станут думать, чего им врать. Если их вовремя допросить – они бы и раскололись, теперь сговорятся. Придумают линию поведения. Третий пальчик загнуть?

– Не надо, – нахмурился пристав. – Понимаю, что правы вы…

– И ладно, что понимаете, господин пристав, потому что я не придумал, к чему бы еще придраться.

Ухтомский захохотал, покачал головой:

– Жук ты, ваше благородие. Ох, ну и жук! Довел старика до сердечных колик.

– Городовым своим взбучку дайте, но особо не увлекайтесь, – попросил я. – Нам еще с ними работать, а Егорушкин со Смирновым мне живые нужны. Василию Яковлевичу сами докладывайте.

Ухтомский обрадовался. Одно дело, если следователь выскажет претензии исправнику, что полицейские плохо поработали, другое – если сам пристав. Тут они разберутся по-семейному. И за Егорушкина малость обидно. Его же прочат в сменщики, а тот лопухнулся. Но не все сразу. Впредь умнее станет.

– Господину исправнику обо всем доложу, – пообещал пристав и деловито спросил: – Этих, Сизнева с Парамоновым, в город везти?

– Пока не надо, – отмахнулся я. Какой смысл? Придется самому ехать в деревню. Там и допрошу. Вздохнул:

– Чувствую, поганое дело. Как говаривал мой коллега Литтенбрант: «Если виноваты все, значит, не виноват никто».

– Это точно, – согласился пристав. – А с Петром, то есть, с господином Литтенбрантом Петром Генриховичем, мы когда-то в конной страже вместе служили. И был у нас случай в селе Коротово, когда тамошние мужики конокрада не просто убили, а подкоренили.

– Подкоренили – это как? – не понял я.

– Да очень просто, – охотно пояснил пристав. – Если конокрада ловят, его не бьют, только связывают. Выбирают старое дерево, подкапывают его с одной стороны, ваги вставляют. Видели когда-нибудь, как старые пеньки выкорчевывают?

– Представляю, – кивнул я.

Мы с отцом как-то выкорчевывали на даче старый пенек, замучились. Зато на собственном опыте получили представление о подсечно-огневом земледелии.

– А здесь не пенек, а целое дерево, – продолжил пристав. – Но его до конца не корчуют, а так, чтобы только корни с одной стороны поднять. Корни подняты – под ними яма. Конокрада туда посадят, а дерево на место поставят.

– Сурово, – оценил я жестокий нрав жителей села Коротово.

– Это точно, – согласился пристав. – В наших краях так панов польских казнили, которые в Смутное время народ грабить приходили. Потом кое-где конокрадов подобным образом стали наказывать. Бывало, что злодей под корнями несколько дней помирал. Стонал – на крик уже сил не было.

– И что с мужиками, из-за которых вы в Коротово ездили?

– А ничего, – хмыкнул пристав. – Собрали тамошних крестьян, заставили дерево снова подкоренить, а труп, он под корнями словно жеваный стал, велели по-человечески похоронить, на кладбище. Мужиков бы по старому времени перепороть, чтобы дня два сесть не могли, а мы им по зубам дали и отпустили. Судебный следователь – тогда окружной суд в Устюжне был – даже дело открывать не стал. В суд тащить некого, зачем бумагу переводить?

– В России лесов хватает, бумаги много, – жизнерадостно сказал я. – Но коли дело открыто, станем работать.

– Так вы следователь, вам виднее, – дипломатично отозвался Ухтомский, давая понять, что и мне не стоит связываться с глухим делом.

– Антон Евлампиевич, как старый и мудрый, скажи-ка мне, молодому и глупому, – зачем мужики покойника на видном месте оставили?

– Думается, они так нарочно сделали, – высказал свое мнение пристав. – Был бы конокрад свой – из соседней деревни, а хоть из уезда, – они бы его так закопали, что и собаки б не сыскали. А здесь человек чужой, может, он не один был. Убили, да посередине деревни оставили, чтобы другим неповадно было – вот, мол, что будет.

Логично. Правильно мужики сделали, но самосуды у нас отменила еще «Русская правда».

В покойницкую съездил, посмотрел на убитого. Лучше бы ограничился заключением господина Федышинского о том, что смерть наступила в результате многочисленных травм и переломов. Заключение длинное, но если коротко: перебит позвоночник, сломаны ребра, руки и ноги.

Впечатление, что по парню проехал трактор. Лицо превращено в кровавое месиво. Где родинка? Нос курносый? Может, и был. Но волосы русые, рост… Два аршина с четвертью, это сколько? Похоже, что в мертвеце метр шестьдесят – метр шестьдесят пять. Будем считать, что совпадает. Надеюсь, бессонницей мучиться не стану.

К мертвому конокраду я теплых чувств не питал, мои собственные корни из будущего (кроме отца-офицера и деда строителя, все предки крестьяне) призывали отнестись к поступку мужиков с пониманием. И как историк помнил, что в деревне могли отнестись с сочувствием к грабителю, даже убийце, но конокрада живым не отпускали. Как рассуждало крестьянское общество? Грабитель грабит не от хорошей жизни, убийца – это плохо, но все бывает, а конокрад заведомо обрекает на нищету, а то и на смерть, семью, а то и не одну. Хуже конокрада лишь поджигатель.

Свои крестьянские корни и прежнюю профессию лучше не вспоминать. Здесь я судебный следователь, поэтому стану докапываться до истины. Не дело, если народ примется подменять собой государство. За это нужно наказывать, не за убийство.

Примечания

1

Илья Ильф и Евгений Петров. «Двенадцать стульев». Гамбсовский стул – это кресло с подлокотниками и открытыми боковинами. ГГ мог этого и не знать.

2

ГГ мог и не знать, что Северная железная дорога свяжет Череповец с остальным миром только в 1907 году.

3

Биографию И. А. Милютина можно найти в Интернете.

4

На самом деле Ришельевский лицей был в Одессе. Но ГГ это простительно не знать, так как лицей был реорганизован в университет.

5

Здание сохранилось до сей поры.

6

Автор переехал на постоянное жительство в Череповец в 1988 году. В ту пору вся власть – и горком партии, и горисполком с его структурами – размещалась в одном здании. Правда, в четырехэтажном. Но и Череповец в это время насчитывал не четыре тысячи жителей, как в 1883 году, а триста тысяч. Сегодня всяких и разных зданий, принадлежащих органам местного самоуправления, гораздо больше, а население слегка уменьшилось.

7

Первая судебная фотолаборатория появится в 1891 году при Санкт-Петербургском окружном суде.

8

Примерно 600 г.

9

Вадим Шефнер

10

Попал. Роман выйдет только через два года.

11

Странно, что Потулов имел звание капитана, а не ротмистра. Но так указано в «Памятной книжке Новгородской губернии на 1883 год».

12

Николай Доризо.

13

Село Луковец затоплено водами Рыбинского водохранилища в 1941 году. Время от времени, когда вода спадает, археологи проводят там изыскания. По их данным, Луковец был основан в X веке.

14

Прогимназия – учебное заведение, где обучались дети от 7 до 10 лет. По сути – начальная школа. Но большинству девушек этого образования хватало. Квартирная хозяйка Чернавского в прогимназии не училась, потому что в Устюжне она появилась лишь в 1875 году.

15

Теперь ее называют «Утка по-чешски». Автору доводилось пробовать, не в восторге. Костлявая и жесткая.

16

Ленский – псевдоним Александра Вервициотти, заслуженного артиста Императорских театров.

17

Эдгар Аллан По. Похищенное письмо.

18

На всякий случай сообщаю, если крепостной стал рекрутом и успел жениться, то он и члены его семьи становились лично свободными.

19

Представители этих фамилий, владевшие имениями в Череповецком уезде, обладали графскими титулами.

20

А. П. Бородин, который был не только выдающимся химиком и великим музыкантом, но и врачом, по свидетельству современников, лечился с помощью голода.

21

Главный герой мог и не видеть легендарного сериала «Следствие ведут знатоки», где действуют Знаменский – Томин – Кибрит.

22

1 десятина – 1,1 га

23

«Утро стрелецкой казни» Василием Суриковым уже написано, а «Боярыня Морозова» нет. Илья Ефимович Репин уже создал картину «Иван Грозный и сын его Иван», но это произошло как раз в год «попадания» ГГ в Череповец и здесь о ней пока неизвестно. «Незнакомки» И. Крамского тоже еще нет.

24

Правильно, никто не пустит. А Русского музея, куда будут переданы картины, еще нет.

25

«Фуэнте Овехуна» – пьеса испанского драматурга Лопе де Вега. Жители селения Фуэнте Овехуна, возмущенные произволом своего сеньора, взбунтовались и убили его. Власти провели расследование, подвергли крестьян пыткам, чтобы установить зачинщиков преступления, но жители отвечали, что убийца – Фуэнте Овехуна. Никого не казнили.

Content

Евгений Шалашов
Господин следователь

Глава первая Все дело в тёще

Глава вторая Вина студента Чернавского

Глава третья Адаптация в новом мире

Глава четвертая Хозяйка гостиницы

Глава пятая Председатель окружного суда

Глава шестая Первое дело

Глава седьмая В каком полку служили?

Глава восьмая И все на ять

Глава девятая Благотворители

Глава десятая Неприсутственный день

Глава одиннадцатая Труп из колодца

Глава двенадцатая Неожиданное предложение

Глава тринадцатая Неприсутственный день – 2

Глава четырнадцатая Посылка от батюшки

Глава пятнадцатая Архивариус из городской управы

Глава шестнадцатая Французский роман

Глава семнадцатая Самоубийство фельдшера

Глава восемнадцатая Встреча с прекрасным

Глава девятнадцатая Удивительный зверь по имени Кот

Глава двадцатая Сельский коллега

Глава двадцать первая Допрос без пристрастия

Глава двадцать вторая Признание отцеубийцы

Глава двадцать третья Умирающий лебедь

Глава двадцать четвертая Смерть конокрада

Примечания