Дмитрий Травин

Почему Россия отстала? Исторические события, повлиявшие на судьбу страны

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

В оформлении обложки использован фрагмент фрески: Беноццо Гоццоли (Benozzo Gozzoli). Восточная стена капеллы Волхвов (ок. 1459). Палаццо Медичи–Риккарди, Флоренция

Рецензенты: Б. Н. Миронов, д-р истор. наук, Э. Л. Панеях, канд. социол. наук, П. В. Усанов, канд. экон. наук

Главный редактор: С. Турко

Руководитель проекта: А. Василенко

Арт-директор: Ю. Буга

Дизайнер: Д. Изотов

Корректоры: М. Смирнова, Т. Редькина

Верстка: К. Свищёв

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Дмитрий Травин, 2021

© ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Интеллектуальная разминка: предисловие ко второму изданию

Первое издание этой книги я активно обсуждал во всех возможных аудиториях, и по мере того, как появлялись допечатки тиража, споры становились все интенсивнее. Такая же картина складывается и с обсуждением моей книги «Русская ловушка»{1}, являющейся продолжением исследования «Почему Россия отстала?». По итогам этих дискуссий можно выделить два типа возражений.

Первое: с чего вы взяли, говорят мне, что Россия в чем-то отстала? Появление такого вопроса было вполне предсказуемым, и я сразу же изложил свою позицию в предисловии к первому изданию. К сказанному в 2021 г. сделаю лишь краткое добавление: на практике оказалось, что задавали этот вопрос почти исключительно журналисты. В заинтересованных читательских кругах он звучал редко, поскольку люди понимали реальность поставленного автором вопроса и хотели обсудить его, не подвергая серьезную научную проблему бессмысленной идеологизации. Люди, считающие, что проблемы отсталости не существует, книгой, как я и предполагал с самого начала, вообще не заинтересовались.

Второй тип возражений возникал в спорах как раз с теми, кто был уверен в отставании России и даже гипертрофировал проблему. Здесь нужны пояснения. Важнейший вывод, который можно сделать после прочтения моих книг, состоит в том, что в нашем народе нет никакой рабской природы, никакой склонности к автократии, никакой ущербности, определяющейся культурой, ментальностью, религией. Проблемы отставания связаны с конкретикой нашего исторического пути. Серьезное, кропотливое исследование этого пути дает возможность рационального объяснения каждой конкретной проблемы без использования всяких неплодотворных обобщений. Однако мои уважаемые оппоненты часто приводили примеры такой конкретики, которая, как порой представляется, говорит именно о фундаментальной ущербности России и нашего народа. Я возражал им, погружался в чтение новых книг, обнаруживал новые аргументы – как в трудах, противостоящих моей концепции развития России, так и в трудах, на которые мои исследования могут опираться.

В этом предисловии я сгруппировал важнейшие возражения и постарался дать на них краткие ответы. Будем считать мой небольшой новый текст своеобразной интеллектуальной разминкой перед чтением самой книги. Подчеркну: это не более чем увлекательная разминка, поскольку главное для осмысления российского исторического пути – это не краткое опровержение «штампованных» тезисов о различиях России и Европы, а прослеживание реальных поворотов истории, на которых наша страна, как и любая другая, то сближалась, то отдалялась от соседей, реагируя на появляющиеся в новую эпоху вызовы, но учитывая при этом имеющееся положение дел и сложившиеся традиции.

Итак, начнем. Чаще всего в доказательство рабской культуры народа, якобы утвердившейся у нас много лет назад, приводится такой «факт»: даже высшая русская аристократия XVI–XVII вв. в обращениях к царю занималась самоуничижением, подчеркивая свою зависимость от государя. Князья и бояре примерно со времен Василия III обязательно именовали себя холопами, да к тому же подписывались уничижительными именами (Ивашка, Васюк, Федорец вместо Иван, Василий, Федор), чего не было, конечно, в других европейских странах. «Понятное дело, что холопами русские бояре были не юридически, а лишь символически, – отмечает историк Сергей Сергеев, – но такая символика, конечно, показательна. ‹…› Холопы в условном смысле, люди боярских фамилий, однако, несли на себе некоторые нравственные следствия настоящего холопства»{2}. Подобное «холопство» и впрямь имело место на Руси, но современные трактовки этой проблемы стремятся, увы, вложить в него совершенно иной смысл, чем тот, который вкладывали люди XVII столетия. Свободолюбивый человек XXI в. не может помыслить себя холопом и презирает далеких предков, добровольно «холопствовавших» в челобитных царю. Но, как отмечается в современной исторической науке, понятие «холоп» постепенно приобрело у князей и бояр новый смысл: в элите общества «оно выражало особую близость к престолу и потому воспринималось как весьма престижное»{3}. По оценке Василия Ключевского, «звание государевых холопов, которыми стали величаться в Московском государстве прежние бояре и вольные слуги, значило, что и они из временных вольных наемников превратились в его вечнообязанных подданных, и более ничего не значило это звание»{4}. Весьма характерно, что даже шотландец Патрик Гордон, нисколько не смущаясь уничижения и понимая правила игры, писал государю: «бьет челом холоп твой, иноземец, Петрушка Гордон»{5}.

Понять нынче логику тех давних времен довольно сложно, но можно предположить, что холоп, который непосредственно служит своему господину, живет рядом с ним и, возможно, сопровождает его в военных походах (существовало понятие «боевой холоп»), считался существом привилегированным в сравнении с деревенским крепостным, жившим в скотских условиях, часто голодавшим и представлявшим для господина ценность лишь в качестве поставщика оброка. Если в нашем обыденном представлении, сформированном скорее художественными произведениями, чем историческими научными трудами, холоп – это тот, кого порют на конюшне, то в представлении самих холопов, взятых из деревни на службу к барину, холопство было чем-то вроде социального лифта, чреватого, конечно, и серьезными рисками (барским гневом, гибелью на войне). Подобные социальные лифты существовали во всех европейских странах, хотя терминология, отражающая, скажем, патрон-клиентские отношения в Англии, Франции или Германии, не вызывает у современного читателя такого неприятия, как грубоватая терминология российская.

Представители тяглого населения (от богатых купцов до простых посадских людей и крестьянства), в отличие от служилого, должны были в обращениях к царю именовать себя сиротами, а духовные лица – богомольцами. Для человека XXI в. в слове «сирота» нет ничего обидного, а в слове «холоп» есть. Но к концу XVII столетия все было иначе. Некоторые нахальные «сироты» осмеливались незаслуженно именовать себя холопами. Возмутившийся этим Петр I даже повелел в 1700 г. подобное самозванчество прекратить, «и буде впредь кто станет так писаться, и за то учинено будет наказание»{6}. А два года спустя царь, склонный на европейский манер унифицировать подданных, отменил всех «холопов», «сирот» и «богомольцев», повелев каждому человеку писать в челобитных «Вашего величества нижайший раб», что было вовсе не переходом к рабовладельческому строю, как может подумать наш впечатлительный современник, а движением в сторону столь любезного государю регулярного государства{7}.

Сам же государь был у нас самодержцем, и с этим термином тоже бывает часто связано недопонимание. Полагают, что самодержец – это абсолютный монарх… но не абсолютный в цивилизованном европейском духе, а абсолютный-преабсолютный – проще говоря, самодур, не учитывающий ни чаяний народных, ни мнения разных приближенных к престолу групп, ни действующих в стране законов, ни даже здравого смысла. О том, что на самом деле представляли собой учет мнений и соблюдение законов в европейских странах (включая нашу), я еще буду говорить в этой книге и продолжу в «Русской ловушке», но если вести речь лишь о терминологии, то, по оценке В. Ключевского, московское общество понимало его «в смысле внешней независимости, а не внутреннего полновластия. Слово "самодержец" в XV и XVI вв. значило, что московский государь не платит никому дани, не зависит от другого государя (в первую очередь хана. – Д. Т.), но тогда под этим не разумели полноты политической власти, государственных полномочий, не допускающих разделения власти государем с какими-либо другими внутренними политическими силами. Значит, самодержца противополагали государю, зависимому от другого государя, а не государю, ограниченному в своих внутренних политических отношениях, т. е. конституционному»{8}.

Следующий аспект исследования, по которому я постоянно получаю упреки от моих оппонентов, – это культура труда в России и других европейских странах. Часто приходится слышать ссылки на стимулирующую упорный труд протестантскую этику, исследованную Максом Вебером (редкий оппонент, правда, заглядывал в его книгу), и на ее отсутствие в нашей стране. На самом деле протестантская, а если точно соответствовать тезису Вебера, то кальвинистская этика характерна была лишь для небольшого числа западных стран, и перерабатывала она тот «человеческий материал», который исходно не отличался высоким качеством. Даже в Англии и Голландии, где кальвинизм хорошо прижился, трудовая этика менялась со временем. Склонность к упорному труду вырабатывалась постепенно в процессе модернизации, причем в эпоху, когда новая этика активно пробивала себе дорогу, в широких массах населения скорее доминировала лень. «Воистину обвинения английских наемных рабочих XVII–XVIII вв. в "распущенности, наглости, лености" практически полностью соответствуют тем, которые сегодня обращены против коренных жителей Африки, – писал историк Ричард Тоуни, являющийся, пожалуй, вторым по степени известности исследователем протестантской этики после Вебера. – Высказывались жалобы, что по сравнению с голландскими английские рабочие себялюбивы и праздны, что они хотят лишь прожиточного минимума и прекращают работу сразу, как только получают его»{9}. О том же говорит, ссылаясь на историка Кристофера Хилла, крупнейший исторический социолог ХХ в. Иммануил Валлерстайн: «В XVII веке "английская лень была для иностранцев притчей во языцех" – главным предметом для сравнения здесь, предположительно, были голландцы»{10}. Но, может, хотя бы голландцы являются исторически очень трудолюбивым народом? Вряд ли. Наблюдатели отмечали, что и с батавами (так раньше именовали жителей Нидерландов) произошли в определенный исторический момент колоссальные позитивные изменения. «Если в былые времена батавы считались очень глупым народом, подверженным пьянству, ‹…› то ныне они не заслуживают такого отношения. Ибо они весьма искусны во всяческих ремеслах и хитроумны в их применении», – отмечал путешественник в 1608 г.{11} Точно такая же история произошла с японцами. В конце XIX в. весьма внимательный и вдумчивый американский наблюдатель отмечал их праздность, лень, беспечность и стремление жить лишь одним днем. Но к концу ХХ в. эксперты уже подчеркивали японское трудолюбие и пунктуальность, объясняя их конфуцианской культурой, глубоко укоренившейся в народе{12}.

В общем, у нас нет научных оснований утверждать, будто бы существуют культурно предрасположенные к труду народы и народы, склонные по своей природе к лени, апатии и бессмысленному прожиганию жизни. Как русские, которые нас интересуют, так и африканцы, отношение к которым возмутило Р. Тоуни, могут меняться под воздействием обстоятельств. Предметом научного исследования является вопрос, почему перемены происходят или не происходят в тех или иных обстоятельствах. В этой книге я анализирую, почему итальянцы, проживавшие преимущественно на севере Апеннинского полуострова, фламандцы, проживавшие на юге Нидерландов, а также некоторые немцы стали успешнее других народов, хотя вряд ли можно говорить об их большем трудолюбии, происходящем от природы.

Бывает, что критики заходят к русской ментальности с другой стороны и в качестве отличительного «греха» выделяют не русскую лень, а русскую гордыню. Пример – московитское местничество. Спору нет, местничество сильно тормозило развитие общества, и потому одной из важнейших реформ в истории России может считаться его отмена, осуществленная в 1682 г. царем Федором Алексеевичем{13}. Тем не менее местничество долгое время у нас существовало и интерпретируется порой как свидетельство особой амбициозности и иерархичности русского общества в сравнении с европейскими. И впрямь, поведение московитской аристократии в некоторых случаях может вызвать насмешки и сформировать представление о русских как о диковатом народе.

В 1650 г. окольничему князю Ивану Ивановичу Ромодановскому во время пира в Кремле с царем Алексеем Михайловичем и патриархом Иосифом было приказано сесть ниже окольничего Василия Васильевича Бутурлина. Иван Иванович оскорбился и отказался сесть на указанное место, поскольку этот прецедент не просто обижал его лично, а мог снизить честь всего рода Ромодановских, поставив его в будущем ниже рода Бутурлиных. Но с царем не поспоришь. Алексей Михайлович приказал насильно усадить Ромодановского за стол. Тогда строптивый князь стал соскальзывать со скамьи. Мол, если сидел не за столом ниже Бутурлина, а просто на полу, то, значит, не было опасного для рода Ромодановских прецедента. В итоге в течение всего пира князя специально поднимали и усаживали куда следует. А после – подвергли краткосрочному тюремному заключению. Еще интереснее случай с князем Григорием Афанасьевичем Козловским. Произошел он в 1691 г., когда местничество уже было отменено и позиция за столом никак не могла повлиять на последующую службу рода. Тем не менее князь, опасаясь потери чести, сказался больным, когда был приглашен на царский пир, где мог быть посажен ниже того, кто считался «моложе». Вновь было применено насилие, и Козловского привезли куда следует. Тогда князь отказался выходить из повозки. Строптивца завернули в ковер и доставили к банкетному столу. Григорий Афанасьевич лег возле него навзничь, но князя все же привели в сидячее положение на том месте, на которое он так не хотел попасть. За свое сопротивление Козловский лишился боярского чина и был переведен на городовую службу{14}.

Дико все это выглядит. Но при взгляде на западные общества мы тоже можем обнаружить «понты», свойственные скорее эпохам, чем этносам. Герцог Сен-Симон, исследовавший изнутри высший свет Франции эпохи Людовика XIV, приводит достаточно свидетельств его амбициозности и иерархичности. Скажем, на одном из светских мероприятий герцогиня де Роган, следовавшая за герцогиней д'Аллюэн, сочла, что должна идти впереди. Та не согласилась. Разгорелся спор, и, когда слов перестало хватать, в ход пошли руки и ногти. В другой раз досталось самой герцогине де Роган. Принцесса д'Аркур, воспользовавшись физической силой, схватила герцогиню за плечи, сдвинула вбок и сама заняла почетное место, на котором та стояла{15}. А вот история, достойная комического рассказа о цветовой дифференциации штанов из популярного советского фильма «Кин-дза-дза!». В дни траура королевская карета обивалась лиловой материей, а все остальные – черной. Но однажды кардиналы добились для себя права «лилового траура», что возмутило весь высший свет. Ведь ни принцы крови, ни королева, ни дофин этого права не имели. Младший брат короля надавил на Людовика XIV, и в итоге король отменил «лиловый траур», что возмутило уже кардиналов. Но поскольку они не могли настоять на своем, то вообще отказались от траурной обивки кареты{16}.

Во французском обществе все должны были знать свое место, хотя это касалось не государственной службы, а церемоний. На самом верху иерархии находился король. Вслед за ним шли сыновья и дочери Франции (то есть его дети), а дальше – внуки и внучки Франции. Потом следовали принцы крови, а за ними – пэры Франции, каждый из которых занимал в иерархии свое фиксированное место. Сен-Симон подробно описывает историю того, как бравый герцог Люксембург решил вдруг «перескочить» с шестнадцатого пэрского места на второе, полагая, будто имеет на это право, и как «содружество» возмущенных этой наглостью пэров, включая самого Сен-Симона, сопротивлялось действиям «выскочки». Борьба за место провоцировалась еще и тем, что в, казалось бы, стройную аристократическую иерархию вклинивались королевские бастарды, которых Людовик XIV однажды уравнял с принцами крови. Помимо потомственных аристократов существовали так называемые герцоги по патенту, обладавшие правом на герцогские почести, но не имевшие ранга при дворе и права передачи титула по наследству. Высокопоставленные персоны различались также по множеству «мелочей», каждую из которых аристократы прекрасно знали: по праву снимать или не снимать шляпу, по величине отвешиваемого поклона, по числу сопровождавших их привратников и т. д. и т. п. Неформальную иерархию высшего света определяло также «право табурета», предоставлявшее некоторым лицам возможность сидеть в присутствии коронованных персон, тогда как другие обязаны были стоять. И еще существовало совсем странное (даже по мнению Сен-Симона) так называемое право «для». Суть его состояла в том, что квартирмейстеры во время путешествий специально фиксировали мелом на дверях, для кого жилье предназначено, хотя квартиры, предоставляемые равным по рангу персонам, по качеству не отличались друг от друга{17}.

Испанскую иерархию высшего света Сен-Симон изучал с неменьшим интересом, чем французскую. В Испании все было похоже и непохоже в то же время. На различия влияла, например, погода. Аналогом «права табурета» можно считать «право зонтика», чрезвычайно важное для церемоний, проходящих под палящим солнцем. Но любопытно другое. Дворянство, значительно более многочисленное (в расчете на душу населения), чем во Франции, и сопоставимое в этом смысле лишь с польской шляхтой, делилось на три категории: низшая – идальго, средняя – кабальеро и высшая – гранды. Сен-Симон, конечно, интересовался грандами – своеобразным аналогом французского «герцогского корпуса». По сути дела, все гранды были между собой равны, но некоторые, как сказал бы Джордж Оруэлл, оказывались «равнее других». Персональной иерархии, как у французских пэров, в Испании не было, зато существовало четкое разделение грандов на три класса по принципу… «покрытия головы». В сравнении с ним принцип цветовой дифференциации штанов выглядит умеренным и рациональным. Гранды первого класса имели право разговаривать с королем не снимая шляпы. Гранды второго класса должны были начинать разговор с непокрытой головой, но могли надеть шляпу перед тем, как король станет отвечать на их почтительную речь. Гранды же третьего класса (пожизненного, а не наследственного) беседовали с королем, сняв шляпу, и надевали ее лишь по завершении разговора, скромно отойдя к стеночке. Рассказав читателям об этих «многозначительных» различиях, Сен-Симон тут же приходит к выводу о том, что на деле дифференциация грандов не столь уж важна, поскольку почти все они произошли от бастардов. По мнению герцога, почерпнутому из замалчиваемой книги «Позор Испании», происхождение темных страниц аристократии таково. Во времена Реконкисты христиане вступали в столь тесное соприкосновение с маврами, что от их отношений на свет появлялись дети. А зарегистрировать церковный брак было нельзя из-за различия вероисповеданий. Тогда испанцы решили, что и так сойдет. Соответственно, сколь бы голубой ни представлялась нынче кровь испанских грандов, где-то у ее истоков стояла прекрасная мавританка{18}. А может, даже еврейка?

На фоне французских и испанских «понтов» русские местнические обычаи выглядят вовсе не так уж дико. Но двинемся дальше. Кроме проблем трудолюбия и гордыни в разговорах о России и Европе существует еще проблема спасения души. Порой утверждается, будто православная этика хуже, чем католическая и протестантская, будто она не способствует экономическому развитию, стимулирует склонность к авторитаризму, поощряет агрессивность и имперство. В обыденных спорах мне практически никогда не приходилось слышать от оппонентов каких-нибудь серьезных исторических аргументов, подтверждающих их позицию. Поэтому для обоснования отличий русской веры от иных направлений христианства я возьму оценку профессионала – Виктора Живова. «Русское спасение от индивидуальной морали (а поэтому и от индивидуальной исповеди и индивидуальной епитимьи) не зависело. Спасение относилось ко всему православному сообществу и приходило само собой. Оно состояло в постепенном преображении этого мира в Царство Небесное и осуществлялось не через нравственное совершенствование, но как распространение литургического космоса во внешний для него мир. Или – если воспользоваться иной метафорой – внешний мир постепенно поглощался Божией благодатью. Согласно этому взгляду, благодать выражается в обожении; обожение изначально и неизменно присутствует в литургии, в церковном тайнодействии: в литургии Небеса нисходят на землю и преображают ее. Распространение этого обоженного состояния мира, то есть его спасение, не требует человеческих усилий, но осуществляется самодеятельно, так что община верующих должна лишь поддерживать богослужебное действие в его преемственности и чистоте. Все прочее, как, в частности, аскетические подвиги, богословское познание, институциализированное покаяние или дела милосердия, было факультативным, необходимым в основном лишь для тех, кто превратил спасение в свое каждодневное дело, то есть для монахов и монахинь»{19}.

Если Виктор Живов прав (а у нас нет оснований сомневаться в оценке этого уважаемого специалиста), то налицо, конечно, чрезвычайно важное отличие русского способа верить и спасать свою душу. Но когда мы пытаемся разобраться во влиянии специфики вероисповедания на отставание России в политической и социально-экономической сферах, такого рода этические сопоставления нам ничего не дают. Ошибочно было бы считать, что, если, скажем, католичество требует от верующего большего нравственного самосовершенствования, чем православие, то средний католик и впрямь оказывается в нравственном отношении выше среднего православного. Безнравственности хватает в любом обществе вне зависимости от того, как с ней борется церковь. И грехи человеческие повсюду влияют как на поведение бизнеса, так и на государственную политику. В деле преображения человека массового католическая церковь Средних веков добилась столь же малых успехов, как, скажем, коммунистическая пропаганда в ХХ столетии. Из неудач в борьбе с грехами, собственно, и выросла реформация, ставшая отражением неудовлетворенности европейского бюргерства и дворянства теми возможностями по спасению души, которые им предоставляли грешные пастыри, начиная с самого папы римского. Но и протестантизм, несмотря на энергичное начало, сопровождаемое религиозными войнами и введением новых норм жизни, тоже не сотворил с грешниками чудес. Нет оснований считать, будто на «моральном Западе», в отличие от «аморального Востока», существуют миллионы людей, предпринимающих серьезные индивидуальные усилия для спасения души, а не просто временами захаживающие в храм. Если церковь как социальный институт стала серьезным тормозом в деле вестернизации России в допетровские времена{20}, то суть православного вероисповедания, в отличие от конкретных действий священнослужителей, на экономику и политику практически не влияла.

Порой в качестве примера российской аморальности приводится страсть к доносам. Проблема, ставшая, к сожалению, вновь актуальной в последние годы, вызывает в памяти массовое доносительство времен сталинских репрессий, а его истоки, в свою очередь, начинают искать в эпохе «Слова и дела». Спору нет, как справедливо заметил историк Евгений Анисимов, глубоко изучивший политический сыск XVIII в., «читать бесчисленные доносы тех времен – труд для историка тяжкий. От этого чтения можно легко потерять веру в народ и человечество»{21}. Однако наука старается избегать излишней эмоциональности и подходить к анализу проблемы, руководствуясь фактами и здравым смыслом. А они подсказывают, что доносительство было характерно для разных стран мира и разных репрессивных механизмов. «На массовых доносах строилась работа инквизиции Западной Европы, – отмечает Е. Анисимов. – Средневековая Венеция имела необыкновенно развитую систему политического сыска и была настоящей страной доносчиков. Об этом хорошо сказано в мемуарах Д. Казановы и в других источниках. Во Дворце дожей на лестнице сохранился знаменитый "Зев льва" – окошечко в стене, сунув голову в которое любой анонимный венецианец мог безбоязненно "сообщить" сидевшему в другой комнате инквизитору на своих сограждан. Во Флоренции, в монастыре Савонаролы Сан-Марко, под окном кельи настоятеля мы можем видеть узкое отверстие, в которое изветчик незаметно совал свернутый в трубочку донос на брата во Христе. Зная сотни таких фактов из истории человечества, невольно приходишь к выводу, что донос – не национальная, а общечеловеческая черта, что это естественная черта, особенность социальной природы человека. Более того, эта проблема актуальная до сих пор и в демократических обществах, ибо грань между гнусным по своей моральной сути доносом и исполнением сознательным гражданином своего долга весьма тонка или почти неуловима. Но все-таки доносительство в основном расцветает там, где существует режим всеобщей несвободы, который развивает и поощряет политический донос и укрепляет сам политический сыск, как механизм борьбы с инакомыслием»{22}.

Еще один важный «аргумент» оппонентов – утверждение о принципиальном отличии бюргерской культуры стран Запада, отличавшейся свободолюбием, проявившимся в коммунальных революциях, и характеризующейся городскими правами, завоеванными в борьбе с королевской властью. В Московии, мол, не было ни коммунальных революций, ни городских хартий: отсюда и проистекает отсталость. Спору нет, между регионами Европы уже в эпоху позднего Средневековья сформировались существенные различия. Одни обладали большими правами, другие – меньшими. Одни успешно действовали по принципу «в борьбе обретешь ты право свое», другие же безуспешно. Но граница здесь скорее проходила по линии «центр–периферия», чем по линии «Европа–Россия». Значительные права городов Северной Италии, Нидерландов и некоторых немецких земель отсутствовали, скажем, у английских городов, не говоря уж о городах, расположенных на Балканах или в Скандинавии.

Английские города не устраивали коммунальных революций. Да и не имели бы на них шансов, если бы вдруг решили в борьбе обрести свои права. Крупные города, как правило, выкупали королевские хартии, предоставлявшие им важные привилегии (свободу от поборов, торговые монополии, систему самоуправления), тогда как мелкие городки, находившиеся в зависимости от светских или церковных (епископов и монастырей) сеньоров, довольствовались в экономике лишь отдельными правами. Возможности выкупа прав определялись конкретной ситуацией и тем, насколько взаимовыгодной была сделка для договаривающихся сторон. «Ни один из английских городов так и не смог добиться статуса типа французской коммуны. Максимальный уровень их административной автономии – это присвоение статуса графства, которым обладали к началу XV в. всего пять городов: Лондон (с XII в.), Бристоль (1393), Ньюкасл (1400), Норидж (1404), Линкольн (1409). Получив хартию, даже с весьма широкими привилегиями, английские города вовсе не становились "вольными городами" или "городами-сеньорами" – слишком сильна была английская централизованная монархия в отличие от раздробленных Германии и Италии». В некоторых местах, например в Винчестере, городские власти контролировали лишь часть территории, тогда как другие части оставались во власти разнообразных сеньоров{23}. «К началу XIV в. лишь 14 городов имели право выбирать городской совет, 35 % получили право фирмы (освобождение от сеньоральных платежей. – Д. Т.), 31 % – избирать своих мэров и бейлифов, 48 % имели свой городской суд, остальные вынуждены были довольствоваться только какими-то отдельными привилегиями»{24}.

У нас порой любят упоминать Магдебургское право, существенно отличавшее города Германии (и даже Литвы, Балтии) от городов Московии. Но для Франции, скажем, важнейшую роль играла Руанская хартия, согласно которой мэра назначал король, а права горожан состояли лишь в том, чтобы предложить монарху кандидатов, из которых тот станет выбирать. Интересно, что право это было дано Руану английским королем, правившим Нормандией в XII в., для привлечения руанцев на свою сторону. Английским же городам руанские права (статус коммуны, хоть и ограниченный королевской властью) даже не снились{25}.

Я специально выбрал для «иллюстрации» своего тезиса именно положение дел в Англии, поскольку эта страна в Новое время стала экономическим и политическим лидером. Мы видим, что английское лидерство стало результатом модернизации, а не исходно существовавших вольностей. В Италии и Германии городских вольностей было в Средние века значительно больше, но эти страны в Новое время не захватили лидерство. Бюргерская культура – это, конечно, очень важный феномен, о чем я писал в «Русской ловушке»{26}, но он не предопределяет развитие. Соответственно, и проблемы России не предопределялись отсутствием городских свобод в Средние века. Культура трансформируется в зависимости от сложной совокупности обстоятельств, и проблемы нашей страны определялись тем, что совокупность эта была далеко не оптимальна. В моих книгах говорится о том, что это были за обстоятельства, как и о том, почему они возникли в определенной стране. Картина развития получается в итоге гораздо более сложной, чем при однозначных заявлениях об ущербности культуры того или иного народа. А главное – при таком подходе мы понимаем, что культура – это не судьба, что она может меняться вместе с изменением конкретных институтов (правил игры) и, значит, окно возможностей для модернизации страны не закрыто ее трагическим прошлым.

Теперь из города перенесемся в деревню. Традиционно уже на протяжении многих лет специфическим для русской истории явлением принято считать общину и ее большую роль в крестьянской жизни. Тот передел земли, с которым боролся Петр Столыпин, интерпретируется порой как культурный феномен, противостоящий частной собственности. Мол, в европейских обществах укоренялись рынок, индивидуализм, конкуренция, жажда богатства, тогда как в русском мире доминировали уравнительность, соборность и нищета. С подобным подходом трудно согласиться, поскольку он дает весьма своеобразную интерпретацию фактов. Думается, что община противостоит не индивидуации, а бюрократизации. Чем слабее в стране бюрократия, чем меньше развито государство, тем большим числом функций наделяет общину правящая верхушка. А если рационально функционирующая бюрократия оказывается способна взять на себя решение столь важных для общества вопросов, как сбор налогов, поддержание правопорядка и поставка солдат в армию, то значение крестьянского самоуправления снижается. Монарху легче спросить с министра, отвечающего за финансы, войну или безопасность, чем с далеких мужиков, даже объединенных коллективной порукой.

В Средние века, пока на Руси не было разветвленной бюрократии, община отвечала даже за то, за что, по справедливости, отвечать была не должна. Скажем, за преступления, совершенные неизвестными лицами на ее «территории». Если произошло убийство, «община (вервь) должна вносить специальный платеж (дикая вира) так долго, пока не выдадут убийцу»{27}. С высоты наших нынешних знаний это кажется странным, но, если принять во внимание тот факт, что в Средние века не имелось следователей, оперативников, дактилоскопии, скрытых камер и т. д., коллективная ответственность оказывалась жестоким, но относительно эффективным способом минимизации числа преступлений. Пусть мужички посматривают друг за другом и если чего увидят, то сразу доносят либо даже сами принимают строгие меры в отношении преступника. Пусть понимают, что, если не ответит виновный, придется невиновному раскошеливаться. Подобный подход к делу имеет параллель в европейской истории. «Ранняя английская практика обязывала местных жителей нести ответственность за людей, убитых в их районе. Их первой обязанностью было установить (для удовлетворения норманнов), что мертвец не был французом. Иначе тяжелая плата ложилась на сообщество, где бы ни был найден труп. Но хотя английский закон имел целью защиту недавно прибывших норманнов, очень скоро этот murdrum стал означать "секретное" убийство, поскольку в конце концов плату стали брать при каждом убийстве, несмотря на то что могла быть доказана принадлежность убитого человека к англичанам»{28}.

Распространение коллективной ответственности в разных странах показывает, что действия властей, которые нам нынче кажутся нерациональными, на самом деле были вполне рациональны. В локальном сельском сообществе, где все друг друга хорошо знали и где пришельцы из дальних мест бывали редкостью (а коли вдруг появлялись, то привлекали к себе пристальное внимание), выявление преступника зависело частенько не от свидетельских показаний, а от репутации подозреваемого. Точнее, свидетелем (послухом) был не тот, кто видел совершение преступления (если таковое лицо имелось, то называлось «видок»), а то уважаемое лицо, которое могло засвидетельствовать репутацию подозреваемого{29}. Рецидивист с большой степенью вероятности признавался виновным и в новом преступлении, тогда как крепкий работящий и малопьющий мужик имел больше шансов на оправдание, поскольку с чего бы ему вдруг злодействовать?

В середине XVII в. по такому же принципу община стала отвечать за сбор налогов. При отсутствии большого аппарата налоговиков государственные доходы зависели от самоорганизации общины и от присматривавшего за мужичками помещика. Соборное уложение Алексея Михайловича «окончательно утверждало то правило, что сельские общества казенных крестьян отвечают за податную исправность последних, а землевладельцы – за исправность своих крепостных крестьян. Неизбежным последствием этого правила была принудительная разверстка тягла: сельские общества и землевладельцы получали право отводить отдельным крестьянам большие или меньшие пахотные участки соразмерно с их рабочими силами и налагать на них подати соразмерно с отведенными участками»{30}. Таким образом, в общинном переделе земли нет никакой культурной особенности нашего народа. Он возник с фискальными целями по воле государства. Развитие бюрократии со временем ликвидировало необходимость общинной самоорганизации в данном вопросе, а следовательно, устранило потребность в таком подрывающем частную собственность явлении, как передел.

Нашу интеллектуальную разминку пора завершать, чтобы она не вышла за разумные пределы. Ведь читатель может подумать, будто главная идея книги состоит в том, что мы ничем не отличаемся от Европы. Но на самом деле главная задача – выявить, как Россия и другие страны проходят свой сложный путь, сворачивая то вправо, то влево в зависимости от обстоятельств. Так что основной историко-социологический анализ у нас еще впереди. Тем не менее под конец предисловия я приведу пример целой книги, автор которой защищает Россию, как друг, отвергая традиционные «наезды» на нашу страну. Но это такой друг, при котором, как говорится, врагов не надо.

Маршалл По написал книгу о России, где на первых же страницах развеял три глупых (это его слово), но весьма распространенных заблуждения о свойствах нашего народа и тут же сконструировал новое с помощью новой методологии. У русских нет, с его точки зрения, особой природной предрасположенности ни к авторитарному способу правления, ни к империализму, оборачивающемуся стремлением воевать и захватывать соседские территории, ни к мессианству, то есть к тому, чтобы «втюхать» свои великие идеи другим народам. Авторитаризм в мире на протяжении столетий был распространен повсеместно, воевали с соседями и прихватывали их территории все сильные государства, а цели у них (и у русских, в частности) были обычно вполне земными, а не духовными{31}. Маршалл По, как профессиональный историк, не признает вечных культурных черт, вечных «sonderweg'ов» (особых путей), а полагает, что исторические особенности народов являются следствием их исторических путей, определяемых множеством случайностей и совпадений. Если бы обстоятельства сложились иначе, Россия была бы сегодня совершенно иной{32}. Но не успевает читатель порадоваться этому трезвому подходу, как автор выводит русский авторитаризм и воинственность из того, что считает случайностями и совпадениями на нашем историческом пути. Ход его рассуждений поражает чуть ли не больше, чем ход рассуждений его глупо заблуждающихся оппонентов.

Россия – страна неевропейская, утверждает Маршалл По, и это настолько очевидно, что каждый, кто жил в ней хоть какое-то время, знает: «Сходство России и Запада весьма поверхностно, и сами русские ощущают это особенно болезненно»{33}. А многие ли неевропейские страны и даже империи избежали агрессии со стороны Запада? Ацтеков и инков разгромили испанцы, индийцев покорили англичане, китайцев стали делить несколько европейских стран. «Россия была единственной неевропейской империей, которая осталась могучим независимым мировым государством в течение раннего Нового времени»{34}. А почему же она не покорилась агрессивным вестернизаторам? Да потому, что создала сильную централизованную власть, закрыла от врагов границы, национализировала ресурсы, организовала громадный воинский аппарат и построила империю{35}. В общем, выходят «те же уши, только в профиль». Были мы, видимо, раньше умеренно авторитарными и умеренно воинственными, как все европейские страны, но стали неумеренно самодержавными и милитаризованными ради защиты своих рубежей.

Реальная история России со всеми ее случайностями и совпадениями, правда, плохо вписывается в логику Маршалла По. Когда это мы стояли перед угрозой того, что произошло с инками и ацтеками, индийцами и китайцами? Когда это небольшая группа конкистадоров могла нас раздраконить? Был лишь один случай в Смутные времена, когда сравнительно небольшая армия «польско-казацких конкистадоров» дошла до Москвы, но поражение потерпела, как известно, от народного ополчения, тогда как централизованная власть была разрушена, воинский аппарат скукожился, а ресурсы по крохам собирали частные активисты типа Кузьмы Минина. Если кому-то хочется, можно к этой истории добавить «поход крестоносцев на Русь» в Средние века, но с ними справились на Чудском озере демократичные новгородцы во главе с Александром Невским, не обладавшим ни империей, ни национализированными ресурсами, ни громадным воинским аппаратом.

В общем, нет ничего общего у нашего положения с положением инков и ацтеков. Нет ничего общего и с индийцами, поскольку английской Московской компании в XVI в. в голову не пришло бы делать то, что делала позднее Ост-Индская компания. Московия задолго до прихода к нам англичан создала сравнительно сильную армию, что определялось вызовом Востока, а не Запада. Москва покорила Казань и Астрахань, начала выстраивать оборонительные рубежи в южных степях, а когда обернулась в сторону немцев, смогла даже легко справиться с Ливонским орденом. Лишь увязнув в Ливонской войне, Московия ощутила силу Запада, стала учиться у западных соседей и реформироваться на западный лад, но точно так же учились и реформировались тогда сами западные страны, перенимая опыт успешных соседей.

Стоит нам отказаться от выдвинутого без всяких доказательств тезиса, будто Россия – неевропейская страна, которая могла разделить участь инков и ацтеков, как рушится вся конструкция Маршалла По. Все европейские страны, включая Россию, стремились создать максимально большой военный аппарат и достигали успеха в той мере, в какой им удавалось аккумулировать ресурсы и централизовать власть. И все европейские страны, включая Россию, делали это с учетом специфики своего исторического пути, определявшегося особенностями, случайностями и совпадениями, на значение которых верно указал Маршалл По. Поэтому не надо изображать Россию монстром, которому простительны авторитаризм, милитаризм и империализм по причине угроз со стороны Европы. Россия – это тоже Европа со всеми ее чертами: как монструозными, так и конструктивными.

Дмитрий Травин

Май 2024 г.

Предисловие. Сюрпризы для читателя

В первых же строках этой книги хотелось бы отметить, что значит для меня здесь слово «отстала». Возможно, некоторые потенциальные читатели, увидев его на обложке, сразу запишут автора в русофобы. Однако на самом деле в книге нет никакой русофобии. Наоборот, я полагаю, что у нашей страны есть хорошие возможности для развития. Более того, в истории России уже имеется немало серьезных достижений, особенно в области культуры. Тем не менее в экономике и социальном обеспечении мы находимся далеко не на первых местах в современном мире. ВВП на душу населения у нас по европейским меркам невысок. Темпы роста экономики откровенно не соответствуют потенциальным возможностям России. Уровень жизни таков, что многие предпочитают уезжать за границу, если появляется шанс. Перечень проблем может быть длинным, и в прошлом я неоднократно об этих проблемах писал{36}. Но в этой книге не будет размышлений о застойной экономике, провальной «социалке» и авторитарной политике. Меня интересуют причины всего этого. Мне надо понять, почему нормальная европейская страна отстает от большей части развитого мира. Мне хочется дать на этот вопрос не идеологический, а научный ответ: ответ, основанный на изучении фактов.

Замечательный петербургский историк Борис Миронов возражает, правда, против самого использования слова «отстала» в отношении нашей страны. Он настаивает на том, что «это не отставание, а лаг ‹…›. Россия как государство и цивилизация позже, чем западноевропейские страны, если можно так сказать, родилась – Россия живет в другом часовом поясе европейской цивилизации»{37}. Я с этим совершенно согласен и с первой же главы начинаю выяснять, почему мы оказались в «другом поясе», но полагаю, что без слова «отстала» обойтись, увы, трудно, поскольку оно широко используется. Проще анализировать проблему на том «языке», который принят в обществе. Миллионы людей размышляют именно о причинах отсталости, и если мы попытаемся обойтись без ключевого слова, то наши размышления могут просто не попасть к адресату.

Вопрос о том, почему Россия отстала, стоит уже давно, но особую актуальность он приобрел у нас лет тридцать – тридцать пять назад, то есть в эпоху, когда начинались преобразования. В те годы сформировалось два основных подхода к анализу осуществлявшихся реформ. Назовем их, несколько условно, экономическим и социологическим.

Экономический подход выглядит следующим образом. В мире имеется наработанная практика осуществления реформ в ситуациях, похожих на нашу. Если мы хотим действовать в соответствии с рекомендациями науки, то должны брать на вооружение именно те методы преобразования, которые хорошо работают, а не те, которые сочиняют некоторые наши доморощенные экономисты. Соответственно, успех в преодолении отсталости зависит от того, какие люди стоят у руля и какие рецепты они используют. Если слегка упростить логику экономического подхода, то он сводится к тому, что все зависит от людей: плохие реформаторы осуществляют плохие реформы, а хорошие реформаторы добиваются успеха.

Социологический подход сводится к тому, что далеко не всякое общество способно позитивно воспринять реформы, если они не приносят сразу же богатых плодов. В краткосрочном плане кто-то от реформ выигрывает, кто-то проигрывает. Чем менее приспособлено общество к трансформации, тем больше будет отторжение. Поэтому те реформы, которые оказались успешно реализованы в одних странах, могут провалиться в других. Следовательно, надо искать такие методы для преодоления отсталости, которые способно воспринять население. Если слегка упростить логику социологического подхода, то он сводится к тому, что все зависит от специфики общества: хорошие реформаторы для одних стран оказываются плохими в других.

Автор этой книги по образованию и ученой степени – экономист. Тридцать лет назад я однозначно придерживался экономического подхода. Не потому, что отрицал социологический, а потому, что понимал: невозможно изобрести панацею для российской экономики, основываясь не на научном анализе зарубежных реформ, а лишь на желании придумать реформы, приемлемые для народа. При таком подходе панацея превращается в плацебо: обществу говорят, будто его лечат от социальных болезней щадящими методами, но на самом деле лекарств не дают.

Я и сейчас придерживаюсь таких же взглядов, но, много лет изучая опыт преобразований в различных странах, пришел к выводу, что и впрямь далеко не каждое общество способно принять необходимое для преодоления отсталости лекарство. Иными словами, как в экономическом, так и в социологическом подходе есть своя правда. Но правда не вся. Реальное преодоление отсталости требует обычно серьезных реформ, основанных на мировом опыте, и долгого времени для восприятия этих преобразований. Общество что-то принимает, а что-то отторгает из мер, предложенных реформаторами. Со сменой поколений появляются новые инициаторы преобразований, и процесс реформ возобновляется.

Таким образом, каждый раз, когда мы беремся за преодоление отсталости, мы зависим от своего исторического пути, от того, что уже удалось сделать раньше, и от того, что общество отвергло. Подобный вывод, возможно, не порадует тех реформаторов, которым надо принимать решения здесь и сейчас. Но книга эта и не является набором рекомендаций. Она написана для другого: для того, чтобы понять причины нашего долгого отставания. И возможно, для того, чтобы в какой-то мере демифологизировать нашу историю. Показать, что в ней нет какой-то мистической предрасположенности к неудачам. Показать, что мы отставали и догоняли на протяжении долгого времени по тем причинам, которые вполне можно понять.

Данная книга развивает идеи, содержавшиеся в другой моей работе – «"Особый путь" России: от Достоевского до Кончаловского»{38}. Там были исследованы многочисленные теории (с которыми трудно согласиться), утверждающие, будто Россия – особая страна, будто у нее особый путь развития, особое мессианское предназначение и т. д. Завершалась книга кратким изложением альтернативы такого рода концепциям, то есть анализом трудов авторов, считающих, что Россия вполне способна модернизироваться, догонять развитые страны и не идти никаким особым путем. Однако мое собственное видение проблемы не вошло в то исследование, поскольку требует отдельного серьезного разговора. Здесь, в этой предлагаемой вниманию читателей работе, я данный разговор наконец начинаю. И сразу прошу читателя не воспринимать эту книгу в качестве всеохватной истории России или тем более истории Европы. Писать подобный труд я, конечно, не собираюсь, да это и не по силам одному автору. Моя локальная задача сформулирована выше, но для ее решения мне придется «пробираться» в самые разные уголки истории и пользоваться трудами многих замечательных историков, без которых никакие работы в сфере исторической социологии были бы невозможны. Как справедливо отмечал Марк Блок, «в исторических исследованиях нет места автаркии. Изолировавшись, каждый из специалистов сможет что-либо постичь лишь наполовину, даже в собственной области: единственно подлинная история, возможная лишь при взаимопомощи, – это всемирная история»{39}.

Методология моего исследования может удивить и даже огорчить тех, кто ждет быстрых решений. Как известно, на каждый сложный вопрос существует краткий, простой, понятный… и неправильный ответ. В молодости я сам какое-то время такие ответы искал, но с возрастом убедился в ошибочности подобного подхода. Поэтому данное исследование, нацеленное на то, чтобы разобраться в причинах сегодняшних проблем России, начинается издалека и основывается на историко-социологическом анализе. В своем движении к современности человечество прошло чрезвычайно сложный путь, на котором некий вызов, если воспользоваться терминологией выдающегося английского историка Арнольда Тойнби{40}, порождал ответ, а тот, в свою очередь, представал для человечества новым вызовом. И некий качественный перелом, произошедший в тот или иной момент, становился не единственной причиной успешной модернизации, а лишь причиной смены курса дальнейшего развития, которое вело к очередному перелому и к очередной смене курса. Это было медленное, постепенное продвижение от вызова к вызову через столетия едва заметных перемен. Оно напоминало ход поисковой группы по сложному подземному лабиринту, в котором требуется отыскать заблудившегося человека. Спасатели идут от развилки к развилке, прослеживая по некоторым едва заметным признакам путь этого бедолаги и оставляя в стороне те «боковые» тоннели, в которые он не заглядывал. Таким образом, нам придется долго продвигаться вперед по лабиринту истории (в этой книге поиск не закончится), прежде чем мы сможем понять, почему Россия отстала.

Вторая неожиданность, ждущая читателя, состоит в том, что формально бóльшая часть страниц книги содержит рассказ не о России, а о других европейских странах. С моей точки зрения, именно такой подход позволяет серьезно разобраться в причинах отставания. Традиционная ошибка, с которой сталкивается множество людей, пытающихся понять, почему Россия отстала, состоит в том, что они начинают основательно размышлять над проблемами нашей страны, а не над успехами тех, кто ушел вперед. На самом же деле истинная проблема состоит не в том, почему мы отстали. Важно понять, почему другие страны в какой-то момент смогли осуществить важные для своего развития преобразования[1].

Наша проблема напоминает проблему спортсмена, хорошо подготовленного физически и даже показывающего лучшие результаты, чем рекордсмены прошлых лет, но принципиально отставшего от нынешних рекордсменов в методах. Тот, кто бежит классическим стилем, отстает от лыжников, использующих коньковый ход. Тот, кто прыгает перекидным, достигает меньших высот, чем тот, кто освоил стиль фосбери-флоп. А шахматист, не изучающий новинки теории, проиграет усидчивому знатоку дебютов. Такое же положение дел во многих видах спорта. Поэтому тренер, желающий подготовить спортсмена, должен не только понимать его возможности, но и изучать, каким образом другие спортсмены уходили в отрыв.

Наши успешные соседи не всегда были такими, как сейчас. Они прошли через длительный период развития или, точнее, модернизации. В древнем традиционном обществе не было явных лидеров и явных аутсайдеров. В том или ином виде это традиционное общество сохранялось веками. Но в какой-то момент у некоторых народов что-то случилось, и они постепенно стали трансформироваться. Вполне возможно, сами того не желая – и уж точно не представляя, к каким успехам их эта вынужденная трансформация в конце концов приведет. Если мы сможем четко для себя сформулировать причины, по которым успешные страны стали уходить в отрыв, то сможем корректно поставить вопрос применительно к нашей стране. Сможем задуматься о том, почему соседи сделали то-то и то-то, а вот мы не смогли.

Ошибка, которую часто допускают, не уделяя внимания причинам успехов стран, ушедших вперед, вполне естественна. Ведь все в данном вопросе кажется нам на первый взгляд довольно простым. Если мы хотим понять проблемы России, надо вроде бы изучать именно Россию, а не Англию, Францию или Германию. Вот если захотим изучить те страны, то тогда ими, мол, вплотную и займемся. Но захотим вряд ли. Пусть англичане, французы и немцы свои проблемы сами изучают. Для них это важнее. При господстве такой логики в большинстве работ, посвященных проблемам российского отставания, вообще не уделяется внимание развитию Запада. А читатели, желающие разобраться в наших сложных делах, готовы скорее прочесть сотню книг с разными точками зрения о России, чем десяток конкретных исследований, объясняющих, что творилось в других странах в переломные эпохи.

Размышляя подобным образом, мы часто начинаем сравнивать положение дел в России не с реальным положением дел на Западе, а с тем мифом, который о нем сами для себя сформировали. Даже сегодняшнее положение дел на Западе часто мифологизируется из-за недостатка конкретных знаний, формирующихся обычно серьезными книгами и долгими путешествиями. Что уж говорить о мифологизации зарубежного прошлого, понять которое сложнее, чем современность! Таким образом, получается, что мы сравниваем наши реалии с мифом. Но, выясняя, почему Россия «отстала от мифа», никак нельзя получить реальную картину отставания. Картина тоже, естественно, окажется мифологизированной.

Третий сюрприз, с которым столкнется читатель, состоит в том, что, размышляя об отставании от Запада, автор стремится отказаться от неконкретного понятия «Запад». Если мы всерьез начинаем анализировать вопрос, почему разные страны оказались успешными, то выясняем важную для понимания проблемы вещь. Запад весьма неоднороден. О Западе как о чем-то едином говорить можно скорее лишь в исключительных случаях. Всякий конкретный разговор требует понимания того, насколько страны Запада различны по своей истории. Типичная ошибка, распространенная в размышлениях о причинах нашей отсталости, состоит в том, что мы сравниваем Россию с Европой в целом: от Англии до Болгарии, от Норвегии до Сицилии, от Эстонии до Португалии. Сколько раз мне приходилось слышать размышления о том, что такое Запад, подкрепляемые лишь фактами, взятыми из опыта наиболее развитых государств! Про все остальные страны, формирующие сложную картину мира, собеседники предпочитают не рассуждать, то ли просто не зная их реалий, то ли считая их не столь уж важными для анализа России.

В такого рода рассуждениях присутствует логическая ошибка. Вот, скажем, некий аналитик рассуждает о России, сравнивая ее с Западом, но на самом деле приводя для сравнения только некоторые факты из английской истории. Факты эти настолько специфичны, что говорят лишь об особенностях английского развития, отличающего его и от развития российского, и от французского, и от греческого. Но выводы делаются в духе «Россия и Запад». Мол, мы отстали от Запада в целом, а значит… А дальше вновь следует привычный набор тезисов об ущербности именно русской культуры, именно русской ментальности, именно русского «генотипа». Но ведь на самом деле автор этих размышлений проанализировал специфику положения дел внутри «западного мира», а вовсе не российские особенности. Если мы хотим для простоты представить себе схематично общую картину развития, то надо взять не два круга – Россия и Запад, а систему кругов, расходящихся из единого центра и охватывающих все более широкие пространства. В центре будут находиться самые успешные страны, на периферии – отсталые, а остальные займут место между ними. В третьей главе читатель увидит эти круги, расходящиеся из Северной Италии. Но для разных эпох европейского развития круги будут выглядеть по-разному, и, когда мы дойдем до анализа Нового времени, в центр попадет Англия.

И наконец последнее методологическое замечание, предваряющее эту книгу. Если быть точным, речь в ней пойдет даже не о европейских странах, а о регионах и отдельных городах. Читатель будет втягиваться в разговор о Флоренции, Венеции, Генуе, Генте, Брюгге, Новгороде, Пскове, Сицилии, Апулии, Фландрии, Нормандии, Кастилии, Девоншире, Тироле, Сконе, Рейнской и Ганзейской Германии, Шампанских и Лионских ярмарках, каталонских и берберийских пиратах, левантийской торговле. Понятно, что это несколько усложнит текст, но без подобной детализации обойтись невозможно. Национальные государства и национальные экономики как единый комплекс сложились лишь в Новое время, а в те эпохи, о которых здесь пойдет речь, существовали города-государства и всякие регионы со своими традиционными названиями. Даже тогда, когда регионы складывались в монархию или империю, их историческая судьба и экономическая динамика были различными. Мы привыкли к тому, что в России существует огромный разрыв между отдельными частями страны, но похожим образом развивались ведь и другие страны. Поэтому не стоит удивляться, если речь в какой-то момент зайдет о событиях, происходивших в Новгороде, а не в России, и в качестве успешного примера мы будем рассматривать Венецию и Брюгге, а не Италию и Бельгию. Более того, даже такого слова, как «Бельгия», нам придется избегать, чтобы не впадать в анахронизм[2].

Итак, что же читатель получит в этой книге? Если сказать кратко, то в первой и третьей главах будет показано, как объективно у нас формировались с давних пор большие экономические проблемы. Возникли они задолго до всяких реформ и контрреформ, закрепощений и освобождений. Не были связаны ни с деструктивными действиями властей, ни с народным менталитетом, ни с природными ресурсами. Скорее проблемы определялись нашим местом на карте Европы – тем, что русские земли являются ее восточной периферией. А во второй и четвертой главах пойдет речь не о реальных проблемах России, а о мифических. О тех, которые нам часто приписывают и которые, следовательно, надо детально разобрать, чтобы не уйти в анализе причин российской отсталости по ложному пути. Действительно ли наша страна больше других страдала от незащищенности собственности? Действительно ли так катастрофично было то, что Россию почти не затронула ренессансная культура? Сопоставляя реальные проблемы с мифическими, мы попытаемся определить ту реальную базу, на которой впоследствии оказались выстроены крепостное право, поместная армия, самодержавие…

Данная книга написана на основе четырех докладов (существенно переработанных и дополненных), которые были сделаны на семинарах Центра исследований модернизации (М-Центра) Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2010–2016 гг.{41} Это были чрезвычайно плодотворные обсуждения. Я выношу благодарность своим коллегам. В первую очередь – Борису Фирсову и Владимиру Гельману, чью поддержку я постоянно ощущал. Николай Добронравин, Дмитрий Ланко, Павел Усанов и Андрей Щербак своими докладами и комментариями на семинарах М-Центра существенно обогатили меня знаниями. Особая благодарность Андрею Заостровцеву – моему постоянному оппоненту, в спорах с которым обтачивались идеи этой книги. Раскрою небольшой секрет: вторая глава практически вся проистекает из нашей многолетней полемики с Андреем Павловичем. А она – из заложенной в основу работы М-Центра методологии Пола Фейерабенда, согласно которой следует не отбрасывать, а развивать теории, противоречащие нашим взглядам{42}.

Важно отметить, что сам М-Центр с его творческой атмосферой и постоянными дискуссиями никогда не возник бы без активной поддержки моего друга и соавтора{43}, декана экономического факультета СПбГУ Отара Маргании, а также без благожелательного отношения со стороны руководства Европейского университета в Санкт-Петербурге (Бориса Фирсова, Николая Вахтина, Олега Хархордина, Вадима Волкова). За организацию нашей работы в М-Центре я хотел бы поблагодарить Анну Тарасенко и Татьяну Хрулеву. И само собой, книга не была бы написана без университетской библиотеки и ее замечательных сотрудников, предоставивших мне возможность пользоваться как библиотечными фондами, так и доступом к электронным ресурсам, что особенно важно было в период пандемии, когда завершалась подготовка рукописи.

Еще одна благодарность – писателю Александру Мелихову. Если из полемики с Заостровцевым выросла вторая глава, то дискуссиям с Мелиховым в известной мере обязана четвертая. Александр Мотелевич, видя мой интерес к проблематике рационального, неустанно напоминал о том, как все же много иррационального сохраняется в человеке, несмотря на модернизацию.

Помимо университетских докладов, я представлял популяризированные варианты текстов, из которых сложилась эта книга, читателям журнала «Звезда». За возможность таких публикаций и за наше многолетнее плодотворное общение благодарю петербургского историка, главного редактора «Звезды» Якова Гордина.

Я не могу сказать, что работал над книгой исключительно в рамках какой-то определенной научной теории. В западной исторической социологии мало уделяется внимания России, а отечественная – пока лишь становится на ноги. Но на формирование моих взглядов оказало влияние множество выдающихся ученых: Макс Вебер, Талкотт Парсонс, Эмиль Дюркгейм, Франц Оппенгеймер, Мансур Олсон, Дуглас Норт, Авнер Грейф, Марк Блок, Люсьен Февр, Фернан Бродель, Жак Ле Гофф, Жак Эрс, Арон Гуревич, Эрнст Канторович, Гарольд Берман, Фредерик Лейн, Уильям Мак-Нил, Борис Миронов, Егор Гайдар, Иммануил Валлерстайн, Ричард Лахман. На их труды есть множество ссылок в тексте. Следует упомянуть и тех, на кого здесь ссылок почти нет, однако они обязательно появятся в моих будущих книгах, когда дело дойдет до применения соответствующих теорий: Чарльз Тилли, Людвиг фон Мизес, Фридрих фон Хайек, Кеннет Померанц, Джоэль Мокир, Мартин Малиа, Джек Голдстоун, Теда Скочпол, Сэмюэл Хантингтон, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон, Майкл Манн, Йэн Моррис, Павел Милюков.

Перед публикацией этой книги весь ее текст или отдельные главы прочли Владимир Гельман, Андрей Касатов, Михаил Кром, Павел Крылов, Борис Миронов, Кирилл Михайлов, Элла Панеях и Денис Хрусталев. Они помогли мне избавиться от ряда ошибок, неизбежно вкрадывающихся в работу, особенно когда приходится охватывать большой объем материала. Я благодарен коллегам за оказанную помощь. Наверняка ошибки в книге остались, и за это я сам несу ответственность.

Также хочу выразить благодарность издательству Европейского университета в Санкт-Петербурге и его директору Милене Кондратьевой. Почти каждую свою книгу в последние годы я несу именно в это издательство и всегда получаю большое удовлетворение от работы с ним. Плодотворный творческий союз меня связывает с Дмитрием Капитоновым, редактировавшим в разное время множество моих текстов: от небольших популярных статей до солидных научных монографий. И эту книгу он тоже подготовил к печати, за что я ему весьма благодарен.

А благодарность моей семье не выразить никакими словами. Как жить с человеком, который постоянно «проваливается» куда-то в Италию XIV в. и не вылезает оттуда до окончания очередного текста? Тем не менее моя жена Елена и сын Иван все проблемы терпеливо выносили, поддерживая меня в моменты творческих кризисов. Более того, за долгое время, прошедшее с начала работы над этой книгой, Иван завершил учебу в школе и университете, поступил в аспирантуру и превратился в коллегу, с которым можно обсудить сложные исторические вопросы.

Интерлюдия 1. Снег в храме

В 60 километрах к юго-востоку от Рязани есть старое городище. Огромное пустое пространство, заросшее высокой травой. По краям его видны мощные земляные валы. Память о том, что здесь когда-то была цивилизация, что люди укрепляли сие странное место и что само по себе это место заслуживало серьезной защиты. Иных свидетельств человеческого существования на городище нет. Или, точнее, их надо отыскивать. Коль приглядеться, среди зарослей дикой травы можно найти основания трех старых соборов – Успенского, Спасского, Борисоглебского. Ученые отметили их табличками, которые, впрочем, порой исчезают. Что сделаешь? Хулиганы.

Тяжкие чувства пробуждает это место. Трудно свыкнуться с мыслью, что между валами, вокруг древних храмов восемь столетий назад бурно кипела жизнь. Работали люди, торговали, молились Богу. По всей видимости, храмы украшены были снаружи белокаменной резьбой и скульптурами. А внутри расписаны фресками{44}. В иных городах Европы цивилизация и по сей день существует именно там, где зарождалась она много веков назад. Даже в Помпеях присутствует жизнь. Там есть развалины, уцелевшие под вулканическим пеплом. Там есть туристы, экскурсоводы, продавцы кофе и мороженого. А здесь ничего. Трава, ветер, пустое пространство и пяток чахлых домиков, в которых на зиму остается полторы бабушки.

Место это называется ныне Старая Рязань. Но на самом деле именно оно является истинной Рязанью – центром древнего княжества, городом, принявшим на себя первый удар идущих с востока монгольских полчищ. Нынешний областной центр по праву должен был бы носить свое исконное имя Переяславль-Рязанский. Но много лет назад именно туда из разоренного нашествием центра перебралась цивилизация. Именно там разместился княжеский стол. Именно там стали жить и торговать, стремясь хоть как-то укрыться от страшных непрекращающихся набегов. И вот уже Переяславль присвоил себе не только богатства, но даже имя настоящей Рязани, оставив Рязань старую наедине со своим прошлым. Наедине с памятью о том бурном столетии, что предшествовало набегу.

С одной стороны городище вдруг резко обрывается к Оке. Там нет древнего вала. Там взору открыта бескрайняя даль. Сначала цепочка домиков, спрятавшихся под обрывом, затем река, затем старица Оки, а затем огромные пустые пространства, на которых почти не чувствуется присутствия человека.

Поздней осенью, в ноябре, когда я стоял над обрывом, глядя, как грозные тучи медленно стягиваются с южной стороны к валам Старой Рязани, мне казалось, будто заокские просторы наполняются постепенно, тьма за тьмой, вооруженными кочевниками, стремящимися взять город в кольцо, отрезать от мира и под конец уничтожить его резким, решительным штурмом. Было холодно и жутко. Мир выглядел пустынным, незаселенным и чрезвычайно хрупким, несмотря на все известные достижения цивилизации.

Рязань не сразу погибла. Историки полагают, что после Батыева нашествия она еще долго мучилась, пытаясь возродиться. Но это, увы, оказалось невозможно. И вот ныне между валами – лишь ветер, трава и останки древних соборов.

В других русских городах, подвергшихся нашествию, ситуация не столь плачевна. И все же, когда бродишь по их улочкам, не оставляет мысль о чудовищном разрыве эпох. О том, что мы почти не чувствуем связи с домонгольским периодом жизни Руси и скорее выстраиваем ее образ в своих фантазиях, нежели действительно возводим наше происхождение к той эпохе.

Совсем давно, в 1980 г., 19-летним мальчишкой я начинал свои путешествия по России. Первым городом на моем пути оказался Владимир. Реальные впечатления резко разошлись с тем вымышленным образом, который формировался за время школьного изучения истории.

Древнего города как такового не обнаружилось. В центре Владимира, на холме, стояли два потрясающих, чудом уцелевших от домонгольских времен белокаменных собора – Успенский и Дмитровский. А вокруг простиралось что-то странное, что-то совсем-совсем непохожее на мир Древней Руси, что-то практически неотличимое от урбанистического пространства любого другого населенного пункта страны ХХ в. Прошлое растворилось, почти не оставив следов. А белоснежные храмы казались музейными экспонатами, не выросшими здесь естественным образом, а искусственно перенесенными откуда-то издалека, из реального мира, имевшего непосредственную связь с домонгольским обществом.

Через 17 лет после этого я оказался в небольшом, но чрезвычайно старом немецком городке Майнце. В каком-то смысле он похож на Владимир. В центре стоит древний романский собор, чудом сохранившийся после бомбардировок Второй мировой войны. А вокруг – совсем иной мир. По большей части – дома второй половины ХХ в. Дома, которые построили на пепелище вскоре после того, как отгремели сражения.

Казалось бы, это явный новодел. И все же, гуляя по улицам Майнца, я ощущал присутствие давно ушедших эпох. Наверное, связано это было с тем, что в городке сохранилась старая, исторически сложившаяся структура улиц. Они были узенькими, извилистыми, кривыми. Дома ХХ в. точь-в-точь встали на место тех, которые стояли до бомбардировок. А те, в свою очередь, были преемниками домов, пришедших откуда-то из совсем седой старины, откуда-то из XIII столетия, когда бюргеры Майнца, собравшись возле собора, обсуждали, наверное, идущие с востока вести о страшном монгольском нашествии, несущем угрозу всему христианскому миру.

Нашествие это не дошло до западных немецких земель. Но по землям русским прокатилось огнем и мечом. В «Андрее Рублеве» Тарковского есть эпизод, когда снег сыплет внутри разрушенного нашествием храма. Медленно и тихо падают белые хлопья на жалкую кучку уцелевших после погрома людей. И мнится, что это – конец всему, конец надеждам, конец культуре, конец тому миру, который творил своей кистью великий художник.

На самом деле это, конечно же, был не конец. Скорее начало. Скорее исходная точка на длинном пути российской истории. Момент, который определил многое из того, что происходило с нами впоследствии.

Глава 1. Набеги и кочующие бандиты

В 1908 г. немецкий профессор Франц Оппенгеймер в книге «Государство» четко сформулировал банальную, казалось бы, вещь: «…существует два принципиально противоположных метода, посредством которых человек удовлетворяет свои потребности, – работа и разбой. Другими словами, собственный труд и насильственное присвоение труда других людей»{45}.

В тот момент сказать подобную «банальность» было чрезвычайно важно, поскольку ход научного мышления у многих ученых уже находился под воздействием марксизма, стремящегося обратить внимание совсем на другое – на эксплуатацию человека человеком. Марксистский взгляд на историю – это изучение вопроса о том, как человечество может перейти от эксплуататорских экономических систем (способов производства) к коммунистическому обществу, при котором эксплуатации не будет{46}. Капиталист в марксистской системе – это не тот, кто своим трудом и интеллектом создает производство, а лишь тот, кто отбирает у трудящихся прибавочную стоимость. Оппенгеймер же, в отличие от марксистов, разделил людей на группы совершенно иным способом. У него с одной стороны находятся те, кто трудится (в том числе создает рабочие места и организует производственный процесс), а с другой – те, кто занимается бандитизмом, то есть разными способами отнимает заработанное и у создателей бизнеса, и у менеджеров, и у работников. К числу этих бандитов относятся и столь любимые марксистами пролетарии, если они по завету Маркса «экспроприируют экспроприаторов»{47} или (что, по сути дела, то же самое) согласно совету Шарикова – героя булгаковской повести «Собачье сердце» – делят не принадлежащее им имущество.

Конечно, мир не является черно-белым и люди не рождаются тружениками или бандитами. В истории часто так бывало, что человек отдается работе или разбою в зависимости от обстоятельств. Сегодня нам кажется, что труженика от бандита отделяют жесткие моральные нормы и переход из одного состояния в другое возможен лишь для людей, этих норм не имеющих, однако столетиями жизнь человечества складывалась иначе. Бандитом запросто становился крестьянин в годы неурожая или из-за того, что он сам стал жертвой насилия. Бандитом становился вооруженный пастух, охранявший стада и понимавший вдруг, что, напав на соседа, можно неплохо подзаработать. Бандитом становился наемный солдат, которого перестало нанимать замирившееся государство{48}. Бандитом становился купец при плохой конъюнктуре рынка, а бандит становился купцом, если много награбил и нуждался в сбыте товара. Таким образом, подход Оппенгеймера надо понимать не как деление мира на плохих и хороших людей, а как деление на конструктивные и деструктивные методы добычи средств к существованию. Причем обстоятельства, способствующие преобладанию тех или иных методов, могут складываться объективно и надолго определять исторический путь общества.

«Вся мировая история от первобытных времен до наших дней представляет собой не что иное, как непрерывную борьбу между "экономическими" и "политическими" методами, которая будет продолжаться до тех пор, пока мы не достигнем такого уровня развития, при котором станет возможным появление "свободного гражданства свободных людей"»{49}. Экономические методы в соответствии с этой теорией представляют собой методы созидания, политические – методы перераспределения, с помощью которых созданное отнимается у того, кому оно принадлежит. Подчеркнем, что, по Оппенгеймеру, это относится ко всей мировой истории, а не только ко временам реализации идей марксизма в СССР, которые наступили, кстати, уже после написания книги «Государство». Не случайно в современной науке самые влиятельные труды посвящены проблеме преодоления насилия{50}, а не борьбе с эксплуатацией в духе старого марксизма.

Если мы взглянем на историю человечества именно глазами Оппенгеймера, а не Маркса с Энгельсом, то будем размышлять не о проблеме построения светлого будущего без эксплуатации (которое вряд ли вообще возможно), а о том, почему в реальной жизни одни страны стали богатыми, а другие остались сравнительно бедными. Иными словами, выясняя, как человечество боролось с бандитами в широком смысле этого слова, мы будем подходить к ответу на самый актуальный для сегодняшней России вопрос: почему наша страна отстала от тех стран, где созданы лучшие условия для жизни. И важнейшее понятие, судьба которого нас в этой связи будет интересовать, – это собственность.

Рассуждения об эксплуатации, на которых строится марксизм, чрезвычайно расплывчаты. Капиталист получает ярлык эксплуататора, хотя без его капитала невозможно никакое производство. Но стоит нам признать, что капитал наряду с трудом создает продукт, и отношения эксплуатации станет правильнее называть отношениями сотрудничества или кооперации между двумя факторами производства. В отличие от эксплуатации собственность – это понятие очень конкретное. Если человек является собственником имущества, у него имеется стимул к работе, к созиданию. Если же имущество у него могут легко отобрать, стимулы к созиданию исчезают. Частная собственность представляет собой необходимое (хотя и не достаточное) условие для процветания{51}. Этот вывод справедлив не только для современной ситуации, когда различные «шариковы» стремятся взять и поделить имущество других людей, но и для всей человеческой истории, в ходе которой защищенность собственности была стимулом для развития, а незащищенность порождала застой.

Таким образом, для того чтобы понять, как начиналась у европейцев (и у населения русских земель в том числе) модернизация[3], нам следует уйти в довольно давние времена. В те времена, когда не существовало никаких условий для нормального экономического развития. В истории столь давнюю эпоху принято называть Темными веками, поскольку мы очень мало про них знаем. Применительно к интересующему нас вопросу «тьма» выражалась в многочисленных набегах «варваров» на европейские земли, пытавшиеся худо-бедно перейти от существования в условиях нестабильности к мирной созидательной жизни. Очагами такой созидательной жизни являлись города, сохранившиеся после гибели Западной Римской империи или понемногу возникавшие в местах интенсивной торговли, а также там, где их по какой-то причине стремились основать правители. Но набег был несовместим с развитием городской культуры, с формированием ремесла, с накоплением капитала и с торговлей, связывающей между собой отдельные центры цивилизации, окруженные густыми лесами, дикими землями и суровыми морями. Набег представлял собой явление значительно более деструктивное, чем «стандартная» межгосударственная война, характерная для Средних веков и Нового времени. Джеймс Скотт описал набег как наиболее развитую форму охоты и собирательства, когда в объекте нападения максимально сконцентрированы привлекательные ресурсы{52}. «Охотник» внезапно появлялся, хватал как можно больше разнообразной добычи и исчезал, не стремясь владеть и управлять ограбленным городом.

Столкновение между собой различных государств может повлечь катастрофические разрушения, массовую гибель людей, приостановку развития экономики и множество иных печальных последствий. Однако целью такой войны не являются ни безудержный грабеж, ни всеобщее разрушение. Победитель стремится захватить чужие земли, ограничить политическую власть соседа, поставить его в зависимость от себя, получить контрибуцию и т. д. и т. п. Поэтому он заинтересован в разумном ограничении насилия со стороны своих воинов, а следовательно, убийства, разорения и разрушения во время войны между государствами имеют определенный предел.

Напротив, разрушения, приносимые набегами, предела не имеют. Разрушитель стремится захватить побольше денег, рабов и ценных вещей, а в дальнейшем перебраться на новое, еще не разоренное набегами место. Для предотвращения разрушений государства, страдающие от набегов, могут прибегнуть к выплате дани, что часто становится неподъемной ношей для их развивающихся экономик. Однако даже дань не способна гарантировать сохранности городов и обретения возможностей для развития торговли. Время от времени очередные набеги вновь приводят к катастрофическим разрушениям. Никакого развития не происходит. Жизнь стоит на месте. Максимум, чего удается добиться, – это сохранить от грабежей и погромов какой-то минимум имущества.

На протяжении ряда веков Европа страдала от разрушительных набегов. Со временем народы, их совершавшие, оседали на захваченных землях, проникались идеями цивилизации, переходили к иному образу жизни, меняли седла на замки и дворцы, а непрерывную скачку или плавание по морям – на прелести спокойного существования. Но тут появлялись новые агрессоры, цивилизующиеся земли захлестывала очередная волна набегов, и все начиналось сначала. Не будем сейчас подробно вдаваться в эту трагическую историю[4]. Остановимся на ее завершающей части («второй волне»), поскольку в науке доминирует представление о том, что именно она «принесла больше ущерба и имела более катастрофические последствия»{53}.

В кольце врагов

В период, предшествовавший началу второго тысячелетия (примерно с VIII до X в.), различные регионы Европы страдали от набегов, осуществлявшихся по трем направлениям. С севера, со Скандинавии, надвигались норманны (викинги). С юга, из Африки, европейцам угрожали арабы (сарацины). С Востока, из диких степей, слабую, неустойчивую цивилизацию атаковали венгры (мадьяры).

Мощная (казалось бы) Каролингская империя оказалась совершенно не способна сопротивляться набегам. «У нее не было ни постоянной армии, ни флота, ни прочных фортификаций, ни финансов, достойных этого названия, ни даже, вероятно, подлинной поддержки со стороны народа»{54}. Поэтому набег часто оборачивался не сражениями, а бегством, гибелью или пленом.

«Завидев корабли под полосатыми или красными парусами с головами драконов и зверей на высоко вздымавшихся форштевнях, жители приморских районов Англии и Ирландии, Франции и Германии бросали дома и поля и спешили укрыться в лесах вместе со своим домашним скарбом и скотом, – так ярко описывал многочисленные нападения викингов известный российский историк Арон Гуревич. – Замешкавшиеся погибали под ударами боевых топоров пришельцев или становились их пленниками. Вместе с награбленным имуществом их грузили на корабли и увозили на север. Все, что пираты не могли захватить с собой, уничтожалось: скот убивали, дома сжигали»{55}. Поджог и полное уничтожение разграбляемого населенного пункта вызывались, как правило, чисто военной необходимостью. Иногда огонь помогал осаде города, но в основном использовался при отступлении ради того, чтобы отвлечь противника, заставить его спасать остатки своего имущества, а не преследовать уходящих с добычей грабителей{56}.

Суровый климат северных стран, где издавна жили норманны, вынуждал их искать альтернативные сельскому хозяйству способы прокормления. Разбой и пиратство, иногда сочетавшиеся с торговлей, а впоследствии эмиграция в страны, где «с каждого стебля капает масло», стали естественным механизмом выживания{57}.

Причем образ жизни викингов, их умение строить корабли и опыт постоянного плавания по морям сильно способствовали успешным набегам. Передвигались норманны быстро, могли высадиться в неожиданной точке суши, подняться вверх по реке, а потому никакие войска не способны были предотвратить «десантную операцию»{58}.

Горячие северные парни с колоритными именами, такими как Харальд Боевой Зуб, Бьерн Железный Бок, Рагнар Кожаные Штаны, Эйрик Кровавая Секира, Сигурд Свинья, Эйнар Брюхотряс, Свейн Вилобородый, Харальд Серая Шкура, Магнус Голоногий, Сигтрюгг Шелковая Борода и т. п.{59}, прошлись огнем и мечом по значительной части Европы. Среди норманнов даже «почтенные люди», не промышлявшие постоянно разбоем, временами (по мере надобности или желания) отправлялись в грабительские набеги на двух-трех судах. Порой не к дальним врагам, а к соседям и даже к соплеменникам{60}.

В конце VIII в. викинги атаковали Англию с севера, разграбив ряд монастырей. Но это была лишь прелюдия к тому колоссальному «концерту», который они устроили примерно полстолетия спустя. «История викингских походов после 834–835 гг. оставляет устойчивое впечатление, что с этого момента они превращаются в своего рода "организованное мероприятие"»{61}. Большой набег на Кент в 835 г. положил начало трем страшным десятилетиям, когда нападения на английские земли происходили почти ежегодно. В конечном счете все увенчалось полномасштабным завоевательным походом. В 865 г. датчане высадились в Восточной Англии. Война с ними шла долгое время с переменным успехом, отчего неизбежно страдала слабая экономика острова. Наконец в 893 г. большое датское войско высадилось в устье Темзы и грабило местное население на протяжении следующих трех лет.

Очередной этап осуществления погромов настал к концу X столетия. Датчане собрали чрезвычайно сильную армию, которая раз за разом наносила поражения плохо организованному эссекскому ополчению. В итоге англичанам приходилось постоянно откупаться от агрессоров{62}. Так, например, в 980 г. датчане получили огромную сумму – 10 000 фунтов серебра, в 994 г. – плата возросла до 16 000, а к 1002 г. – до 24 000. Дальше размер так называемых «датских денег» продолжал нарастать. В 1007 г. он составил 36 000, а в 1012 г. – 48 000 фунтов и, наконец, в 1018 г. – 72 000{63}. Можно представить себе трудности, которые приходилось претерпевать хозяйству, обложенному столь высокой данью. Ни о каком нормальном развитии в то время не могло идти речи. Только о выживании. Во Франции, согласно имеющимся данным, бремя «датских денег» было несколько меньше – в совокупности около 40 000 фунтов, но сведения есть лишь о 7 платежах из 13{64}.

Постоянный грабеж происходил и в Ирландии. Хронист говорил, что «невозможно передать всех страданий, которые вынес ирландский народ, мужчины и женщины, миряне и священники, малые и старые, от этих воинственных и диких язычников»{65}. Естественно, сведения обо всех совершаемых викингами жестокостях не сохранились в деталях, но кое-что об их нравах нам может рассказать история про некоего Ульва по прозвищу Пугало, решившего расправиться со своим пленным врагом. Он «вспорол ему живот, привязал конец кишок к дубу и стал водить его вокруг, пока все кишки не намотались на дерево»{66}. Лишь после этого несчастный скончался.

Норманны проникали даже в Южную Европу. В 40-х гг. IX в. викинги дошли до Пиренейского полуострова, две недели грабили Лиссабон, а потом атаковали Севилью{67}. В 860 г. они напали даже на Пизу, находящуюся в Италии. А для того, чтобы захватить маленький приморский городок, который они по неосведомленности приняли за Рим, норманны пошли на интригующий ход, сравнимый со знаменитым троянским конем, придуманным Одиссеем ради проникновения в Трою. Норманны направили послов с известием о внезапной смерти своего вождя и с просьбой совершить над ним погребальную службу по христианскому обряду. С разрешения епископа гроб с телом был внесен сподвижниками вождя в город. Однако вместо того, чтобы отправиться в мир иной, «покойник» вдруг вскочил и убил епископа, а свита набросилась на горожан и их имущество. Когда же стало ясно, что сей населенный пункт отнюдь не Рим, норманны решили сжечь город{68}.

Переправившись через Гибралтар, викинги слегка пограбили Северную Африку, увезя с собой «в качестве сувениров» синих людей (blámenn) – по всей видимости, негров{69}. Но главным объектом их деятельности, естественно, оставалась богатая Европа. Норманны «снова и снова появлялись на ее северном и западном побережьях, поднимаясь на своих быстроходных маленьких судах вверх по речным руслам, проникая вглубь страны и грабя прежде всего монастыри и города на пространстве от Гаронны до Эльбы. Под их натиском пали и прекратили свое существование такие известные торговые центры, как Дорестад и Квентовик. Нант и Руан, Гамбург и Париж, Орлеан и Утрехт, а также многие другие города и монастыри тяжело страдали от этих нападений. С момента высадки сильного норманнского войска во Фландрии в 878 году набеги принимали всё более опасные формы. ‹…› В 881–882 годах разграбили, например, Кёльн, Бонн и Ахен[5]. В 885–886 годах они (норманны. – Д. Т.) вновь угрожали Парижу до тех пор, пока Карл III в конце 886 года не выплатил за их уход большую сумму, предоставив им сверх того еще и зимний постой в Бургундии. ‹…› Для Западной же Франкии норманнская угроза продолжала существовать до тех пор, пока Карл Простоватый, заключая в 911 году мир в Сен-Клер-сюр-Эпте, не передал норманнскому вождю Роллону (иначе говоря, Ролло, Рольфу или Хрольву. – Д. Т.) земли в низовьях Сены, названные по имени их новых владельцев Нормандией»{70}.

В связи с тем, что норманны осели на постоянное жительство в Нормандии, стала происходить существенная трансформация системы разбоя (в терминах Оппенгеймера). «Грабеж без разбора, характерный для предшествующего времени, сменялся масштабной системой поборов»{71}. Как отмечал американский социолог Мансур Олсон, в такой ситуации происходит превращение кочующего[6] бандита в стационарного. Разбойник начинает понимать, что ему гораздо выгоднее не забирать все имущество у покоренного населения, одновременно сжигая то, что нельзя унести с собой, а отнимать в виде дани лишь некоторую часть, сохраняя у ограбленных людей стимулы к работе. Тогда можно будет постоянно «стричь шерстку» у населения, и это в конечном счете окажется выгодно самому же разбойнику. Более того, стационарный бандит в такой ситуации начинает защищать покоренное население от «конкурентов» (других бандитов), желающих их полностью ограбить или, по крайней мере, взять с них дань. В итоге стационарный бандит надевает корону, становится самодержцем, передает по наследству детям возможность постоянно грабить подвластное население и утверждает, что делает это в соответствии с божественным правом, а не просто по праву сильного{72}.

Роллон, превратившийся из кочующего бандита в стационарного, дал мир сельским жителям и стал заботиться о процветании своих владений{73}. Похожим образом обстояло дело и в Англии. Викинги стали постоянно править Нортумбрией и Йорком после 880 г. А Ирландией – примерно с 910-х гг.{74} Тем не менее в целом даже постепенный переход к оседлости полностью не остановил дерзких и жестоких норманнских атак.

В конце X в., когда формирующееся германское государство на время ослабло из-за малолетства Оттона III, северное побережье подверглось очередной волне набегов, которым долгое время не удавалось дать по-настоящему эффективный отпор{75}. Нормандия же в XI в. стала базой для вторжения в Англию, осуществленного Вильгельмом Завоевателем. Хотя характер этой новой войны оказался уже иным, нежели характер набегов прошлых лет (поскольку целью Вильгельма было покорение государства, а не примитивный грабеж), жестокость норманнов в значительной мере сохранилась. Так, в частности, в 1069–1070 гг. полному разорению с их стороны подверглись Йоркшир и некоторые другие земли{76}.

Если от норманнов страдали преимущественно английские, германские и северофранцузские земли, то от сарацин – итальянские и южнофранцузские. Арабы стали активно пиратствовать в Средиземном море, не ограничиваясь лишь захватом кораблей, но совершая серьезные набеги на сушу. Базируясь в Северной Африке и на Пиренеях, они в IX в. захватили еще и крупнейшие «опорные точки» Средиземного моря: Сицилию, Сардинию, Корсику, Крит, Балеарские острова. Проникнув в это своеобразное «подбрюшье» Европы и как следует обосновавшись там, сарацины получили возможность атаковать континентальную территорию. В качестве исходной точки для набегов они избрали Сицилию. В 841 г. арабы завоевали город Бари, расположенный на западном побережье Адриатического моря. Двинувшись дальше по Адриатике, захватчики разграбили Анкону. В 846 г. сильному удару подвергся Рим, где пострадала, в частности, гробница святого Петра. В дальнейшем арабской агрессии на протяжении столетия подвергались даже такие относительно удаленные от Сицилии регионы, как Северная Италия и Прованс. Последний стал своеобразным плацдармом для последующих набегов на Савойские Альпы. По сути дела, сарацинам в тот момент удалось блокировать даже альпийский перевал Сен-Бернар, который в будущем стал важной точкой, обеспечивающей торговые связи Италии с Центральной и Западной Европой{77}.

Но главные завоевания арабы осуществили в Испании. С первой половины VIII столетия они контролировали большую часть Пиренейского полуострова. Христианские государственные образования оказались вытеснены на самый север, откуда впоследствии началась Реконкиста.

В 732 г. мусульманские войска преодолели Пиренеи и дошли до Пуатье. Лишь там они были остановлены Карлом Мартеллом. «Контратака», предпринятая христианами во второй половине столетия, не вполне удалась. Карл Великий дошел до Сарагосы и попытался ее взять, но потерпел поражение. В дальнейшем борьба шла с переменным успехом, но под конец X столетия визирь Кордовы Аль-Мансур перешел в наступление. Последствия его действий для Северной Испании были сопоставимы с тем, что делали норманны в иных частях Европы. В 978 г. была жестоко разорена Памплона. В 985 г. Аль-Мансур сжег Барселону. На следующий год арабский вихрь пронесся по Саламанке. Затем та же участь постигла Коимбру. В 988 г. оказались подвергнуты страшным разрушениям Леон, Самора и Саагун. В 995 г. арабы вновь проходятся по Леону и еще по двум городам. А потом в очередной раз берутся за Памплону{78}.

Арабы во время их пребывания в Испании уже превратились из кочующих бандитов в стационарных. Более того, они создали там высокую культуру, в том числе экономическую. Да при этом к тому же сами подвергались нападениям бандитов кочующих. Так, например, в IX столетии Пиренейский полуостров с моря атаковали норманны{79}. А в 1010 г. Кордова была разорена берберами, которым помогли кастильские христиане, готовые использовать любые средства для борьбы со своим врагом{80}. Пиренейский полуостров оставался источником военной напряженности вплоть до конца XV столетия, когда Гранада – последнее арабское государство на полуострове – была подчинена христианскими монархами Фердинандом и Изабеллой.

Высокая культура оседлых арабов никак не могла стать основой экономического развития Европы. Это определялось религиозными барьерами, разделившими мусульман и христиан. Арабское нашествие нарушило установившееся со времен Римской империи культурное единство Средиземноморского региона. Несмотря на то что «добрые ссоры» на какое-то время сменились «худым миром» и, соответственно, сохранялись формальные возможности для хозяйственного сотрудничества, ни та ни другая сторона не стремилась к взаимопониманию. Естественно, «холодная война», временами перераставшая в «горячую», существенным образом тормозила торговлю{81}.

Если арабы сформировали очаги высокой культуры в Южной Европе, то венгры отличались прежде всего разрушительными набегами. С грозным боевым кличем «Hui-hui!!!» они обрушивались на своего противника. Их воинственность, многочисленность и жестокость порождали страх и даже разного рода легенды. Подозревали, в частности, будто мадьяры пьют кровь своих беспомощных жертв{82}. «Их было такое множество, – писал один из хронистов того времени, – что они казались непобедимыми, если только земля не разверзнется под их ногами или на них не рухнет небо»{83}.

«От стрел венгерских спаси нас, Боже!» – так молились, по преданиям, охваченные ужасом жители Западной Европы. «Мадьярская конница во время набегов жгла и грабила города и сёла соседей, подчас глубоко вторгаясь на их территорию, доходя до Кастилии и Омейядского халифата в Испании, до Бургундии во Франции и до Апулии (Салентина) в Южной Италии, хотя обычно зона их военных действий ограничивалась землями Германии, Северной Италии и Византии»{84}[7]. Пользуясь широко распространенным среди кочевых народов приемом, венгры регулярно грабили одну и ту же территорию, пока ее правители не начинали выплачивать им дань.

За период с 899 по 955 г. мадьяры осуществили в общей сложности 33 набега на Европу{85}. В конце IX столетия они опустошили Ломбардию, нанеся страшный ущерб многим городам Северной Италии (венецианцев и в этом случае спасло островное положение их города). Пала под натиском венгров Моравская держава (906), а затем начались постоянные вторжения в восточные и южные германские земли (907–917). В 915 г. к венграм присоединились еще и чехи, но, вообще-то, мадьяры неплохо справлялись со своим делом сами. После себя они оставляли лишь руины и пожарища. На Западе набеги доходили до Лотарингии и Бургундии, на юге – до Апулии. В 924 г. венгры сожгли Павию – древнюю столицу лангобардов, которая по красоте, согласно некоторым оценкам, превосходила даже Рим. Первое по-настоящему тяжелое поражение от германского короля Оттона I они понесли лишь в 955 г. После этого мадьяры вынуждены были прекратить набеги и грабежи, а позднее перейти к оседлому образу жизни{86}.

Эпоха варварских набегов наносила серьезный ущерб не только городам, но даже сельскому хозяйству. Например, норманны во время своих набегов умудрялись истреблять как людей с их поселениями, так и зерно на полях, что впоследствии обрекало на голод и вероятную смерть тех, кто выжил в ходе самого нашествия{87}. Поэтому далеко не всякую землю имело смысл обрабатывать.

Крестьяне, не уверенные в собственной безопасности, вынужденно теснились вокруг феодальных замков, где могли получить хоть какую-то защиту. Вследствие этого ценность земли довольно сильно различалась, причем отнюдь не в зависимости от плодородия, а скорее в зависимости от местоположения по отношению к точкам, из которых обеспечивалась их охрана. Незащищенные территории в целом ряде случаев вообще не обрабатывались. По некоторым данным, в IX в. больше половины земель во Франции, а также четыре пятых в Италии и Англии просто пустовало{88}.

Разрушительные последствия набегов, со всех сторон обрушившихся на Европу, серьезно тормозили экономическое развитие. Однако постепенно ситуация тем или иным образом начинала стабилизироваться. В одних случаях агрессоры получали жесткий отпор со стороны постепенно укреплявшихся государств. В других – европейские монархи шли с ними на компромиссы, предоставляя территорию для оседлого проживания. В итоге кочевые бандиты меняли свой образ жизни, начинали создавать собственные государства на новых местах и прекращали осуществлять массовые набеги. «Хищники превращались в правителей и очень быстро начинали осознавать преимущества сбора налогов в сравнении с грабежом»{89}. Переломной эпохой в отношениях «старых» европейских народов с недавними пришельцами стала, по всей видимости, вторая половина X в.

Конечно, и после этого проблемы не были до конца разрешены. В частности, норманны[8], вытеснившие арабов с Сицилии и установившие постепенно свой контроль над всей Южной Италией, продолжали осуществлять пиратские набеги. Даже в середине XII в. венецианские суда страшно страдали от атак сицилийцев{90}. А в тех случаях, когда норманны сражались на суше, они по-прежнему проявляли чудеса жестокости и осуществляли масштабные разрушения. Так, например, в 1084 г. Роберт Гвискар совершенно разорил Рим, изгоняя оттуда императора Генриха IV. Все летописцы, описывавшие это событие, согласны в том, что пожаром была уничтожена значительная часть города. Немалую роль в сожжении и погромах сыграли сицилийские сарацины, которые являлись важнейшей составной частью норманнского войска. В итоге многие выдающиеся граждане Рима были отправлены в рабство в Калабрию{91}. Стоит ли удивляться тому, что Вечный город никак не мог подняться, страдая то от арабских разорений, то от норманнских погромов? Даже в 1125 г. Вильгельм Мальмсберийский писал о норманнах Италии: «Этот народ приучен к войне и почти не знает, как без нее жить»{92}.

Но все же, несмотря на сложившиеся военные традиции, надо признать, что масштаб угрозы, нависавшей над европейскими землями, стал в XI–XII вв. несоизмеримо меньше, чем в VIII–X столетиях. Результат не замедлил сказаться. «В промежутке с 950 по 1300 год население Европы увеличилось в три раза»{93}. Трудно, конечно, определять в наши дни, как конкретно развивалось хозяйство тысячу лет назад, однако, по оценке крупнейшего французского медиевиста Жака Ле Гоффа, между 950 и 1050 гг. на всем пространстве христианского мира произошло ускорение экономического роста{94}. Примерно такие же оценки в своих работах по экономической истории дают Энгус Мэддисон и Егор Гайдар{95}. В целом можно сказать, что за последние десятилетия общим местом в исторической науке стало то, что «примерно в 1000 г. или даже раньше экономика Запада вошла в фазу впечатляющей экспансии, продолжавшейся до 1300 г.»{96}.

Некоторые исследователи пытаются даже осуществить количественные измерения экономического развития. Их конкретные оценки сильно расходятся между собой, но в целом (а именно это для нас сейчас важно) они в основном отмечают наличие позитивных изменений в указанный период. Например, Виталий Мельянцев полагает, что с конца XI по конец XIII в. общая площадь обрабатываемых земель в Англии, Франции и Германии увеличилась примерно на 35–55 %, а объем условно-чистой продукции сельского хозяйства в 1000–1300 гг. возрос на 180–260 %. Относительно развития городской экономики Мельянцев приводит расчеты Пауля Бэрока, согласно которым промышленное производство возросло в XI–XIII столетиях не менее чем на 110–280 %{97}. Точность этих оценок спорна, но общая тенденция к подъему, по всей видимости, действительно в тот период наметилась.

Выводы о наступлении экономического перелома следуют и из анализа ситуации в отдельных регионах Европы. Например, выдающийся бельгийский историк Анри Пиренн отмечал, что вследствие стечения ряда обстоятельств «с X по XI век завязались очень оживленные сношения между берегами Северного моря. Фламандские, валлонские, германские, фрисландские, англосаксонские купцы встречались в Брюгге. ‹…› В течение второй половины XI века судоходство Фландрии сделало поразительные успехи»{98}.

К аналогичному выводу можно прийти и рассматривая развитие венецианского судоходства в Средиземноморском бассейне. С 992 г. Венеция начала вытеснять византийский флот в Адриатике. Чуть позже она установила свой контроль над далматинским побережьем. А к концу XI столетия твердо закрепилась в византийской столице Константинополе и начала вести торговлю в целом ряде портов и населенных пунктов Восточной империи{99}.

Однако развитие выразилось не только в укреплении позиций крупнейших хозяйственных центров. В XII в. началась интенсивная урбанизация, которая столетием позже обернулась невероятно быстрым взлетом количества вновь основываемых городов. Согласно оценкам выдающегося французского историка Фернана Броделя, рассчитанная по данному показателю интенсивность урбанизации за период с 1250 по 1300 г. была в Центральной Европе выше, чем в любой другой период вплоть до второй половины ХХ в.{100}

Скорее всего, важнейшей причиной ускорения экономического роста в Европе стало прекращение набегов и переход к относительно мирному развитию[9]. Современные экономисты называют такой рост восстановительным. Европа стала залечивать нанесенные ей раны. Зажили спокойной жизнью уцелевшие после набегов города, сформировались многочисленные ремесла, начали строиться соборы и монастыри. На относительно безопасных территориях, которых в этот период было все больше и больше, стали возникать новые хозяйственные центры. А купцы при этом получили возможность доставлять товары из одних регионов в другие, не подвергаясь частым нападениям грабителей. В целом эта картина вписывается в теорию Стивена Пинкера, согласно которой насилия в мире по разным причинам со временем становится все меньше{101}.

В определенном смысле можно даже сказать, что продолжительные набеги IX–X столетий способствовали будущему развитию европейских городов{102}. Дабы спастись от разорения, горожане в трудные времена стали сооружать серьезные укрепления, защищающие их поселения. А когда города оказались окружены крепостными стенами и укрылись в тени мощных зубчатых башен, под их защиту из окружающей местности стали интенсивно стекаться люди{103}. Богачи строили дома в городах, обустраивали их, постоянно предъявляли спрос на продукты питания. Растущее потребление товаров способствовало развитию ремесла и торговли, требовало увеличения числа работников. В итоге прирастали и размеры трудового населения. Бюргерская цивилизация набирала силы. Именно на этой базе – прекращение набегов, восстановление порядка, развитие городов – происходили в дальнейшем взаимосвязанные хозяйственные, политические и военные изменения, обеспечившие Европе стабильный экономический рост{104}.

Отмстить «неразумным» хазарам

А что же тем временем происходило на Руси? В какой мере русский исторический путь отличался от того пути, которым прошли другие европейские страны?

Проблема разорительных набегов остро стояла и у нас. В частности, норманны (варяги) двигались со своими разбойничьими целями не только на Запад, но и на Восток. Процесс этот начался, по всей видимости, в конце VIII – начале IX в.{105} Северная часть нынешних русских земель, населенная славянскими и финскими племенами, часто подвергалась атакам и облагалась данью. На юге же существовала иная угроза, неизвестная западной части Европы, – хазары. «Брали дань Варяги из-за моря на Чуди, Славянах Новгородских, Мери, Веси и на Кривичах, а Козары брали на Полянах, Северянах, Радимичах и Вятичах, брали по горностаю и белке от дыма»{106}. Мы не можем знать точно, где была граница зон влияния двух «бандформирований» – варягов и хазар, но, возможно, где-то в бассейне Оки{107}.

Согласно некоторым современным оценкам, «по белке от дыма» – это не слишком обременительный «налог». Но, вообще-то, хазары, которых византийский император называл «златолюбивым, звериных нравов народом», расправлялись с городами Кавказа (например, Дербентом, Партавом и Тбилиси) не менее жестоко, чем викинги и сарацины с городами Западной Европы{108}. То есть там, где было чем поживиться, белками хазары не ограничивались.

Тем временем варяги стали небольшими группами проникать на юг. Не вполне ясно, почему хазары, имевшие уже к тому времени мощный военный аппарат, пустили «козла» в свой огород. Ведь у варягов крупных военных поселений (сравнимых, например, с теми, что были в IX столетии в Англии) исследователи не фиксируют{109}. Некоторые историки предполагают, что «хазары, теснимые печенегами, не возражали против прибытия группы русов (то есть варягов. – Д. Т.) на Средний Днепр или даже добивались этого»{110}. Впрочем, детали данной истории для нас не так уж и важны[10]. Существеннее то, что постепенно норманны стали конкурировать с хазарами на своеобразном рынке грабежа и обложения данью подвластных племен.

«У них есть царь, называемый хакан русов, – свидетельствовал Ибн Руста. – Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян»{111}. Работорговля давала, по всей видимости, большие доходы, однако в конце X в. кочевые тюрки перекрыли волжский путь и караванную дорогу из Булгара в Хорезм. Выручка сократилась. Основным рынком сбыта стал Константинополь{112}. Но и в XIII в. епископ Серапион констатировал: «…братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем»{113}. Впоследствии норманны на Востоке осели так же, как они это сделали в некоторых регионах Запада. Кочующие бандиты стали и у нас стационарными. Грабеж трансформировался в регулярно взимаемую дань{114}.

Механизм формирования русского государства был, правда, существенно иным, нежели государства в Англии или в Южной Италии. Если на Западе после предыдущей череды набегов уже существовали королевства, созданные различными германскими племенами, или же территории входили в состав византийского государства, то на Востоке такой организованной системы власти еще не имелось. Поэтому норманны, двигавшиеся по западным путям завоеваний, постоянно вынуждены были преодолевать мощное организованное сопротивление, тогда как «наши варяги» действовали в значительно более комфортных для себя условиях. В конечном счете именно с их помощью началось на славянских и финских землях государственное строительство. Правда, налоговое бремя этого государства было, судя по всему, невысоким. Дань собирали с больших регионов без всякого учета реальных возможностей плательщика. Бюрократического аппарата не имелось. «Соответственно, незначительными были и финансовые возможности княжеств»{115}.

Как отмечал, описывая эти события, выдающийся русский историк Василий Ключевский, «туземцы, собравшись с силами, прогнали пришельцев и для обороны от дальнейших нападений наняли партию других варягов, которых звали Русью. Укрепившись в обороняемой стране, нарубив себе "городов", укрепленных стоянок, наемные сторожа повели себя завоевателями»{116}. Современный автор дает, правда, несколько иную трактовку этой истории. Послы «руси», чуди, словен, кривичей и веси в 862 г. пригласили князей «с родами своими» в Верхнюю Русь, где они должны были «княжить и володеть», отвечая за нерушимость «наряда»{117}[11]. Но не будем сейчас вдаваться в детали дискуссии о призвании варягов, о том, покорили ли они славянские и финские племена силой оружия либо оказались приняты ими добровольно.

Главная проблема сохранялась в любом случае – как при призвании, так и при завоевании. Набеги не прекращались. Значительная часть территории формирующегося русского государства оставалась зоной непрерывных боевых действий, что тормозило развитие экономики и становление городской культуры.

Едва приняв власть над славянскими и финскими племенами, варяги вынуждены были давать отпор «конкурентам», желавшим кормиться с той же самой территории. В своем известном стихотворении Александр Пушкин отмечал: «Как ныне сбирается вещий Олег // Отмстить неразумным хазарам, // Их села и нивы за буйный набег // Обрек он мечам и пожарам». И впрямь два «конкурента», боровшиеся за контроль над туземцами, действовали похожими методами. Мечи и пожары доставались то одной, то другой стороне конфликта.

Мы «с подачи Пушкина» больше привыкли к тому, что набеги инициировали хазары, однако сами хазары были сильно озабочены энергичным движением варягов с севера на юг. Озабочены настолько, что хазарский царь Иосиф – современник нашего князя Игоря – писал своему корреспонденту по поводу норманнских набегов: «…если бы я оставил их [в покое] на один час, они уничтожили бы всю страну измаильтян до Багдада»{118}.

Хотя до Багдада норманны не добрались, но в своих набегах они доходили до Византии, до Закавказья, до Волжской Болгарии{119}. Поэтому «неразумные хазары» поступали на самом деле весьма разумно, не оставляя норманнов в покое. Неудивительно, что князь Олег тоже решил поступить по-своему разумно. Ближе к концу IX в. он стал формировать на южных границах своих земель систему укреплений – городов и острогов – для того, чтобы обезопасить себя от неприятеля. Постепенно между укрепленными пунктами стали появляться земляные валы и лесные засеки. Олег заселял города людьми, способными отражать агрессию. Одновременно сам он покорял славянские племена, облагал их данью и во избежание «мечей и пожаров» убеждал платить именно ему, а не хазарам. «И радимичи стали платить русскому князю те же два шляга от рала, которые давали козарам»{120}. Что же касается тех племен, которые раньше дань не платили, то подчинить их было сложнее. Но и они в конечном счете оказались покорены.

Ситуация эта с определенной поправкой на историческую специфику отдаленной эпохи сильно напоминает борьбу двух современных криминальных структур (двух стационарных бандитов), желающих установить свою «крышу» над частным бизнесом. Как ни крутись, а платить все равно приходится – не тем, так этим.

Чем отличалась восточная ситуация от западной, так, пожалуй, лишь тем, что на английских, немецких, французских, испанских и итальянских землях в IX в. «криминалу» уже приходилось иметь дело со сложившимися организованными структурами «силовиков», которые предпочитали вообще не пускать частный рэкет на свою территорию. Европейские короли тех давних времен примерно так же, как наши современные органы полиции и госбезопасности, считали, что имеют полное право кормиться с подвластного населения и не пускать чужих «козлов» в свой «огород». А в зарождающемся российском государстве чужаками поначалу были как варяги, так и хазары. Лишь в процессе «борьбы за крышевание» первые стали в итоге легитимными правителями и основателями великокняжеской династии, тогда как вторые не сумели перерасти свой сомнительный криминальный статус[12].

Для экономического развития данное различие непринципиально. Гораздо важнее другое. В то время как к XI столетию в Западной и Центральной Европе проблема набегов в значительной степени уже оказалась разрешена, Русь – окраинная европейская территория – продолжала непрерывно сражаться с кочевыми бандитами. Одна волна набегов сменялась другой. Успокоение не приходило. Города, расположенные поблизости от Великой степи, все время находились под страхом разорения. В частности, сильный урон русским землям был нанесен, по-видимому, во время похода, который возглавлял хазарский полководец Песах во времена князя Игоря{121}.

Князь Святослав в конце концов «разобрался» с хазарами, но погиб от рук печенегов, конфликт с которыми у россов был столь значителен и столь широко известен, что о нем писал даже византийский император Константин Багрянородный{122}. Печенеги неоднократно осаждали Киев и другие города, нанося им большой ущерб{123}. В конце X – начале XI столетия Владимиру Святому пришлось сдерживать натиск новых кочевников, «которые раскинулись по обеим сторонам Днепра, восьмью ордами, делившимися каждая на пять колен. ‹…› Если Владимир строил города по р. Стугне (правый приток Днепра), значит укрепленная южная степная граница Киевской земли шла по этой реке на расстоянии не более одного дня пути от Киева»{124}. Как отмечалось выше, столь же близкая опасность веком-двумя ранее угрожала и важнейшим городам Западной Европы. Но к началу XI столетия она там постепенно сходила на нет, сохраняясь преимущественно лишь на окраинах – в Испании, Англии, Южной Италии. На русской же земле источник набегов находился непосредственно возле самой столицы формирующегося государства.

«Печенеги подходили к какому-нибудь заранее намеченному городку, брали его, грабили окрестности и отступали с полоном в степь»{125}. Князь Ярослав Мудрый нанес им серьезное поражение под Киевом в 1036 г.,{126} однако уже с 1061 г. начались непрерывные нападения на Русь нового противника – половцев. Примерно за полстолетия они совершили 46 набегов на Русь, то есть приходили почти каждый год{127}. Кочевые бандиты не только разоряли русские земли, но и торговали славянскими невольниками на черноморском рынке, постепенно формируемом генуэзскими купцами. Рабы представляли собой основной товар, который половцы могли предложить потребителю{128}.

Все следующее столетие прошло в борьбе с половцами. Для Западной и Центральной Европы это было уже время становления городской культуры и первого, несмелого подъема экономики. Но на восточном фронте, на границе степи и европейской цивилизации, все осталось без перемен. А возможно, даже ухудшилось, поскольку каждый новый противник оказывался все более сильным. Как отмечал Ключевский, в XI в. Поросье (край, расположенный по реке Роси – западному притоку Днепра ниже Киева) было хорошо заселенной страной. Однако постоянные набеги половцев делали проживание там все более сложным. Так, например, в 1095 г. жители Юрьева на Роси, построенного князем Ярославом буквально лишь несколькими десятилетиями раньше, подверглись очередному набегу. Страдальцы не выдержали угрозы и ушли в Киев. После чего опустелый город сожгли половцы{129}.

От набегов страдали не только города, но и села. Особо опасными были осенние действия половцев, когда они стремились захватить урожай. «Следствием таких набегов были не только непосредственные жертвы, но и полное разорение крестьянских хозяйств и последующий голод»{130}.

Вопрос о защите земель от половцев стоял все более остро. Князьям требовались не только валы и засеки, но также эффективная военная организация. Требовалась система, при которой по призыву киевского властелина мелкие и крупные князья стекались бы под его стяги «конно, людно и оружно» для построения единого войска, способного защитить Русскую землю.

Такого рода система постепенно начала строиться посредством раздачи князьям городков (волостей), в которых можно было бы собирать с населения дань, а значит, кормить самих себя и свои дружины. В ответ на такое пожалование князья обязаны были киевскому властелину военной службой. Они «били челом» своему сюзерену, обещали «в его послушании ходить», «подле стремени его ездить» и за землю Русскую страдать{131}.

Однако система военной организации работала эффективно скорее на словах, нежели на деле. Князья сплошь и рядом враждовали друг с другом, отказываясь выполнять взятые на себя обязательства[13]. В ряде случаев они сами привлекали половцев для участия в межкняжеских разборках, причем, судя по всему, возможность подвергнуть грабежу и разорению город противника оговаривалась в качестве условия, по которому те соглашались помогать{132}[14].

В итоге русские князья, в отличие от германских королей, не могли справиться с набегами. А половцы, в свою очередь, не желали трансформировать привычный и чрезвычайно выгодный набеговый образ жизни в цивилизованный оседлый (как это сделали, скажем, арабы, венгры и норманны). Владимир Мономах заключил с половцами девятнадцать мирных соглашений, передал им в большом количестве скот и платья, но все было напрасно. Даже когда князь «пожертвовал собой» и женился на ханской дочери ради спасения отечества, тесть по-прежнему продолжал грабить своего зятя{133}.

С середины XII в. становятся заметны признаки запустения той части Руси, которая находилась в непосредственном соприкосновении с половцами. Регионы, которые недавно еще имели хорошую перспективу для экономического развития, теперь теряли свое население. Поля стояли заброшенными, в городах больше не было деловой активности, торговые пути становились объектом для постоянных набегов. Половцы нападали на суда, идущие по Днепру из варяг в греки. Князья вынуждены были со своими многочисленными дружинами выступать на защиту купцов. Однако и это не помогало. Мстислав Изяславич жаловался, «что половцы отняли у Руси все торговые пути»{134}[15].

Впрочем, от набегов страдали не только князья и купцы, но и широкие слои населения, терявшие из-за грабежей с трудом нажитое добро. Косвенным признаком этого факта является то, что порой не князья, а простой народ становился инициатором сражений с половцами. Так было, например, в 1068–1069 гг. в Киеве, а также во время совместного похода трех князей в 1093 г., когда киевляне, не прислушавшись к мнению осторожных князей, заявили: «Хочем ся бити»{135}. «Инициатива трудящихся» привела тогда к трагическим последствиям: разбитые врагом ополченцы «побегоша» с поля боя. И неудивительно. Ведь половцы представляли собой серьезную силу.

При всей опасности набегов надо отметить, однако, что противник в разной степени угрожал различным территориям Древней Руси. Особенно сильно страдали от нападений Черниговское и Переяславское княжества. Святослав Ольгович черниговский говорил, что «у него города стоят пустые, живут в них только псари да половцы»{136}. Однако в удаленных от фронтира местах ситуация оказывалась далеко не столь катастрофичной.

Проблему набегов не следует трактовать апокалиптически. Жизнь продолжалась. Но важно подчеркнуть, что она была более трудной, чем в большинстве регионов Европы, и это не могло не сказаться на возможностях экономического развития. Если людям сложно было отстоять рубежи, находившиеся в непосредственном соприкосновении с кочевыми бандитами, у них имелась возможность мигрировать на север, в густые леса, непроходимые для половецкой конницы. Либо переселиться на запад – вглубь Галиции и Польши, подальше от опасной степной границы. Именно так и поступали многие обитатели Древней Руси.

Однако даже миграция на север в конечном счете не спасла Русскую землю от набегов. Отсидеться в густых лесах не удалось. В XIII в. появился новый грозный противник, который подорвал нормальный ход хозяйственного развития русских земель более чем на два столетия и сделал экономический разрыв с ведущими регионами Западной Европы чрезвычайно значительным.

Смирилось величие наше, погибла красота…

В самом конце 1237 г. началось татаро-монгольское нашествие. Агрессоры двигались от одного города к другому, захватывали их, а затем подвергали разграблению и уничтожению. Начали с Рязани, затем сожгли Москву и в начале февраля 1238 г. подступили к Владимиру, который в то время был крупнейшим городом Северо-Восточной Руси. Владимир пал за четыре дня. После него погибли Ростов, Ярославль, Тверь… За один лишь февраль 1238 г. татары подвергли разорению 14 городов на северо-востоке Руси, не считая многочисленных слобод и погостов{137}. Оставались лишь «дым и земля и пепел», как сказано в «Повести о разорении Рязани Батыем». А «на земле пусти, на траве ковыле снегом и ледом померзоша» лежали «многие князи местные и бояре и воеводы и крепкие удальцы и резвецы»{138}. К счастью для Северо-Западной Руси, проникнуть в конце марта к Новгороду татары так и не смогли. Возможно, они опасались весеннего времени, когда разливаются реки, тают болота и путь по лишенным дорог лесам становится невозможен[16].

Спасение Новгорода и Пскова во многом определило развитие экономики и городской культуры на северо-западе Руси. Эти крупные хозяйственные центры на протяжении длительного периода специализировались на торговле и имели прочные коммерческие связи по Балтике с немецкими ганзейскими городами. Однако вряд ли эти связи могли бы нормально развиваться в том случае, если бы татары сумели разорить Новгород и Псков.

В 1239 г. полчища хана Батыя вновь появились на Руси, однако в этот раз их набег затронул по большей части южные регионы. Погибли Переяславль Южный и Чернигов. На следующий год татары подошли к Киеву и взяли его 6 декабря. После опустошения, которому его подвергли завоеватели, в городе осталось не больше 200 домишек, тогда как до татарского штурма там насчитывалось порядка 9000 дворов{139}. Разорение Киева – стольного града Древней Руси – стало важнейшим признаком общего запустения.

Затем пали Галич, а также другие ведущие центры юга. Но и это был еще не конец многочисленных бедствий, постигших Русь. Мощный восточный удар дополнился вдруг ударом со стороны запада. Литовцы на протяжении нескольких лет регулярно опустошали Верхнее Поднепровье, воспользовавшись тем, что Русь была ослаблена татарскими набегами, в результате которых часть людей погибла, а другая оказалась уведена в плен{140}.

Вот красноречивая оценка современника, описывающего масштабы бедствия, навалившегося на Русь. По словам владимирского епископа Серапиона (конец XIII в.), «разрушены божественные церкви, осквернены священные сосуды, потоптаны святыни, святители преданы мечу, тела монашеские брошены птицам, кровь отцов и братьев наших, словно вода, обильно напоила землю. Исчезло мужество князей и воевод наших, храбрецы наши, исполненные страха, обратились в бегство. А сколько их уведено в плен! Села наши поросли лесом. Смирилось величие наше, погибла красота наша. Богатство, труд, земля – все достояние иноплеменных»{141}.

Конечно, жизнь на русских землях от всего этого не прервалась. Современные историки более взвешенно, нежели красноречивый епископ Серапион, оценивают масштабы бедствия. Специалисты отмечают, что подавляющее большинство населения в то время жило в небольших деревеньках, укрытых густыми лесами. Им татары, скорее всего, могли причинить ущерб, лишь сопоставимый с последствиями обычных внутренних войн и усобиц, характерных как для восточной, так и для западной части Европы[17]. Сожженные дома можно было построить заново, а пашне – основному богатству села – набег не был страшен, если только агрессоры специально не уничтожали зерно на полях[18]. Однако по городской культуре был нанесен действительно страшный удар. И следовательно, страшный удар был нанесен торговле и ремеслам, от которых зависело экономическое развитие{142}.

Современные археологические данные подтверждают информацию летописей о том, что разрушения в ряде городов были чрезвычайно значительными. Так, например, во Владимире некоторые районы после разорения вообще запустели и уже не поднялись. Подобная же картина зафиксирована в Чернигове. Обильным разрушениям подвергся Ярославль. В Рязанском княжестве археологические материалы демонстрируют тотальное разорение. Сама же Рязань на долгое время из крупного, развитого города опустилась до положения села. Похожее положение сложилось и в Галиче. Во Владимире Волынском слой угля, обнаруженный в археологических раскопках, составлял порядка 30 сантиметров, причем следы пожарища найдены и в тех местах, где впоследствии город уже не развивался{143}.

Археологи отмечают, что культурный слой, относящийся к эпохе монгольского нашествия, во Владимире, Суздале, Ярославле, Переславле-Залесском и некоторых других городах оказывается значительно беднее, чем культурные слои других эпох. В нем обнаруживается мало инвентаря, найденные изделия из кости становятся грубее, чем были раньше, а порой, кроме керамики, археологи вообще ничего не находят. Хорошо прослеживается упадок городского ремесла и культуры на примере Мурома. Домонгольский период в развитии этого города был периодом расцвета. Но в целом ряде вскрытых раскопками участков, находящихся выше домонгольского слоя, сначала идет угольная прокладка (непосредственный результат сожжения многих домов в ходе нашествия), а дальше количественно преобладают опять-таки материалы домонгольского времени, поскольку, по всей видимости, новое производство в условиях деградации города было незначительным. Этот упадок Мурома длился до XV–XVI вв.{144}

Весьма характерно, что из крупнейших русских городов Средневековья, подвергшихся разрушению во время набегов, практически все, за исключением Киева, перестали в дальнейшем быть ведущими хозяйственными центрами страны. Они возродились в лучшем случае в качестве небольших провинциальных городов. Что же касается Киева, то и в ряде его районов (например, в центральном), как отмечает украинский историк Петр Толочко, жизнь возродилась только через несколько столетий{145}.

В Черниговской земле во второй половине XIII в. прекратили свое существование 198 укрепленных поселений, в Галицко-Волынской – 137, в Смоленской – 108, в Киевской – 95, в Переяславской – 63{146}. Это были самые богатые и густонаселенные земли. На Северо-Востоке ущерб был в абсолютном выражении меньше, но в относительном он оказался очень велик.

Если рассмотреть отдельно Северо-Восточную Русь, то из существовавших там к моменту нашествия 28 городов 17 наиболее древних и крупных были опустошены. До конца XV в. уже не возродились такие города, как Дубна и Шоша, а Нерехта и Соль Великая пребывали на уровне промысловых поселков{147}.

Следует заметить, что до монгольского нашествия некоторые русские города (во всяком случае, те, которые могли устоять перед напором агрессора) развивались весьма динамично. Например, в Киеве в XI в. начало работать в два раза больше ремесленных мастерских, чем в X столетии. В том же XI в. зародилось местное производство стекла, а в XII столетии из него стали делать браслеты{148}[19]. Словом, городская экономика не стояла на месте. Но в результате нашествия произошла катастрофа.

Хотя Киев впоследствии постепенно встал на ноги, его жители перестали играть ту значительную роль в международной торговле, которую играли раньше. Город, как отмечает петербургский историк Денис Хрусталев, «остался перевалочной базой для товаров, но участники этого процесса стали другими. Теперь здесь Западная Европа встречалась со Средней Азией, а местные посредники были устранены»{149}. В Западной Европе в XIII столетии ничего подобного по масштабам разорения быть уже не могло.

Конечно, следует признать, что в обычных европейских войнах того времени города тоже сильно страдали. Их, например, на несколько дней могли отдать на разграбление войскам победителя, как это было в 1213 г. в Льеже, захваченном императором Оттоном IV{150}, или в 1266 г. в Неаполе, попавшем в руки Карла Анжуйского{151}. Однако «бандит стационарный», в отличие от «бандита кочующего», был заинтересован в сохранении хозяйства и населения, поскольку в дальнейшем предполагал с них кормиться. Поэтому грабежи и насилия, как правило, не сопровождались тотальным уничтожением ни имущества, ни населения[20].

Есть, правда, в истории Европы Средних веков ряд примеров целенаправленного разрушения городов, которые на первый взгляд могут показаться сопоставимыми с примерами разрушений, осуществленных на территории Руси. Самый известный случай – наказание Милана, осуществленное в 1162 г. по приказу Фридриха Барбароссы. На благополучном европейском фоне оно выглядит страшной катастрофой и характеризуется обычно как тотальное уничтожение города.

Однако при анализе этой истории следует учесть три важных момента. Во-первых, разрушение не сопровождалось убийством людей и полным разграблением имущества. Миланцы были распределены по четырем населенным пунктам, находящимся в окрестностях[21]. Во-вторых, само решение о разрушении было принято лишь со второй попытки. За четыре года до описываемых событий Фридрих уже воевал с Миланом. Барбаросса тогда одержал победу, но в конечном счете пощадил город. Неподчинение императору в 1158 г. было наказано одним только штрафом. Фридрих явно исходил из желания сохранить «курицу, несущую золотые яйца». И лишь эскалация конфликта, достигшая апогея к 1162 г., вынудила его пойти на столь крайние меры{152}. В-третьих, разрушена была лишь пятая часть города, и к 1167 г. он уже был восстановлен{153}. Не прошло и 15 лет после разрушения города, как Ломбардская лига во главе с Миланом сумела нанести поражение Барбароссе при Леньяно (1176)[22]. Более того, к концу XIII в. Милан оказался чуть ли не самым многонаселенным городом Европы{154}. Сей факт также свидетельствует о том, что данный случай сильно отличается от случаев разрушения ряда древних русских городов, которым уже не удавалось подняться после сокрушительных набегов, накатывавшихся на них волна за волной.

Любопытен в данной связи и еще один, «побочный» случай данной истории. За два года до разрушения Милана (1160) Барбаросса сровнял с землей Крему. При этом кремаски получили право покинуть свой город, взяв все имущество, которое могли унести с собой. Но самое интересное даже не это. Четверть века спустя – 7 мая 1185 г. – Барбаросса лично основал новую Крему, возвратил кремасков на родину и пожаловал их своими милостями{155}. Можем ли мы представить себе какого-либо монгольского хана, торжественно закладывающего новый русский город на месте недавно сожженного?

История, чрезвычайно похожая на ту, что случилась с Кремой, имела место на юге Италии, где города в середине 50-х гг. XII в. вступили в конфликт с королем Вильгельмом Злым из норманнской династии. В полном соответствии со своим прозвищем Вильгельм повелел разрушить такой известный культурный центр, как Бари, сохранив лишь храм с мощами святого Николая. Однако сразу после кончины этого монарха его вдова стала проводить политику задабривания апулийских городов, предоставляя им все большие свободы. Изгнанным жителям Бари разрешили вернуться на старое место, а затем возобновить торговые связи с Венецией{156}. И это неудивительно. Монархи, живущие налогами со своих городов, вынуждены были поддерживать их экономическое развитие, в отличие от народов, пробавлявшихся набегами и грабежами.

Другой известной зоной разрушения, наряду с итальянскими землями, стал в Средние века Лангедок. Трагедия случилась в ходе Альбигойских войн первой половины XIII в. Ересь катаров подавлялась католиками беспощадно. Массовые казни, включая знаменитый костер Монсегюра, на котором сожгли более 200 человек, были жестокими. Однако разрушения городов не стали массовыми. Например, уничтожение Безье на первом этапе вооруженного противостояния оказалось результатом того, что сей город был отдан на разграбление солдатам, контроль над которыми командование утеряло. Пожар, возникший вследствие этого, не являлся, по-видимому, целенаправленным поджогом вроде тех, что обычно сопровождали набеги. Он был из разряда случайных возгораний, столь характерных для всех городов Средневековья – как восточных, так и западных. Духовный лидер Крестового похода против альбигойцев – монах-доминиканец Арнаут Амори, потрясенный случившимся, в дальнейшем отдал своим бравым молодцам приказ воздерживаться от грабежей под угрозой отлучения от церкви{157}.

Иное дело – трагедия Тулузы, случившаяся в конце 1216 – начале 1217 г. Вопрос о необходимости разграбления города был поставлен графом Симоном де Монфором на военном совете крестоносцев. Но обсуждение проблемы продемонстрировало, что логика действий кочующего бандита оказалась уже не характерна для того времени. В частности, брат самого де Монфора, поддержанный целым рядом рыцарей, советовал поступать в соответствии с логикой бандита стационарного, утверждая, что разграбить Тулузу означало бы навредить самому себе. «Возьмите город потихоньку, не торопясь, и вас будут любить; запятнайте Тулузу кровью, и вы утратите честь. ‹…› Верните знатным сеньорам их земли и законные владения, горожанам – их привилегии, а если они попросят новых – даруйте им и это. В день, когда вам будет недоставать средств, эти люди развяжут для вас свой кошелек», – отметил мудрый советчик{158}.

Тем не менее Симон де Монфор решил уничтожить город, что и было осуществлено. Кроме того, он обложил его жителей высоким налогом{159}. Однако меньше чем через год после трагедии Тулуза, принявшая своего законного господина графа Раймонда VI, вновь сопротивлялась де Монфору, причем чрезвычайно успешно. Из этого можно сделать вывод, что, как и в случае с Миланом, масштабы разрушения были все же несопоставимы с последствиями типичного набега кочевников. А крестоносцы при этом ворчали, что их вождь явно поступил неправильно, проявив излишнюю корысть и жестокость, поскольку именно это стало причиной столь быстрой потери города{160}. Характер данной «дискуссии» показывает, что разрушение Тулузы можно отнести к числу тех самых исключений, которые лишь подтверждают правило.

Есть, впрочем, в европейской истории и другого рода случаи – это разрушение небольших населенных пунктов в наказание за неповиновение монархам. Можно предположить, что с этими городками, не имевшими большого экономического значения, грозные короли зачастую поступали не лучше, чем монголы с ключевыми русскими городами. Так, например, Фридрих II в 1229 г. разорил и сровнял с землей Сору{161}. А в 1243 г. сарацины, являвшиеся важнейшей частью императорского войска, уничтожили Альбано{162}. Данные примеры показывают, что события в Западной Европе и на Руси того времени не сильно различались по уровню жестокости. Культура подавления несогласных была похожей. Но вот в плане воздействия на экономическое развитие результаты оказывались принципиально различны.

Иногда города разрушали исходя из конкурентных соображений. Выше уже говорилось, как миланцы разрушили Лоди. Аналогичный пример – разрушение Тускула, совершенное римлянами в 1191 г. Этот древний город был серьезным соперником Рима, а потому оказался уничтожен до основания и больше уже не возродился. Вместе с ним прекратил свое существование могущественный род графов Тускуланских. Остались лишь боковые ветви, поселившиеся в Риме, – например, фамилия Колонна{163}. Через 100 лет после гибели Тускула аналогичный случай произошел с принадлежавшим роду Колонна городком Палестриной[23]. На его развалины посыпали соль, как некогда на развалины Карфагена. Палестрина тем не менее возродилась, но крупным городом уже никогда не стала{164}.

Примеры погибших городов Западной Европы XII–XIII вв. не слишком многочисленны. Они демонстрируют нам разницу между умеренными «типовыми» разрушениями, характерными для средневековых войн, и разрушениями катастрофическими, то есть направленными на уничтожение. Даже после серьезного разграбления или после целенаправленного разрушения крупный торгово-ремесленный город Европы мог вновь встать на ноги и разбогатеть. За примерное поведение недавние разрушители даже поощряли его. Иное дело – ситуация безнадежности, возникающая, когда тебе в принципе не дают подняться. В Западной Европе примеры такой «безнадеги» были сравнительно редки, тогда как на Руси, подверженной постоянным волнам набегов, «шерстку» с горожан состригали еще до того, как она толком успевала отрастать.

Конечно же, невозможно «в цифрах» сравнить ущерб, понесенный от набегов Русью, с ущербом, понесенным западными странами в ходе различных войн. Имеющиеся факты не дают возможности таких количественных сопоставлений. Но приводившиеся выше данные и те, которые будут приведены ниже, делают весьма вероятной гипотезу о том, что проблемы Руси были значительнее и сохранялись дольше, чем проблемы других европейских земель.

Положили пусту всю землю Русскую

Русские земли надолго застыли в эпохе набегов. Они вынуждены были платить татарам значительную дань («ясак» по-татарски, или «черный бор», как называлось это в Новгороде), которая сама по себе подрывала экономическое положение Руси. Помимо дани, были и другие издержки, связанные с игом, – содержание татарского посла и его многочисленной свиты, финансирование поездок собственного князя в Орду, где следовало щедро одаривать хана, его жен и вельмож{165}. Могли взиматься также тамга (торговая пошлина), кулуш-колтка (чрезвычайный сбор по требованию хана), ям и улаг (предоставление подвод для татар){166}[24].

Впрочем, о конкретном размере дани и ее влиянии на экономическое развитие сегодня судить трудно{167}. Главное другое. Несмотря на дань и прочие платежи, Русь время от времени подвергалась очередным набегам и разорениям. Так, в частности, с 1273 по 1297 г. татары 15 раз предпринимали походы в Северо-Восточную Русь, что привело к бегству населения из областей, чаще всего страдавших от погромов. Бежали, в частности, из владимирских земель по Клязьме, из Переяславского и Рязанского княжеств, из муромских земель, расположенных по Оке{168}.

Многие русские города восстанавливались, а затем, не успев даже толком набраться сил и зажить спокойной жизнью, вновь подвергались пожарам и разграблениям. Например, Ростов после Батыева нашествия разорялся еще в 1316–1320 гг. и в 1408 г. Суздаль страдал в 1293 и 1382 гг. Юрьев-Польский вообще не вылезал из напастей, становясь жертвой набегов в 1281, 1293, 1382 и 1408 гг. Похожая судьба оказалась и у Владимира, который татары «навещали» в 1382, 1421, 1445 и 1448 гг.{169} Поэтому трудно согласиться с мнением тех историков, которые полагают, будто «разруха, вызванная собственно нашествием, продолжалась недолго и "структуры повседневности" были восстановлены в кратчайшее время»{170}. Естественно, люди стремились восстановить нормальную жизнь после любого нашествия, но часто подобное восстановление служило лишь соблазном для очередного набега.

Следует заметить, что в целом ряде случаев набеги и разорения были спровоцированы самими русскими князьями, которые использовали силы Орды (как раньше половцев) для борьбы со своими противниками из числа русских же князей. Выполнив «заказ клиента», татары разоряли города и опустошали земли, чтобы получить определенную выгоду для себя{171}[25]. Порой в этот «бизнес» встраивались еще и литовцы. Например, князь Ольгерд в 1368–1370 гг., вмешавшись в борьбу Москвы с Тверью, подверг московские земли страшному разорению{172}.

Таким образом, на Руси сложился весьма своеобразный и совершенно губительный для экономики механизм ведения междоусобных боевых действий. Не имея собственных значительных военных сил, князья использовали татарские «ограниченные контингенты», а право на грабеж при этом автоматически «закладывалось» в договор об «оказании интернациональной помощи». Орда же, со своей стороны, активно препятствовала возможной консолидации сил русских князей. Татары стравливали между собой отдельные княжества и политические группы, разжигали тлеющие конфликты, а значит, сохраняли возможность постоянно кормиться с контролируемой территории{173}.

Свой вклад в разорение русских земель наряду с татарами, литовцами и собственными князьями внесли также простолюдины. Порой они оказывались в татарских войсках{174}. А временами устраивали погромы и самостоятельно. Например, новгородские ушкуйники, регулярно грабившие ордынские города, «на закуску» не брезговали «прихватизацией» имущества своих соплеменников. В 1366 г. ушкуйники напали на Нижний Новгород, в 1371 г. разграбили Кострому, в 1374 г. получили «откуп» в Вятке, а на будущий год вновь взялись за костромичей и нижегородцев{175}. Словом, проблема русских земель была не в инородцах, а в неспособности государства пресечь набеги и поборы. Этот момент принципиально важен для понимания проблем, анализируемых в этой книге. Когда личность и собственность человека остаются без защиты, этим пользуются обычно бандиты разных этносов.

По оценке Ключевского, лишь земли, группировавшиеся вокруг Москвы, были на протяжении столетия «единственным краем Северной Руси, не страдавшим или мало страдавшим от вражеских опустошений; по крайней мере за все это время здесь, за исключением захватившего Москву татарского нашествия 1293 г., не слышно по летописям о таких бедствиях»{176}.

Сам московский князь Иван Калита в споре с тверским князем прибег к помощи 50-тысячного татарского контингента, который вверг тверские земли в полное разорение, пожег города и села, а людей увел в полон. По выражению летописца, Калита с татарами «положили пусту всю землю Русскую»{177}. Причем надо отметить, что, согласно любопытной оценке историка Арсения Насонова, Орда специально стремилась «изолировать Тверь и сделать московского князя своим послушным орудием»{178}[26]. Татарам это вполне удалось. Московско-ордынское коварство в конечном счете обернулось наведением порядка. После того как укрепившийся в своих правах и разбивший основного соперника Иван Калита получил в 1328 г. от татарского хана великокняжеское звание, на Руси впервые наступил длительный период (примерно 40 лет), когда города и земли не страдали от набегов{179}. Орда при этом стабильно получала свою дань. Но зато в русских городах наметился некоторый хозяйственный подъем{180}.

При Дмитрии Донском настал новый период нестабильности, причем даже победа в Куликовской битве не укрепила русские позиции. Через два года после одержанной с таким трудом победы на Москву пришел хан Тохтамыш. Он разорил стольный град, а затем еще целый ряд крупных населенных пунктов – Владимир, Переяславль, Юрьев, Звенигород, Можайск[27]. Князь Дмитрий ничего не сумел сделать для защиты своей земли{181}[28].

Следующие 100 лет вновь прошли в тяжелой борьбе. Причем особенно сильно страдали от набегов восточные земли – Рязанская и Нижегородская области. Если предшествовавший период относительной стабильности способствовал развитию восточной торговли, которую худо-бедно вели нижегородские купцы по Волге, то теперь «ханы, вооружаясь против России, бросаются на русских купцов, которых только могут достать своею рукой»{182}. А вместе с купцами серьезно страдали, естественно, и города.

В 1399 г. русский князь Семен Дмитриевич вместе с татарским царевичем Ейтяком подступил к Нижнему Новгороду. Татары ограбили русских, а «большой патриот» князь Семен при этом лишь пожал плечами: мол, ничего не могу с ними поделать, такой уж народ дикий… В 1408 г. Иван Владимирович Пронский пришел с татарами в Рязань и выгнал оттуда князя Федора Ольговича. В 1411 г. князь Данила Борисович с татарским царевичем Талычем пожгли и пограбили во Владимире. Деньги делили мерками. Добычи оказалось столько, что всю было не унести с собой – пришлось сжигать[29]. В те же годы хан Едигей напал непосредственно на Москву. Столицу не взял, но посады пожег. А пока стоял под Москвой, успел разослать в разные стороны отряды, которые опустошили Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород, Городец, Клин. Следующий набег на Москву произошел в 1439 г., когда хан Улу-Махмет 10 дней стоял под городом. Взять его не смог, но «наделал много зла Русской земле, на возвратном пути сжег Коломну и погубил множество людей». Шесть лет спустя тот же хан побывал в Нижнем Новгороде, а потом двинулся к Мурому, где, правда, получил отпор{183}.

Стоило какой-либо части русских земель несколько подняться в хозяйственном отношении, как сразу там появлялись татары. Лучше всяких статистических комитетов фиксировали они признаки экономического роста. В конце 1428 г. появился под Галичем некий Махмут-Хозя (возможно, все тот же Улу-Махмет). И хотя в самом Галиче Хозя так и не похозяйничал, но землю Галицкую разорил, а в начале следующего года внезапным ударом взял даже Кострому. «Первый известный летописям набег ордынцев на Галич, – делал вывод известный историк Александр Зимин, – говорил о том, что край этот начал к концу 20-х годов XV в. превращаться в процветающий – ордынцам было там что грабить, иначе вряд ли бы они избрали его объектом своего нападения»{184}.

Впрочем, Москва или Кострома – это для бандитов был как бы праздничный обед. А вот Рязанью и Нижним Новгородом они «закусывали» регулярно. В начале 1440-х гг. татары в очередной раз пришли на рязанские земли, «много зла сотвориша», а в середине десятилетия «посетили» и Нижний, который хотели сделать своей дойной коровой{185}.

Длинный перечень разорительных набегов вполне можно было бы продолжить. В целом раз около семидесяти упоминается в летописях «о взятии русских городов, преимущественно татарами, во время нашествия Батыева, Тохтамышева, Едигеева»{186}. О том, насколько деструктивно многочисленные набеги действовали на развитие экономики, свидетельствует, в частности, один интересный пример, приводимый Сергеем Соловьевым в его фундаментальной «Истории России с древнейших времен». В Нижнем Новгороде жил купец Тарас Петров – первый богач во всем городе. Купил он «себе вотчину у князя, шесть сел за Кудьмою-рекой, а как запустел от татар этот уезд, тогда и гость переехал из Нижнего в Москву»{187}.

Современные археологические изыскания дополняют летописные сведения. Так, в частности, «на среднем Дону, т. е. в районе, постоянно подвергавшемся набегам из степи, исчезают поселения, располагавшиеся на открытых местах, а селища небольших размеров (3–4 землянки) размещаются в лесах; селиться у больших рек и на открытых водоразделах люди избегали»{188}.

Последствия набегов на восточные земли (особенно на Рязань и Нижний Новгород) были несопоставимы по своим масштабам с последствиями обычных военных действий, которые велись как на западе Руси, так и в других государствах Европы. Обычные средневековые сражения, хотя и наносили существенный вред развитию экономики, не приводили тем не менее к запустению больших территорий и прекращению торговли. В отдельные периоды крупномасштабных войн (например, Столетней войны) последствия для мирного населения могли оказаться чрезвычайно тяжелыми, но по прошествии времени деловая активность оживала. Конфликтующие между собой монархи были все же заинтересованы в поддержании эффективно функционирующей экономики.

Северо-западные русские земли постоянно конфликтовали с соседями, но без катастрофических последствий для экономики. «Новгородская и Псковская области, – отмечал Соловьев, – терпели больше всех других от нашествий внешних врагов, и, несмотря на то, Новгород и Псков оставались самыми богатыми городами во всей Северной России. ‹…› Большая часть нашествий немецких, шведских и литовских, от которых терпели Новгород и Псков, ограничивались пограничными волостями их и нисколько не могут идти в сравнение с нашествием Батыя, с двукратным татарским опустошением во время усобиц между сыновьями Невского, с опустошением Тверской области татарами и Калитою, с нашествиями Тохтамыша, Едигея»{189}.

Народные представления о том, что значили для Руси набеги и взимание дани, нашли отражение в фольклоре. Например, в песне о родственнике хана Узбека по имени Щелкан Дудентьевич. Прообразом его был известный баскак Чолхан, против действий которого даже было поднято восстание в Твери в 1327 г.{190} Сей бравый Щелкан собирал дань с населения следующим нехитрым образом: «…с князей брал по сту рублев, с бояр по пятьдесят, с крестьян по пяти рублев; у которого денег нет, у того дитя возьмет; у которого дитя нет, у того жену возьмет; у которого жены-то нет, того самого головой возьмет»{191}.

И впрямь забирали «головой» многих. В частности, Орда увозила к себе квалифицированных мастеров. Согласно запискам францисканца Плано Карпини, после того как осажденные в каком-либо городе сдаются, «татары спрашивают, кто из них ремесленники, и их оставляют, а других, исключая тех, кого захотят иметь рабами, убивают топором»{192}. Свидетельство Плано Карпини порой оспаривается, но археологи находили в разных концах татарских кочевий русские вещи XIII в. Согласно оценке Бориса Рыбакова, это есть косвенное свидетельство работы пленных мастеров, обладавших соответствующими навыками{193}. А кроме того, пленных обращали в рабство для продажи в Сирию и Египет{194}.

По причине гибели и пленения мастеров за время татарских набегов на Руси были забыты многие оригинальные ремесла (например, перегородчатая эмаль, чернь, зернь, скань, изготовление стеклянных бус, амфор-корчаг и другой керамики, белокаменная резьба при строительстве соборов). Почти на 100 лет прекратилось каменное строительство в городах, да и потом оно восстанавливалось крайне медленно. Даже в Новгороде, сравнительно мало пострадавшем от монголов, до 1292 г. не было построено ни одной каменной церкви. В Пскове – похожая история{195}[30].

Если ремесленников уводили в полон, то купцов нещадно грабили в дороге. Сначала их изрядно обирали официально приставленные «к делу» таможенники, а затем уже потрошили всякие «неофициальные лица». Особенно отличались в этом деле крымчаки{196}. Весьма сомнительны высказывавшиеся иногда мнения о безопасности торговли при монголах{197}.

С какого же момента можно говорить о том, что русские земли начали возрождаться после набегов? По всей видимости, однозначно выделить определенный год или даже столетие невозможно. Исследователи русского Северо-Востока отмечают, что новые города стали появляться в этом регионе на рубеже XIII–XIV вв.: Кашин, Старица, Клин, Холм. Со второй половины XIV в. этот процесс интенсифицируется. А к концу данного столетия в княжествах Северо-Восточной Руси, на древней «залесской» земле, было уже не менее 50 городов, то есть в два с лишним раза больше, чем в канун монголо-татарского завоевания{198}. Бесспорно, такой рост является важным признаком позитивных изменений. Однако при этом следует отметить два важных момента. Во-первых, практически половина городов располагалась в Московском и Тверском княжествах{199}, то есть в землях, защищенных лесами и не находящихся под непосредственной угрозой набега. Там, где опасность разорения сохранялась, урбанистический процесс шел гораздо хуже. Во-вторых, значительная часть новых городов представляла собой пограничные крепости. Городами в экономическом смысле их назвать трудно. Торговля и ремесло не являлись двигателями этой урбанизации. В XV в., когда вроде бы ситуация на Руси улучшилась и торговые центры должны были получить дальнейшее развитие, некоторые из основанных ранее крепостей вдруг запустели. А новые города стали возникать медленнее. Объяснялось это тем, что Иван III расширил границы своих земель, а потому потребность в крепостях, расположенных в глубинных регионах, снизилась. Кроме того, Иван тратил деньги преимущественно на войну, и в итоге на строительство не оставалось средств{200}.

Попутно следует отметить, что развитие городов в этот период тормозилось на Руси не только набегами, но и конкуренцией со стороны вотчинного ремесла. Даже в той мере, в какой ремесленные изделия реально производились, они не становились предметом купли-продажи. Среди товаров на рынках XV в. доминировали продукты питания. Ремесленных изделий там продавалось мало. Как следствие, медленно развивалось денежное хозяйство. Косвенным признаком данного факта является то, что самостоятельный выпуск монеты начался в Северо-Восточной Руси лишь в 80-х гг. XIV в.{201}[31]

Настоящий перелом в экономическом развитии России наступил, по оценке историка Александра Янова, лишь в первой половине XVI в.{202} Во всяком случае, именно в это время появляется целый ряд новых городов и крепостей. Косвенным образом такое массовое строительство свидетельствует о том, что снизилась опасность новых татарских набегов. Если во времена половцев некоторые малые города юга пустели и забрасывались жителями, стремившимися уйти под стены более мощных и хорошо охраняемых крепостей, то теперь повсюду (в том числе в местах непосредственного соприкосновения со Степью) возникла строительная активность. Курск, Воронеж, Елец, Белгород, Борисов, Царицын формировались непосредственно в южных регионах Руси. А кроме них появлялся целый ряд городов на севере и в центре.

В 20-х гг. XVI в. жители Нарвы писали в Ревель: «Вскоре в России никто не возьмется за соху, все бегут в город и становятся купцами… Люди, которые года два тому назад носили рыбу на рынок или были мясниками, ветошниками и садовниками, сделались пребогатыми купцами и финансистами и ворочают тысячами»{203}. Понятно, авторы данного текста слишком импульсивно и некритично восприняли наблюдавшиеся у соседей перемены. Однако даже это курьезное письмо является косвенным свидетельством существенных трансформаций, происходивших в русских землях.

Развитие городов и усиление связанной с ними деловой активности стало в основном следствием решительного перелома в отношениях с татарами. В 1480 г., после так называемого стояния на Угре, когда Орда не решилась вступить в серьезное сражение с войсками Ивана III, непосредственная угроза набегов резко снизилась{204}. Более того, в годы молодости Ивана IV Грозного Москва перешла в решительное наступление, нанесла удары по Казани и Астрахани, далеко отодвинув тем самым своеобразный российский фронтир на юг и на восток. Это позволило освоить земли, которые раньше считались опасными для проживания[32].

Изменение экономического положения с 80-х гг. XV в. прослеживается и по изменению некоторых аспектов финансовой политики. Если раньше власти предоставляли плательщикам большое число налоговых освобождений, то теперь количество льгот резко сокращается. А для периода 1491–1503 гг. не известно вообще ни одной царской грамоты подобного содержания. Правда, после кончины Ивана III финансовая дисциплина резко снизилась, однако в середине XVI столетия при формировании правительства Сильвестра и Алексея Адашева вновь был взят курс на отмену налоговых льгот. Любопытно, однако, что жесткость фискальной политики дифференцируется в зависимости от территории. На землях, находящихся под угрозой набегов казанских и крымских татар, льготные грамоты получают свое подтверждение. И это неудивительно, поскольку там «все пустое: от казанской войны люди побиты, а иные в полон иманы, и дворов нет, и пашни не пашут»{205}.

Как можно все это интерпретировать? С одной стороны, понятно, что выстраивание властной вертикали при Иване III позволило правительству отказаться от политики ублажения налогоплательщиков и заключения с ними компромиссных соглашений. Царь-самодержец смог проявить твердость, которой раньше не было у великих князей. Но с другой стороны, укрепление финансовой дисциплины является косвенным доказательством того, что появились объективные возможности платить налоги. Ведь твердость самодержца немногое даст, если люди побиты и пашни не пашут. Но там, где экономика восстанавливается, фискальная политика становится более последовательной[33].

Есть ли еще люди в тех странах?

То, что происходило на Руси в первой половине XVI в., примерно соответствует перелому, произошедшему в западных и центральноевропейских регионах в X–XI столетиях, когда резко снизилась опасность арабских, норманнских и венгерских набегов. Разрыв во времени между эпохой стабилизации в ведущих регионах Запада Европы и на Востоке составил примерно полтысячелетия[34]. Более того, проблема набегов не была снята с повестки дня даже после эпохи Ивана III и Ивана IV. Южные земли продолжали страдать от крымских татар на протяжении всего XVII столетия.

Скрытно, тайком, избегая хорошо заметных речных переправ, татары прокрадывались в самое сердце русских земель. «Углубившись густой массой в населенную страну верст на 100, они поворачивали назад и, развернув от главного корпуса широкие крылья, сметали все на пути, сопровождая свое движение грабежом и пожарами, захватывая людей, скот, всякое ценное и удобопереносимое имущество»{206}.

Самыми страшными были нападения на Москву в 1571–1572 гг., когда крымский хан привел с собой полчище в 120 000 воинов. Какое-то время набеги происходили ежегодно, а то и по два раза в год. Для Крыма фактически подобный вид «хозяйственной деятельности» постепенно становился профилирующим. Если татары не совершали очередного набега на христианские земли, то у них просто возникали проблемы с продовольствием{207}.

Специализировались крымские татары теперь уже не столько на грабежах как таковых, сколько на взятии пленных, которых потом по установленной еще половцами традиции продавали в рабство. Турция XVI–XVII вв. ощущала большую потребность в сильных мужчинах-рабах, используемых в качестве гребцов на средиземноморском галерном флоте. «Не пропадали» и женщины, укачивавшие хозяйских детишек. А при этом славянские детишки, взятые в плен на Руси, в Литве или Польше, воспитывались как правоверные мусульмане и становились впоследствии янычарами. Масштабы работорговли были таковы, что некий еврей-меняла, «сидя у единственных ворот перекопи[35], которые вели в Крым, и видя нескончаемые вереницы пленных, туда проводимых из Польши, Литвы и Московии, спрашивал, есть ли еще люди в тех странах, или уже не осталось никого»{208}. На удивление похожая оценка поступает и из другого источника: «Эти походы за живым товаром имеют такой размах, что Джованни Ботеро в 1591 году называет их в качестве одной из причин малонаселенности Руси»{209}.

Таким образом, получается, что русские земли страдали от набегов гораздо дольше, чем другие европейские территории. Прекрасно сказал об этом в свое время Василий Ключевский – один из лучших историков России. «Если представить себе, – констатировал он, – сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, в науках и искусствах»{210}. К похожему заключению приходит и современный исследователь: «Именно татарский погром помешал русским городам развиться в такую могучую силу, в какую они превратились в Западной Европе»{211}. Набеговые волны подрывали возможности экономического развития, тормозили рост городов, препятствовали накоплению капиталов, ограничивали амбиции русских деловых кругов, остававшихся на протяжении целого ряда столетий слабыми, оторванными от ведущих центров европейской торговли и ориентированными почти исключительно на мелкое предпринимательство местного масштаба.

Впрочем, не следует думать, будто это отставание в развитии городов и торговли само по себе обусловило существенное отставание России в процессе модернизации. Как мы увидим далее, другие европейские страны также развивались неравномерно. Помимо набегов, были ведь и иные причины, по которым одни государства вдруг решительно вырывались вперед, тогда как другие надолго отставали. Эти рывки создавали ситуацию неравновесия, но проходило время, и возникший однажды разрыв в уровне развития постепенно ликвидировался. Не существует жестких ограничителей, которые препятствовали бы наверстыванию упущенного, если в отстающей стране создаются предпосылки для быстрого, уверенного экономического развития. Но на Руси они долгое время не создавались. Почему? Об этом пойдет речь дальше.

Еще одно распространенное заблуждение связано с попыткой некоторых авторов определить черты национального характера, сформировавшиеся под воздействием татар и затем остававшиеся неизменными на протяжении многих столетий. В научной литературе и в публицистике распространено мнение, будто монгольское нашествие не только разрушило материальный быт народа, не только нанесло ущерб развитию городов и торговли, но во многом определило специфику нашей национальной культуры. Представители данного направления полагают, что эта культура, однажды сформировавшись под воздействием некоторых обстоятельств, в дальнейшем как бы «проникает в кровь» людей и заставляет их в совершенно новых условиях вести себя традиционно[36].

Основоположником подобного подхода может, по-видимому, считаться Николай Карамзин. В «Истории государства Российского» он, отвечая на вопрос, что должно было стать следствием ига, выделяет нравственное унижение людей. И далее пишет: «Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая Татар, более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноземных тиранов. ‹…› Может быть, самый нынешний характер Россиян еще являет пятна, возложенные на него варварством Монголов»{212}.

Уже само по себе предположение, будто из-за татар мы стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, внушает серьезные сомнения. Да и вообще не существует никаких причин считать, что русский народ корыстолюбивее и бесчувственнее других народов. Скорее всего, налицо чисто эмоциональная оценка Карамзина, данная им в период расцвета крепостного права и всех вытекающих из него моральных последствий. Более того, предположение, будто характер россиян начала XIX в. определяется родимыми пятнами, возложенными на него варварством монголов, совсем не имеет под собой никаких оснований. Ни Карамзин, ни его последователи не привели никаких доказательств подобной культурной зависимости современников от судеб их далеких предков. Тем не менее утвердившийся после Карамзина подход дает настолько простое и понятное объяснение нашего отставания от Запада, что он не может не иметь большого числа сторонников. Нравы повредились – вот вам и источник всех проблем. С твердостью и безапелляционностью, которая не была характерна для Карамзина, сформулировал данную точку зрения Николай Костомаров в работе «Начало единодержавия в Древней Руси». Согласно его мнению, «все русские от князя до холопа стали его (хана. – Д. Т.) рабами без исключения. ‹…› Исчезло чувство свободы, чести, сознания личного достоинства; раболепство пред высшими, деспотизм над низшими стали качествами русской души. Падению свободного духа и отупению народа способствовало то, что Русь постоянно была в разорении, нищете и малолюдстве»{213}.

Неудивительно, что при подобных душевных качествах народа на Руси, согласно мнению Костомарова, установилось единодержавие. Для этого требовалось лишь сменить татарского хана на собственного великого князя во главе «властной вертикали». Сама же вертикаль стала, по-видимому, неизменным элементом национальной культуры, не меняющимся при перемене иных обстоятельств. «Громада народа, давно забытого, отвыкшего от всякой самостоятельности и привыкшего только повиноваться силе, безропотно должна была служить ему одному (царю. – Д. Т.) и потом и кровью»{214}[37].

Более «политкорректную» трактовку трансформации российского менталитета, произошедшего под влиянием монголов, дает современный французский автор Элен Каррер д'Анкосс. Она полагает, что русские унаследовали от монголов некую систему, стремившуюся «установить… глобальный мир и общественный порядок, ключевыми понятиями в котором были бы слова справедливость и равенство, под эгидой всемогущего хана. Но таким образом организованное человечество, обеспеченное безопасностью и равенством, должно было платить за эти благодеяния, постоянно и неустанно служа государству, то есть хану, который являлся его воплощением»{215}. Хотя Каррер д'Анкосс из данного положения делает вывод, что монгольское влияние оказалось прежде всего политическим, а не культурным, ее общая логика фактически повторяет логику Костомарова. Русские не отупели на века, но зато оказались (также на века) привержены идеям справедливости и равенства, ради которых стали служить хану, а затем царю, генеральному секретарю и президенту.

Трудно понять, по какой причине отупение народа или, напротив, его возвышенная склонность к справедливости и равенству (даже если предположить, что какое-то из этих свойств действительно возникло при монголах) могли сохраняться спустя несколько столетий в иных военных, экономических и социально-политических условиях. Подобная позиция представляется необоснованной. Более того, если бы национальная культура, однажды сформировавшись, без всяких изменений проходила через столетия, невозможны, наверное, были бы никакие реформы. А у нас в России, как и в других странах, реформы, естественно, неоднократно осуществлялись.

Другое дело, что России не удалось быстро восполнить потери, понесенные за время борьбы с набегами. И хотя мы не стали отупевшими рабами, лишенными личного достоинства, не стали раболепными деспотами, не стали заложниками антизападной культуры, мы стали все же заложниками той своеобразной «колеи», по которой оказались вынуждены двигаться. Наша проблема свелась к тому, что путь, на который страна вырулила за первые столетия российской истории, во многом определил и дальнейшее развитие общества. Трудности, формируемые проблемой зависимости от сложившегося исторического пути, качественно отличаются от трудностей, формируемых проблемой культуры. Из колеи стремятся вырулить, хоть сделать это часто бывает трудно, а потому требуется интенсивно работать лопатой и подкладывать под колеса доски. Но если культура народа противодействует намерению выбраться на «магистральный путь», не помогают ни лопата, ни доски{216}[38].

Зависимость от исторического пути порождала очередные «оригинальные» шаги. Стремление догнать Запад в какой-то степени стимулировало подражание ему, а в какой-то – создавало нечто иное, необычное, нехарактерное для народов, модернизировавшихся быстрее нас. Об особенностях военного пути речь пойдет в следующей книге, а сейчас надо разобрать наши экономические проблемы, не связанные напрямую с набегами и разорением городов.

Интерлюдия 2. Таинственная надпись

Можем ли мы понять, что творилось в голове человека, жившего тысячу лет назад? Или хотя бы шестьсот–восемьсот? Можем ли мы понять то, что он чувствовал, чего боялся, что беспокоило его долгими темными ночами? Можем ли мы понять предка, от которого нас отделяют десятки поколений, если часто не понимаем даже самого близкого человека – того, кто живет непосредственно рядом с нами, беседует с нами, спорит, высказывается, хочет открыть свой внутренний мир?

Мысленно перенестись на целые столетия в прошлое чрезвычайно сложно. Если о политических событиях ушедших эпох нам говорят летописи и если о повседневном быте погибших миров нам рассказывают археологические находки, то о мыслях, чувствах, страхах и ожиданиях предков ничего уже не скажут высохшие скелеты, обнаруженные в исторических захоронениях. Тот «бедный Йорик», которого можно порой откопать, не шутил вместе с нами, не пел нам песни и не носил нас на плечах, как маленького Гамлета. Мы ничего не знаем ни о нем, ни о мире его переживаний.

Конечно, современная наука много смогла понять, используя косвенные источники, так или иначе рассказывающие о внутреннем мире человека Средневековья. Но все это зыбко, шатко и не вполне определенно. Все это требует сложных интерпретаций, к которым я стану неоднократно прибегать на страницах этой книги. Мы еще будем всматриваться в лики мраморных скульптур, мы еще будем листать ренессансные трактаты, мы еще будем интерпретировать религиозную живопись. А пока попробуем без сложных интерпретаций выделить нечто главное. Нечто такое, что можно условно назвать девизом средневекового мира.

Понятно, что никакого девиза тот мир не принимал всеобщим голосованием. Само понятие «девиз» представляет собой сильное упрощение прошлого, современную интерпретацию сложных реалий иных веков. И все же попробуем начать долгое путешествие в старину с некоторой его примитивизации.

Если мы хотим обнаружить девиз средневекового мира, выраженный максимально кратко, буквально в трех-четырех словах, то нам не стоит долго копаться в пыльных монастырских библиотеках, перебирая манускрипты и инкунабулы, которые читали в давние времена лишь особо просвещенные люди. Девиз этот должен быть виден и понятен всем. Он должен постоянно находиться в поле зрения бюргеров, дворян, крестьян, священнослужителей. Он должен привлекать внимание каждого и оседать в сознании средневекового человека. Он должен быть ежедневным предупреждением, постоянным сигналом об опасности, важнейшим знаком, указывающим, как следует себя вести для того, чтобы избежать проблем.

На самом севере Германии есть небольшой городок Любек. Правда, это лишь сегодня он стал не очень большим и не слишком заметным. А в Средние века Любек был «командным центром» немецкой Ганзы – мощного союза, объединяющего торговые города, расположенные не только вдоль Балтики, но и в глубине германских земель. Любек поддерживал коммерческие связи с Лондоном на западе, с Новгородом на востоке, с Бергеном на севере и, конечно, с Брюгге во Фландрии – важнейшим центром торговли и ремесла Средневековья{217}.

Сегодня Любек довольно грустный, хотя и романтичный город. Его упадок описал еще Томас Манн в своем первом великом романе «Будденброки». Это город, который постепенно переставал быть коммерческим лидером мира, да и самой Германии. Это город, который в определенный момент перестал расти. Это город, который перестал привлекать население окрестных земель, устремившееся вдруг в динамичные промышленные центры Германии. И, ко всему прочему, Любек оказался катастрофически разрушен бомбардировками во Вторую мировую войну.

Современный Любек – это аскетичный Домский собор с трагическим Триумфальным крестом Бернта Нотке. Это клостер Святой Анны, превращенный в Музей готической скульптуры. Это огромная бюргерская церковь Мариенкирхе и старая ратуша возле нее. Это пустынная ныне, тихая речка Траве, по которой когда-то давно шли с Балтики к богатому Любеку наполненные товарами корабли. И еще Любек – это Голштинские ворота, оставшиеся от крепостной стены, когда-то опоясывавшей город.

Именно к воротам мы и направимся сейчас. Точнее, не к самим воротам, а к той надписи, что над ними: «Concordia Domi Foris Pax» («Согласие внутри, мир снаружи»). Каждый входящий в Голштинские ворота должен был понимать то главное, что поддерживает существование славного города Любека. Благонамеренные бюргеры должны договариваться между собой о нормах поведения, не конфликтовать, не нарушать права друг друга, не отнимать чужое имущество. И во внешней политике должны сохраняться такие же правила. Только сохранение мира между городами и государствами обеспечит существование этих городов и государств.

Глядя из нынешнего дня, можно подумать, что это банальность. Констатация того, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Сегодня ведь каждый знает, что согласие и мир лучше ссоры с войной.

Но вряд ли столь банальное правило стало бы украшать одно из самых видных мест Любека. Что-то здесь, видимо, не так. Что-то заставляет нас подумать о сложности городской жизни далекого прошлого, которая скрывается за внешней простотой. Люди довольно редко привлекают внимание к тому, что хорошо всем известно. А вот то, что вызывает споры, нуждается в постоянном обсуждении. Средневековая жизнь Европы не была отмечена согласием и миром. Популярные ныне представления, будто бы в западном обществе собственность была защищена и соблюдались права человека, являются ложными. Люди постоянно стремились к защищенности и соблюдению права, однако стремление это не всегда приводило к достижению результата. Современное общество с его гарантиями прав не является элементом «вечной» западной культуры. Оно возникло в результате модернизации, в результате долгой борьбы за переустройство того мира, в котором надпись над воротами должна была напоминать людям, как следует правильно жить.

Глава 2. «Наезды» и силовые захваты

Из того факта, что на Руси набеги продолжались дольше, чем на Западе, не следует делать поспешный вывод, будто бы личность и имущество человека в европейских странах оказались хорошо защищены уже в X–XI вв. и это, мол, создало современную цивилизацию. В некоторых книгах можно встретить курьезные истории, основанные скорее на сказках, чем на фактах. Их авторы полагают, будто залогом послушания является всего-навсего жесткость наказаний. Так, например, утверждают, что в государстве норманна Ролло, превратившегося, как мы видели в первой главе, из кочующего бандита в стационарного, «практически не было воровства и грабежа. Долгое время в Нормандии ходили рассказы о том, как герцог Ролло развешивал на дубах на дорогах золотые обручи – браслеты, – чтобы испытать честность своих подданных. Один браслет провисел три года, пока его не сняли по приказу самого правителя. Столь силен был в народе страх наказания и ужас перед гневом герцога»{218}. Никакой ссылки на источник легенды у автора, естественно, нет. На самом деле подобную сохранность золотых браслетов можно обеспечить либо установкой видеокамеры в ветвях дуба (что для X в. было проблематично), либо угрозой сжечь соседние деревни в случае утраты обруча (в этом случае крестьяне сами охраняли бы дуб от посягательств). Однако даже второй подход не способен защитить имущество обычного человека, занимающегося торговлей или производством, а не развешивающего золото на деревьях.

Впрочем, тот же самый автор в другой своей книге утверждает, будто викинги «настолько были честны и благородны, что при заключении договора или клятвы в залог не требовали ничего, кроме честного слова и крепкого рукопожатия»{219}. Не вполне понятно, правда, как эта уникальная честность сочеталась с тем, что они жили грабежом, но автора данная проблема не смущает. Она полагает, что воровство – это плохо, а вот грабеж – совсем другое дело. «Викинги… вели себя благородно и были честными грабителями»{220}. При этом в открытый бой с врагом наши «честные грабители» старались не вступать. Как отмечают специалисты по викингам, «их главным оружием была хитрость, эффект внезапности, тактика, которую мы назвали бы десантно-диверсионной, действия мелкими группами, многократность ударов, всегда точно рассчитанный "налет"… безо всяких задержек или рискованных предприятий после достижения цели»{221}. Трудно представить себе защищенность собственности в обществе, где доминируют подобные благородные разбойники, пусть даже стационарные.

Впрочем, отложим в сторону курьезные книжки. Есть и серьезные авторы с не вполне серьезными взглядами на эту проблему. Так, например, американский экономист Грегори Кларк полагает, что в средневековой Англии большинство жителей «могло не опасаться посягательств ни на свою личность, ни на собственность. Рынки товаров, труда, капитала и даже земли в целом были свободными»{222}. Российский экономист Андрей Заостровцев утверждает, что Запад в целом является правовой цивилизацией с индивидуальными правами собственности, и сопоставляет Великое княжество Литовское как представителя этой цивилизации с Московией, воплощающей иную цивилизацию – силовую{223}. Похожее мнение и у историка Андрея Юрганова, утверждающего, что на Западе в целом дела обстояли гораздо лучше, чем у нас: «В отличие от западноевропейского региона на Северо-Востоке Руси произошел переход от вассалитета к минестериалитету, который не дал возможности сохранить права и привилегии, а также гарантии против произвола монарха»{224}.

Если объяснять все подобным образом, то в истории отставания Руси нет особых загадок. Мир делится на две цивилизации: в одной люди трудятся и собственность защищена, тогда как в другой (нашей) силовики результаты труда отнимают. У нас, можно сказать, власть и собственность вообще не разделены. Кто правит, тот все и имеет. Отсюда – результат: нет смысла трудиться и зарабатывать{225}. Вывод о том, что хорошо развиваются лишь те общества, где собственность защищена и людям есть смысл трудиться, совершенно верен. Но абсолютно неверен вывод, будто, в отличие от нашей страны, другие европейские страны всегда соблюдали принцип защиты собственности. На самом деле они прошли долгий путь борьбы за право собственности, и именно это (а вовсе не «врожденная» склонность к соблюдению прав) сделало их развитыми. Если бы дело обстояло иначе, «европейская цивилизация» должна была бы с Х–XI вв. обгонять иные цивилизации (те, где собственность не защищена). Однако на деле ничего подобного в истории не наблюдалось. По имеющимся оценкам, даже к XV столетию Запад в среднем еще отставал от ведущих стран Востока – в частности, от Китая. Возможно, паритет был достигнут во второй половине XVI в.{226} Но и в середине XVIII в. уровень жизни англичан и населения Дельты реки Янцзы был вполне сопоставим, что свидетельствует об уровне развития Китая{227}. Мы не сможем объяснить это, если станем считать, будто в «западной цивилизации» собственность и личность человека были веками хорошо защищены. Поэтому для того, чтобы найти реальные объяснения успеха Запада и отставания России, нам следует продолжить долгое путешествие в прошлое европейских стран.

Грабеж – не позор

Можно выделить ряд проблем, с которыми сталкивался собственник. Эти проблемы подрывали развитие экономики и делали возможным ведение бизнеса лишь в определенных пределах. Выходя за них, предприниматель терял и доход, и имущество. А потому, чтоб избежать потерь, «все сколько-нибудь значительные накопления держались в мобильной и легко скрываемой форме»{228}. То есть вместо того, чтобы инвестировать деньги в масштабное производство и развивать экономику, бизнесмену надо было сохранять готовность в любой момент взять их и убежать из того места, где возникает опасность потери.

Первой проблемой, беспокоящей всякого собственника при отсутствии эффективно функционирующего государства, являются грабежи со стороны каждого, кто обладает возможностью насилия. Экономика раннего Средневековья зиждилась на этом. Когда заработать что-то с помощью обмена было трудно, целый класс воинов-господ жил в основном за счет насилия{229}. По всей Европе было разбросано большое число замков, иногда совсем маленьких, и многие из них становились опорными точками для грабежей. Во Франции около 1000 г. замки часто отстояли друг от друга не более чем на 10 километров, и сеньоры со своих башен осматривали окрестности, ища возможность поживиться{230}. Вот что писал один современник о Франции конца XI в.: «Королевство – добыча смут и постоянных войн. Только и слышно о грабежах и убийствах на дорогах». Ему вторит другой свидетель: «Для собственности теперь не существует никаких гарантий; всякий, кто слывет богатым, находится в опасности попасть в оковы и подвергнуться страшным истязаниям. Города и укрепления не свободны от насилий; городские улицы и площади не безопасны от убийц»{231}. Таковы были реальные истоки «правовой цивилизации», которой на самом деле пришлось сильно потрудиться на протяжении веков, чтобы стать правовым обществом без кавычек.

Средние века, которые иногда воспринимаются как эпоха благородства и рыцарского поведения, скорее представляли собой времена дикой охоты на слабого. Хотя, в отличие от эпохи набегов, «охотниками» выступали лишь отдельные «джентльмены удачи», порой призываемые к порядку государством.

Вот, например, ситуация во французском городе Лане конца XI в.

«Дворяне и их слуги с оружием в руках грабили горожан. По улицам ходить было небезопасно ни днем, ни ночью; нельзя было выйти из дому, не рискуя быть захваченным, ограбленным и даже убитым. Граждане, в свою очередь, по примеру высших классов, нападали на крестьян, приходивших в город что-нибудь купить или продать на рынке. Под различными предлогами они заводили их к себе в дома и там задерживали до тех пор, пока те не соглашались заплатить выкуп за свою свободу. И при этом они брали пример с сеньоров, запиравших жителей в своих крепостях или замках и требовавших с них выкуп»{232}. Похожая запись есть о Риме XIV в.: «…грабежи происходят повсюду; ‹…› работников, возвращающихся домой, грабят; ‹…› паломники, которые приходят в святые церкви ради спасения души, не защищены, их убивают и грабят»{233}. Как справедливо отмечал выдающийся историк Жак Эрс, «создание образа города как "прибежища свобод" и "мирной гавани", который предлагают услужливые авторы, не желающие видеть хаоса и драм гражданских войн, – несомненно, один из самых откровенных обманов в историографии нашего западноевропейского общества»{234}.

Сохранился любопытный документ XII в. – завещание графа Руссильонского. Это длинный список тех, кого он за свою жизнь обокрал, с указанием конкретных сумм, завещаемых страдальцам. По всей видимости, лишь перед смертью граф задумался о ждущих его муках ада. Но что там граф, когда подобным же образом вел себя сам герцог Бургундский Гуго III, постоянно грабивший французских и фламандских купцов, проезжавших через его владения{235}.

Неудивительно, что купцы в то время вынуждены были путешествовать по Европе, лишь собираясь вместе большими, хорошо вооруженными группами{236}. В уставах купеческих гильдий можно найти записи, что одной из важнейших причин их создания является угроза для жизни и товаров, возникающая в пути. Некоторые уставы требовали от членов гильдии постоянно носить оружие, не оставлять друг друга в одиночестве за пределами города и сразу же приходить на помощь в случае возникновения опасности{237}.

Взаимоотношения баронов с купцами могли принимать в подобных ситуациях форму откровенного рэкета. Купцам навязывался вооруженный конвой. Если же они не хотели раскошеливаться, их грабил сам барон{238}. «Грабеж не позор!» – такая поговорка бытовала в среде германского дворянства{239}. Однако порой дворяне демонстрировали свое специфическое «благородство», объясняя причины разбоя. Например, владелец замка в Пфальце ограбил миланского купца, проезжавшего мимо, и аргументировал это тем, что германский император ему должен. А «благородные» графы Монфорские информировали Венецию о том, что отнимают сукно у купцов, проезжавших по Боденскому озеру, не из грабительских целей, а в связи с острой нехваткой средств. И готовы даже «понести убытки», вернув товар за умеренный выкуп, хотя при продаже на рынке могли бы выручить бо́льшую сумму{240}.

Конечно, все эти примеры не следует воспринимать как попытку представить мир Средневековья миром абсолютного беззакония. Такой подход был бы крайностью, не лучшей, чем попытка представить Запад правовой цивилизацией. Мораль и право существовали, однако за них надо было бороться. Возглавить эту борьбу попыталась католическая церковь. С ее подачи возникло движение Божьего мира (возможно, первое массовое общественное движение в европейской истории). Подобное явление в X–XI вв. может показаться странным, если не принимать во внимание серьезность той угрозы, которая стояла перед всеми, кто не был защищен городскими стенами[39]. Церковь в первую очередь защищала, конечно, саму себя и свое имущество, но Божий мир также способствовал поддержке торговцев, путешествующих без должной охраны{241}.

«В 975 г. Ги, епископ Ле-Пюи, созвал рыцарей и крестьянских старейшин своей епархии на большое поле и потребовал, чтобы они поклялись во взаимном мире, уважении к церковной собственности, а также к собственности и жизни pauperes, т. е. бедняков и тех, кто отрекся от богатства ради Господа, как монахи и монахини. В последующие десятилетия, особенно во Франции, Фландрии и Каталонии, с подобной инициативой выступал целый ряд епископов»{242}.

Стремление церкви защитить собственность проявлялось не только в практической жизни, но и на теоретическом уровне. К 1300 г. европейские юристы пришли к выводу, что право собственности и многие другие права основаны на естественном праве, то есть их не может отнять у человека ни один земной владыка{243}. Велик соблазн счесть теоретические положения отражением реалий. Но на самом деле они примерно так же отражали реалии, как сталинская конституция отражала ГУЛАГ или как нынешние юридические нормы в России отражают дух басманного правосудия. Представления о естественном праве сильно расходились с интересами самих земных владык, а потому они, как правило, делали то, что считали нужным. Конечно, ущерб для общества был в эту эпоху несравненно меньше, чем в эпоху набегов, но нормальному развитию «наезды» сильно мешали.

В известной мере бандитскую активность баронов-разбойников удалось вывести с конца XI в. за пределы Европы благодаря Крестовым походам{244}. «Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями», – говорил папа Урбан II, призывая выступать против «неверных»{245}. Данную силовую акцию церкви можно, как ни странно, рассматривать в качестве продолжения политики Божьего мира. От политики «кнута» (прямых запретов на разбой) церковь перешла к политике «пряника» (предоставлению возможности наживаться в землях иноверцев) и к тому же оформила этот новый курс как богоугодное дело. Если раньше Бог «требовал» от «силовиков» сдержанности, то теперь «благословил их» на освобождение Святой земли. Однако тем самым проблема насилия лишь была в известной мере смягчена, но не решена.

Успех Шампанских ярмарок был связан с тем, что местные графы были одними из немногих сеньоров в Европе, сумевших обеспечить бизнесу хотя бы относительную безопасность. Они назначали особых стражей, охранявших купцов, и разрешили ярмарочным городам иметь специальные суды, обеспечивавшие исполнение сделок и разбиравшие споры. По дороге в Шампань купцов, конечно, грабили, но графы старались и в этом случае вступаться за пострадавших, требуя компенсаций от властей тех стран и городов, где возник инцидент{246}. Поскольку всюду бизнес оставляли на произвол судьбы, тогда как в Шампани защищали, купцы тянулись туда на ярмарки и приносили доход графам. А вот английский король Эдуард I отметил в 1283 г., что, поскольку права иностранных купцов в Англии недостаточно защищены, «многие торговцы боятся везти свой товар в эту страну, в ущерб себе и всему королевству»{247}. Эти слова были связаны с трагической историей, когда местные купцы жестоко избили и ограбили фламандских торговцев. «Подобные происшествия имели место не только в Англии, – констатирует Авнер Грейф, – ими отмечена вся история средневековой международной торговли. В XII в. отсутствие безопасности часто мешало торговым отношениям между Византией и итальянскими городами-государствами. В 1162 г. пизанцы напали на генуэзский квартал в Константинополе. ‹…› В 1171 г. тот же самый генуэзский квартал атаковали и разрушили венецианцы. Примерно десять лет спустя толпа разгромила все итальянские кварталы в Константинополе во время резни латинян в 1182 г.».{248} И так продолжалось столетиями.

Бессилие власти, желавшей порой остановить произвол, нашло свое курьезное выражение в «мудром» решении Карла V Мудрого, который позволил крестьянам бить королевских чиновников, стремившихся бесплатно забирать телеги и сено для государственных надобностей{249}. Король признал, по сути, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Вот что писал выдающийся французский историк Люсьен Февр о торговце XVI в.: «Всякий одинокий всадник мог подвергнуться нападению – особенно если он вез на крупе своего коня порядочное количество звонкой монеты, или сопровождал вместе со слугой, как это было в обычае у купцов, повозку с товаром, или вел за собой небольшую вереницу мулов. ‹…› Проводник, предлагавший указать ему путь в заросшей лесом или гористой местности, обычно отыскивался на постоялом дворе и бывал нередко сообщником и кумом разбойников, поджидавших в засаде где-нибудь на трудном переходе. Гостинщик, и он тоже, мог при случае без зазрения совести потребовать выкуп с проезжего, следующего без сопровождающих и не огражденного высоким покровительством власть имущих. ‹…› Сельская местность кишмя кишела беглыми солдатами, мародерами, грабителями, подстеречь купца, и не только отнять все, что было при нем, но и принудить его выложить выкуп, чтобы вернуть себе свободу, – какая славная пожива! Итак, все в жизни купца было трудно, опасно, подвержено случайностям»{250}.

И в жизни лендлорда многое было непросто, хотя украсть землю, конечно, сложнее, чем движимое имущество. Тем не менее неоднократно случался захват спорных участков силой (например, в Англии). Хотя обычно дело доходило до суда, процесс мог длиться практически бесконечно, и все это время захватчик собирал ренту. Причем суд часто бывал коррумпирован: он подтверждал право собственности богатого землевладельца, имевшего возможность проплатить решение, а также того, кто был связан с судьей родственными или дружескими отношениями. Но даже такие разбирательства касались только земли. Движимое имущество, оставшееся после смерти собственника, доставалось тому «наследнику», который первым успел им завладеть: как говорится, кто смел – тот и съел{251}. «Сила сама по себе была весомым аргументом в судебных разбирательствах: покушение на чужую собственность демонстрировало достаточную серьезность намерений и готовность к судебному противостоянию. Если же вы не защитили свою собственность от посягательств, возможно, ваши права на нее не так уж неоспоримы»{252}. Государство пыталось как-то бороться с этим беспределом в XV–XVI вв., но безуспешно{253}.

В общем, те, кто обладал силой, грабили на улицах, разбойничали на проезжих дорогах, мошенничали с землей, воровали на берегах морей и заливов. Присвоение имущества, выброшенного на берег после кораблекрушения, долгое время считалось законной добычей того, кто эти вещи обнаружил. Подобное «береговое право» мешало развитию морской торговли – основы средневековой экономики{254}. И хотя ганзейцы уверяли, что имущество должно храниться у тех, кто его нашел, а затем за вознаграждение передаваться законным владельцам, местные власти настаивали на праве конфискации{255}. В Бретани порой береговое право превращалось в маленький бандитский бизнес. Ушлые «предприниматели» искали подходящую скалу и сооружали на ней маяк, зазывавший путников. После чего наутро оставалось лишь собрать с берега выброшенные волнами товары бедолаг, купившихся на приманку{256}.

Кстати, на водах положение дел было, пожалуй, даже хуже, чем на суше. Там широко практиковалось пиратство. Пресечь разбой на море, где вообще не имелось ни границ, ни государственной власти, было труднее, чем на земле.

В Адриатике уже в VIII в. разбойничали славянские пираты с побережья Далмации, что вынуждало торговцев постоянно вести с ними бои. Венецианцы вынуждены были даже платить ежегодную дань за право прохода своих кораблей вдоль далматинских берегов. Пользуясь тем, что Адриатика представляет собой сравнительно узкий водный массив, пираты фактически отсекали торгующих с Востоком купцов от цели их путешествий{257}. В 1000 г. венецианцам удалось нанести удар по славянам и более-менее обеспечить безопасность торговли в Адриатике. Пиратство при этом не исчезло полностью, однако стало менее разрушительным{258}.

Однако чем дальше корабли отплывали от дома, тем меньше были гарантии защищенности. С берберийскими (арабскими) пиратами справиться оказалось гораздо сложнее, чем со славянскими. На западе Средиземноморья важнейшими пиратскими базами стали Алжир и Балеарские острова. Не гнушались разбоем даже каталонские феодалы, имевшие корабли для грабежа{259}. Граф Барселоны получал свою долю от корсарских доходов и в начале XII в. передал ее городу. А во время голода 1333–1334 гг. власти Барселоны (и некоторых других каталонских городов) фактически поощряли пиратство ради того, чтобы собрать зерно, необходимое для прокорма горожан{260}. Похожим образом обстояло дело и в Кастилии, где законодательство даже оговаривало раздел добычи между частным инвестором и короной{261}.

Разбой на море оказался столь серьезной проблемой, что плавать в одиночку купцам было опасно. Чтобы разрешить проблему, Венеция формировала вооруженные конвои для торговых экспедиций в Апулию, Константинополь, Сирию, Египет, Англию и Фландрию{262}. Генуэзские власти временами отлавливали пиратов: вожаков вешали в цепях, а «рядовому составу» отрубали правую руку. Простые генуэзцы, кстати, были этим недовольны, поскольку их родные и близкие, уходившие в море, сами часто занимались разбоем: как же потом работать без руки?{263}

Морские торговые державы Средневековья сами не гнушались пиратства, следуя принципу «Если их больше – торгуй, если нас больше – грабь»{264}. «К концу XII века пиратство стало всеобщим. ‹…› Почти все войны того периода были пиратскими набегами, только более широкомасштабными; их вели те же капитаны и экипажи кораблей, которые всегда предпочитали выгодный набег невыгодной битве с другим военным флотом»{265}. «Генуэзцы – властители моря: они строят лодки, называемые галерами, на которых отправляются повсюду для грабежа и добычи, и все награбленное и добытое привозят в Геную», – отмечал путешественник XII в. Вениамин Тудельский{266}. В архивах Арля (Прованс) содержатся тысячи писем XIV–XV вв., информирующих о том, как этот город участвовал в средиземноморской системе предупреждения о действиях каталонских, сарацинских, генуэзских и пизанских пиратов{267}. В «Декамероне» Джованни Боккаччо есть история{268} о том, как купец из Равелло, проторговавшись на Кипре, вдруг запросто переквалифицируется в корсары, а затем сам становится жертвой генуэзских купцов, которые шли с грузом из Константинополя, но не преминули возможностью ограбить того, кто слабее. В другой истории{269} сами генуэзцы оказываются корсарами. В третьей{270} – милый юноша хороших нравов из-за несчастной любви запросто становится пиратом и грабит всех, кто слабее его, у берегов Берберии. Подобные случаи, наверное, отражали реальность, раз Джованни Боккаччо предложил их читателю в числе других своих рассказов.

На севере Европы пиратством с давних пор занимались фризы. Они беспокоили грабительскими набегами территории, находящиеся вдоль побережья Северного моря. Лишь в 1005 г. германский король Генрих II сумел покорить Фрисландию и обеспечить относительную безопасность{271}. Потом появились новые разбойники. Английские, французские и фламандские пираты часто нападали на суда в Ла-Манше и Атлантике. Среди них были и купцы, и адмиралы. Бизнес, война, грабеж переплетались друг с другом. Сегодня доход давала одна форма деятельности, завтра – другая{272}.

Интересно отметить, что Любек, Гамбург, Бремен и многие другие города на Северном море и на Балтике расположены не прямо у берега, а по рекам на некотором расстоянии от моря. Так основатели городов снижали вероятность внезапного нападения пиратов{273}. Знаменитая немецкая Ганза, собственно, и возникла для того, чтобы объединить усилия купцов, а затем и целых городов для борьбы с грабежами на суше и на море{274}.

Можно приводить много примеров того, как разнообразные пираты грабили германских торговцев. Например, в 1351 и 1385 гг. это делали англичане, что вызвало ответные действия. Сами немцы (мекленбуржцы) тоже участвовали в разбое. Росток и Висмар стали пиратскими базами в конце XIV в., поставив под угрозу все судоходство на Балтике. Торговые корабли перестали ходить в одиночку и начали передвигаться лишь хорошо охраняемыми караванами, как это было у венецианцев на Средиземноморье{275}. И хотя к началу XV в. на Балтике удалось навести порядок, проблемы остались в других водах: от океанских до речных. В 1434 г. Ганза была даже вынуждена запретить своим членам покупать испанскую шерсть в знак протеста против захвата испанскими пиратами 40 немецких судов в районе Ла-Рошели{276}. А в 1459–1460 гг. вооруженным нападениям, несмотря на охрану, подвергались ганзейские суда на Висле, где разбойничал Тевтонский орден{277}.

Чем более богатой могла оказаться добыча, тем энергичнее развивалось пиратство. Расцвет этого бизнеса пришелся на XVI в., когда испанские корабли перевозили драгоценные металлы из Америки в Европу, а любители поживы их атаковали. Французы были активны в первой половине века. Англичане в 1585–1603 гг. снарядили около 200 налетов в Карибском море. А в 1628 г. голландцы захватили целый флот с сокровищами{278}. Кроме того, пираты нападали на побережье Испании, Португалии, Азорских и Карибских островов. Местные жители вынуждены были от них откупаться{279}.

Как-то раз Фрэнсис Дрейк взял с ограбленного судна сразу более 25 тонн серебра и золота, что в два раза превышало годовые доходы английской казны. Понимая, что не сможет вернуться в Европу старым путем, он двинулся в ином направлении и совершил таким образом кругосветное путешествие. Инвесторы, финансировавшие Дрейка, получили 4700 % на вложенный капитал{280}. Понятно, что никакой созидательный бизнес подобного дохода дать не мог.

В ситуации полной незащищенности собственности на суше и на море единственной опорой для ремесла и торговли становился окруженный стенами город. Только там жизнь худо-бедно шла не по праву сильного, а по Магдебургскому, Любекскому или какому-то иному праву, охранявшему жизнь и собственность бюргеров. Косвенным образом о том, насколько значима была для людей такая защита, свидетельствуют цены на землю и недвижимость. Например, в Милане XII в. земля внутри стоила в 36 раз дороже, чем земля за стенами{281}. А в окситанской деревне или небольшом городке XIII–XIV вв. дом был крайне дешев: он стоил лишь в два раза больше, чем полная Библия. Жилище могли в любой момент сжечь или конфисковать по желанию инквизиции{282}[40].

И все же, хоть город был надежнее, проблемы безопасности сохранялись даже в крупнейших коммерческих центрах Европы. Вот слова Никколо Макиавелли о Флоренции: «Каждодневно совершались убийства или другие насилия, тех же, кто это творил, невозможно было покарать, так как они являлись любимчиками того или иного нобиля»{283}. Подобные замечания непрерывно встречаются в его «Истории Флоренции». В «Декамероне»{284} уже не Флоренция, а Неаполь изображается как город сплошных мошенников. Другой писатель итальянского Средневековья Франко Саккетти в «Трехстах новеллах» даже скептически (и не вполне справедливо) высказался об изучении права в Болонском университете: зачем учиться тому, чем никто не пользуется?{285}[41]

Правовые проблемы возникали не только при откровенных захватах. Иногда бюргеры передавали свои городские участки в распоряжение разным лицам. Но это распоряжение могло обернуться тем, что земля уплывала из их рук. Не было эффективных механизмов отстаивания прав. Все зависело от соотношения сил. Если собственность поступала в распоряжение таких влиятельных персон или церкви, вероятность лишиться земли была больше. Если же держателем становился ремесленник, опасность оказывалась не столь велика{286}.

Неудивительно, что горожане должны были тем или иным образом объединяться для самозащиты. Умение защитить себя от насилия было в Средние века, по оценке Фредерика Лейна, более важным фактором успеха в бизнесе, чем даже технологии и организация{287}. Хартия флорентийских гвельфов XIV в. требовала от членов этой ассоциации защищать жизнь и собственность друг друга, как свои собственные{288}. Во многих итальянских городах (Милане, Флоренции, Болонье, Пизе, Парме, Вероне), а также в немецком Регенсбурге, французских Тулузе и Авиньоне из-за разбоя богатые жители примерно с середины XII в. воздвигали дома с мощными башнями, где можно было отсидеться при осаде. Вокруг башен формировались кварталы, населенные родственниками и клиентами влиятельных лиц. А над домами порой проходили эстакады, связывавшие укрепленные центры между собой{289}. Для осады таких башен в Генуе конца XII в. враждующие семьи создавали даже специальные машины, кидающие в стены огромные камни{290}. Во Флоренции башни позднее были снесены, но их основания можно и ныне легко разглядеть в старых кварталах. В Сан-Джиминьяно башни сохранились по сей день, демонстрируя опасности жизни Средневековья.

Самой незащищенной группой внутри города были евреи. Их ненавидели за то, что они «Христа распяли», а кроме того, ростовщичество (подробнее о нем – в третьей главе), которым занимались евреи, провоцировало неприязнь толпы, оборачиваясь погромами. Уже в годы Первого крестового похода были зафиксированы «крестовые погромы» непосредственно в крупных городах Запада{291}. А затем они возобновлялись в связи с разными поводами: эпидемиями, слухами о ритуальных убийствах и т. д. В Нюрнберге один из христианских храмов даже возник на том месте, где ранее жила уничтоженная погромом еврейская община.

Отдельный вопрос – защищенность личности и собственности иностранного купца в крупном торговом городе. Казалось бы, за крепостными стенами под присмотром местных властей он мог чувствовать себя в безопасности. Однако на деле это было не так. Никто не заботился о тех, кто сам не мог позаботиться о себе. Защита не «раздавалась бесплатно» добрыми правителями, чтущими закон. Вопрос безопасности всегда представлял собой предмет торга для представителей отдельных наций (или купеческих сообществ). Если на них нападали, они грозили властям перенести свой бизнес (а также, естественно, уплату налогов) в иное место. И действительно поступали подобным образом, если не получали гарантий безопасности. Скажем, в таком крупнейшем коммерческом центре, как Брюгге, ганзейские купцы энергично «качали права» в XIII в. и лишь к 1307 г. получили необходимые гарантии от графов Фландрии. При этом другие купцы должны были решать эту проблему отдельно. В 1311 г. защиту получили нюрнбержцы, в 1325 г. – португальцы, в 1331 г. – арагонцы, венецианцы и ларошельцы, в 1341 г. – кастильцы, в 1350-х гг. – шотландцы и англичане, в 1360-х гг. – генуэзцы{292}. Проблема безопасности купцов была важнейшей в договорах, заключенных между Псковом и ливонскими городами{293}. Таким образом, следует заметить, что и в западных странах, и на Руси можно было получить защиту со стороны закона, но это не достигалось автоматически. Требовался сложный переговорный процесс, который в одних случаях шел успешно, в других – нет.

На тот случай, если власти не справлялись с обеспечением безопасности торговли, существовала коллективная ответственность купцов за «наезды», которые их земляки совершали на иностранных коммерсантов. И это, в свою очередь, создавало для торговли большие проблемы{294}. Если, скажем, некий житель Лондона проштрафился перед бюргерами Любека, те могли компенсировать убытки, конфискуя товары любого лондонского купца. А лондонское сообщество в своей среде должно уже было разбираться в том, кто прав, кто виноват, и затем отнимать имущество виновного для компенсации бюргеру, пострадавшему от гнева Любека. Такая практика совершенно не соответствует современным представлениям о защите собственности. Европейские города стремились ее ликвидировать с конца XIII в., но и в XV столетии она местами еще сохранялась{295}.

Новгородцы порой требовали с ганзейских купцов компенсации за набеги тевтонских рыцарей. В 1367 г. в Новгороде арестовали немцев, что, естественно, повлекло за собой ответные меры против русских в Ливонии{296}. А в 1442 г. жители Новгорода с позволения вечевого собрания взяли в осаду ганзейцев, угрожая расправиться с кем-нибудь за то, что в Ревеле бюргеры совершили преступление в отношении новгородца{297}. В конце XV столетия в Остзейском крае немцы поймали двух русских. Один виноват был в изготовлении фальшивой монеты, второй совершил содомский грех. Соответственно, первый, по Любекскому праву, был сварен живьем, другой – сожжен. Москва тут же подготовила асимметричный ответ. Гости, находившиеся в Новгороде, были арестованы. Товар, принадлежавший купцам, конфисковали, немецкий двор закрыли, церковное имущество задержали. Немецкая сторона, естественно, тоже не церемонилась с новгородцами. В 1501 г. в Дерпте арестовали более 200 человек, имущество их разграбили, а самих отправили в заключение{298}. Похожие проблемы возникали также в отношениях между Псковом и Ригой в XIV–XV вв.{299}

Отношения бизнеса с властями всегда строились на интересе, на взаимной выгоде, а вовсе не на характерных для нашего времени представлениях о необходимости соблюдать закон. В 1265 г. флорентийский банкир Фрескобальди сделал ставку на Карла Анжуйского в борьбе за неаполитанский престол и дал ему большой кредит для осуществления военного похода. В ответ Карл предоставил Фрескобальди право безопасного ведения коммерческой деятельности на территории покоренного им королевства. И лишь потом одна за другой флорентийские компании получали от Анжуйской династии аналогичные права. При этом они (в основном компании Барди, Перуцци и Аччайоли) вновь и вновь давали кредиты, не всегда надеясь даже на возврат долга, но зато выторговывая себе право вывоза зерна из Апулии (без уплаты налогов) или право контроля над важным портом королевства. А если порт попадал в их руки, флорентийцы контролировали любой проходящий через него экспорт – зерна, леса, оливкового масла. По сути дела, кредиты королю были формой отката за право вести бизнес на его территории. Более того, во всей этой интригующей флорентийско-неаполитанской истории важен был и политический момент. Карла в его борьбе с империей за итальянский юг поддерживал Святой престол. Флоренция была вместе с Римом, а ее конкуренты – Сиена и Пиза – являлись гибеллинскими городами. Так что кредит Карл получал от своих, и «крышу» для нормальных отношений между партнерами обеспечивал сам папа{300}.

Похожим образом обстояло дело в отношениях фламандских купцов из Ипра и Дуэ с английским монархом Генрихом III в 1259–1260 гг. Купцы платили королю за патент на право свободной и безопасной торговли в каждом порту, а также предоставляли кредит: правда, не на войну, а на решение сравнительно скромных задач пополнения «королевского гардероба»{301}. При Генрихе III этот «гардероб» фактически представлял собой личную администрацию короля, осуществлявшую закупки еды, оружия, одежды, гобеленов{302}, поэтому вложения в «гардероб» вместо уплаты налогов означали чистый откат. Впоследствии разные добровольные дары (free gifts) регулярно предоставлялись королям (особенно Эдуарду IV) их английскими подданными, причем имели они скорее добровольно-принудительный характер{303}. Бюргер, к которому обращался за вспомоществованием Эдуард IV, даже не помышлял о том, что долг ему когда-нибудь вернут{304}.

Если мы в целом рассмотрим события, происходившие в русских землях, то увидим похожую ситуацию с «наездами». Русь была не лучше и не хуже Запада. Право существовало, и преступников можно было наказывать по закону, но во многих случаях обеспечить нормальное правоприменение не удавалось.

Наверное, первые упоминания о разбое и проблемах собственников на Руси можно обнаружить в новгородских берестяных грамотах. Вот, например, печальная история карельских страдальцев XIV в.: «…на Коневых водах у Жабия носа избили нас… вуева сына и Кавгалу. А отняли товара на 10 рублей». И дальше в подобном духе: «…у того же Жабия носа Севилакшане, приехав в количестве восьми человек, отняли товара на 5 рублей и лодку. На тех же Коневых водах у Мундуя Вармина сына отняли 10 лендом рыбы»{305}. Судьба Мундуя, Кавгалы и какого-то «вуева сына» – незадачливых карельских предпринимателей – определялась тем, что кошмарный Жабий нос находился близ территорий, отошедших к «свейским немцам». Набег осуществлялся из-за границы. Но вот примерно через 100 лет (во второй четверти XV в.) берестяные грамоты рассказывают о том, как некие новгородские «ябедники» (судебные приставы), прикрываясь служебным положением, привлекли сообщников («изнарядили четы») и создали организованную преступную группировку (ОПГ) для вымогательства («изнарядили целование на неправду»). «Начали грабить по селам, волостям и даже в самом Новгороде. И было по волостям разорение великое. И были крик, и рыдание, и проклятия от всех людей на старейшин новгородских – или, как их называет летописец в другом месте, на бояр "бесправдивых", – и на самый Новгород, потому что не было в нем милости и правого суда»{306}. Более того, проблемы у новгородских собственников возникали не только по экономическим (разбой), но и по политическим (борьба за власть) причинам. Одни бояре нападали на других, разоряли усадьбы, забирали имущество{307}. Покорение Новгорода Москвой принципиально не изменило печальную для собственников ситуацию. В грамоте, которая, скорее всего, рисует картину зимы 1488/89 г., отмечается, как государевы, по всей вероятности, люди пришли разбоем, дворы разграбили, взяли имущество, а народ перебили{308}.

В Московии, как и в Новгороде, имелись свои устойчивые традиции, в соответствии с которыми наши «бароны-разбойники» осуществляли набеги на деревни, грабили, избивали, насиловали. В 1519 г. в Суздальском уезде потомок литовского выходца Матвей Иванов сын Судимонтов со своим сыном и холопами грабил деревню Спасо-Ефимьевского монастыря. В 1535 г. князь Иван Лапин (из рода Оболенских) напал на деревню Троице-Сергиева монастыря. В 1550 г. нижегородские помещики Арбузовы напали на деревню Амвросиева Дудина монастыря, причем именно в тот момент, когда судьи приехали туда разбираться со спорной землей. Они избили судей, ограбили крестьян и изнасиловали крестьянок{309}.

Особо изобретательные «вельможи царские» придумали такой способ «наезда». Выкапывали свежий труп, наносили ему удары рогатиной или саблей, а затем подкидывали в дом богачу. «Судья неправедный» обвинял того в убийстве. А после этого уже нетрудно было «подворье его и богатства грабити»{310}.

Если «барона-разбойника» удавалось поймать, то он, естественно, нес наказание. Так, например, в 1688 г. «Яков Иванович сын Лобанов-Ростовский да Иван Андреев сын Микулин ездили на разбой по Троицкой дороге к Красной Сосне разбивать <грабить> государевых мужиков с их великих государей казною. ‹…› И за то воровство учинено ему, князь Якову, наказание: бит кнутом ‹…› Да у него же, князь Ивана, отнято за то ево воровство бесповоротно четыреста дворов крестьянских»{311}. В 1702 г. целая рота была отправлена «для сыску» разбойников и поймала десяток помещиков, промышлявших со своими людьми, нападая на деревни, насилуя женщин, убивая мужчин и поджигая дома{312}.

Земля божья да государева, а роспаши и ржи наши

Стивен Пинкер, изучивший эволюцию насилия в мире, показал, что власть государства, уменьшая число людей, погибших от убийств и войн, одновременно увеличивает число жертв, страдающих от тиранов, жрецов и клептократов{313}. Похожая история произошла с собственностью. По мере укрепления средневекового государства проблема грабежей становилась менее актуальной. Однако на смену ей приходила другая – конфискация, которой легко могло быть подвергнуто имущество. В понятие «конфискация», наверное, даже нельзя вкладывать современный смысл, поскольку Средние века считали нормальным изъятие имущества, осуществляемое вышестоящим в иерархии лицом при определенных обстоятельствах. Государство одной рукой защищало бизнес, а второй – грабило. Точнее, оно, как разумный стационарный бандит, стремилось монополизировать право на грабеж, ограничив при этом его масштабы, чтобы не резать курицу, несущую золотые яйца. Но ограничить далеко не всегда удавалось, поскольку «спрос на конфискацию» часто определялся не рациональными соображениями, а текущей потребностью в деньгах.

На многие средневековые случаи конфискации монархи тех времен смотрели совсем иными глазами, чем мы сегодня. Они полагали, что имеют право брать чужое, поскольку это совсем не чужое в их понимании. Как справедливо писал Арон Гуревич в новаторской для советских времен книге «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе», средневековое государство обладало чертами большой сеньории, где хозяйственные отношения переплетаются с властными[42].

В Средние века «возникла идея, согласно которой король является собственником всей земли своего государства. Государям раннего Средневековья не было чуждо отношение к своему королевству как к наследственному владению, они его делили между своими сыновьями, видели в нем вотчину. ‹…› Однако "собственность" короля на его королевство, разумеется, не имела ничего общего с правом частной собственности, она реально расшифровывалась как "суверенитет", т. е. опять-таки была сеньоральной властью над вассалом, свободным крестьянином, горожанином, духовенством и другими подданными»{314}.

Ричард Пайпс и его последователи полагают, что вотчинным государством являлась только Россия{315}, но на самом деле подобным образом строились и другие государства. Об этом говорят многие авторы. Например, Иммануил Валлерстайн цитирует Фредерика Лейна: «Феодальное государство было в определенном отношении частной собственностью государя в том же смысле, что феод был частной собственностью вассала»{316}. Ну а римский папа смотрел на дело еще шире. В частности, Бонифаций VIII утверждал, что понтифик «правит телами и собственностью всех христиан»{317}. Примерно так же рассматривала церковь «тела и собственность» на местном уровне. Например, весь Милан представлял собой домохозяйство святого Амвросия, где «суверенная власть принадлежит архиепископу, преемнику святого», а миланцы «служат суверену в обмен на его покровительство»{318}.

Впрочем, представления о том, что государство, епархия или сеньория есть вотчина, шли сверху. Внизу при этом существовали иные представления. Вассалы, прихожане и крестьяне были уверены, что у них есть определенные права. Соответственно, «вотчинник» не мог стать собственником в современном смысле слова, о чем справедливо сказал Гуревич, но мог реализовать свои права в той мере, в какой обладал реальной силой и мог преодолеть сопротивление различных групп интересов – вассалов, желающих иметь побольше земли, крестьян, стремящихся платить поменьше налогов, церкви, конкурирующей с монархом в налогообложении, бюргеров, заинтересованных в минимизации фискального бремени и максимизации городских свобод, кредиторов, надеющихся вернуть с прибылью свои займы короне.

В частности, сеньор мог отнимать и перераспределять землю. Как отмечал французский мемуарист XV в. Филипп де Коммин, могущественные люди в отношении своих вассалов «действуют прямо. Скажут: "Ты не повинуешься и нарушаешь оммаж, который принес мне", и затем, если могут – а за ними такое дело не станет – отнимут силой его имущество и пустят по миру»{319}. Почему так можно было поступать? Не только потому, что сильный человек легко шел на нарушение чужих прав, но и потому, что сами права на имущество выглядели совсем не так, как сейчас. Гарольд Берман отмечал, что в Средние века «фактически земля не была ничьей собственностью, ее "держали" в иерархии "держаний", ведущей вверх к королю или к другому высшему сеньору»{320}. Егор Гайдар писал: «Частной собственности на землю в римском или современном смысле этого слова в Средние века нет и быть не может. Землю считают своей, имеют на нее пересекающиеся права и король, и граф, и рыцарь, и община, и крестьяне»{321}. А Жак Ле Гофф объяснял, какие из этого возникали последствия: «Собственность как материальная или психологическая реальность была почти неизвестна в Средние века. От крестьянина до сеньора каждый индивид, каждая семья имели лишь более или менее широкие права условной, временной собственности, узуфрукта. Каждый человек не только имел над собой господина или кого-то, обладающего более мощным правом, кто мог насильно лишить его земли, но и само право признавало за сеньором легальную возможность отнять у серва или вассала его земельное имущество при условии предоставления ему эквивалента, подчас очень удаленного от изъятого»{322}.

Значительная часть земель в Средние века вообще не имела связи с конкретным лицом. Это были общинные земли. Они не разделялись между крестьянами, а использовались ими совместно. В первую очередь это касалось лугов, на которых пасли скот все члены общины, и лесов, откуда они брали дрова и стройматериалы{323}. В германской деревне пастбища с весны до осени находились в распоряжении отдельных крестьян, в остальное время – у общины{324}. Еще одна важная функция общины состояла в регулировании производства, при котором ограничивались права отдельных хозяйств. Скажем, во Франции община устанавливала единые сроки сбора винограда{325}. Непахотные земли «находились фактически, если использовать современную терминологию, в коллективной, или корпоративной, собственности местного населения»{326}. Сельская община «энергично защищала право коллективной собственности на эти земли, решительно пресекая попытки отдельных общинников "в частном порядке" использовать общинные угодья для себя»{327}. При этом в некоторых случаях, например в Испании, общинная собственность могла распространяться еще и на мельницы. «Каждый сосед рассматривался как совладелец, и, если мельница продавалась, он получал компенсацию за свою долю в этом имуществе»{328}.

Общинные земли выглядели как ничьи, что порождало для сильных людей соблазн согнать с них крестьян (осуществить огораживание). Но государство порой защищало общинников, способствуя сохранению этого вида собственности. Так, например, английские власти поступали при Тюдорах{329}. Французское государство тоже старалось препятствовать огораживанию, хотя начало делать это значительно позже английского – с 1560 г. Любопытно, что во Франции королевские суды защищали крестьян и соперничали с сеньоральными судами, благосклонными, соответственно, к сеньорам. По всей видимости, дело было в том, что французский король страдал от мощи своих аристократических подданных и не прочь был их хоть как-то ослабить. А кроме того, крестьянство, права которого были защищены, становилось более стабильным плательщиком налогов. В итоге к XVI в. «закрепленная судебной практикой наследственность держаний слишком прочно вошла в обычай, чтоб ее можно было оспаривать»{330}.

Пахотные земли, в отличие от общинных, не использовались совместно. Но даже в этом случае бывали исключения. В ходе колонизации новых территорий часть земель «отдавалась иногда во временное пользование общинникам и распахивалась ими индивидуально, а через год-два снова поступала в общинное пастбище сроком на 8–10 лет»{331}. Эти земли не были частной собственностью. При этом большая часть пашни частную собственность напоминала, но лишь на первый взгляд. На самом же деле она таковой не была, причем проистекало это обычно не из экономики, а из политики. Точнее, из той характерной для Средних веков ситуации, когда крестьянин не имел защиты от сильных и хорошо вооруженных людей. Если тебя приезжали грабить, нельзя было позвонить в полицию из-за отсутствия как полиции, так и механизмов быстрой коммуникации с властями. Да, скорее всего, и по причине безразличия властей к такого рода проблемам. Если община не могла сама себя защитить коллективными усилиями (как, скажем, в фильме Акиры Куросавы «Семь самураев», где крестьяне нанимают себе охрану), приходилось добровольно уходить под покровительство «силовиков», выбирая «разумного» стационарного бандита вместо «неразумного» кочующего. Такого рода практика сформировалась еще в римскую эпоху, получив название патроната{332}[43]. И поскольку после гибели Римской империи жизнь крестьянина не стала безопаснее, стремление найти патрона никуда не делось. Ради покровительства «мелкий аллодист отдавал свою землю… с тем, чтобы получить ее обратно, но уже в качестве "держания" или "аренды"»{333}.

«Для значительной части "реликтовых" свободных земледельцев сложилась такая обстановка, когда признать себя вилланом какого-нибудь лорда было единственным способом сохранить за собой отцовский надел, что означало поставить его под "юридическую защиту" лорда ценой отказа от личной свободы, владельческих прав и, следовательно, согласия нести неизмеримо более тяжелые повинности в его пользу. "Судебные свитки" содержат много свидетельств такого рода признаний»{334}. «Уже в IX в., если не ранее (в Англии. – Д. Т.), считалось нормой, чтобы каждый человек имел своего покровителя – глафорда»{335}. Похожим образом обстояло дело в Испании, где крестьяне дарили землю сеньорам, но оговаривали условия, на которых смогут в дальнейшем пользоваться своими бывшими участками{336}. В истории Франции и Германии также наблюдалась практика ухода со своей землей под защиту какого-нибудь сильного господина{337}. Всю эту ситуацию хорошо изложили одной образной фразой Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон: «Быть свободным – значит быть цыпленком среди ястребов, добычей для хищников»{338}.

В Англии были случаи, когда в суд для признания себя вилланами являлись не отдельные лица, а целые группы держателей земли и даже целые общины. Шли они на это добровольно-принудительно. Нередко явке в суд предшествовали иски, когда лорды затевали тяжбы против заведомо свободных держателей, требуя признать их своими вилланами{339}. Виллан, уходивший под защиту «силовика», полагал, наверное, что его собственность на землю должна оставаться неприкосновенной. Господин же имеет лишь право на регулярные платежи. Однако манориальные суды со временем все чаще начинали принимать решения в пользу сеньоров. «В XIV и XV веках они все менее и менее охотно признавали наследственность вилланского держания»{340}.

Привычное для нашей страны марксистское представление о том, что, мол, класс эксплуататоров (феодалов) в целом навязывал свою волю классу эксплуатируемых (крестьянам), сильно упрощает ситуацию. Из него вытекает несколько идиллическое представление, будто в обществе, где жизнь и собственность простого человека ничем не защищены, возможна была бы мирная, благоустроенная жизнь свободной общины и лишь злые сеньоры все испортили. Сеньоры, может, и впрямь были злые, но они играли важную роль, без которой общество не смогло бы функционировать. Представление о теоретической возможности жизни без «эксплуатации» сродни представлению о золотом веке человечества, существовавшем когда-то в далеком прошлом. В действительности же проблема состояла не столько в эксплуатации одного класса другим, сколько в бандитизме вооруженных людей и в «наездах» на свободных, но ничем не защищенных тружеников, из-за чего они сами вынуждены были уходить под покровительство. Другое дело, что государство в конечном счете поощряло складывавшуюся естественным образом практику покровительства и вменяло в обязанность крестьянам подчинение господам{341}.

В итоге возникала ситуация, когда собственником в современном смысле не были ни господа, ни работники. Каждая сторона имела свои права, которые различались в зависимости от соотношения сил и от сложившейся в той или иной стране традиции. Рассмотрим кратко ситуацию в разных странах, включая Русь.

В средневековой Франции «крестьянские цензивы юридически считались верховной собственностью сеньора, и на этом основании крестьяне уплачивали ему ценз, баналитеты и судебные пошлины (там, где они были). Церковь или светский сеньор взимали с них десятину. Вместе с тем эти же цензивы были фактической собственностью крестьян, распоряжавшихся ими по своему усмотрению вплоть до продажи при условии уплаты сеньору особых продажных пошлин»{342}. Суд позволял крестьянину при необходимости отстаивать эти права{343}. Марк Блок объяснял возникновение единообразных крестьянских наследственных держаний (независимо от того, к какой юридической категории они относились) действием обычая, который для Средних веков значил гораздо больше, чем для нашего времени. «Эта целиком придерживавшаяся традиций эпоха жила мыслью, согласно которой только то, что практиковалось в течение долгого времени, имело право на существование»{344}. По мнению Блока, французские юристы долгое время колебались, не будучи в состоянии определить, кто же является истинным собственником. Но к XVI в. они сошлись на том, что собственником земли является ее держатель. А к XVIII столетию это представление о собственности стало уже общим местом{345}.

Похожим образом обстояли дела в Германии. В одном из главных юридических документов XIII в. – «Саксонском зерцале» – отмечалось, что любой земельный надел, который находится в чьих-то руках в течение одного года и одного дня, считается крестьянским держанием, если за это время никто не представил юридически обоснованное возражение. Данное положение означало, что феодал уже не имел права лишать держателя этой земли по своему произволу. Правда, согласно «Швабскому зерцалу» господин с конца XIII в. мог отбирать у крестьянина землю без суда, но только при появлении задолженности{346}.

Испанские крестьяне (соларьегос) имели значительные права на свой земельный наследственный надел. Государство мешало помещику сгонять арендатора в том случае, когда собственник хотел использовать его более эффективно. Испанские фуэрос в XI–XIII вв. осуществляли фиксацию размера крестьянских повинностей, а от некоторых вообще освобождали земледельцев. То есть собственник земли не имел права получать с нее тот доход, который определялся бы объективными рыночными условиями. Например, согласно фуэро Леона, тот, кто живет на чужой земле, выплачивает собственнику (если не имеет лошади или осла) ежегодно 10 пшеничных хлебов, полкувшина вина и один окорок{347}. Если крестьянин оставлял деревню, он мог продать землю, но здесь сложившиеся нормы его ограничивали. Покупателем должен был стать либо сеньор, либо соседи, то есть люди того же самого сеньора, что ограничивало продавца в правах и, возможно, негативно влияло на цену{348}.

А вот в Англии дела обстояли иначе. Согласно знаменитому средневековому юристу Генри Брактону, виллан не имел никаких прав на свое имущество. Все его хозяйство и он сам принадлежали лорду. Однако в реальной жизни отношения лорда и виллана часто регулировались манориальным обычаем. Хозяйство переходило по наследству к одному из сыновей виллана, если тот своевременно платил за передачу прав господину. Если же передача земли по наследству оказывалась в определенной ситуации невыгодна для сеньора, требовалось серьезно нажать на крестьянина для того, чтобы отнять у него участок и передать кому-то другому{349}.

На Руси, как и в Англии, доминировал господин. Но он не обладал абсолютными правами на землю. Например, если крестьянин ушел, а затем вернулся, он «имел правовую основу (зафиксированную нормативным актом) для того, чтобы сесть "на свое место". Иными словами, феодал в норме не мог произвольно распоряжаться таким, даже временно покинутым участком. ‹…› Прочности прав крестьян на землю способствовала активность общин. Соответствующие факты о черной волости-общине хорошо известны: она энергично отстаивала свои земли от феодалов-вотчинников (хотя нередко и безуспешно), а порой пыталась включить в свой состав наделы перешедших сеньоральных землевладельцев»{350}. Михаил Покровский отмечал, что «когда московского крестьянина XV–XVI веков спрашивали, на чьей земле он живет, обыкновенно получался ответ: "Та земля государя великого князя, а моего владения" или "Земля божья да государева, а роспаши и ржи наши"»{351}.

Итальянский либеллярий представлял собой арендатора земли. Однако это была совсем не та аренда, которая характерна для современного рыночного общества, где четко известно, кто собственник, а кто лишь пользователь имущества. Сгон арендатора с земли запрещался договором и, судя по свидетельству целого ряда источников, был трудно осуществим на практике. Поэтому, если человек являлся наследственным держателем, он приобретал довольно прочные права на свой участок даже не будучи собственником. По-видимому, либеллярии часто считали арендованные земли своими, и приходилось специально оговаривать в документах, что это не так. Либеллярии не становились собственниками. В городских статутах Сиены и Вольтерры специальные параграфы рассматривали случаи, когда либеллярий имел в держании землю более 30 лет, но тем не менее не признавался собственником, хотя по римскому праву человек становился собственником всякого имущества, которым владел так долго. В разных случаях и в разных регионах конкретное соотношение прав собственника и держателя зависело от их социального положения{352}.

Средневековые юристы становились в тупик и не знали, как объяснить ситуацию прочного наследственного землевладения крестьян с точки зрения римского права и его учения о собственности{353}. Современный английский автор высказался прямо: «В Англии нет понятия "абсолютная собственность" (ownership), только земли, входящие в домен короны, могут быть так определены, но любое частное лицо выступает держателем от короны непосредственно или опосредованно»{354}. Марк Блок вообще вопрос о собственности в этой связи предпочитал снимать. Он отмечал, что «практически в течение долгих столетий все судебные процессы, связанные с господством над землей или с приносимыми ею доходами, рассматривали вопрос не собственности, а saisine (то есть владения, защищаемого и узаконенного традицией)»{355}. Об этом же говорил и Гуревич: «Понятия "власть", "присвоение", "владение" подходят к этим отношениям (феодала с крестьянином. – Д. Т.) гораздо больше, чем понятия "полная" или "частная собственность", "верховная собственность", "монополия на землю"»{356}[44]. Данное мнение разделял и английский социолог Майкл Манн{357}.

Российский историк Андрей Касатов, посвятивший сейзине (saisine) целую монографию, разъясняет вопрос конкретнее: «Собственность как нечто абсолютное можно представить только в контексте судебного спора, когда существует только одно лицо, которому можно присудить вещь со всей совокупностью прав на нее. Разумеется, в условиях феодальной Европы такое вряд ли было возможно безусловно, но если иметь в виду фактическую власть над имуществом и извлечение ренты, а не феодальные службы и платежи, то система работала именно так. ‹…› Напротив, рассматривая собственность как определенный набор конкретных полномочий, надо признать, что абсолютная собственность в том виде, как ее пытались представить романисты и цивилисты прошлых лет, такая же фикция, как теория двух собственностей в учебниках римского права»{358}.

Таким образом, частная собственность в Средние века – такая же фикция, как «правовая цивилизация». Европейским странам пришлось пройти долгий и трудный путь для того, чтобы сформировалась в конечном счете та собственность, которая делает эффективной рыночную экономику. Причем речь здесь идет не только о земле. Условной в Средние века была любая собственность. Государь изымал у «частника» любое имущество, вне зависимости от того, кто им владел, если считал это целесообразным и имел для этого достаточную силу.

«Прихватизация» собственности

Существовало три основных типа конфискаций. Первым и самым массовым являлось изъятие собственности у политических противников или у нарушителей закона, трактуемого исключительно так, как удобно правителям. Поскольку в Средние века конфликты между монархами и церковью, между придворными группировками, между сеньорами и вассалами, между отдельными землевладельцами, а также между соперничающими городскими кланами были обычным делом, конфискация имущества проигравшей стороны становилась не исключением из правила, а скорее правилом. Никто не формировал долгосрочные планы экономического развития без учета того, что в любой момент собственность можно было потерять из-за неблагоприятной политической конъюнктуры.

Уже в VIII в. «великая секуляризация, осуществленная Карлом Мартеллом, стала, – как отмечал Макс Вебер, – ограблением церкви в пользу дворянства». Следующие случаи массовых конфискаций относятся к XI столетию{359}. Когда Вильгельм Завоеватель покорил Англию, более 4000 тэнов утратили свои земли и были заменены группой менее чем из 200 баронов{360}. Ко времени переписи, результаты которой зафиксированы в книге «Страшного суда» (1086), «в собственности тех землевладельцев, которых без всякого сомнения можно было назвать коренными англичанами, находилось только 6 % земли»{361}. Но в дальнейшем ситуация не стала лучше. Надежность прав на землю каждого сеньора зависела от расположенности к нему короля и от отношений внутри своеобразной «коалиции баронов»{362}. В хрониках сохранились жалобы на вымогательство, которое осуществлял сын Завоевателя Вильгельм II, заставлявший наследников тех, кто держал землю, выкупать отцовские владения. «Недаром эти действия короля расценивались современниками как посягательство на "собственность" каждого подданного»{363}. Великая хартия вольностей не отменила этот побор, но зафиксировала его, признав за королем право облагать наследование налогом по закону, а не по беспределу. С баронов брали теперь по 100 фунтов стерлингов, а с рыцаря – по 100 шиллингов. Но на практике еще очень долго размер этого платежа оставался, по оценке Михаила Барга, «делом договора наследника фьефа с королевской курией»{364}.

Так же, как Вильгельм, вел себя в это время Робер Гвискар, «искусный в умении отнимать богатство и собственность у магнатов»{365}. Завоевывая Южную Италию, он конфисковывал земли у старой знати. При этом его нормандцы, осев на доставшихся им землях, грабили окрестные поселения. А когда в XIII в. вместо нормандцев пришли анжуйцы, Карл I «экспроприировал экспроприаторов»{366}.

На Британских островах через несколько столетий с собственностью ирландцев поступали точно так же, как с собственностью англосаксов при Вильгельме. Во второй половине XVI в. корона провела массовое изъятие земель: в Ленстере (1557), в Ольстере (1572–1573), в Манстере (1586) и снова в Ольстере (1607). А во время английской революции к этой же практике прибегнул парламент{367}. Да и в самой Англии в это время поместья запросто могли подвергаться конфискации{368}.

За Пиренеями в XI–XIII вв. все обстояло так же, как при Вильгельме в Англии и при Робере Гвискаре в Италии. При Реконкисте жертвой оказалось арабское население Андалусии. Если мусульмане капитулировали перед наступающими христианами, им удавалось сохранить имущество. Если же города сопротивлялись (как Кордова и Севилья), арабское население изгонялось и сохраняло за собой лишь то имущество, которое можно было унести{369}. Передел собственности в Валенсии в 1238 г. был столь значительным, что захваченной недвижимости даже не хватило для удовлетворения всех захватчиков. Бóльшую часть мусульман изгнали, меньшую – расселили за стенами города на голом месте{370}.

Впрочем, получившие землю христиане не были гарантированы от изъятий. В Испании XI–XII вв. существовало явление, получившее название «кадриль владений». Монарх мог пожаловать кому-то земли, а затем вдруг отнять и отдать другому. Особенно активным становилось кружение в этой кадрили при смене короля. У наследника были свои фавориты, и земля запросто меняла держателя. Например, после смерти Альфонсо VI его дочь Уррака потребовала от графа Педро Ансуреса, своего воспитателя, чтобы тот вернул все земли, которые пожаловал ему покойный король{371}. По всей видимости, недальновидный граф сильно наказывал свою будущую повелительницу, когда она была еще ребенком.

«Переселение народов» на Пиренейском полуострове продолжилось в XVI в. В 1571 г. из бунтующей Гранады в Кастилию отправили морисков (арабов, принявших христианство). Их было, по разным оценкам, от 50 000 до 80 000. На освободившихся землях основали 400 деревень, куда направили крестьян из Астурии, Галисии, Бургоса и Леона{372}. Зрелище изгнания было столь печальным, что сводный брат короля дон Хуан Австрийский писал: «Они пустились в путь в страшный дождь, снег и ветер; матери, случалось, оставляли своих детей на обочине дорог… Никто не станет отрицать, что нет ничего ужаснее, чем смотреть, как людей изгоняют из их страны»{373}. По указу 1572 г. любой мориск старше 16 лет, приближавшийся к Гранаде на расстояние 10 миль, подлежал казни, взрослые мальчики и девочки за это «преступление» отдавались в рабство, несмышленые дети – на воспитание христианам{374}. Подобный «землеобмен» между «правильными» и «неправильными» подданными использовался не впервые. Образец дал столетием раньше французский король Людовик XI в ходе подчинения Бургундии. Впервые идея изгнания «смутьянов» возникла у него на юге страны при штурме Перпиньяна в 1475 г. Тогда дело ограничилось лишь выселением знати и главных «изменников». Однако уже в 1477–1478 гг. после бургундских бунтов была разработана программа переселения, в ходе которой Дижон вынуждены были покинуть даже мелкие ремесленники, причем имущество их подвергалось конфискации. А самой масштабной кампанией стала депортация бюргеров Арраса, где со своих мест оказалось изгнано 12 000 человек. Им назначили места для проживания в Париже, Амьене, Туре, Компьене и других городах. Одновременно по целому ряду населенных пунктов Франции была спущена разнарядка на принудительное выделение семей для заселения опустевшего Арраса. Никаких особых благ эти люди не получали – лишь чрезвычайно скромные подъемные. Король ведь не задумывал никаких глобальных реформ, он просто хотел таким образом решить проблему «бунтовских гнезд». Ради этого монарх даже решил стереть с карты само название города, переименовав его во Франшиз. Но свежеиспеченные бюргеры Франшиза были не рады тому, как ими попользовались в интересах государства. Поэтому сразу же после смерти Людовика его преемник отпустил несчастных переселенцев на все четыре стороны{375}[45].

Почти сразу же вслед за Францией переселения прошли в Московском государстве, где Иван III покорил Новгород и стал искать способы обеспечить с его стороны послушание. Там депортации новгородцев начались в 1483 г. и шли до 1488 г. Всего переселили порядка 8000 человек{376}, что не достигает тех масштабов, которые были у Людовика XI в Аррасе. И тем более не достигает масштабов депортации морисков. Так что «переселение народов» не являлось варварской московской спецификой, как принято порой у нас думать.

Еще один жестокий пример изъятия земель на Руси – это опричнина. Иван Грозный принял решение, что те дворяне и дети боярские, которых он возьмет в свое опричное войско, получат от него поместья, а местные землевладельцы окажутся «выведены» в иные места. Причем это был не обмен, а перераспределение. Опричники щедро наделялись землей. Даже тот, кто происходил из простого рода и не имел ни пяди, сразу получал большие участки{377}. По сути дела, «наиболее ценная часть территории Московского государства вместе с крупнейшими торгово-промышленными центрами стала непосредственно уделом государя», где начали распоряжаться его люди{378}. И это был не последний передел. В 1605 г. с вхождением в Москву Лжедмитрия возникла «оргия земельных раздач и денежных наград». В 1608 г. именем «царя Дмитрия Ивановича» творились конфискации в Пскове{379}.

В соседней Швеции король тоже мог решить «земельный вопрос» за счет подданных (хотя в политическом смысле эта история совсем иная, чем опричнина). В течение примерно 100 лет (1560–1655) большой объем государственных земель переходил в частные руки. Но в 1644 г. крестьянские депутаты риксдага потребовали вернуть их в казну. Затем к ним подключились другие податные сословия{380}. И при Карле XI «восемьдесят процентов всех отчужденных поместий были возвращены монархии без компенсаций»{381}.

Можно констатировать, что по всей Европе – от Ирландии до Московии – государи отбирали землю у одних подданных и отдавали другим. Но, может, нарушение прав собственности касалось только землевладельцев, а не городского бизнеса? И может, эту проблему следует трактовать лишь как разборки в феодальной среде, а не «наезд» на предпринимательство? На самом деле – нет. Любые разборки были лишь предлогом для решения финансовых проблем властителей, а потому город грабили не меньше деревни. Как отмечал Валлерстайн, «сбор налогов было сложно контролировать как по причине нехватки людей, так и из-за низкой культуры ведения статистических записей. Неудивительно поэтому, что правители постоянно прибегали к источникам дохода, альтернативным налогообложению: конфискациям, займам, продаже должностей, порче монеты»{382}. Причем централизованный государственный грабеж дополнялся децентрализованным. При вооруженных конфликтах разные армии из-за отсутствия финансирования грабили бюргеров оккупированных городов, как, например, императорские солдаты – жителей Милана и Рима во время Итальянских войн. Причем грабеж Милана осуществлялся не стихийно, а целенаправленно с ведома начальства, оставшегося без денег на содержание войска{383}.

Но не меньше противника доставалось и своим. Все правители «бомбили Воронеж». Каждые – свой собственный. Если в Амьене человек уклонялся от суда, дом его подвергался разрушению, виновного изгоняли, а имущество отходило властям. Если же по суду признавалась вина горожанина, то он опять-таки расплачивался имуществом – штрафом или конфискацией{384}. Получалось, что за проступок отвечала вся семья, а не сам провинившийся человек.

Семьи, проигравшие в политической борьбе (например, гвельфов с гибеллинами), отправлялись в изгнание. Первый тиран Болоньи Ромео Пеполи значительно увеличил размер своего имущества за счет конфискаций земель аристократии. Во Флоренции изгнание семьи Висдомини в 1292 г. позволило влиятельному семейству Перуцци забрать их собственность{385}. Порой не только имущество изымалось, но и дворцы изгнанных семей разрушались (чтобы стереть саму память о враге). Иногда масштабы изъятия городских земель и стоявших на них построек были столь велики, что победители даже осуществляли городскую перепланировку, создавая на освободившемся месте свой политический центр или воздвигая большие здания. Так было в Болонье в 1274 г. и в меньших масштабах в Парме, Виченце и Падуе{386}. Проблема конфискаций в ответ на «преступление» главы семейства стояла столь остро, что Макиавелли советовал государю не делать этого: «Люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества»{387}. А Паолантонио Содерини говорил про родную Флоренцию, что «плоды нашего правления, наше благоденствие и наш покой заключались в конфискации имуществ, ссылках и казнях наших несчастных граждан»{388}.

Судьба изгнанников, например, постигла семью Альберти (стоявшую на стороне гвельфов) с 1260 по 1267 г. А в 1387 г. их вновь изгнали уже за то, что «магнаты» Альберти «угрожали демократии». Флорентийское имущество семьи конфисковали, но отделения банка Альберти за рубежом (в Англии, Фландрии, Германии, Испании и разных итальянских городах) продолжали работать и давать доход. Лишь в 1434 г., когда власть во Флоренции захватил Козимо Медичи, конфискованное имущество Альберти вернули{389}. Похожая история с конфискацией случилась в Новгороде XII в., когда после ссоры с Всеволодом Мстиславичем вече отняло имущество стоявших за него бояр, набирая тем самым денег для войны с изгнанным князем{390}.

Иногда страдали целые города. Флорентийцы разграбили Пизу, обложили пизанцев большими налогами и ограничили им возможности для занятия бизнесом{391}. Город Брюгге периодически посылал войска для того, чтобы остановить бизнес в ближайшем от него порту Слёйсе{392}. Бюргеры Гента в середине XIV в. уничтожили суконную промышленность Термонда, а жители Ипра расправились с Поперингом для того, чтобы устранить конкурентов. Сделали они это, правда, на свою беду, поскольку несчастные ремесленники из малых городков бежали в Англию и, передав англичанам свой производственный опыт в обработке шерсти, породили еще более сильного конкурента для фламандских городов. Фактически именно после этой истории (со второй половины XIV в.) англичане стали экспортировать больше готовых тканей и меньше сырья{393}.

Французские короли отнимали деньги у финансистов под тем предлогом, что те занимаются ростовщичеством. Они не были политическими противниками. Более того, ростовщики долго поддерживали власть своими кредитами. Но с точки зрения церковного права той эпохи (подробнее – в третьей главе) они нарушали закон. Когда королю было выгодно брать займы, он про закон забывал, но, когда монарх приходил к выводу, что выгоднее ограбить, сразу вспоминал про церковные нормы.

В 1291 г. Филипп IV арестовал ломбардцев, в 1320 г. то же самое сделал его сын Филипп V, а в 1330 г. – Филипп VI. «Их сажали в монастырь Сан-Мартен-де-Шан и всякий раз освобождали через некоторое время за выплату крупного штрафа»{394}. В 1346 г. парижского финансиста Пьера дез Эссара король выпустил из тюрьмы лишь за огромную сумму 100 000 экю{395}. Но самая крупная экспроприация была осуществлена Филиппом IV в 1307 г. у ордена тамплиеров. Он занимался финансами Святого престола в Риме, а также английского и французского королей, а потому являлся крупнейшей бизнес-структурой своего времени. Тамплиеры собирали папскую десятину и налоги, предоставляли ссуды, владели землями, имели собственный флот, перевозили грузы, сдавали корабли в аренду и получали от всего этого большие доходы{396}. По мнению Эрса, Париж вообще стал ведущим финансовым центром средневековой Европы лишь благодаря тому, что именно в этом городе орден сосредоточивал свои капиталы{397}. Однако тамплиеры были ликвидированы, их французские авуары достались Филиппу, а земли и имущество в различных европейских странах папа Климент V передал госпитальерам и некоторым другим католическим структурам. Процесс над тамплиерами по своей доказательности и жестокости очень напоминал сталинские процессы в СССР 1930-х гг.{398} Возможно, расправа короля с тамплиерами определялась тем, что их бизнес со временем стал менее эффективным на фоне провала Крестовых походов, финансовое обслуживание которых они осуществляли. Филиппу выгоднее было ограбить «неудачников», положившись в кредитных делах на более удачливых итальянцев{399}.

Это, правда, не помешало конфискации имущества сиенских Буонсиньори во Франции и в Англии{400}. В 1351 г. Эдуард III в Англии конфисковал товары ганзейских купцов, а в 1438 г. то же самое сделал магистр Тевтонского ордена{401}. Конфискация принадлежавшего заговорщику замка Амбуаз в 1434 г. является неотъемлемой частью истории прекрасных королевских шато, расположенных на Луаре{402}.

Один из самых громких конфискационных процессов Средневековья имел место в 1451 г., когда Карл VII арестовал крупнейшего финансиста своего времени Жака Кера. Этот человек был обречен заранее. «Его дело рассматривал не суд, а группа из двадцати королевских комиссаров, тщательно подобранных. Во время процесса свидетели, у которых были с ним свои счеты или которые желали добиться королевского прощения за дурные дела, обличали и обвиняли его во всевозможных хищениях и мошенничествах, несомненно преувеличивая их, но для того времени это были довольно заурядные обвинения. Позже свидетелей идентифицировали и выявили, что все они были очень заинтересованы в его осуждении»{403}. Естественно, Кера приговорили к смерти и конфискации имущества, но затем помиловали, заменив приговор пожизненным заключением и штрафом в тысячу золотых экю{404}. Правда, из заключения Кер сбежал.

Несколько позже в Англии Генрих VII Тюдор издал Акт о государственной измене, направленный против Ричарда III и его сторонников. Там отмечалось, что у них будут конфискованы все замки, поместья, владения, жилища, ренты, службы, пенсионы, движимое имущество и многое другое{405}. Правда, по некоторым данным, 84 % всего имущества, отнятого у собственников в ходе Войны роз, было в конечном счете возвращено владельцам{406}, но сам факт появления этого тюдоровского акта говорит о возможности произвольной конфискации.

Для конфискации придумывались самые разные поводы. В Англии вдовая королева могла выходить замуж только за равного ей по происхождению. Мезальянс же воспринимался как оскорбление короны и карался конфискацией всех земель и владений молодожена. От этого, в частности, пострадал Оуэн Тюдор (основатель будущей династии), когда женился на Екатерине Валуа – вдове Генриха V. Правда, при cмене политической конъюнктуры, когда отнимали имения Ричарда Йоркского, Тюдор с братом, наоборот, обогатились. Им достались его земли и замки{407}. А во Франции и Испании поводом к конфискации могло послужить самоубийство. Во Франции еще при Людовике Святом было установлено, что имущество покойного не переходит семье{408}.

Иногда для захвата чужого имущества использовались сравнительно сложные методы, в чем-то напоминающие нашу историю с Михаилом Ходорковским. Козимо Медичи во Флоренции середины XV в. так контролировал уплату налогов своими земляками, что некоторые из них были вынуждены бежать из города, после чего их имущество скупалось по бросовым ценам{409}. Словом, политика была важнейшим предлогом для грабежа в разные времена.

Наша страна целиком вписывается в эту картину. Вот лишь несколько примеров изъятия собственности. В 1483 г. в Пскове во время политического конфликта победившая сторона конфисковала имущество четырех посадников{410}. Иван Грозный, разграбив Новгород в 1570 г., забрал себе деньги из городской казны и из купеческих лавок, а товары раздал опричникам{411}. В России, как и на Западе, при конфискациях страдали жена и дети, хотя никакой вины на них не лежало. Они должны были бы наследовать имущество, даже если отец семейства проштрафился и понес наказание. Однако стремление властей забрать чужое часто оказывалось важнее разбирательства дела и вынесения наказания. Характерна в этой связи присяга, данная царем Василием Шуйским: «У гостей и у торговых людей, хотя который по суду и по сыску дойдет и до смертной вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отнимать, будут с ними они в той вине невинны»{412}. Сразу видно, чтó волновало купцов начала XVII в. в отношениях с властью. Но Василий на престоле не засиделся, и все осталось по-старому. В России петровских времен заводчик, не справившийся с делом, не проходил через законную процедуру банкротства, а терял все из-за конфискации. Да и вообще все, что принадлежало подданному, могли в одночасье «отписать на государя» и передать кому угодно{413}. В 1716 г. всесильный князь Меншиков собственной властью изъял припасы из купеческих магазинов на 200 000 рублей, чтобы отправить в голодающую армию{414}.

Вторая причина конфискаций может быть условно названа идеологической. На самом деле важнейшим мотивом изъятия чужого имущества было, как и в первом случае, стремление властей к обогащению. Однако мотивация становилась иной. Ограбленный обвинялся не в нарушении закона, а в том, что он вообще не имеет права существовать в соответствии со сложившимися представлениями. Понятно, что представления эти в то время имели прежде всего религиозный характер.

В XII–XIV столетиях крупнейшие изъятия собственности мотивировались тем, что «виновный» является еретиком. Внешней, наиболее трагической и впечатляющей стороной инквизиции был, конечно, костер, на котором сжигали людей, отпавших от «истинной веры». Но за этой внешней стороной скрывалась проза жизни, которая даже сильнее влияла на общество, чем казни. Семья репрессированного полностью лишалась имущества. Инквизиция не только наказывала за неправильные мысли, но и служила важнейшим механизмом перераспределения собственности в пользу государства, церкви и непосредственных организаторов убийств.

Первым из тех, кто предписал конфискацию имущества еретиков, был сицилийский король Рожер, правивший в первой половине XII в. А дальше церковь быстро подхватила выгодную ей инициативу. Турский собор 1163 г. под председательством папы Александра III предписал всем светским князьям заключать еретиков в тюрьму, а имущество конфисковывать. Через некоторое время Иннокентий III отметил, что даже имущество еретиков, отрекающихся от ереси, не будет возвращено им. Таким образом, изъятие частной собственности стало не просто инициативой отдельных лиц, а сложившейся и фактически узаконенной по всей Европе практикой. По инициативе отдельных монархов эта практика могла еще усугубляться. Скажем, французский король Людовик Святой предписал, чтобы конфисковывалось имущество не только тех, кто присужден к тюрьме, но и тех, кто не явился по вызову властей или укрывал еретика. Жена осужденного формально имела право сохранить свое приданое, однако Людовик допускал это лишь в том случае, когда она не знала о ереси мужа или если, узнав о ней, доносила органам инквизиции. Причем, даже сохранив приданое, женщина не могла завещать его детям: после ее смерти все отходило королю{415}.

Впрочем, как правило, споры вызывал не вопрос о том, следует ли отнимать собственность, и даже не вопрос, следует ли принимать во внимание права невинных детей еретика. Спорили о том, кому в большей степени должно доставаться имущество. Во Франции, например, оно переходило к государству, тогда как в Италии римскому папе удалось добиться получения части имущества еретика даже в том случае, если дело происходило за границами его владений. В Испании было принято за правило, что если еретик являлся лицом духовного звания или светским вассалом церкви, то именно церковь наследовала ему; в противном случае собственность отходила к светскому сеньору. В Германии, правда, Вормский рейхстаг 1321 г. оказался весьма «либерален». Он установил, что аллоды и личное имущество осужденного поступают его наследникам, тогда как ленные владения отходят суверену. Но уже в 1369 г. Карл IV позаботился о том, чтобы треть конфискованного имущества уходила инквизиторам{416}.

Присвоение чужого имущества оказалось столь важным для государства и инквизиторов делом, что обычно никто не сомневался в исходе процесса. Конфискация часто производилась еще до вынесения приговора, поскольку исполнители понимали: милосердие слишком убыточно, чтобы суд на него пошел. Во Франции был случай, когда человека осудили в 1319 г., но уже в 1301 г. за обладание его замком спорили местный граф и королевские чиновники{417}.

«Нельзя было поручиться ни за одну сделку. Ни один заимодавец, ни один покупатель не мог быть уверен в правоверии того лица, с которым имел дело. ‹…› Почти неограниченное право возбуждать процессы против умерших через много лет мешало всякому быть уверенным в завтрашнем дне и спокойно пользоваться своим благоприобретенным или унаследованным имуществом»{418}.

Можно отметить ряд крупных конфискационных кампаний идеологического свойства в истории Средних веков и раннего Нового времени. Первая была развернута в ходе Альбигойских войн. На Латеранском соборе 1215 г. папа принял решение передать земли графа Тулузского Симону де Монфору, пришедшему покарать катаров. Бороться с ересью оказалось очень выгодно{419}.

Другим направлением идеологической кампании по конфискации стали гонения на евреев. В июле 1290 г. английский король Эдуард I издал указ о выселении евреев из страны, причем им дан был срок лишь до ноября, для того чтобы продать имущество и окончить дела. По всей видимости, монарх решил, что одалживать деньги он теперь сможет у появившихся в Англии богатых итальянских банкиров, а потому евреев можно просто ограбить. Большинство изгнанников направились во Францию, но в 1306 г. Филипп Красивый приказал объявить всем евреям об их выселении в месячный срок (к этому времени ломбардцы и здесь доминировали на кредитном рынке). Изгнанникам дозволялось брать лишь одежду и съестные припасы, передавая остальное имущество королю. Через несколько лет Людовик X разрешил евреям вернуться, но в 1394 г. Карлом VI они были изгнаны окончательно{420}.

Ключевым направлением миграции стала Испания. Там (точнее, в Кастилии) во второй половине XIV в. после победы Генриха Трастамары над Педро Жестоким прошла серия конфискаций еврейской собственности{421}, но в дальнейшем ситуация улучшилась. Однако в 1492 г. евреев выселили и из Испании, причем опять осуществлялась экстрадиция таким способом, что фактически невозможно было сохранить бóльшую часть имущества. Оно либо терялось, либо распродавалось за бесценок. На то, чтобы покинуть Испанию, предоставлялось лишь четыре месяца, при этом запрещалось вывозить золото. Можно было, конечно, воспользоваться векселями, по которым осуществлялась оплата за границей, но христианские банкиры предлагали евреям бумаги на предельно невыгодных условиях, понимая, что те уже никуда не денутся. Похожим образом обстояло дело с продажей недвижимости. Многие покупатели тянули до последнего момента и заявляли о готовности купить дом, лишь когда цена падала{422}.

Еврей мог уклониться от преследования, совершив переход в христианство. Преследование осуществлялось не по этническому принципу, а по религиозному. Но в ситуации, когда множество групп интересов было связано с грабежом евреев, формальные моменты отходили на второй план. Исследование, осуществленное на материалах города Сьюдад-Реаля, показало, что спастись от «наездов» было трудно, причем богатым евреям труднее всего. Они имели много врагов и страдали от доносов обиженных ими людей, христиан-конкурентов и лиц, желавших нажиться на имуществе репрессированных. Отношение широких народных масс к репрессиям было похоже на отношение к ним в сталинском Советском Союзе. Если конверсо (обращенного еврея) подозревали в тайном пристрастии к старой вере, костра и конфискации было не избежать. Самый богатый конверсо в городе Санчо-де-Сьюдад купил парусник и попытался бежать на нем в Валенсию, но после того, как ветер пригнал его обратно, был схвачен инквизицией и сожжен{423}.

Конечно, мысль Вернера Зомбарта о том, что капиталистическая жизнь в стране исчезает, когда из нее уходят евреи, является преувеличением{424}, но все же следует признать, что эта история должна была серьезно сказаться на развитии экономики. «Испанская инквизиция в ее первые годы представляла собой один из тех немногих случаев в истории, когда жертвы были миллионерами и простые люди поддерживали их преследование»{425}. В частности, упадок Барселоны, которая в раннее Средневековье могла соперничать с итальянскими портовыми городами, Фернан Бродель объяснял изгнанием евреев, а также давлением арагонских властей{426}.

Испанская история изгнания евреев наиболее известна, однако следует заметить, что на протяжении XV в. их депортировали из многих городов Германии и Италии{427}. Таким образом, проблемы с собственностью широко распространялись по всей Европе. Но самыми массовыми оказались идеологические кампании XVI столетия. В Испании еще до переселения морисков практиковалась конфискация их имущества, иногда заменяемая крупными штрафами{428}. То же самое стали делать с протестантами в Нидерландах, что в конечном счете породило революцию. «Голландские провинциальные штаты были шокированы предложением правительства в апреле 1564 г., согласно которому правонарушители, замеченные в регулярных пропусках церковной службы на протяжении четырех месяцев подряд, "должны быть изгнаны с территории Голландии с конфискацией всего имущества"»{429}. А три года спустя уже подверглись конфискации земли принца Оранского – богатейшего собственника Нидерландов, ставшего вождем оппозиции{430}. В ходе конфискации испанцы разграбили и имения своего политического противника. Семь барж вывозили оружие из арсеналов. Но самой ценной добычей, если взглянуть на ту историю из XXI в., стал триптих Иеронима Босха «Сад земных наслаждений». Его отправили в Эскориал – резиденцию испанского короля{431}.

Протестанты вели себя ничуть не лучше католиков. Одной из самых жестких была экспроприация, осуществленная в Англии Генрихом VIII Тюдором, что особенно важно подчеркнуть, из-за живучести мифа о древних корнях правового общества в Великобритании. Поначалу церкви удалось откупиться от королевской власти, уплатив единовременный налог в размере 118 000 фунтов. Однако это лишь разожгло аппетит Генриха. Через пару лет он направил десятину в собственную казну. А в 1539 г. король уже непосредственно «прихватизировал» собственность. Изъяты были все монастырские владения. Доходы с земель, приносивших 132 000 фунтов годового дохода, пополнили бюджет. Имущество продавалось с торгов или использовалось для вознаграждения сторонников монарха, среди которых был, например, отец философа Фрэнсиса Бэкона. В сундуки Генриха VIII отправилось порядка 75 000 фунтов, вырученных от продажи золотой и серебряной утвари, а также других ценных предметов. Причем, как часто бывает в таких случаях, «прихватизация» губила все, что не могла поглотить. Монастырские комплексы в городах представляли собой реальную ценность и уходили на торгах за большие деньги. А дома, располагавшиеся в глубинке, порой вообще невозможно было продать ни за какую сумму. Процветавшие ранее аббатства превращались в руины{432}.

Репрессии продолжались даже в XVII в. Лицо, подозреваемое в католичестве, должно было причащаться под угрозой высокого штрафа, а если виновный богат, то вместо штрафа корона могла взять две трети его земель{433}. Даже в ходе революции и гражданской войны 1640-х гг. проигравшая сторона лишалась имущества{434}, то есть «победившая буржуазия» не укрепила институт собственности. Классик институциональной теории Дуглас Норт отмечал, что «владение землей не было окончательно защищено от политического манипулирования вплоть до 1660 г.»{435}

Революционные города Швейцарии тоже упраздняли монастыри и конфисковывали их собственность. Подобным же образом поступали и некоторые германские правители{436}. В ходе Тридцатилетней войны было конфисковано свыше половины феодальных владений Богемии{437}. Ну а там, где побеждали католики, конфискации, в свою очередь, наносили удар по протестантам.

Помимо политического и идеологического, существовал еще третий механизм конфискаций со стороны властей – принудительные займы и отказ платить по своим обязательствам в том случае, если кредитование было добровольным.

Например, в Кастилии короли временами использовали принудительные займы. В 1255 г. кабальерос Вальядолида жаловались королю Альфонсу X на то, что его отец прибегал к подобной практике. На следующий год с такой же жалобой обратились горожане Ривадии. Альфонс X обещал не прибегать к подобным мерам. «Но в Партиды было включено положение, предусматривающее, что в некоторых случаях обычай и крайняя нужда могут заставить короля не обращаться к кортесам за разрешением на взимание тех или иных налогов»{438}. В общем, если нельзя, но очень хочется, то можно. Не лучше вели себя и итальянские города, которые в кризисные моменты заставляли своих жителей одалживать им деньги. Так, скажем, Сиена во время войны с Флоренцией в 1390–1391 гг. 20 раз залезала в карман бюргерам{439}. В Генуе первый принудительный заем, необходимый для войны, был размещен уже в 1221 г.{440} Венеция перешла к принудительным займам в XV в., когда резко снизилась доходность городских облигаций{441}. А при английском короле Генрихе VIII парламент даже освободил монарха от обязанности возвращать кредиторам принудительно позаимствованные у них деньги{442}. В XVII в. в Англии был случай, когда оппозиционера Джона Элиота посадили в тюрьму за отказ подписаться на правительственный заем{443}.

Но еще хуже было то, что банкиры сами стремились кредитовать разнообразных правителей ради крупного вознаграждения и возможности свободно вести деловые операции в их владениях. Занимаясь подобной деятельностью, они оказывались перед угрозой дефолта. Если монархи вдруг становились неплатежеспособными, их нельзя было отправить в тюрьму, лишить земель, дворцов, корон и скипетров. Правовая система могла худо-бедно защитить собственника лишь в отношениях с равным по статусу. Но короли не отвечали ни властью, ни имуществом по требованиям кредиторов. Они боялись лишь исчезновения источников будущих займов. Поэтому король отвечал по долгам обычно до тех пор, пока не обнаруживал альтернативного заимодавца. В Европе второй половины XIII в. действовало три группы кредиторов: евреи, тамплиеры и итальянцы, причем последние, в свою очередь, состояли из конкурирующих групп (ломбардцы, флорентийцы и др.). Как только монархам становилось ясно, что кредиторы взаимозаменяемы, появлялась возможность «кинуть» одних и опереться на других. В итоге дело заканчивалось банкротством предпринимателя, неосмотрительно вложившего свои деньги в столь рискованный бизнес. По этой причине исчез ряд крупных капиталов Средневековья.

Король Англии Эдуард I разорил банк Риккарди из Лукки, конфисковав в 1294 г. его активы. Фрескобальди из Флоренции обанкротились в 1311 г., когда финансовые трудности начались у Эдуарда II, а в 1341–1346 гг. настала очередь Барди и Перуцци{444}. Из-за банкротства таких влиятельных домов, как Барди, Перуцци и Аччайоли, в середине XIV в. фактически произошла полная смена структуры собственности во Флоренции. Эдуард III Английский, готовясь к началу Столетней войны, должен был влезть в крупные долги. Кредит ему предоставили эти три флорентийских дома, оговорив право распоряжения королевскими финансами. По словам одного современника, английские займы стоили целого королевства, а кроме того, флорентийцы кредитовали еще Анжуйскую династию, пытавшуюся бороться за Сицилию с Арагоном. В конечном счете Эдуард расплатиться не смог, поскольку война оказалась предприятием, неспособным принести выгоду в краткосрочной перспективе. Более того, по мере возрастания нужды в деньгах он шантажировал итальянцев, требуя от них новых кредитов под угрозой конфискации всего имущества. Перуцци и Аччайоли лопнули в 1343 г., Барди – в 1346 г.{445}[46] Примерно в это же время обанкротились компании, кредитовавшие подготовку к войне французской короны{446}. Эти события открыли путь к формированию новых банкирских домов во Флоренции – в первую очередь дома Медичи.

После 1380 г. потерпели банкротство ведущие барселонские кредиторы, предоставлявшие деньги королям Арагона{447}. Но по-настоящему разрушительное воздействие на европейскую экономику оказало банкротство испанской короны в XVI в., которое коренным образом подорвало финансовую империю Фуггеров. С определенного момента сей аугсбургский дом стал делать свой бизнес в основном на кредитовании Габсбургов, привлекая для этого огромные средства, находившиеся в распоряжении кардинала Мельхиора фон Мекау, в том числе деньги Святого престола. Банкирская деятельность приносила огромные доходы, поскольку обеспечивалась не только возможностью эксплуатации серебряных рудников Европы, но и поставками драгоценных металлов из американских колоний Испании. В последние годы своей жизни Якоб Фуггер Богатый получал в среднем 15,7 % годовых{448}. Но рано или поздно подобная деловая удача должна была кончиться.

Карл V, а затем Филипп II использовали деньги для наращивания армейской мощи, но, как и в случае со Столетней войной, инвестиции не окупились. Уже к середине 1540-х гг. «Фуггеры, – по словам современника, – утомились от имперских займов; они увязли так глубоко, что им приходилось подолгу ждать возвращения своих денег»{449}. Аугсбургские банкиры попали в ловушку. Нельзя было не кредитовать монархов, поскольку это могло вызвать гнев повелителей. Но наращивание кредитования снижало шансы на возврат денег. И более того – ввергало Фуггеров в долги, поскольку для изыскания средств им приходилось брать займы на антверпенском финансовом рынке, распространяя свои облигации – так называемые Fuggerbriefe{450}.

В 1557 г. Филипп прекратил платежи и лишь через пять лет после дефолта заключил с Фуггерами договор о реструктуризации долга, в соответствии с которым доходность бизнеса аугсбургских банкиров резко снизилась. Теперь они просто получали ренту в размере 5 % годовых и в лучшем для себя случае могли продать испанские бумаги (хурос) по резко снизившемуся курсу{451}. В 1575 г. произошло второе банкротство Испании, а в 1607 г. – третье. Теперь уже Фуггеры понесли прямые убытки на сумму более 3 млн дукатов, что привело фактически к гибели этой финансовой империи. Вместе с Фуггерами к упадку стал клониться весь аугсбургский бизнес. С 1556 по 1584 г. на грани разорения оказалось не менее 70 фирм. В 1614 г. потерпел банкротство дом Вельзеров – второй по мощи после Фуггеров{452}.

Банкротство испанской короны нанесло мощный удар по европейской экономике, поскольку пострадали кредиторы, приобретавшие бумаги в Антверпене. А те, кто не пострадал от неплатежеспособности Габсбургов (например, лионцы), пострадали от банкротства Франции, случившегося в 1558 г.{453}

Рентоориентированное поведение

Наряду с откровенной «прихватизацией» имуществу собственника угрожало еще и стремление сильных мира сего к извлечению ренты, возможность которого вытекала из их привилегированного положения.

Первым видом рентоориентированного поведения являются произвольные денежные изъятия, осуществляемые сеньорами у городов. Формально подобная деятельность напоминает налогообложение. Однако в основе своей средневековые поборы носили принципиально иной характер. Налог модернизированного общества взимается в соответствии с законом по определенной ставке. В отношениях же средневековых сеньоров с подвластными им городами возникали коллизии, вызванные желанием властителей захапать побольше денег, как только у них появляется подобная возможность. Конечно, здесь не могло быть абсолютного волюнтаризма, поскольку традиция сдерживала аппетиты сеньоров. Но даже величину традиционных повинностей можно было трактовать по-разному.

Например, бюргеры Амьена должны были платить при въезде с товаром в город и отчислять пошлину с каждой сделки[47]. Это еще было похоже на налогообложение. Но взвешивать продукцию разрешалось лишь на весах сеньора (естественно, за деньги), а если торговля осуществлялась в лавках, принадлежавших феодалу, то взималась и арендная плата. При строительстве собственного дома, торговых или складских помещений горожанин снова раскошеливался. И даже в тех случаях, когда событие вообще не имело к нему отношения, бюргер доставал деньги из кармана. К примеру, когда дочь сеньора выходила замуж или когда его сын вступал в рыцарский чин{454}. В большинстве этих случаев господин получал деньги, просто пользуясь своим монопольным положением.

Вне городских стен было не легче. Когда купец оказывался на «чужой территории», он быстро расставался с деньгами. Торговые пути контролировались местными сеньорами, устанавливавшими таможни, на которых взимались пошлины за проезд. Если в 1200 г. на Рейне дань с проезжающих купцов брали 19 раз, то к 1300 г. – уже 54{455}. В XIV в. на Рейне было 64 заставы, на Эльбе – 35, на Дунае – 77{456}. Поскольку заставы перекрывали торговые пути, обогнуть их было невозможно. Рента взималась благодаря монопольному праву феодала контролировать определенную точку. И по сей день следы рентоориентированного поведения сохранились в долинах рек Адидже (Италия) и Инн (Австрия), где можно видеть остатки большого числа замков, контролировавших местность в Средние века. Один из самых ярких примеров – Эренфельс на Рейне возле города Рюдесхайма. Полуразрушенный замок возвышается над рекой, а внизу, на островке, стоит еще и сторожевая башня. Купец никак не мог миновать эти укрепления, тем более что часть Рейна здесь непроходима из-за порогов. Судну оставалось лишь прижиматься вплотную к тому месту, где находились таможенники, взимающие плату.

Степень самостоятельности городов и, соответственно, масштабы произвола, допускавшегося сеньорами в отношении бюргеров, чрезвычайно сильно дифференцировались. Самостоятельность «находится в обратной зависимости от того, насколько страна успела выработать сильную государственную власть»{457}. В Италии, где коммунальные революции принесли реальные плоды, возможности стабильного развития оказались заметно выше, о чем подробно будет говориться в третьей главе этой книги. В Германии положение имперских городов было сравнительно приемлемым. А вот на севере Франции и особенно в Англии давление на бюргеров оказалось чрезвычайно сильным. Следует подчеркнуть, что английские города, несмотря на знаменитую Великую хартию вольностей и парламентаризм, находились в худшем положении с точки зрения свободы ведения бизнеса, чем многие другие европейские коммерческие центры.

Покровительство английского короля лондонским купцам сильно зависело от того, дают ли они ему деньги в виде налогов, займов, даров или штрафов. Если монарх вдруг обнаруживал, что кредитные возможности бизнеса расширяются, он расширял собственные претензии. Отказываться от обязанности осуществлять финансовую поддержку государства было опасно. Подобная скупость могла обернуться значительно более серьезными потерями. Например, потерей права на ведение коммерческой деятельности. Король мог в этой ситуации отдать предпочтение иностранным конкурентам или начать грубо вмешиваться в дела лондонского самоуправления. В 1392 г. он прямо потребовал отдать Сити в его руки. Чтобы вернуть независимость, Сити передало королю 10 000 фунтов и сделало дорогие подарки герцогам из королевской семьи. Затем в 1394 и 1397 гг. последовали крупные кредиты, которые не были возвращены. В целом независимость обошлась лондонцам в 30 000 фунтов за десятилетие, что составляло примерно восьмую часть всех отчеканенных за этот период в Англии денег{458}.

Если в России сегодня говорят, что люди – новая нефть, то в средневековой Англии можно было сказать: люди – новое серебро. В том смысле, что, когда государству не хватает своих ресурсов, оно обирает тех, у кого их обнаруживает. Если бюджетные проблемы современной России связаны с падением цен на нефть после 2008 г., то английский король испытывал явную нехватку средств в связи с падением экспорта шерсти в конце 1360-х гг. из-за последствий чумы. Соответственно, рухнули и поступления от таможенных сборов{459}. А Столетнюю войну надо было вести. Неудивительно, что монарх стал «кошмарить» своих подданных.

Многие другие города Англии не имели даже тех прав, которые были у Лондона. Например, Солсбери находился в полной зависимости от своего епископа, который имел право на торговые доходы бюргеров примерно так же, как владелец манора имел право на доходы живших на его земле крестьян. Причем Солсбери был далеко не единственным церковным городом в Англии{460}.

Второй способ извлечения ренты вытекал из возможности злоупотреблений с деньгами. Короли, нуждающиеся в пополнении бюджетов, занимались «порчей монеты». Формально деньги оставались полноценными – золотыми или серебряными, но весовое содержание благородных металлов в монетах постепенно снижалось. Например, в результате манипуляций, проведенных в XI в. с византийской номизмой (безантом), которая долгое время была по стабильности своеобразным «долларом Средневековья»{461}, ее золотое содержание упало до 10 %. Полагают, что это случилось, поскольку император тогда остро нуждался в деньгах для ведения войны с печенегами{462}.

Монархи переплавляли старые деньги и из того же металла чеканили большее число новых. «При помощи такого приема происходило систематическое разорение всех денежных людей. Общее улучшение в этом смысле наступило лишь тогда, когда города сделались достаточно сильны, чтобы реагировать против этого, чтобы принудить территориальных владетелей отказаться от этого злоупотребления. Самым радикальным средством, какое они могли употребить в этом случае, было взять право чеканить монету в свои руки»{463}. Впрочем, по другим оценкам, и это не помогало. Например, кёльнский динарий ежегодно терял часть своей стоимости{464}. Венецианское гроссо сильно обесценилось еще в начале XIII в. А с середины XIII до начала XIV столетия эта проблема сказывалась на многих итальянских монетах{465}. Норвежская монета обесценилась в XII в. примерно в два раза из-за того, что король Харальд Хардрада стал добавлять в нее 50 % меди{466}. В дальнейшем ситуация лишь ухудшалась, и серебра в монете осталось около четверти. В 1278 г. архиепископ Нидароса (Тронхейма) сообщал папе, что в местной валюте из-за ее низкого качества лучше деньги в Рим не переправлять, а приобрести полноценное серебро или товары, которые можно затем реализовать{467}.

Во Франции подделка монеты активизировалась при Филиппе IV, отчаянно нуждавшемся в средствах для ведения войн. В 1295 г. король стал портить серебряный «турский грош» своего деда Людовика Святого, и к 1306 г. монета резко обесценилась. Именно в связи с исчерпанием возможностей фальсификации денег Филипп IV взялся за конфискации у евреев и тамплиеров{468}. В целом же за период с 1285 по 1490 г. серебряная монета во Франции обесценивалась 123 раза (причем 112 раз содержание серебра падало более чем на 5 %), а золотая – 64 раза (причем 48 раз содержание золота падало более чем на 5 %){469}. Даже во времена Религиозных войн (последняя четверть XVI в.) среди наказов депутатам Генеральных штатов в Блуа мы находим требование устранить монетарную нестабильность{470}.

В Кастилии в XIV–XV вв. монета обесценилась на 65 %, что привело к массовым народным восстаниям{471}. В Англии монета долгое время была относительно стабильна, но в XVI в. фальсификацией злоупотреблял Генрих VIII, которому даже конфискации монастырского имущества не помогли свести концы с концами. Манипуляции с деньгами обеспечивали короне дополнительный доход{472}. С 1542 по 1551 г. серебряные и золотые монеты обесценились в 10 раз, а фунт потерял 83 % серебряного содержания{473}. В итоге выпускаемые короной деньги практически перестали принимать{474}.

Наконец, третий способ извлечения ренты был связан с цеховыми и прочими регламентациями, ограничивавшими свободу ведения бизнеса в городах. Эти регламентации препятствовали развитию конкуренции, способствовали повышению цен и давали продавцам дополнительный доход, не связанный с качеством их труда. Надо признать, что экономика была тогда не вполне рыночной. Рынку столетиями приходилось с большим трудом пробивать себе дорогу сквозь различные ограничивавшие его механизмы, и, несмотря на государственное регулирование, он стал важнейшим институтом лишь в наше время{475}.

С начала XII в. в Европе формировалась целая система регулирования, выразившаяся в лицензировании разных видов деятельности, контроле за ценами, формировании госсобственности, выдаче специальных торговых привилегий, ограничении на деятельность иностранцев, установлении таможенных тарифов и монополизации целых сфер экономики{476}. Городские цеха контролировали качество товаров, регулировали получение сырья и технологии, устанавливали число учеников и рабочих, а иногда даже регламентировали предельное число мастеров (хотя чаще просто требовали от кандидата на это звание изготовить шедевр). Цеха стремились выровнять доход производителей, а следовательно, ограничивали конкуренцию{477}.

В Нюрнберге существовала система контроля качества продукции, изготовляемой в городе, и защиты местных производителей от внешней конкуренции. Протекционизм смягчался лишь при возникновении дефицита. Например, разрешался ввоз хлеба{478}. В Италии власти могли стимулировать производство ряда сырьевых товаров, в частности шелка{479}. В нидерландских городах, производивших сукно, регулировалось использование шерсти соответствующего уровня с тем, чтобы плохое сырье не снижало качества изделий{480}. В Лилле в 1560-х гг. в ответ на стремление сильных предпринимателей производить легкие ткани, используя полуквалифицированный труд, магистрат установил норму, согласно которой каждая мастерская имела право не более чем на шесть станков, чтобы «каждый мог получить средства к существованию». В Таллине запрещалось нанимать подмастерьев сверх нормы, а также переманивать учеников и клиентов у других мастеров{481}. В Англии, как и во многих других государствах, иностранцам традиционно запрещали торговать в розницу и друг с другом{482}. Для лучшего контроля за ними в 1397 г. ввели правило, что каждый приезжий из-за рубежа должен жить не где ему захочется, а в доме конкретного англичанина, осуществляющего контроль за его торговыми сделками{483}[48]. Ну а в условном конкурсе на самый оригинальный запрет, наверное, победила бы Венеция, запретившая после подчинения Падуи учиться где-либо еще, кроме Падуанского университета{484}.

Если же конкуренцию пытались развернуть за воротами города, действовала так называемая заповедная миля – запрет производства в пределах, доступных для произвола муниципальных властей{485}[49]. Иногда на подобном консервативном «городском» фоне даже аристократические власти разного рода выглядели прогрессивными, поскольку для противостояния монополии бюргерства они поддерживали проведение сельских ярмарок со свободным рынком. Так было, например, в Ломбардии, во Фландрии, в Кастилии, на Сицилии{486}.

Цеховая система неравномерно распространялась по Европе. Скажем, на севере Франции она была менее жесткой, чем в Германии. А на юге Франции эта система вообще не сложилась{487}. Впрочем, отсутствие цехов часто означало лишь то, что городские власти сами брали на себя регулирование бизнеса, как было, например, в Тулузе{488}. Словом, в любом случае производство сковывалось регулированием. И точно так же обстояло дело вне городов. Свободной конкуренции не было. Богатство торговых центров, находившихся на магистральных путях, в значительной степени строилось на так называемом штапельном праве, то есть праве останавливать проезжавшие суда, заставлять их разгружать товары и выставлять на продажу. При этом иностранным купцам часто запрещалось торговать между собой, а также продавать товары в розницу, что создавало нишу для местных торговцев. Они приобретали продукцию и везли ее дальше – до того места, где очередной город создавал привилегии собственным бюргерам. Каждый стремился извлечь максимум преимуществ из своего благоприятного географического местоположения. Одним из самых ярких примеров города, поднявшегося на штапельном праве, является Кёльн, перегораживавший прямо на середине движение по Рейну – главной водной артерии Европы{489}. На юге Венеция имела специальные морские патрули в Адриатике, следившие за тем, чтобы корабли обязательно везли товар для обмена на Риальто, где посредничали местные торговцы{490}. Штапельное право городов в сочетании с пошлинами, которые брали феодалы в своих замках, наносили серьезный удар по рыночным свободам коммерсантов.

Крупными коммерческими организациями ведение бизнеса так же жестко регулировалось, как и городами. Например, в компании английских купцов-авантюристов, для того чтобы получить право заниматься экспортом сукна, надо было восемь лет пробыть учеником. Только после этого купец получал право вывезти 100 кусков. Затем в течение 15 лет он медленно увеличивал квоту, пока не достигал планки – 1000 кусков в год. Дальнейшее расширение торговли запрещалось. Не имели значения ни размер капитала, ни купеческий стаж{491}.

Другой пример регулирования – история, случившаяся в 1356 г. с Бременом. Один из купцов, живших в этом городе, нарушил временно установленный Ганзой запрет на торговлю с Фландрией. От бременского муниципалитета потребовали наказать виновного, но тот отказался. Тогда Ганза наказала город. Препятствия к торговле оказались столь велики, что, по свидетельству современника, Бремен на 30 лет постигли голод и разорение, а улицы заросли травой. Похожая история случилась и с Брюнсвиком, хотя тот страдал лишь шесть лет{492}.

Словом, как сможет предприниматель распорядиться своими ресурсами, решал не только он сам. Контроль оставался за обществом, которое было скорее заинтересовано в сохранении традиции и минимизации внутригородских конфликтов, нежели в быстром экономическом росте. Не случайно в период английской промышленной революции, когда этот рост наконец возник, динамичные производства сформировались за пределами старых торгово-ремесленных центров.

Цеховое регулирование дополнялось муниципальным или государственным. Правда, если цех ограничивал свободу предпринимательства, стремясь не допустить падения цен, то власть делала то же самое с целью предотвратить их рост.

Так, например, на рейхстаге, проходившем в Трире и Кёльне в 1512 г., было решено запретить торговым компаниям ведение любых закупок, взвинчивающих цены{493}. Впрочем, на деле эта регламентация не функционировала из-за того, что у императора Карла V была другая точка зрения. Его удовлетворяли цены, взвинчиваемые Фуггерами, поскольку за счет своих быстро увеличивавшихся доходов те могли кредитовать корону{494}.

Главной сферой регламентации была продовольственная (особенно хлебная) торговля. Здесь регулирование, направленное против барышничества, достигало максимальной жесткости в стремлении поддержать уровень жизни широких слоев населения и, соответственно, предотвратить опасность бунта. Известно немало таких случаев, как тот, что имел место в Англии в 1364 г., когда пекарь тайком скупил оптом всю пшеницу у торговца, накинув 2,5 пенса за бушель. Другой пример связан с торговлей рыбой: в 1399 г. купец привез в Лондон миногу и вместо того, чтобы стоять с ней четыре дня у церкви Святого Михаила, спрятал товар у рыбного торговца и через несколько дней продал ему{495}. Деловым людям подобные сделки были выгодны: приезжие экономили время и деньги, необходимые им для проживания; местные же, скупая товар, монополизировали рынок. Но горожанам такие операции не нравились, поскольку отражались в ценах. Покупатели требовали, чтобы товар выносился на открытый рынок, где их мог приобрести каждый. И городские власти откликались на это требование.

Так, в германских городах наказанию подвергались спекулянты, перекупавшие товары за городскими воротами, и те, кто приобретал большие партии непосредственно на рынке. Город защищал рядового бюргера, предоставляя ему возможность запастись всем необходимым по умеренным ценам. Относительно зернового хлеба и убойного скота часто встречалось требование, чтобы торговцы, кроме как для собственного потребления, ничего не покупали в течение положенных рыночных часов. Только если после официального закрытия рынка что-то еще оставалось, это можно было приобретать для продажи{496}.

Венеция от всех купцов, торгующих зерном в Адриатике, требовала везти его в этот город{497}. Кроме того, регулярно вводились ограничения вывоза хлеба за пределы лагуны. Дож лично контролировал запас зерна на складах города. В Неаполе этим занимался вице-король, в Рагузе – ректоры республики{498}. Во Франции регламентация хлебной торговли восходила к своду обычаев 1283 г. и к эдиктам Филиппа IV 1304–1305 гг. Применялись порой даже курьезные методы давления на цены. Например, ордонанс 1577 г. требовал, чтобы землевладелец лично являлся на рынок для торговли, а не посылал своего представителя. Власть надеялась, что, теряя время и подвергаясь всем неудобствам проживания в городе, продавец будет склонен быстрее распродавать хлеб даже по низким ценам{499}. В Англии продовольственные цены были регламентированы несколько позже, чем во Франции. Их определил Statute of labourers 1349 г., где, помимо всего прочего, указывалась заработная плата. Возможно, этот документ выражал собой средневековую идею о том, что цены должны определяться не конкуренцией, а быть «справедливыми»{500}. Теория такой «справедливой цены», не зависящей от спроса и предложения, была разработана Генрихом Сузанским и пользовалась большой популярностью{501}. Словом, хлебная торговля по всей Европе представляла собой бизнес, в котором права продавца были жестко ограничены властями. «Все государства вмешиваются в этот процесс, даже самые маленькие, даже герцог Савойский, даже трансильванский князь»{502}.

Кроме хлеба, могли регулироваться цены на мясо и рыбу: так обстояло дело в средневековом Мадриде. Запрещались как их перепродажа, так и вывоз за пределы города{503}. А в дополнение к продовольственной торговле регулировалось и все, что с ней связано, – например, «прошлогодний снег». В жарком Мадриде муниципалитет монополизировал оптовые поставки снега, который зимой привозили из Сьерры, хранили до лета и затем продавали желающим охладиться горожанам исключительно по фиксированным ценам{504}.

Все вышеотмеченные причины в совокупности обусловливали то, что любое развитие предпринимательства в Европе Средних веков и раннего Нового времени было выгодно лишь до определенного предела. Эффективно функционирующие купеческие семьи насчитывали обычно два-три поколения, на что обратили внимание Анри Пиренн и Фернан Бродель{505}. Сохранить капиталы на протяжении длительного времени было довольно трудно. Поэтому каждый, кто разбогател, начинал инвестировать деньги в землю, в титулы, в бюрократические посты, в строительство роскошных дворцов. Если маленькие капиталы проще было спрятать, чем инвестировать в бизнес, то крупные – «заморозить» в недвижимости или конвертировать во власть, но опять же не инвестировать с высоким доходом. «Для городских купцов было гораздо безопаснее, пусть в чем-то и менее прибыльно, постараться "феодализировать" свои должностные и коммерческие позиции»{506}. Земля была самой безопасной формой вложения денег и к тому же не требовала внимания со стороны инвестора, поскольку сдавалась в аренду. Предприниматели, таким образом, постепенно превращались в рантье, как, скажем, флорентийская семья Строцци, сделавшая свои деньги на шерсти. Для спасения души эти рантье воздвигали пышные, дорогие храмы{507}. А для «тела» могли половину всего заработанного бизнесом истратить на загородные palazzo, которых уже в XVI в. стало так много, что «из них можно было бы составить вторую Флоренцию»{508}.

Флоренция – важнейший символ предпринимательской активности Ренессанса – закончила тем, что Медичи стали герцогами, а ведущие капиталисты (Корсини, Джерини, Торриджани) вложили свои накопления в сельское хозяйство{509}[50]. Венецианцы деньги, заработанные на морской торговле, с XIV в. инвестировали в землю{510}, а генуэзская семья Дориа делала это даже в XII столетии{511}. Английские горожане из Лондона, Йорка, Ковентри, Бостона начали в XIV–XV столетиях инвестировать свободные средства в освободившиеся после чумы территории{512}. А в XVI в. лондонские купцы еще активнее, чем раньше, вкладывали капиталы в землю и кредитование, поскольку сильно разбогатели и желали застраховать свои богатства{513}. Фуггеры, потеряв большую часть своего бизнеса, остались тем не менее крупными землевладельцами германского юга и обладателями аристократических титулов{514}. Похожим образом обстояло дело и с ведущими семьями Нюрнберга, Констанца, Страсбурга{515}. «Покупка земли могла быть стандартным средством повысить свой правовой и социальный статус для новгородских купцов»{516}.

Таким образом, можно сказать, что как на Западе, так и на русских землях предпринимательство не стало самодостаточным механизмом. Оно оставалось лишь средством для того, чтобы торговый человек мог стать знатным, приблизиться к рычагам власти, к влиянию на военно-политические процессы. Конечно, близость к власти не гарантировала сохранности собственности, но она давала на это бо́льшие шансы, чем ведение бизнеса, подверженного всем превратностям судьбы. Поэтому следует принять во внимание, что, несмотря на коммерческую революцию, о которой пойдет речь в третьей главе, европейская экономика в целом столетиями оставалась в состоянии близком к застойному. Настоящий прогресс в бизнесе и быстрое развитие начнутся лишь тогда, когда инвестиции в это развитие и в создание новых технологий станут выгоднее, чем инвестиции в защиту своей собственности от экспроприации{517}. Но это случится в Европе лишь в XVIII в.

Закон – тайга, прокурор – медведь

Итак, как видим, существуют многочисленные факты, демонстрирующие, что права собственности нарушались в самых разных странах, а не только на Руси. Но, может быть, как полагают авторы, настаивающие на существовании в Европе правовой цивилизации, конфискации чужого имущества были в этой цивилизации не нормой, а только весьма распространенным отклонением от нее. Иначе говоря, вопрос стоит так: мог ли государь спокойно изымать в свою пользу чужое, поскольку стоял над законом, или же изъятия представляли собой нарушение закона и общество должно было подобные самоуправные действия осуждать. Как вообще мы можем понять, что представлял собой закон в те времена, когда не существовало современной практики разделения властей, то есть не было конституционного суда, способного вынести вердикт насчет того или иного решения государя?

Для начала следует отметить, что чем глубже погружаешься в историю, тем более неопределенной вещью выглядит закон. Рассматривая многочисленные проблемы, связанные с применением закона в Европе далекого прошлого, надо исходить из того, что право исторически формировалось, если можно так выразиться, не сверху вниз, а снизу вверх. Нельзя сказать, что где-то в столице в некотором царстве, некотором государстве по воле народа или по приказу короля собрались вдруг для принятия закона какие-то умные люди и установили нормы поведения, обязательные для исполнения по всей стране. Примерно до середины XII в. законотворческая практика была совершенно иной. Бóльшая часть правовых норм в различных странах Запада представляла собой обычное право. «Это означало, что большинство правовых норм носили обязательный характер не в силу того, что они были порождены политической властью, церковной или светской, а в силу того, что они на практике применялись тем сообществом, где были распространены. Законодательно установленные законы встречались довольно редко. И даже будучи законодательно установленными, правовые нормы все равно, как правило, обосновывались существующим обычаем»{518}.

С точки зрения человека, живущего в современном централизованном европейском государстве, подобная практика выглядит несколько странно, однако государство раннего Средневековья не походило на наше современное. Политический центр не имел сил и желания навязывать свою волю законодателям на местах. Если у людей сложились определенные правовые традиции и они худо-бедно с их помощью находили возможность организовать мирное сосуществование, несмотря на желание каждого перегрызть глотку соседу, то с какой стати король, весьма условно контролирующий данную территорию, будет совать свой нос в решение вопроса, и так уже разрешенного? Королю важно иметь крепкое, эффективное войско и деньги для его содержания, а вовсе не реформировать правосудие.

Впрочем, в долгосрочной перспективе централизация способствовала укреплению государственной военной мощи, а потому со временем правовая традиция стала трансформироваться. Однако даже процесс этой трансформации шел скорее снизу вверх, чем сверху вниз.

Во-первых, примерно в 1080 г. был вдруг обнаружен свод законов императора Юстиниана. Выяснилось, что великая империя, сравняться с которой по силе и могуществу стремились средневековые монархи, решала правовые вопросы не совсем так, как принято у «варваров». Это, по всей видимости, сформировало почву для серьезных размышлений. «Открытие свода Юстиниана было воспринято в том же духе, как было бы воспринято нахождение давно утраченного списка приложения к Ветхому Завету»{519}. Стало ясно, что право – это не только то, чем занимаются на местах «варвары» в согласии с традицией, а еще и то, чем следует заниматься хорошо образованным людям с помощью старых книг. В частности, юрист Ирнерий стал преподавать право в Болонье где-то около 1087 г.

Во-вторых, как выяснилось, некоторые укоренившиеся на местах обычаи плохо соответствовали христианским нормам поведения, принципам разума и совести. Ученые монахи обратили внимание на это безобразие и стали подгонять обычное право под заветы Иисуса Христа. Берман в этой связи обращал внимание на роль болонского монаха Грациана, который творил около 1140 г., и на деятельность его коллег канонистов{520}. Не случайно именно в Болонье сложилась в итоге самая сильная правовая школа, заложившая основы знаменитого университета.

В-третьих, на базе воскрешаемого римского права и активно разрабатываемого права канонического стала постепенно трансформироваться юридическая традиция. Судить стали не только по нормам, завещанным предками, но также с учетом Кодекса Юстиниана и христианского представления о справедливости. «В XII–XIII столетиях ‹…› впервые короли Европы начали регулярно издавать законы и обосновывать законодательство не просто как фиксацию древних обычаев или как крайние меры в чрезвычайных ситуациях, а как нормальное осуществление королевских функций»{521}. Однако процесс трансформации правовых норм, естественно, был длительным. Вряд ли можно сказать, что до такого-то года право шло снизу, а затем вдруг пошло сверху. Поэтому, принимая во внимание сложный механизм его формирования, вряд ли можно говорить об однозначном изобретении новых законов. Укоренившиеся в обществе представления о должном можно было лишь в большей или меньшей степени трансформировать в зависимости от силы конкретного монарха и его желания навязать свою волю ради централизации страны и унификации поведения подданных. По сути дела, право стало формироваться в ходе борьбы различных групп интересов, как связанных с центральной королевской властью, так и противостоящих ей. Нет никаких оснований видеть общество единым и, соответственно, полагать, будто у всех людей могло сформироваться единое представление о законе, о том, что считать правильным и неправильным.

Только с учетом данных методологических моментов можно анализировать интересующий нас вопрос и ставить на обсуждение разные проблемы.

Первый комплекс проблем, возникающих в средневековом обществе и влияющих на имущественные отношения, появляется из-за неясности самого вопроса о том, кто имеет право определять правила игры. Для примера рассмотрим ситуацию, возникшую в XII столетии во французском городе Амьене. Современное понимание права предполагает существование единого для всей страны кодекса, который граждане обязаны соблюдать как в одном городе, так и в другом. Однако Средневековье существовало совершенно иначе.

В Амьене власть принадлежала двум феодальным сеньорам: епископу и графу. Власть графа простиралась над всем городом и его землей; власть епископа имела силу только на церковных землях как внутри города, так и за его пределами. При этом часть предместий, от городской стены до реки Соммы, принадлежала королю, вследствие чего жители этого предместья были подсудны не графу, а королевскому кастеляну, жившему по соседству в замке. Кроме того, некоторые судебные права в городе имел еще светский наместник епископа – викарий{522}.

Нетрудно догадаться, что в этой запутанной ситуации права четырех сеньоров, скорее всего, вступали между собой в противоречие. Особенно по мере того, как город богател и приобретал возможность платить солидную ренту. Но еще больше правовая ситуация должна была осложниться после того, как городская коммуна попыталась освободиться от власти графа. Казалось бы, налицо правонарушение, и королевская власть, ответственная за порядок в стране, должна была его пресечь. Марксизм, наверное, сказал бы по этому поводу, что феодальное государство должно отстаивать интересы господствующего класса в целом (включая обиженного коммуной графа). Но дело сложилось совершенно иным образом. Французский король Людовик VI Толстый совершенно не был заинтересован отстаивать интересы графа, он предпочитал свои собственные. Горожане собрали известную сумму денег для передачи взятки монарху. Посредническую роль сыграл в этой истории епископ, который сам постоянно страдал от деспотизма графа и надеялся в этой ситуации укрепить свои собственные права. В итоге монарх утвердил Амьенскую коммуну. А викарий дал на это согласие с условием гарантии некоторых своих прав и уплаты значительной суммы денег наличными{523}.

Таким образом, граф, который вчера еще обладал наибольшими правами в Амьене, внезапно оказался у разбитого корыта. Для нас кажется естественным, что законопослушный граф должен обязательно подчиниться королю. Но ведь для человека той эпохи закон – это (как отмечалось выше) в значительной мере традиция. Если граф всегда обладал правами на город, то какое право имеет король (да еще за взятку!) пересматривать утвердившийся обычай? Не является ли монарх в данном случае правонарушителем? В общем, граф не подчинился королю и решил бороться за свои права. Но самое парадоксальное в этой истории то, что союзником графа в борьбе с королем, епископом и городом внезапно оказался королевский кастелян, действовавший независимо от сюзерена. Формально он представлял в Амьене лишь интересы короля, но можно догадаться, что «при исполнении» он имел определенную выгоду и не хотел с ней расставаться из-за того, что сюзерен получил вдруг взятку, забыв о посреднических интересах своего ставленника. Таким образом, права различных сторон вступили здесь в неразрешимое противоречие и дальше говорить о законности происходящего уже трудно. Более того, всю эту историю абсолютно невозможно трактовать в марксистских понятиях о классовой борьбе. Борьба здесь была какая угодно, но только не классовая.

Несмотря на то что король наделил правами город, сила, естественно, оказалась на стороне хорошо вооруженного графа. Тогда Амьен дал взятку его сыну, обладавшему собственным отрядом, и тот с радостью выступил против родного отца. Казалось бы, коммунальная революция получила шанс на победу, но тут граф в свою очередь подкупил сына, после чего добрый молодец стал разорять земли епископа и окрестности города. К несчастью для него, выяснилось, что графский отпрыск занимался подобным разбойным «бизнесом» не в первый раз. Ранее он уже «коммунизировал» город Лан за соответствующую плату. Епископ донес королю о творящихся безобразиях, и Людовик VI Толстый наконец взялся за наведение порядка. Мятежный граф был разбит и вообще лишен прав на графство Амьенское, а новый – предпочел заключить договор с коммуной. Забавно, что мятежный кастелян при этом вообще не пострадал{524}. История завершилась наведением некоторого порядка и созданием условий для развития города, однако торжеством закона все это вряд ли можно назвать, поскольку права графа явно оказались ущемлены уже после того, как король за взятку утвердил коммуну.

По сути дела, восторжествовало не право, а сила. Но во многих других случаях (особенно при слабости монарха) феодалы сохраняли свои права, и тогда эта ситуация вступала в противоречие с нормальным ходом экономического развития. А в случае с городом Ланом королевская власть поддерживала то коммуну, то ее противников в зависимости от того, кто оплачивал поддержку. Делалось это вообще вне всякой связи с законом{525}.

Второй комплекс проблем, влияющих на имущественные отношения, связан с отсутствием у государя возможностей доводить до отдаленных мест свою волю с помощью бюрократического аппарата. Когда мы размышляем о том, как творился или нарушался закон в Средние века и в начале Нового времени, надо иметь в виду, что государство той эпохи совершенно не походило на современное государство. Во многих случаях решение, принятое в центре, невозможно было привести к исполнению на окраинах. Более того, такого рода решения, скорее всего, во многих случаях не принимались и передоверялись местным властям именно потому, что при отсутствии эффективной бюрократии они были совершенно бесполезными.

В этом смысле возможность государя творить закон находилась в прямой зависимости от размеров государственного аппарата и в обратной зависимости от размеров державы. Размеры нашей державы общеизвестны, а вот про аппарат надо сказать. Как отмечает Михаил Кром, «в численном отношении нарождающаяся московская бюрократия была относительно невелика, намного уступая чиновничеству Западной Европы. За более чем сорокалетнее правление Ивана III (1462–1505) нам известны по именам 65 дьяков и 57 подьячих. Эти данные, безусловно, неполны, но они, по крайней мере, дают представление о порядке чисел»{526}. При Василии III и Иване IV число известных имен возрастает, но порядок чисел остается тем же{527}. Скорее всего, в Московском государстве, простиравшемся на огромные расстояния, при слабой и откровенно коррумпированной бюрократии подавляющее большинство решений, влияющих на купцов, ремесленников, крестьян и в целом на производство и торговлю, вообще от царя никак не зависело. Эти решения принимались на местах и определялись произволом местного администратора с поправкой на его склонность к мздоимству. И самое главное – с поправкой на установившуюся традицию, нарушение которой могло вызвать не государев гнев, а социальный взрыв, объективно являвшийся жестким ограничителем возможного произвола.

Как справедливо отмечает Борис Миронов, «стремление регламентировать частную жизнь всегда оставалось в значительной мере декларацией (в России в существенно большей степени, чем на Западе) и никогда не могло быть реализовано, во-первых, из-за явного и скрытого саботажа населением правительственных указов и, во-вторых, из-за слабости государственного аппарата»{528}. А по мере того как в нашей стране появлялись национальные окраины, ситуация становилась еще сложнее. Управлять ими можно было только на основе сохранения местных традиций и при опоре на местные элиты{529}.

Иными словами, царь на практике не мог ни творить, ни нарушать закон, поскольку находился очень далеко и вряд ли вообще интересовался судьбой какого-нибудь крестьянина Петра или купца Василия в отдаленной глубинке. Для этих людей реальным описанием правовой ситуации, скорее всего, могло бы стать известное современное выражение «закон – тайга, прокурор – медведь».

Выдающийся историк Василий Ключевский следующим образом охарактеризовал систему кормлений, на которой строилась административная деятельность: «Кормление – не вознаграждение за правительственный труд, а награда за службу, придворную и военную, какая лежала на служилом человеке и отправлялась безвозмездно: управление городом или волостью не считалось службой. Такая награда была одним из средств содержания служилого человека и отличалась от должностного жалованья в нашем смысле тем, что получалась прямо с населения, которым правил кормленщик, а не выдавалась из общих доходов государственной казны»{530}. Подобный характер административной деятельности, при котором регион фактически полностью отдается в ведение кормленщика, показывает, что высшая власть не стремилась вмешиваться в отношения между народом и местной властью. Хотя формально «кормы рождественский и другие праздничные точно определялись грамотами уставными, какие давались целым округам, или жалованными – отдельным кормленщикам на жалуемые им в кормление округа»{531}, на практике вряд ли можно было из центра проверять строгое соответствие аппетитов кормленщика установленным нормам. Кормленщик был, если можно так выразиться, исполняющим обязанности царя в своем регионе со всеми вытекающими отсюда последствиями. По аналогии с Испанской империей, где для крупных территорий использовался довольно точный термин «вице-король», наших многочисленных администраторов на местах, наверное, можно было бы назвать маленькими «вице-царьками».

Если нас интересуют практические вопросы развития хозяйства, то вряд ли имеет смысл ссылаться, скажем, на царский произвол времен опричнины. Эта история касалась аристократии и была, бесспорно, весьма значимой в смысле определения дальнейших политических судеб державы. Однако все то, что экономисты считают благоприятным (или неблагоприятным) хозяйственным климатом, к подобным верхушечным историям отношения не имело. Простор для развития бизнеса в рядовом русском городке определялся не тем, как решил царь поступить с боярином в столице, а тем, насколько местный кормленщик оказался удовлетворен дарами подвластного населения. Думается, что положение дел было весьма сходно с картиной, описанной применительно к XIX в. Гоголем в «Ревизоре» с поправкой на то, что в XV–XVI вв. никаких ревизоров, опасных для городничего, быть не могло.

Третий комплекс проблем, определяющих имущественные отношения, связан с тем, что часто вообще отсутствовала техническая возможность определить, имело ли место нарушение договорных обязательств той или иной стороной. Кроме того, сами эти обязательства различные стороны трактовали по-разному. В результате сильная сторона могла отнимать имущество у слабой, трактуя это как соблюдение, а вовсе не нарушение закона. Связано это было с тем, что в основе феодальных отношений находился договор между сеньором и вассалом. Государь являлся высшим сеньором на феодальной лестнице, но также вступал в договорную систему отношений. Он предоставлял вассалам землю за службу и мог требовать от них лишь то, что предполагалось в соответствии с договором. Подобные отношения должны были порождать множество недоразумений. Государь мог в определенных ситуациях считать, будто вассал нарушил свои обязательства и заслуживает наказания, в том числе изъятия земли. А вассал при этом мог полагать, что сеньор относится к нему несправедливо, а значит, не имеет права на изъятие[51].

Такого рода расхождения во взглядах могли касаться, например, тех случаев, когда вассал должен был оказать поддержку своему сеньору на войне. Характер боевых действий требует, как правило, единоначалия. Государь для успешного ведения войны хотел, чтобы армия находилась в его распоряжении все то время, пока идут боевые действия. Однако вассальный договор оговаривал службу в течение определенного фиксированного промежутка времени. Получалось, что вассал формально имел право увести своих людей домой в тот момент, когда победа еще не достигнута. При этом понятно, что спланировать длительность войны в соответствии с пунктами вассального договора было совершенно нереально. Реальные жизненные обстоятельства не вписывались ни в какие формальные положения, зафиксированные на бумаге. Можно ли счесть договор не выполненным со стороны вассала, если он, руководствуясь буквой, а не духом, ушел с поля битвы в самый напряженный момент и обрек сеньора на поражение?

То же самое относится к объему помощи, предоставляемой вассалом. В нужный момент он мог по объективным обстоятельствам не иметь достаточных сил для оказания поддержки сеньору: голод, эпидемии, междоусобицы, самоуправство его собственных вассалов и многие другие обстоятельства способны были лишить его людских и материальных ресурсов в самый неподходящий момент. Никакой технической возможности проверить объективный характер проблем не имелось, поскольку не было даже достаточного бюрократического аппарата. Собственно говоря, сама необходимость феодализации общества во многом обусловливалась отсутствием бюрократии, способной четко осуществлять административное управление сверху вниз. И возникал, соответственно, вопрос: сочтет ли государь, не получивший от вассала своевременной помощи, все эти обстоятельства оправдывающими невыполнение договора или захочет его покарать за неверность?

Третейского судьи в этих отношениях не существовало. Вердикт о том, как поступить с «ослушником» и его имуществом, в любом случае приходилось выносить государю. Он мог «казнить и миловать». Если «казнил», то следует ли нам сегодня считать, что это делалось по закону? У пострадавшего могло быть свое мнение, не совпадающее с «официальным» и основанное на том, как местная традиция решала вопрос, что такое хорошо и что такое плохо. И тогда пострадавший мог заявить о нарушении закона государем, не выполняющим своих обязательств по отношению к вассалу.

В Средние века существовал даже специальный юридический термин, посредством которого обозначался торжественный жест отказа от выполнения договора одной из сторон – diffidatio. По оценке Бермана появление diffidatio ознаменовало собой переломный момент в политическом и правовом развитии Европы. «Вся идея права на сопротивление уже заключена в этом понятии договора между правителем и управляемым, между высшим и низшим»{532}.

Таким образом, пытаясь подойти к вопросу о роли закона в прошлом, нам следует в первую очередь постараться избежать анахронизма и не переносить на давно ушедшие века привычные современные представления о функционировании государства. Нынешнее государство – совсем иное. И в современном обществе существует совершенно иное представление о том, что считать законом.

Два тела короля

Размышляя о власти и законе, мыслители Средневековья и раннего Нового времени должны были разрешать проблемы, основываясь на Священном Писании, на сложившихся в данной стране традициях, на известных им нормах римского права, а также на рациональных соображениях, то есть на здравом смысле. Вопрос о том, что говорили юристы Средних веков, был основательно проанализирован в классическом труде немецкого историка Эрнста Канторовича «Два тела короля: Исследование по средневековой политической теологии».

С точки зрения современного человека, проблема оказалась чрезвычайно запутанной. Один из ведущих средневековых мыслителей-правоведов Иоанн Солсберийский «попытался сделать то, что нам может показаться внутренне противоречивым или же попыткой решить задачу о квадратуре круга: он приписал своему государю одновременно и абсолютную власть, и абсолютное же ограничение его законом»{533}. Разъясняется эта путаница следующим образом. Согласно римскому праву, государь является общественным лицом (persona publica). Поэтому его воля имеет силу закона. Соответственно, государь в своих действиях не может быть связан никакими законами. Однако предполагается, что он не будет их нарушать, поскольку обладает врожденным чувством справедливости. Монарх, как полагает Иоанн Солсберийский, всегда действует в интересах res publica, а не в своих частных корыстных интересах. Например, в качестве судьи он может проливать кровь своих подданных, но при этом на нем не будет никакой вины, поскольку он творит суд в интересах общего блага{534}.

В логику современного правового государства такой подход совершенно не вписывается, потому что это государство светское. Однако представления о мире человека XII в., когда жил Иоанн Солсберийский, формировались иным образом, нежели наши сегодняшние. Человек далекого прошлого не мыслил своего существования вне постоянного божественного вмешательства. Средневековый менталитет не предполагал наличия конституционного суда, зато предполагал, что трудные государственные вопросы так или иначе разрешаются непосредственно с помощью Господа. «Возможно, правильнее будет сказать, – отмечал Канторович, – что государь Иоанна Солсберийского не является человеческим существом в привычном понимании. Он "совершенен", если, конечно, он государь, а не тиран ‹…› Правит не государь, но правосудие правит посредством государя или в государе, являющемся одновременно и орудием правосудия, и lex animata – одушевленным законом»{535}. Фактически позиция Иоанна легитимирует любой произвол, осуществляющийся монархом под видом божественного правосудия. Однако при этом она оставляет лазейку, с помощью которой общество все-таки может на него воздействовать. Если объявить плохого государя тираном, «правосудие», им якобы осуществляемое, мигом превратится в произвол, который можно пресекать без опасения покуситься на божественную справедливость. Переворот, вызванный внезапным прозрением, что «царь-то не настоящий», уже не является переворотом.

Понятно, что легитимного, законнорожденного монарха, происходящего от венценосных предков, объявить тираном сложнее, чем узурпатора престола, однако, как показывает европейский опыт, удавалось накладывать узду и на него. Например, современник Ивана Грозного шведский король Эрик XIV Ваза, совершивший ряд злодейских убийств членов аристократического рода Стуре, был в конечном счете объявлен сумасшедшим и свергнут с престола в 1568 г.{536} Здесь, правда, вновь вырисовывается неувязочка, если, конечно, рассматривать проблему с позиций современной логики. Откуда вообще берутся тираны в ситуации, когда обществом правит божественное правосудие? Почему тот или иной монарх, который, «как выяснилось», не является обычным человеческим существом, вдруг превращается в тирана? Как Бог всемогущий допускает подобное безобразие? Иоанн Солсберийский разъяснял этот вопрос следующим образом. Мы не можем претендовать на то, чтобы разбираться в замыслах Господа. Даже если законы порочны, через них тем не менее претворяется Божья воля. Бог использует наше зло для осуществления благих, но не вполне понятных нам целей. Поэтому и правление тирана есть благо в высшем смысле слова, хотя для практической деятельности нет ничего хуже тирании. Соответственно, с практической точки зрения убийство тирана – дело не только законное, но совершенно верное и справедливое. При этом существование тирании как явления тоже совершенно верно и справедливо{537}.

В общем, Бог – Богом, право – правом, но реально в средневековом обществе доминировали практические интересы. Если монарх сильно доставал своих подданных, его можно было объявить тираном и свергнуть, не оспаривая тем самым божественной справедливости мироустройства. Если же, напротив, монарх имел возможность прижать своих подданных к ногтю, он соответствующим образом оформлял законы, и они полностью начинали служить абсолютной власти. Скажем, современник Ивана Грозного и Эрика XIV английский король Генрих VIII, несмотря на многочисленные злодеяния, сумел так укрепить власть (в том числе посредством реформации церкви), что правил страной без особых проблем, хотя при ином политическом раскладе его явно сочли бы неадекватным{538}.

Канторович показывал, что в том случае, когда монарху удавалось сосредоточить максимальную власть непосредственно в своих руках, правовые представления эволюционировали в нужном ему направлении. Так обстояло дело, в частности, у германских императоров. Уже к Фридриху I Барбароссе болонские юристы обращались следующим образом: «Ты, будучи живым законом, можешь давать, отменять и провозглашать законы; по твоему приговору возвышаются и низвергаются герцоги и правят короли. Ты, будучи одушевленным законом, осуществишь все, чего ни пожелаешь»{539}. Еще более характерна в этой связи позиция императора Фридриха II, которому задолго до эпохи абсолютизма удалось сформировать нечто вроде абсолютистского государства{540}. Ссылаясь на опыт Древнего Рима, он отмечал, что «по соображениям полезности и необходимости в одном и том же лице должны сочетаться как источник правосудия, так и его защита, чтобы у Силы не было недостатка в Справедливости, а у Справедливости – в Силе»{541}. Хотя Фридрих II признавал, что Цезарь является не только Отцом Правосудия, но и его почтительным Сыном, в этой юридической конструкции уже не оставалось практически никакого места для ограничения абсолютной власти государя. Роберт Патнэм, исследовавший корни современной Италии, изображал подход к управлению со стороны императора при помощи жесткой фразы: «Фридрих был сторонником мистической, полубожественной концепции роли монарха, согласно которой правление должно быть основано на страхе в сочетании с террором»{542}.

Свержение тиранов, с одной стороны, и ранний абсолютизм Фридриха II – с другой, представляли собой крайние случаи. Более характерная ситуация выражалась знаменитой юридической формулировкой, принятой в Арагоне: «Подданные должны повиноваться королю только до тех пор, пока он исполняет свои обязанности, а если нет, то нет»{543}. Подобный принцип взаимоотношения короля и элиты отражался в таких важных документах XIII в., как «Саксонское зерцало», английская Magna Carta и венгерская «Золотая булла». Словом, в зависимости от соотношения сил различных групп интересов формировалась реальная политическая картина жизни общества.

Соответственно, различались и правовые оценки. Современник Фридриха II английский юрист Генри Брактон жил в ином, нежели император, обществе и по-иному расставлял акценты. Канторович отмечал: «…если Фридрих выводил из римских правовых сводов подтверждение своих личных прерогатив, признавая при этом до определенной степени свою подчиненность естественному праву и разуму, то Брактон выводил из тех же пассажей, что король подчиняется закону страны, но в то же время признавал уникальность положения короля, так как нет юридических средств применить закон против него»{544}. Более того, Брактон утверждал, что воля короля – это не его собственные волюнтаристские желания, а решение, принятое по совету магнатов и трезво осмысленное{545}. Законопослушный король становится как бы викарием Господа, а значит, при принятии решений ему надо серьезно подумать, не ошибиться. Поскольку в противном случае из короля получится не викарий Господа, а примитивный тиран.

Религиозность, свойственная человеку Средневековья, утвердила в умах подданных представление о двойственной природе короля: божественной и человеческой. А дальше это представление стало эволюционировать уже применительно к земным проблемам. Король оказывался в глазах юристов, с одной стороны, феодалом, с другой – представителем фиска. То есть он мог иметь, с одной стороны, личные отношения с вассалами, а с другой – собирая со всей страны налоги и тратя эти деньги на защиту королевства, выполнять функции, касающиеся всего общества{546}. Постепенно представления о фиске стали носить надличностный характер. И в этой-то именно области появилось пространство для установления контроля над монархом. Естественно, в той лишь мере, в какой соотношение сил различных групп интересов позволяло его осуществлять. Парламент мог ограничивать короля, но лишь в той степени, в какой общество, представляемое парламентариями, имело реальную силу для введения ограничений.

У французских правоведов возникла весьма экзотическая концепция, согласно которой «король, вступая в брак с королевством, получал от respublica в качестве приданого фискальную собственность и что это приданое было неотчуждаемым»{547}. Но и на этом развитие правовой мысли не остановилось. В конечном счете у английских юристов, которым требовалось как-то увязывать практические проблемы функционирования государства с исторически складывавшимися представлениями общества о фигуре монарха, сформировалась концепция двух тел короля: одного личного, другого надличностного. Публичное тело – это король вместе с королевским советом и парламентом{548}.

Ко временам Елизаветы I история с телами приобрела полную ясность, насколько таковая вообще возможна в рамках логики современного рационально мыслящего человека. Как отмечалось в документах той эпохи, политическое тело короля «является телом, каковое не может быть видимо или ощущаемо в прикосновении, поскольку оно состоит из политики и правления и создано для руководства народом и поддержания общего блага; и это тело совершенно свободно от младенчества или старости и прочих природных недостатков и немощей, которым подвержено природное тело, и по этой причине то, что король совершает в своем политическом теле, не может быть лишено силы или оспорено на основании какого бы то ни было несовершенства его природного тела»{549}.

Отсюда уже было рукой подать до представления революционной эпохи о возможности сопротивления народа физическому телу короля ради интересов его политического тела и даже о возможности отрубить от физического тела короля его физическую голову так, чтобы при этом не пострадало государство как таковое. Поскольку государство живет даже в том случае, если не жив монарх.

Понадобилось несколько столетий для прохождения пути от запутанных воззрений Иоанна Солсберийского до разрубания гордиева узла Оливером Кромвелем. Если в начале этого пути государь, как Бог, творил закон на земле и обществу приходилось искать лазейки для свержения зарвавшегося тирана, то в конце общество получило возможность поступать с монархом как с обычным преступником. Естественно, этот сложный путь не мог бы быть пройден, если бы в Англии не сформировались за прошедшее время соответствующие условия. А в других европейских странах прохождение соответствующего пути затянулось на значительно больший срок.

А царь-то ненастоящий?

Можно ли сказать, что ситуация в России коренным образом отличалась от той, которая сложилась в государствах Западной Европы? Если бы это было так, то, наверное, у нас нельзя было бы обнаружить следов соответствующей полемики ни о масштабах власти государя, ни о его праве нарушать закон, ни о том, является ли царь воплощением божественной власти на земле. Ведь споры возникают именно тогда, когда что-то неясно, и противоборствующие стороны должны использовать логические аргументы для утверждения своей позиции. Соответственно, полемика не нужна в том случае, когда все политические акторы, все соперничающие группы интересов сходятся в восприятии неких фундаментальных государственных основ.

Бесспорное отличие российской ситуации состоит в уровне развития юриспруденции. Мы не сможем обнаружить у нас аналогов тех правовых трактатов, которые писались в Западной Европе для переложения жизненных реалий на язык римского права. Отсутствие высокоразвитой бюргерской культуры, хранящих ученость университетов и традиции почитания Античности оказало воздействие на те формы, в которых русские мыслители обсуждали политические проблемы. У нас не могло быть своего Иоанна Солсберийского или Генри Брактона. Но проблемы, интересовавшие этих авторов, существовали и в Московии. При отсутствии юристов обсуждать их приходилось священнослужителям (как наиболее образованной части общества, устанавливающей нормы поведения для всех православных, не исключая и самого царя), а также непосредственно царю в полемике с аристократией.

Данный вопрос был исследован в начале ХХ в. Владимиром Вальденбергом, который пришел к выводу, что «от начала русской письменности и до конца XVI века нельзя найти ни одного политического учения, которое понимало бы царскую власть как абсолютную, ничем решительно не ограниченную»{550}.

Один из наиболее интересных примеров в данной области – «Просветитель» Иосифа Волоцкого, творившего на рубеже XV–XVI вв. Трудно переоценить значение этой фигуры в истории Русской церкви и государства. Иосиф был не просто игуменом Волоколамского монастыря, а лидером целого интеллектуального направления, получившего по его имени название иосифлянства (осифлянства). «Учение Иосифа создавало твердый фундамент для существования сильной и независимой Церкви, которая, оказывая поддержку государственной власти, должна была брать на себя решение социальных задач»{551}. Подходы, сформулированные игуменом, нельзя счесть случайными или маргинальными. Они отражают мировоззрение значительной части московской элиты того времени. Характерно, что Иосиф не был ни принципиальным оппозиционером, ни сторонником ослабления царской власти. Напротив, он являлся одной из важнейших ее опор. И тем не менее в «Просветителе» можно обнаружить жесткие места, в которых говорится о возможности неповиновения монарху.

Иосиф Волоцкий не был готов подчиняться властям светским, в частности, по вопросу о возможной экспроприации монастырских владений со стороны царя. «Молвят так, – отмечал он, – волен де государь в своих монастырях, хочет жалует, хочет грабит, ино, господине, того ни в древних царях православных, ни в наших государях русских самодержцах, ни в удельных князьях не бывало, что церкви Божии и монастыри грабить»{552}. Но самое главное во взглядах игумена Волоколамского монастыря – это его учение о тиранах и связанные с этим представления об ограничении царской власти. Отмечая важность повиновения государю, Иосиф «счел необходимым сделать оговорку относительно царя, который над собой "имать царствующи скверныя страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость, злейши же всех неверие и хулу". По Иосифу, такой царь "не Божий слуга, но дьявол, и не царь, но мучитель". Иосиф преподает следующее правило отношений к такому мучителю: "И ты убо таковаго царя или князя да не послушаеши, на нечестие и лукавство приводяща тя, аще мучить, аще смертию претит". Таким образом, поклонение и служение царю должно быть, по учению Иосифа, результатом критики общественных и религиозных свойств царствующего. ‹…› Только фанатизм Иосифа ввиду неблагоприятных его отношений к царствующему государю (Ивану III. – Д. Т.) подсказал ему такое революционное, по существу, учение, на основании которого можно было оправдать всякую оппозицию правительству: стоило только объявить политические меры враждебного правительства несогласными с нравственными началами и правоверием, а самого царя слугой дьявола»{553}.

Итак, мы видим, что, согласно одному из авторитетнейших церковных мыслителей, православный царь не имеет полного права сам творить закон. При определенных обстоятельствах его действия могут быть сочтены ошибочными и даже преступными. Правда, в конкретных исторических обстоятельствах Руси, серьезно отличавшихся от английских обстоятельств, мысль о возможной неправедности царя вряд ли могла привести к ограничению произвола. Скорее речь шла о нравственном контроле за царем со стороны церкви, обладающей моральным авторитетом в обществе. Нет оснований считать, будто бы в Московском государстве нормой являлось право царя творить закон, ни с кем не считаясь. Теоретически можно, правда, возразить, что нравственный контроль должен был касаться только церковных вопросов и что у иерархов не имелось оснований вторгаться в решение светских проблем, которые положено разрешать монархам. Недаром Иосиф Волоцкий воздвиг свою теорию именно в связи с проблемой возможного изъятия собственности церкви. Однако, как справедливо отмечал историк русского права Василий Сергеевич, «строго отделить церковные дела от светских и в наше время трудно, тогда же это было совершенно невозможно. Духовенство того времени даже и не думало о таком отделении. ‹…› Духовенство, проникнутое духом христианства, считало себя призванным поучать князей миролюбию, правосудию, давало советы кроткого обращения с врагами и преступниками, вмешивалось даже в финансовую их политику, если находило в ней противоречие учениям церкви»{554}.

Важнейшие столкновения монарха с иерархами имели место в связи с опричниной и касались не узко понимаемых интересов церкви, а общего мироустройства, в котором священникам следовало печаловаться об интересах людей, ущемляемых тиранией монарха. В случае с опричниной Русская церковь проиграла борьбу, однако в вопросе о церковной собственности одержала победу, то есть добилась большего, чем католическая церковь в тех европейских странах, где проводилась реформация. На церковном соборе 1503 г. «иосифлянскому большинству удалось провалить секуляризационную программу Ивана III»{555}.

Дьяконов подробно писал о том, как борьба различных групп интересов обернулась в конечном счете теократическим абсолютизмом: «Иосиф Волоцкий начинает свою политическую проповедь прибавкой к установленной догме о почитании властей революционного тезиса, на основании которого каждому предоставлялось не признавать установленную власть, если она не выдерживала критики с общественной и религиозной точек зрения. Церковно-политическая деятельность великого князя Ивана Васильевича побудила Иосифа дать заранее оправдание действиям оппозиционной партии против всех мероприятий враждебного правительства. ‹…› Когда же, с переменою обстоятельств, изменились отношения иосифлянской партии к правительству и последнее выполнило требование иосифлян как относительно церковных имуществ, так и казни еретиков, тогда только и возникает во всей полноте теория теократического абсолютизма. Она возникла после оказанных правительством услуг и под условием исполнения им требований воинствующей партии поборников правоверия. Но у Иосифа, его сторонников и учеников в случае нужды всегда оставалась в руках серьезная сдержка к провозглашенной ими политической доктрине. Уже после собора 1504 г., защищая против нападок заволжских старцев принятые этим собором меры, Иосиф старается поставить авторитет священства выше авторитета государственной власти, не будучи уверен в ее стойкости. ‹…› Таким образом, высокие права и преимущества государственной власти признавались иосифлянами только под условием и до тех пор, пока правительственная политика не расходилась с их задушевными стремлениями или, вернее, пока им удавалось сохранять за собой исключительное влияние на направление государственной и общественной жизни. ‹…› Во всех обращенных к представителю власти посланиях видные представители духовенства проводят мысль, что государи должны их слушать, а они должны их наставлять»{556}. Подобным же образом суммировал взгляды Иосифа Волоцкого и Вальденберг. Для игумена «царь, являясь наместником Бога на земле, принимает на себя заботу о стаде Христовом. Он имеет большие обязанности и широкие полномочия в области церкви. Со своей стороны, он должен подчиняться церковным правилам и нравственному закону. Если он исполняет свои обязанности и действует в границах нравственных требований, он есть истинный праведный царь, которому народ должен покоряться и который несет ответственность только перед Богом. В противном случае это неправедный царь, слуга дьявола, мучитель, которому народ не обязан повиноваться»{557}.

Таким образом, у Иосифа Волоцкого мы можем найти представления, весьма сходные с представлениями о двойственной природе государя, выраженными в писаниях Иоанна Солсберийского, а также с размышлениями Фомы Аквинского{558}. «Царь, – отмечал он, – убо естеством подобен есть всем человеком, властью же подобен вышнему Богу». Этот тезис Иосифа восходил к византийским авторам{559}. Он имел долгую историю и не является случайностью. «Цари оказываются не только слугами Божьими, избранными и посаженными на престол Богом; они сами боги, подобные людям только естеством, властью же уподобляющиеся самому Богу. Это уже не теория божественного происхождения царской власти, а чистое обожествление личности царя»{560}. И в то же время такое обожествление оставляет лазейку для объявления царя тираном.

Вальденберг подробно проследил развитие идей о пределах царской власти после смерти Иосифа Волоцкого и показал, что они оставались весьма популярными в русской политической мысли. Основным проводником этой интеллектуальной линии являлся митрополит Даниил{561}. Похожие идеи проводились и в тексте неизвестного автора, который принято кратко именовать «О свободе святыя церкви» (1505). В целом, по оценке Вальденберга, этот текст относится к иной, нежели иосифлянская, интеллектуальной традиции, однако в вопросе о пределах царской власти также констатирует, что государя ограничивают, во-первых, заповеди Божьи, а во-вторых, заповеди, установленные духовной властью на земле{562}. Таким образом, монарх обязательно должен быть праведным. В противном случае он ненастоящий царь.

Если не принять во внимание длительное развитие подобных представлений об ограничении царской власти, то трудно объяснить многие важные события отечественной истории. Неоднократно между царями и православными иерархами происходили острые столкновения. При упрощенном взгляде на историю такого рода конфликты каждый раз характеризуются как случайность, личная несовместимость характеров или борьба за контроль над имуществом церкви. Но, думается, иерархи вставали в оппозицию монархам не по частным поводам, а в связи с осознанием своих прав на духовный контроль над мирской властью, не соблюдающей заповедей.

Один из первых случаев конфликта иерархов и монархов – стычка митрополита Геронтия с Иваном III. Иерарх в 1481 г. покинул свой «пост» и скрылся в Симоновом монастыре. Монарх вынужден был лично явиться к Геронтию и «сам во всем виноват сътвориться, а митрополита же во всех речах обещася слушати»{563}. Позже имела место полемика новгородского архиепископа Геннадия с Иваном III об изъятии церковного имущества. «Геннадий, переживший катастрофу 1499 года (конфискацию монастырской собственности в Новгороде. – Д. Т.), призвал иерархов не подчиняться государю. Он не побоялся вступить в пререкания с монархом и столь резко возражал ему, что тот прервал его речи бранью: "многим лаянием уста ему загради, веды его страсть сребролюбную"»{564}.

Шестьдесят лет спустя конфликт церкви с Иваном Грозным был вызван уже не имущественным спором, а принципиально разными взглядами на опричнину. Сначала митрополит Афанасий удалился в монастырь, «очевидно добиваясь устранения опричных порядков». Затем архиепископ Казанский Герман Полев «претил самодержцу страшным судом, "тихими и кроткими словесы его наказующе"»{565}. И наконец, новый митрополит Филипп Колычев столкнулся с нарушавшим христианские заповеди царем уже впрямую, не используя ни отставки, ни «кротких словес». «Колычев мог рассчитывать на поддержку осифлянского большинства собора. Негодование земского духовенства по поводу безобразий опричнины было неподдельным и искренним. Но единодушие собора оказалось непрочным»{566}. Тогда Филипп публично в Успенском соборе отказался благословить царя и стал обличать беззакония опричнины. «Колычеву и в голову не приходило возражать против представлений о царе как хранителе и вместилище веры и благодати, носителе вероучительной власти. Но в глазах Филиппа монарх не может стать выше правды: он сам подчинен "правилу доброго закона", то есть правде нравственной и религиозной»{567}.

Еще через столетие между царем и патриархом вновь произошел острый конфликт. Важнейшим событием XVII в. была деятельность патриарха Никона, стремившегося руководить царем Алексеем Михайловичем, но проигравшего в конечном счете битву, как проиграли ранее Геннадий, Афанасий, Герман и Филипп. «Не от царей начальство священства приемлется, но от священства на царство помазуются», – отмечал Никон{568}. Патриарх до своей опалы выглядел столь самостоятельной фигурой, что не удивляет брошенное ему политическим противником обвинение, что он, мол, говорил: «На царскую власть плюю и сморкаю»{569}. Никон не стремился ограничивать государственную власть институционально, но вряд ли мог руководить ею, если бы царь не верил в фундаментальное значение духовной власти.

Похоже, что несколько дальше традиционной линии, ограничивающей государя необходимостью прислушиваться к духовным пастырям, готов был пойти Максим Грек. Он, в частности, проводил сопоставления не только со Священным Писанием, но и с современным зарубежным опытом. Грек указывал на то, что вся общественная жизнь у западных народов нормируется градскими законами{570}. По-видимому, автор имел в виду юридические нормы, определявшие порядок функционирования многих европейских городов (Магдебургское право, Любекское право и т. д.). Однако, насколько можно судить, подобный подход в русской политической мысли оставался сравнительно маргинальным (недаром Грек долгие годы провел в монастырском заточении). Влиятельные авторы предпочитали говорить только о роли духовных властей в качестве ограничителя, а вовсе не об устанавливаемых законом правовых нормах. И это вполне понятно. При слабости и маргинальности русских городов, плохо связанных торговыми узами с Западом, а главное – не имевших денежных ресурсов, лежавших в основе самостоятельности итальянских и германских центров (подробнее см. в третьей главе), идея о «градских законах» вряд ли могла быть всерьез востребована. Церковная иерархия, исходя из своего положения на Руси, могла влиять на политику, тогда как бюргерство в европейском смысле этого слова вообще в нашей стране не сложилось.

Что касается магистральной линии в вопросе об ограничении власти царя, то она проводилась даже в знаменитом Стоглаве – тексте, сформированном по результатам работы собора 1551 г. Как отмечал Вальденберг, «царь подчиняется церковным правилам и советам церковного собора не только в вопросах веры, но и в вопросах чисто светского характера»{571}. И здесь мы подходим к самому интересному вопросу. Стоглав – это документ времен юного Ивана Грозного. Царь, в начале своего правления обращавший внимание на ограничители власти, к концу правления стал известен своей жестокостью и волюнтаризмом. Как можно истолковать это противоречие? По всей видимости, следует обратиться к полемике, которую вел непосредственно сам Иван IV.

Явным следом такого рода полемики является переписка Ивана Грозного с князем Андреем Курбским. С какой стати государь, который вроде бы должен быть значительно выше любого своего подданного, тратит столько времени и сил на то, чтобы растолковать свою позицию какому-то «национал-предателю»? Ведь князь Курбский перебежал на сторону противника и в этом смысле, казалось бы, меньше достоин внимания царя, чем любой его верный приближенный. Однако Иван Грозный пишет оппоненту письма. Злится, ругается, грозит карами земными и небесными, но все же пишет, пытаясь растолковать свою позицию. Думается, это свидетельствует о том, что князь был не просто изменником, а своеобразным диссидентом, представителем иной точки зрения. И более того, взгляды Курбского Иван Грозный признавал достаточно распространенными в элите, чтобы с ними вступить в словесный бой. Судя по качественно выстроенной аргументации, Иван Васильевич долго размышлял над встававшими перед ним проблемами, и письма к Курбскому стали результатом не случайного проявления эмоций, а итогом долгого осмысления разных подходов к проблеме власти, существовавших в Московском государстве.

Вот одно из самых знаменитых мест в аргументации Ивана Грозного: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. А русские самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи. А ты этого в своей злобе не смог понять. Считая благочестием, когда самодержавие находится под властью известного попа и под вашим злодейским повелением. А это, по-твоему, нечестие, когда мы сами обладаем властью, данной нам от Бога, и не хотим быть под властью попа и вашим злодейским повелением»{572}.

На первый взгляд кажется, что здесь констатировано принципиальное различие между двумя формами правления: российской и той, которая принята в Западной Европе (у «безбожных народов»). Однако Михаил Покровский считал мнение Грозного принципиально новой и, может, даже не ему принадлежавшей мыслью{573}. И впрямь, мы ведь здесь видим не объективную констатацию положения дел, а лишь интерпретацию, данную одной из полемизирующих сторон. Но в споре есть две стороны: одна стоит на позициях самодержавия, считая его идущим от Бога, тогда как другая полагает такое положение дел нечестием. Тот сравнительно краткий в истории российского самодержавия период, когда власть царя была ограничена (попом Сильвестром и теми светскими силами, которые, по оценке Грозного, теперь представлял Курбский), рассматривался самим Иваном IV не как историческая случайность, а как важный прецедент, достойный обсуждения. Иван тщательно подбирал примеры из Библии, доказывавшие, как представлялось царю, его правоту. Шел вполне рациональный спор, в котором, естественно, аргументы подбирались не по нашим нынешним научным стандартам, а в духе религиозного XVI в., когда высшим авторитетом было Священное Писание. В частности, царь отмечал, что Бог, избавивший евреев от рабства, поставил управлять ими Моисея, а не священников и не многих управителей{574}. Был у царя и логический аргумент. Священник не может править, поскольку ему положено подставлять другую щеку, если его бьют по одной. А царь может сдачи дать{575}. Следовательно, кто должен править? Такая вот получалась политология эпохи самодержавия.

Наконец, чтобы окончательно убедить противника (а может, самого себя?) в собственной правоте, Иван Васильевич вспоминал про то, как притесняли его бояре в детстве. Таким образом, теоретическая аргументация сменялась принципом «око за око, зуб за зуб». Самодержавие оказывалось скорее формой борьбы групп интересов, нежели формой правления, установленной Господом. Причем, судя по тексту письма, Грозный пребывал в уверенности, что среди князей и бояр было довольно много таких, кто хотел бы ограничить власть государя либо даже вообще не предоставлять ему возможности реального правления. Царь вполне допускал, что если бы победили противники самодержавия, то государство управлялось бы по-другому, хотя исход такого правления, конечно, был бы, с точки зрения Грозного, трагическим для страны и для православия.

Из послания Курбскому часто любят приводить следующую фразу: «Мы же вольны награждать своих холопов, вольны и казнить»{576}. На первый взгляд, она свидетельствует о полной уверенности Грозного в том, что он стоит над законом. Однако заканчивается первое послание Ивана Васильевича князю Курбскому весьма характерной фразой: «Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и никого не считаю выше себя»{577}. Царь не стремился подчеркнуть, будто он один творит закон и может, следовательно, поступать с людьми так, как захочет его левая нога. Он основывался на принципе справедливости. И хотя, скорее всего, в данном случае он кривил душой, важно иное. Иван Васильевич так составил текст, чтобы любой читатель, а не только князь Курбский счел сказанное справедливым. По всей видимости, если бы было сказано, будто царь стоит над законом, современники такой амбициозности не поняли бы.

Возможно, опричнина, как главное «беззаконие» Ивана Грозного, стала следствием того, что царь в Московском государстве традиционно сталкивался с ограничителями своей власти и не мог их преодолеть, не разрубив своеобразного политического гордиева узла. Как отмечает Борис Миронов, «воля государей, какой бы обширной и сильной она ни была, находилась под контролем обычая. Сами государи свой авторитет ставили ниже старины и признавали, что по своему усмотрению они не могут творить право»{578}. Иван IV должен был сформировать иную, нетрадиционную политическую реальность, чтобы получить возможность казнить и миловать холопов по своему самодержавному усмотрению. Вот что пишет об этом биограф Грозного: «Зная все происходившее в предшествующие годы, можно с уверенностью утверждать, что царя не устраивало традиционное право членов Боярской думы и высших церковных иерархов "печаловаться" за вельмож, совершивших те или иные проступки, с которым в предшествовавшие годы ему приходилось считаться. Царь ставил перед обществом дилемму: или он получит право наказывать изменников по своему усмотрению, или государство будет не в состоянии успешно вести борьбу с внешними врагами по вине светской и церковной знати. Тем самым правящая элита оказывалась в таком положении, что ей ничего не оставалось, как согласиться с требованиями царя»{579}.

Если мы не определяем опричнину как следствие вынужденной борьбы Ивана Грозного с существующими в обществе механизмами ограничения его власти, то вряд ли вообще сможем объяснить странные действия царя чем-то иным, кроме психического расстройства. Странности, конечно, у Грозного были, однако при этом государь действовал хотя и экстравагантно, но четко, логично, эффективно. В ходе жесткой политической борьбы Иван Грозный смог сосредоточить в своих руках максимальную власть. Усиление его самодержавных позиций стало следствием конкретных исторических обстоятельств и не свидетельствует об особом (патримониальном или вотчинном) характере российского государства.

Александр Ахиезер, Игорь Клямкин и Игорь Яковенко отмечали, что «прецедент с опричниной тем-то и показателен, что он продемонстрировал слабость институциональных, а главное, культурных ограничителей самодержавного произвола в послемонгольской Руси»{580}. Этот вывод, бесспорно, верен. Однако при оценке отечественной истории необходимо принимать во внимание слабость подобных ограничителей во многих других европейских странах и, что особенно важно, условность самого понятия об ограничении власти монарха в XVI в. и ранее.

Выше отмечалось, что, например, Фридрих II Гогенштауфен, сумевший построить своеобразный абсолютистский режим задолго до наступления эпохи абсолютизма, в своей трактовке императорской власти пошел существенно дальше, чем Иоанн Солсберийский, писавший свой труд для других обстоятельств. Так и Иван Грозный. В своих практических представлениях о возможностях казнить и миловать он приближался к Фридриху II. Оба этих государя, сильно несхожие характерами, больше напоминают друг друга по объему располагаемой власти, нежели тех королей, которым приходилось соразмерять свои амбиции с мнением сословий, выражавшимся через парламенты. В этой связи интересно обратить внимание на подход Михаила Крома, отмечавшего типологическое стадиальное сходство Франции XIII в. с Русью XVI столетия{581}. Только в данном случае речь о сходстве не с Францией, а с Южной Италией.

После смерти Ивана Грозного у московской элиты вновь появилась возможность противопоставить позиции российских самодержцев свое представление о том, что власть царя должна быть в известной степени ограничена. Курьезное, ярко отражающее настроение общества представление на сей счет было у автора XVII в. Григория Котошихина. Он полагал, что после смерти Грозного у царей каждый раз брали письменные обязательства, «что им быть нежестокими и непальчивыми, без суда и вины никого не казнити» и «мыслити о всяких делах з бояры и з думными людьми сопча». Не взяли письменных обязательств лишь у Алексея Михайловича, «потому что разумели его гораздо тихим»{582}.

Если же говорить об ограничителях всерьез, то справедливо пишет в этой связи историк Александр Янов об «отточенной до последней детали конституции Михаила Салтыкова»{583}. Конституцией Янов вслед за Ключевским называет договор, заключенный делегацией, возглавляемой Салтыковым, с польским королем Сигизмундом 4 февраля 1610 г. Ее идеи «полностью совпали с нестяжательскими идеями времен Грозного. Судите сами. "Земскому собору договор усвоял учредительную власть. Ему же принадлежал и законодательный почин… без согласия Думы государь не вводит новых податей и вообще никаких перемен в налогах… Думе принадлежит и высшая судебная власть… Каждому из народа московского для науки вольно ездить в другие государства христианские, и государь имущества за то отнимать не будет". Совершенно же очевидно, что такие документы не рождаются на пустом месте»{584}.

Прошло 120 лет после «конституции Салтыкова», и тщанием князя Дмитрия Голицына с группой так называемых верховников появился на свет документ, который вновь воспроизводил попытку ограничения монаршей власти. На этот раз в отношении императрицы Анны Иоанновны. Согласно этому проекту, целый комплекс мер, включая ведение войны, заключение мира, обложение податями, возведение в чины, пожалование вотчин и деревень, отъем имущества и жизни, осуществление государственных расходов, мог осуществляться лишь с согласия Верховного тайного совета{585}. Вновь можно вслед за Яновым констатировать, что на пустом месте подобные проекты не рождаются.

Представление о том, что русский царь всегда стоит над законом, если и утвердилось у нас, то лишь среди части общества. Совершение беззаконий в отечественной элите в основном воспринималось негативно, так же как и в элитах других стран. И постоянно предпринимались попытки в той или иной форме потребовать от монарха, чтобы он не становился тираном. Сам же монарх, как правило, стремился соответствовать ожиданиям общества, не допуская излишних конфликтов. Этим определялось существование у нас такого важного института, как Боярская дума. Ключевский писал свой труд о ней с мыслью, что Боярская дума «является конституционным учреждением с обширным политическим влиянием, но без конституционной хартии»{586}.

Иными словами, в те времена, когда не было еще современных представлений о разделении властей, общество предполагало существование ограничителей произвола монарха, хотя и не прибегало к юридическому оформлению данного положения. Бояре советовали, как править, иерархи печаловались об обиженных, а царь принимал это во внимание. И так продолжалось до тех пор, пока новые исторические обстоятельства не позволили ему вырваться из заданных обществом рамок, чтобы выстроить абсолютистскую систему правления.

Интерлюдия 3. Два странных города

Есть в Италии два чрезвычайно странных города. Или, скорее, городка, поскольку по масштабам сегодняшних мегаполисов они не слишком велики. Между собой эти городки вроде бы ничего не связывает. Первый находится в Тоскане, второй – в Лацио. Первый стал одной из главных туристических достопримечательностей Италии, второй же известен в основном лишь тонким ценителям средневековой культуры. Первый круглый год привлекает путешественников со всего мира, второй же регулярно впадает в долгую зимнюю спячку.

И все же у Пизы с Витербо (так зовут наших героев) есть нечто общее. А именно то, что в XIII в. они пережили столь много суливший им расцвет. Но вскоре пали под давлением обстоятельств. Или, точнее, расцвет они пережили как раз потому, что обстоятельства эпохи складывались для них благоприятно. Однако и Пиза, и Витербо уступили соперникам в конкурентной борьбе за ресурсы. С тех пор оба городка так и остались самыми яркими во всей Италии памятниками нереализованных возможностей.

Сто лет назад, когда почти не было автомобилей и когда самолеты не переносили через океаны толпы туристов, русский путешественник Павел Муратов опознавал Пизу по «особенной тишине на улицах, по закрытым ставням домов, по тому, как грустно спускается здесь осенний вечер, когда ветер с моря колеблет пламя фонарей на набережной Арно и треплет плащ на плечах одинокого и поспешного прохожего»{587}. Муратов увидел в Пизе исторически умерший город. И был, пожалуй, прав.

Ныне на берегах Арно все выглядит несколько иначе, но тем не менее…

Если вдруг магическим образом перенестись, минуя жилые кварталы Пизы, сразу на знаменитую Площадь чудес (или, как называют ее официально, Пьяцца-дель-Дуомо), то можно подумать, будто ты находишься в центре огромного волшебного города. Собор, баптистерий, Падающая башня… Все выполнено в уникальном романо-пизанском архитектурном стиле. Хоровод колоннад, вознесение куполов, игра белого камня на изумрудном фоне просторного луга… И толпы людей, глядящих на невиданные ранее диковинки, жадно фотографирующих или просто отдыхающих на траве в ожидании похода на Кампанилу.

Здесь никто не жалел пространства. Дуомо вмещает море людей. А вокруг него, на лугу, разместится и океан. Кажется, выйди в город с Площади чудес – и там будут ждать тебя сотни новых открытий, там повернется к тебе лицом удивительная культура, адекватная масштабу и обещаниям этого городского центра. Кажется, что за любым поворотом станут открываться таинственные храмы и пышные дворцы, как открываются они путешественнику в Венеции…

Но, увы, в Пизе практически ничего нет. Точнее, то, что там есть, за редким исключением уже не относится к романо-пизанской культуре.

Пизанцы, закладывая в XI в. собор и продолжая отделывать площадь на протяжении всего XII столетия, жестоко просчитались. Они размахнулись исходя из масштабов своего времени. Они, очевидно, видели в перспективе свой город военным, культурным и экономическим центром всей Италии. Они, выражаясь современным языком, экстраполировали наметившиеся тенденции в будущее. А будущее это повернулось к ним задом.

В XI в. Пиза была мощной морской республикой, сопоставимой по силе с Венецией и Генуей. Ее влияние постепенно распространилось на все Средиземное море. Пизанские купцы проникли на Сицилию, Корсику, Сардинию и на юг Франции. Они торговали хлебом и металлами. Они обосновались в Каире и Константинополе. Население Пизы, составлявшее в 1164 г. 11 000 человек, к 1233 г. увеличилось вчетверо{588}. Теоретически левантийская торговля могла сделать Пизу королевой средневековой экономики. Однако конец XIII столетия стал для города фатальным. Проигранная генуэзцам морская битва и недальновидные политические решения заставили Пизу уступить место более удачливым конкурентам, которые в итоге и сняли сливки с формирующегося международного рынка{589}.

У Витербо, в отличие от Пизы, не было столь ярких и героических страниц истории. Жители Витербо не покоряли соседние острова, не участвовали в эпохальных битвах и не претендовали на доминирование в морской торговле. Они претендовали на иное. На то, что римский папа осядет у них в городе, а вместе с ним станут оседать хотя бы «песчинки» с тех финансовых потоков, которые текут со всего католического мира в казну верховного понтифика. О том, что «песчинок» этих вполне хватило бы для расцвета города, легко судить, изучая масштабы папского и кардинальского строительства в Риме времен Ренессанса.

До наступления Ренессанса римским папам жилось неспокойно в своем Вечном городе. Об Авиньонском пленении XIV в. всем хорошо известно. Не столь известно о том, что в середине XIII столетия папы, враждующие с германскими императорами и с жителями вечно неспокойного города, должны были временами искать укрытия на стороне. Одним из таких укрытий стал Витербо, расположенный в регионе Лацио и, следовательно, не столь сильно удаленный от Рима.

Различные папы неоднократно укрывались за стенами Витербо{590}, а в 1260-х гг. там был даже оборудован папский дворец с роскошной готической лоджией, из которой по сей день открывается чарующий вид на город и окрестности.

Однако затем ситуация изменилась. Жителям Витербо не удалось привлечь к себе папу для постоянного проживания, и финансовые потоки ушли в иных направлениях. Развитие Витербо застопорилось. Причем настолько, что он оказался одним из самых не подверженных реконструкции городков во всей Италии. По сей день его главной достопримечательностью наряду с дворцовой лоджией является квартал Сан-Пелегрино, где каким-то чудом живы еще XII и XIII столетия{591}. Во всей Европе число подобных кварталов можно, наверное, пересчитать по пальцам. В Витербо, если приехать туда не в разгар туристического сезона, и сейчас можно ощутить примерно то же, что Муратов ощутил 100 лет назад в Пизе. Закрытые двери ресторанов, пустынные улицы, тихо журчащие фонтаны, не заглушаемые назойливыми звуками современного города…

Как же так вышло, что одни исторические центры получили в Средневековье серьезные импульсы для развития, тогда как другие остались в стороне от магистральных путей модернизации? Как вышло, что даже среди лидеров конкуренция отобрала одних и отбросила других? Как вышло, что бурные финансовые потоки проложили себе путь в одних долинах и даже не оросили другие?

Глава 3. Во имя Бога и прибыли

Прекращение в X–XI вв. разрушительных набегов на Европу, о которых рассказывалось в первой главе, являлось необходимым, но не достаточным условием для нормального развития. Особенно при незащищенности собственности, о которой говорилось в главе второй. По всей видимости, мы не можем объяснять формирование бизнеса, укрепление и увеличение численности городов, рост благосостояния, активизацию строительной деятельности и возникновение широкого платежеспособного спроса на предметы искусства лишь тем, что викинги, арабы и венгры перестали «потрошить» «богатеньких» оседлых европейцев. Прекращение набегов создало благоприятные условия для развития во всех регионах Европы, кроме востока, столкнувшегося с монгольской (преимущественно русские земли) и турецкой (преимущественно Балканы) агрессией. Однако деловая активность, урбанизация и культурный прогресс первых веков второго тысячелетия нашей эры пришлись в основном на североитальянские земли, что заставляет предположить наличие там особых факторов, стимулировавших развитие.

Укрощение строптивых

Достаточно взглянуть на культурные успехи итальянского Ренессанса, чтобы задуматься о том, насколько пять-шесть городов Апеннинского полуострова в эту эпоху качественным образом отличались практически от всей остальной Европы. Но есть и объективные показатели, демонстрирующие данное различие. При отсутствии в те давние времена достоверных сведений о темпах экономического роста[52] и роста реальных доходов населения масштабы изменений лучше всего прослеживать по соотношению численности населения городов. Ведь если где-то появляются «мегаполисы», значит, там существует какой-то бизнес, позволяющий прокормить значительное число людей.

Насколько позволяют судить исторические данные, к началу XIV в. в Западной Европе имелось 11 городов с населением, достигшим 50 000 человек. Шесть из них приходились на Северную Италию: Венеция, Флоренция, Милан, Болонья, Генуя, Сиена. Причем первые три заметно оторвались по численности горожан от всех остальных западноевропейских городов (за исключением, возможно, Парижа, относительно которого имеются различные оценки). Все шесть североитальянских городов сформировались как крупные коммерческие центры. Среди других коммерческих центров Европы лишь Гент во Фландрии достиг 50-тысячной отметки. Остальные города – Париж, Лондон, Палермо и Кордова, отвоеванная кастильцами у арабов, – в какой-то степени были обязаны своей населенностью коммерческой деятельности, но еще больше – столичному статусу, при котором деньги и люди стекаются ко двору монарха{592}.

Если взглянуть на общее число горожан Северной Италии (жителей населенных пунктов, где было более 10 000 обитателей), то оно составляло в 1300 г. 16–18 % от общего числа населения. Примерно таким же был уровень урбанизации во Фландрии. Для сравнения: в Англии того времени данный показатель составлял лишь 3–4 %. Только четыре города (кроме Лондона) обладали населением, превышающим 10 000 человек: Йорк, Винчестер, Бристоль и Норвич. Тогда как в Северной Италии подобных городов было порядка 40–50. В одной лишь Тоскане в 1330-х гг. располагалось шесть значимых коммерческих центров (кроме Флоренции), имевших более 10 000 обитателей, – Сиена, Пиза, Лукка, Ареццо, Пистойя и Прато{593}[53]. Эти данные, кстати, косвенно свидетельствуют еще и о том, какая доля населения соответствующей страны занималась несельскохозяйственной деятельностью.

Данный уровень итальянской урбанизации был достигнут в основном за период 1100–1300 гг. По имеющимся оценкам, темп роста населения в городах Италии примерно в четыре раза превышал среднеевропейский. Размер таких центров, как Палермо, Болонья, Сиена, Пиза, за 200 лет возрос десятикратно{594}.

Помимо численности населения, о преимуществах Италии может свидетельствовать изобилие свободного капитала, что отражалось, например, в уровне процента. Если в начале XIV в. ссуды предоставлялись там в среднем под 8–12 %, то, скажем, в Нюрнберге – одном из самых преуспевающих германских городов – ставка могла быть в четыре раза выше{595}, что свидетельствовало о дефиците свободных средств и соответствующем росте их цены. Таким образом, приоритет Северной Италии в плане развития бизнеса и урбанизации трудно оспорить даже на фоне Фландрии, немецких ганзейских городов, а также рейнских и южногерманских коммерческих центров. Но почему же все-таки возвысился именно этот регион?

Трудно согласиться с идущей еще от Франсуа Гизо трактовкой проблемы, согласно которой развитие итальянских городов было производной от римского наследия. Знаменитый французский историк полагал, что сохранившееся, несмотря на нашествия варваров, муниципальное устройство античных времен делало города сильными, а потому дворяне должны были с ними считаться. В конечном счете это обусловило коммунальные свободы, что, в свою очередь, очевидно, способствовало быстрому экономическому росту{596}. В этой теоретической конструкции остается неясно, почему юг Италии, где римское наследие было очевидным, так отстал от севера и даже от ряда заальпийских регионов, в том числе тех, которые находились на периферии древней империи. Неясно и то, почему Рим – центр античной «вселенной» – долгое время отставал от других городов, и в частности от Венеции, которая вообще возникла лишь через 20 лет после нашествия Алариха{597}.

В русле «римской теории» лежит и концепция крупного современного российского исследователя Леонида Васильева, обращающего внимание на унаследованное от Рима уважение к закону, на то, что античная культура обусловила трансформацию варваров, которая вынудила подчиняться нормам права как народы, так и королей{598}.

Сильное влияние Античности в целом не вызывает сомнений, но, как отмечалось во второй главе, не следует переоценивать степень уважения к праву на ранних стадиях развития средневековой Европы. Кроме того, буквальное следование «римской теории» предполагает, что в одних регионах нормы права соблюдались лучше (и они там обеспечили быстрое развитие), а в других – почему-то хуже.

Вряд ли подойдут в качестве объяснения данной проблемы и этнические факторы, с использованием которых иногда приходится сталкиваться. Например, Борис Чичерин полагал, что разные европейские народы в разной степени обладают свойствами для формирования органов народного представительства: лучше всего к этому делу подходят англичане, тогда как французы любят все возлагать на свое правительство, немцы слишком умозрительно относятся к жизни, а русские нерадивы, распущенны и ленивы{599}. Но за полтора века, прошедшие с времен написания книги Чичерина, немцы создали не худшую систему представительства, чем англичане, да и у французов дело пошло неплохо.

Вернер Зомбарт размышлял не о политике, а об экономике. Он считал, что флорентийцы (наряду с шотландцами и евреями) имели особые склонности к купеческой деятельности и именно у них каким-то образом формировался предпринимательский дух{600}. Увы, при таком объяснении остается неясно, чем, скажем, генуэзский или венецианский дух был хуже флорентийского. Возможно, специфика взглядов Зомбарта определялась тем, что в начале ХХ в. одни народы представлялись по определению цивилизованными, тогда как другие – безнадежно отставшими[54]. Однако с тех пор многие «отсталые» обошли в экономическом развитии лидеров прошлых лет, а значит, природное «духообразующее» состояние вряд ли можно считать важным фактором успеха.

Анализ диалектики производительных сил и производственных отношений тоже не помогает нам в случае с быстрым развитием городов Северной Италии. Карл Маркс вообще игнорировал данную проблему. Исторический анализ в первом томе «Капитала» начинается с Англии последней трети XV столетия, а не с Италии X–XI вв. Торговый и ростовщический капитал для Маркса есть всего лишь элемент феодализма. Генезис промышленного капиталиста начинается с экспроприации земельной собственности, дифференциации крестьянства и формирования пролетариата[55]. Лишь здесь закручивается интрига, поскольку при таких условиях деньги купцов и ростовщиков инвестируются в производство{601}. Проблемы кредита при докапиталистических производственных отношениях Маркс затрагивал в текстах, вошедших в третий том «Капитала», но там автора интересуют лишь различия между ростовщичеством и банковской деятельностью, в том числе применительно к Венеции и Генуе{602}.

Скорее всего, анализ разных региональных особенностей успешного экономического развития представлялся Марксу излишним, поскольку исследование успехов капитализма он осуществлял лишь для того, чтобы подобраться к вопросу о его будущей гибели. В таком же ключе работали и его последователи. Лучше всего это выразил Карл Каутский: «Для нас вопрос заключается лишь в том, пришло ли уже время превратить цивилизацию из привилегии высших 10 тысяч в достояние всех цивилизованных наций»{603}[56]. В общем, образно выражаясь, лесоруба не интересует, почему растет дерево; ему важно знать, как его умело срубить. Однако нам, если, конечно, мы хотим понять, каким образом разные страны встраиваются в модернизирующуюся экономику, придется обращать внимание именно на процесс роста, причем изучать его в деталях.

Наиболее плодотворным из предложенных наукой методологических подходов представляется подход выдающегося немецкого социолога Макса Вебера, отмечавшего определяющую роль рационализации в человеческой жизни[57]. Так, в частности, средневековый город, согласно оценке Вебера, был значительно более, чем город античный, «ориентирован на получение дохода посредством рационального ведения хозяйства»{604}. Рационализация всего образа жизни человека происходила именно в городах, а потому не случайно некоторые из них так быстро росли в ту эпоху. В отличие от консервативной деревни, преимущественно склонной действовать в соответствии с традицией, город становился очагом распространения всего нового{605}. В городе традиционные представления о жизни просто не могли сохраняться, поскольку жизнь для этого должна была бы оставаться неизменной{606}. А она там сильно менялась, и общество вынуждено было на это реагировать.

Создателями капитализма в средневековых городах, как отмечал Вебер, были «рационально построенное предприятие, рациональная бухгалтерия, рациональная техника, рациональное право; но даже и не они одни: мы должны отнести сюда рациональный образ мысли, рационализирование образа жизни, рациональную хозяйственную этику»{607}[58]. Основанное на рациональном расчете предприятие отделялось от домохозяйства, которое раньше представляло собой не только место проживания, но также мастерскую или контору{608}. Американский социолог Талкотт Парсонс, основываясь на веберовском методологическом подходе, сделал даже вывод о существовании своеобразного закона возрастающей рациональности, то есть о том, что человечество, однажды начав рационализировать свои представления о мире, дальше обязательно движется в данном направлении, хотя, конечно, на этом пути могут возникать препятствия, сильно ограничивающие скорость движения{609}[59].

Проблема, однако, в том, что, разъясняя свою мысль о создании капитализма, высказанную в «Истории хозяйства», Вебер приводил рассуждения о роли протестантской этики, что не может иметь отношения к хозяйственному прогрессу, имевшему место до начала XVI столетия. В другой своей работе – «Протестантская этика и дух капитализма» – Вебер показывал на конкретном примере, как рационализация способствует отходу от традиционализма, но вновь применительно к иной эпохе{610}. Таким образом, тезис о роли рационализации нуждается в конкретизации для раннего этапа развития европейской экономики[60].

Яркий пример принятия прагматичных рациональных решений в меняющейся ситуации представляет собой поведение итальянской знати, жившей в регионах, где постепенно стали доминировать торговые города. Под воздействием давивших на нее обстоятельств знать должна была отказаться от своего традиционного образа жизни и предпочесть рациональную деятельность.

Замки землевладельцев представляли опасность для независимых городов. Во-первых, они угрожали свободному перемещению купцов с товарами. Богатеющие бюргеры в соседстве с аристократией (чьи ренты выглядели все скромнее на фоне доходов горожан) не могли чувствовать себя спокойно. Во-вторых, в опасности находились и простые бюргеры, поскольку «бароны-разбойники» могли перекрыть кормовую базу города{611}. «Конфликты между теми, кто сражался или молился, и теми, кто трудился, оказались не столь значительными, как солидарность горожан против людей из округи»{612}. И вот в определенный момент началась ликвидация «милитаристских опорных точек» знати[61]. Например, в XII в. этим занялась коммуна Флоренции. В 1135 г. по ее распоряжению было разрушено несколько замков в округе. А в те замки, которые сохранились, Флоренция стала назначать на разные должности своих нобилей{613}. В 1202–1204 гг. коммуна Тулузы вела войну с 23 окрестными сеньорами{614}.

Если коммуне не удавалось покорить нобилей, бизнес находился в опасности. Например, семейству Убальдини удалось сохранить «14 труднодоступных крепостей в Альпах, которые позволяли им грабить на торговых путях и совершать захватнические набеги на соседних владетелей и находящиеся поблизости торговые коммуны. ‹…› В 70-е гг. XIV века Убальдини усилили и усовершенствовали тактику разбойных нападений на дорогах и с помощью флорентийских изгнанников, нашедших у них приют, старались представить их как дело рук граждан флорентийской республики»{615}. Как отмечал Маттео Виллани, «Убальдини, каковые в те времена становились предводителями врагов и вели войны против нашей коммуны… на расстоянии более шести миль опустошили наше контадо, к ущербу и позору для нашей коммуны»{616}.

В тех случаях, когда аристократия активно сопротивлялась новым порядкам, возникала война и гибло множество людей{617}. Но Флоренция не ставила задачи уничтожения своих противников. Коммуна настаивала на их переселении в город, где владельцы замков уже не могли представлять такой опасности, как раньше. Аристократия должна была постепенно адаптироваться к новым порядкам вместо того, чтобы вести привычный образ жизни баронов-разбойников. Об итогах переселения говорит то, что к 1427 г. только 18 % сельских земель в округе Флоренции принадлежало сельским жителям, а к концу XV в. – лишь 14 %{618}[62].

Тесные альянсы горожан с нобилями возникали не только в Тоскане. В Пьемонте маркизы Салюццо и Монферрата сотрудничали с городом Асти, в Ломбардии маркизы Маласпина – с Пьяченцей{619}. В Лигурии маркизы Маласпина и графы Лаваньи (предки знаменитых Фьески) пошли на сотрудничество с генуэзской коммуной еще в XII в. А для покорения нелояльной знати (графов Вентимильи) генуэзцы использовали войска тех нобилей, которые стали лояльными (маркизов Савоны). При этом Вентимилья получила экономические привилегии от Генуи, что сделало покорение графов выгодным для их подданных{620}.

Переселившиеся в город гранды вступали в семейные альянсы с представителями разрастающегося делового мира{621}. Так осуществлялось постепенное «укрощение строптивых». По словам Фредерика Лейна, зарабатывать на насилии в какой-то момент стало не столь выгодно, как покупать у властей защиту от насилия для бизнеса{622}. Разумнее оказалось объединить усилия для обеспечения экономического и политического успеха, чем уничтожать свой род в безнадежной борьбе за поддержание традиционного образа жизни. Характерно, что в тех частях Европы, где знать имела возможность поддерживать такой образ жизни, сохранялись и замки, и бароны-разбойники, и существенные сословные отличия аристократии от бюргерства. Однако в зоне влияния крупных итальянских «городов-государств» грандам приходилось принимать рациональные решения, позволяющие выживать. Принятие таких рациональных решений не означало, естественно, наступления вечного мира. Конфликты сохранялись и внутри городских стен. Но они все чаще стали принимать форму конфликтов между борющимися партиями (гвельфами и гибеллинами) или конфликтов между отдельными влиятельными кланами (например, Медичи и Пацци).

Аристократическая репутация помогала порой адаптироваться к новым условиям. Человек из известного рода в большей степени пользовался доверием клиентов, чем парвеню или приезжий{623}. Бывшие гранды вкладывали свои деньги в городской бизнес[63], присоединялись к корпорациям (например, к гильдии судей и нотариев, а также к Калимале – цеху шерстяников) и приобретали новые профессии, чрезвычайно далекие порой от того, чем занимались их воинственные предки. Например, Лапо да Кастильонкьо – представитель знатной семьи, переселившейся во Флоренцию после того, как ее родовой замок был разрушен, – окончил факультет канонического права в Болонском университете и получил степень доктора. С 1357 до 1378 г. он совмещал занятия частной адвокатской практикой с преподаванием. Другие члены фамилии занимались торговлей{624}. «Быть купцом, – полагали они, – для нобиля почетно; не низко ездить в Англию и Францию, перевозить сукна и шерсть, как делают все старшие и лучшие люди города; и это занятие считается достойным и великим, и тот, кто этим занимается, очень в отечестве почитается»{625}.

Представители одной из древних фамилий Убриаки на протяжении всего XIII в. получали доходы от ростовщичества, за что Данте даже поместил их в Ад. Похожим образом поступали и Джанфильяцци. Семья Адимари вела различные дела в Генуе. А компании Моцци-Скали, Спини, Францези, Фрескобальди, Пульчи-Римебртини, Пацци, Барди предоставляли кредиты папам и королям{626}.

Альянс грандов и пополанов был выгоден для обеих сторон. Первые еще долгое время доминировали в городской политике, опираясь на свой авторитет, военный опыт и большие клиентелы{627}. Вторые хорошо зарабатывали деньги и понемногу перенимали черты образа жизни Cavalieri, связанные не с агрессивностью, а с возможностью пользоваться богатством. Некоторые пополаны являлись компаньонами в созданных нобилями фирмах. Другие (например, Веллути) создавали собственный бизнес, а затем, породнившись с магнатами, серьезно повышали свой социальный статус{628}.

Важным моментом в рациональной адаптации воинственной аристократии к новым условиям жизни становились не только насилие (принудительное переселение в города, разрушение замков) и личная выгода (возможность войти в бизнес, получать «мирный» доход), но также влияние новых цивилизованных норм общества. По мере того как менялась жизнь и все большее число аристократов превращалось из «диковатых» баронов-разбойников в зажиточных бюргеров-патрициев, сторонники традиционного образа жизни становились маргиналами. Если в эпоху, когда все нобили разбойничали и «зарабатывали» себе на жизнь набегом, войной, грабежом и получением откупа за пленных, важнейшими добродетелями аристократии являлись сила, отвага, жестокость, необузданность, умение сражаться в единоборствах, то в коммерческую эпоху подобные качества становились значительно менее востребованными. Это не означает, конечно, что аристократ расставался с оружием, однако, помимо него, он должен был привыкать к множеству новых вещей. Нужно было иметь немало денег для ведения достойного образа жизни в городе. Нужно было своим богатством и влиянием привлекать клиентелу, без поддержки которой трудно выжить в острой конкуренции за власть и ресурсы. Нужно было демонстрировать соседям и партнерам свою договороспособность, свое умение принимать рациональные решения, тогда как былая необузданность обрекала любого (даже весьма знатного нобиля) на маргинализацию и потерю влияния.

В дальнейшем, по мере формирования государства Нового времени, аристократия должна была адаптироваться к нормам поведения, принятым при королевском дворе. Двор вынуждал ее сильно меняться. «Такое принуждение, – отмечал Норберт Элиас, – такие регулирование и моделирование поведения не были ни нужны, ни возможны в прежней рыцарской жизни. Теперь они требуются от дворянина. Таковы последствия новой, усилившейся зависимости благородных людей. Дворянин уже не является сравнительно свободным человеком, господином в собственном замке, который был его родиной. Отныне он живет при дворе. Он служит князю, он прислуживает ему за столом. При дворе он живет вместе с множеством других людей. К каждому из них он должен обращаться в соответствии с его рангом. Он должен научиться в точности дозировать свои жесты в зависимости от статуса и положения этих лиц при дворе, он должен следить за своим языком и контролировать даже свой взгляд. Такова новая дисциплина, она несравнимо сильнее дисциплинирует людей, а они принуждены следовать ей в новом жизненном пространстве, в новой форме интеграции»{629}. Никто не планировал заранее осуществлять такие изменения, никто не строил новый мир, но люди менялись, рационально реагируя на изменение внешних обстоятельств. Тот, кто лучше подавлял свои страсти, достигал бóльших успехов, тот, кто усмирял свою склонность к насилию, гарантировал тем самым и собственную безопасность{630}. Можно сказать, наверное, что цивилизованное общество, по Элиасу, «характеризовалось осознанным самоконтролем и самодисциплиной его членов, рационализацией чувственных аффектов»{631}.

Все эти перемены, естественно, происходили не одномоментно. Требовались долгий срок и смена нескольких поколений для того, чтобы бароны-разбойники стали влиятельными бюргерами или успешными придворными. Элиас специально подчеркивал, что становление цивилизации – это именно процесс, а не быстрый переход от одного состояния к другому{632}. В ходе адаптации к новым условиям кто-то был сравнительно успешен, а кто-то, упорно держась за свои традиционные ценности, оказывался за бортом цивилизации. Но, так или иначе, рациональная трансформация общества осуществлялась. Она находила свое выражение в появлении нового типа организаций и инструментов ведения дел.

Чтобы эффективно заниматься бизнесом, требовалось кое-что изменить в самой его организации, отказаться от привычных подходов и рационализировать свое поведение. В частности, существенным препятствием для развития стало традиционно существующее представление предпринимателей о необходимости опоры в делах лишь на сравнительно узкий круг близких родственников. Подобное представление было связано с проблемой доверия, весьма актуальной для любого бизнеса, и особенно для бизнеса на ранних стадиях развития, когда мошеннику, ворующему деньги хозяина, нетрудно скрыться, а возможности объявить его в розыск и предать справедливому суду крайне невелики. Фрэнсис Фукуяма вообще считает, что благополучие любой страны и ее конкурентные способности определяются именно присущим ее обществу уровнем доверия{633}.

С одной стороны, в родственном кругу люди лучше знают друг друга, что существенно снижает вероятность появления мошенника на посту, позволяющем украсть большие деньги. С другой стороны, если мошенничество все же произошло, распространение информации о нем в родственном кругу быстро лишает злодея его деловой репутации. Не требуются ни расследования, ни доказательства, ни суд. Этот человек становится парией и в итоге теряет больше, чем приобрел благодаря краже. Поэтому, например, бизнес магрибских купцов Средиземноморья строился именно на родственных контактах{634}. Казалось бы, такому подходу не имелось альтернативы. Некоторые авторы и сегодня полагают, будто «в Средние века и в начале Нового времени люди доверяли только родным и близким»{635}. Но Авнер Грейф показал на примере бизнеса генуэзских торговцев, как в Средние века создавались организации, основанные на интересе, а не на родстве{636}. Дело в том, что родственные контакты могли быть эффективны лишь в ограниченной среде. При расширении бизнеса сверх естественных для такой среды границ родственников просто физически не могло хватить для ведения успешной торговли. Соответственно, бизнес такого рода, какой имелся у магрибских купцов, был рано или поздно обречен на стагнацию. Европейцы же сформировали купеческие гильдии, где родственные связи были заменены организационными. С точки зрения Грейфа, гильдия не столько тормозила развитие, монополизируя рынок и повышая цены, сколько способствовала развитию торговли, защищая интересы своих членов всюду, где они работали{637}. Именно взаимный интерес сделал гильдию устойчивой организацией и способствовал рациональным действиям купцов, несмотря на то что они, казалось бы, имели основания не доверять друг другу.

В Генуе XII в. внешняя угроза со стороны германского императора способствовала тому, что конфликтующие кланы (альберги) сплачивались и вырабатывали совместную оборонительную стратегию. При этом, сплотившись для решения одной задачи, генуэзцы приобретали опыт совместного действия и для решения других задач. Прежде всего таких, как охрана торговли и выработка общей экономической политики. Конфликтующие кланы осознали, что больше выигрывают от сотрудничества и коммерции, чем от конфликтов и грабежей{638}. Таким образом, коллективная организация генуэзских купцов смогла решить в масштабах целого города те задачи, которые магрибские торговцы решали лишь в масштабах одного рода. В результате город стал быстро богатеть: с 1160 по 1314 г. объем торговли Генуи, по оценке Грейфа, вырос в 46 раз{639}.

Главное, что изменилось в Генуе по сравнению с Магрибом, – это правовая система. Ведь если вопросы между людьми из разных родов нельзя решать по-родственному, их следует решать в соответствии с законом, который признается сразу всеми сотрудничающими кланами. «Генуэзцы в XII в. перестали пользоваться древним обычаем, согласно которому контракты заключались рукопожатием, и разработали обширную правовую систему регистрации и исполнения контрактов. Обычное договорное право, которое управляло отношениями между генуэзскими торговцами, было кодифицировано, когда появились постоянно действующие суды»{640}. Если магрибский купец готов был нарушить неформальные предписания общины, его «держали за руки» друзья. Если же генуэзец нарушал официальные предписания властей, он подлежал судебному преследованию{641}.

Конечно, подобная организация не смогла полностью устранить междоусобные конфликты в торговых городах. Временами они возникали с удвоенной силой и подрывали бизнес. Поэтому экономика городов-государств Средневековья не может считаться модернизированной. Она еще сильно отставала от современной системы хозяйствования. Тем не менее возникающая склонность к принятию рациональных решений и формированию крупных организаций, объединяющих различные семьи, а также горожан в целом, имела большое значение для развития общества.

Если Грейф показал, как шел процесс рационализации на уровне гильдий и городов, то Гарольд Берман обратил внимание на государственный уровень{642}. В раннее Средневековье государства в Европе бывали порой мощными чисто внешне (при взгляде на карту, где видны их огромные территории), но слабыми по сути. В этих государствах не было государственного аппарата, способного собрать налоги, да и самих налогов почти не было. Эти государства не контролировали свою территорию и не способны были осуществлять монополию на насилие. Государи передавали право на насилие вассалам, предполагая, что те будут «насильничать» у себя в регионе соразмерно со сложившимися на местах обстоятельствами. Наконец, государства не могли осуществлять какие-либо созидательные проекты (от масштабного строительства до социальной политики), поскольку у них просто не имелось для этого денег. В какой-то момент европейские государи стали создавать государства на основе столь же рациональной мотивации, какой руководствовались города и гильдии, выстраивая свои структуры. И первой организацией, которая стала напоминать государственную, оказалось папство.

Берман считает, что процесс рационализации в церкви начался с так называемой папской революции, осуществленной Григорием VII в 1075 г. До этого момента римский понтифик был скорее римским епископом, а не главой всей христианской церкви. Он являлся первым среди равных, но не более того. Влияние светских государей на церковь в каждом из европейских государств было больше, чем влияние Святого престола. Монархи часто сами назначали епископов или, по крайней мере, оказывали на это назначение значительное воздействие, а богатые землевладельцы предоставляли содержание священникам «на местах» и фактически контролировали церкви{643}. Более того, монарх в целом ряде случаев назначал и самого понтифика. «Из двадцати пяти пап, взошедших на престол до 1059 года (когда церковный Синод впервые запретил избирать мирянина), двенадцать были непосредственно поставлены императорами, а пятеро – согнаны ими с престолов»{644}.

Сейчас это нам представляется лишь диктатом силы, но в то время многие полагали, что светские государи по традиции имели право воздействовать на церковь в своих странах. «Древнее государство и государство франко-германское, – отмечал Берман, – были религиозными государствами, в которых высший светский правитель отвечал за поддержание догм религии, равно как и ее обрядов, и часто сам считался божественной или полубожественной фигурой. Упразднение религиозной функции и религиозного характера высшей политической власти и было одной из главных политических целей папской революции»{645}. Это упразднение важно было осуществить не только ради власти как таковой. Церковь в то время владела четвертью или даже третью всех земель католического мира. И если епископов назначали светские государи, то они фактически контролировали и эти земли, и доходы с них, но если контроль сосредоточивался в Риме, то туда и перетекала значительная часть денег{646}.

Чтобы «перехватить» власть над духовными делами у светских государей, папа должен был серьезно трансформировать то «хозяйство», которым заведовал. «Смысл папской революции заключался в том, чтобы придать церкви ясную, корпоративную, правовую структуру, которая противостояла бы ясной, корпоративной, правовой структуре светской власти»{647}. Нельзя сказать, что именно Григорию VII это в полной мере удалось, однако постепенно католическая церковь стала формироваться как корпорация священнослужителей, противостоящая светским властям и обладающая собственным корпоративным самосознанием и чувством ответственности за исправление светского мира к лучшему{648}. Эта корпорация простиралась на весь западный христианский мир, она собирала со всего этого мира деньги, она должна была иметь механизм для аккумулирования поступающих в Рим средств и последующего их распределения. Таким образом возникал бюрократический аппарат Святого престола и налаживались связи с банкирами, способными работать с деньгами.

Возникает вопрос: а почему католическая церковь смогла так трансформироваться под воздействием рациональных мотивов, хотя христианство первых веков вряд ли могло навести на мысль, что оно сможет подчинить духовное мирскому? Религии ведь порой вторгаются в повседневную жизнь человека и жестко регламентируют ее ради того, чтобы подчинить будущей загробной жизни нынешний быт.

Раннее христианство поставило целый ряд сложных интеллектуальных проблем, нуждавшихся в решении. В зависимости от того, каким стало бы это решение, взгляды общества могли подвергнуться большей или меньшей рационализации. Несколько упрощая, можно сказать, что христиане способны были как отдалиться от мира, так и приблизиться к решению рациональных задач. Требовались реформы. Одна из первых важных реформ, с точки зрения Парсонса, была предпринята в трудах крупных христианских теологов III в., особенно александрийских отцов Оригена и Климента. Они «мобилизовали утонченные средства неоплатонической философии для решения этих сложных интеллектуальных проблем, тем самым создав прецедент сближения со светской культурой, каковое не было доступно другим религиозным движениям, в частности исламу»{649}. Можно сказать, что они дополнили авторитет Писания рациональными соображениями.

Если ислам с момента своего зарождения в значительной степени решал проблемы будничной жизни при помощи религиозных норм, то западное общество стало постепенно приближаться к такому состоянию, при котором методы решения трансцендентных проблем разведены с методами решения проблем экономики, политики и права. Еще больше оно приблизилось к нему в IV–V вв. благодаря трудам Аврелия Августина, епископа Гиппонского (или Блаженного Августина, как принято его называть у нас). Он противопоставил град земной граду Божьему. Как справедливо отметил Парсонс, первоначальное христианство полностью было отчуждено от посюстороннего мира, а потому концепция Августина фактически легитимизировала град земной{650}.

Если в граде Божьем блаженство дается лишь благочестивым, то царства земные – и нечестивым, и благочестивым{651}. Это особый мир с особыми нормами поведения. И в нем надо решать важные текущие задачи. Правильные нормы поведения могут устанавливаться не только исходя из задачи спасения души, но и из задачи благочестивой организации мирского существования. Небесный град ничего не отменяет из нравов, законов и учреждений, которыми мир земной устанавливается, а, напротив, сохраняет все, что направлено «к одной и той же цели земного мира, если только не препятствует религии, которая учит почитанию высочайшего и истинного Бога»{652}.

Если Августин нарисовал общий контур града земного, то Фома Аквинский (взявший на вооружение философию Аристотеля) подробно писал о том, как в нем следует жить, причем ставя во главу угла разум, поскольку именно он позволяет понять естественный моральный закон{653}. Общую логику рационализации христианства от Августина до Альберта Великого и Фомы Аквинского можно представить примерно следующим образом. Для жителей града земного, как для больных людей, не подходит тот же образ жизни, как для здоровых. «Больные» не могут жить только ценностями, провозглашенными Христом и зафиксированными евангелистами. Жители града земного вынуждены еще и вести рационально организованное хозяйство. В этом хозяйстве должна быть частная собственность, поскольку общность имущества привела бы среди несовершенных людей к раздорам и беспорядкам, мешающим жизни. В том числе должна быть и церковная собственность. Она необходима для выполнения функций церкви. Что же касается отдельного человека, то неправедным поведением является жадность, а вовсе не склонность к богатству. Жадный бедняк плох, а щедрый богатей хорош. Особенно если помогает бедным и жертвует деньги церкви. Таким образом, христианство легитимировало собственность, деньги, бизнес и богатство. Все это, как выяснилось, входит в замысел Божий{654}.

По оценке Ле Гоффа, небесные идеалы как бы низводятся на землю, и это происходило в основном в XII–XIII столетиях. Труд из отрицательной ценности стал позитивной. Отступила мысль, будто всякое новшество запретно, поскольку порождено дьяволом. Инновация перестала быть грехом. Более того, выяснилось, что человек на земле может творить не только то, что препятствует Спасению, но и то, что ему помогает{655}.

Не следует думать, будто Августин непосредственно ориентировал христиан на достижения в граде земном. Напротив, вера должна была устремлять человека к граду Божьему. Но поскольку сейчас мы существуем на земле, а не на Небе, у земной жизни могут быть свои рациональные правила, связанные с оптимизацией выживания, а не с решением задачи спасения души. Книга Августина создала платформу, на базе которой общество могло двигаться дальше к рационализации своей жизни. Теперь человек мог не только правильно умирать, но и благочестиво жить. Совершенствование этого мира много значило для подготовки к жизни в мире ином{656}. Осознавая это, Григорий VII стал формировать церковную корпорацию с целью оптимизации функционирования града земного, и это во многом трансформировало католический мир в целом.

Успешное формирование церковной корпорации оказало серьезное воздействие на трансформацию средневековых государств, на приобретение ими способности рационально решать важнейшие задачи. Европейские монархи создавали свой бюрократический аппарат, собирали налоги, организовывали армии, подчиняющиеся единому командованию. Постепенно аморфное средневековое государство стало стремиться к тому, чтобы реально монополизировать право на насилие и использовать это право для собственного укрепления. И самое главное: «До XII века законотворчество – папы или короля – было редким явлением и чаще подавалось как восстановление древнего обычая. Теперь все переменилось – сначала в церкви, а потом и в европейских королевствах»{657}. Вслед за законами, принятыми первыми Латеранскими соборами, и вслед за папскими декреталиями монархи стали целенаправленно выстраивать свои государства, опираясь на нормотворческую деятельность. Причем вслед за законодательством стал трансформироваться и суд. «Западное христианство ‹…› создало себе органы рационального правотворчества, отсутствовавшие во всех других великих религиях»{658}. Церковь отказалась от ордалий, вину человека перестали выяснять с помощью судебного поединка или погружения тела в воду. Начал формироваться рациональный механизм расследования, возник интерес к римскому праву, к подготовке квалифицированных юристов{659}[64]. Фома Аквинский в XIII в. признал торговлю важным видом деятельности, если она осуществляется не для обогащения, а для обеспечения жизни домохозяйств, для помощи бедным людям или для импорта необходимых стране товаров. Бизнес стал функционировать под лозунгом «Во имя Бога и прибыли», причем одна цель не противоречила другой, поскольку прибыль трактовалась как вознаграждение за проявленные предпринимателем усилия{660}. Коммерческий доход не препятствовал стремлению к Богу. Как говорил Якоб Фуггер – богатейший человек своего времени, – «я богат милостью Божьей, без ущерба для любого другого человека»{661}.

Налоговый механизм, который Святой престол распространил на всю Европу, стимулировал появление векселей – важнейшего денежного инструмента, который в дальнейшем стал использоваться для осуществления кредитных операций. Этот рациональный инструмент пришел на смену многолетнему опыту осуществления платежей исключительно наличными. «Раскрепощение кредита дало коммерческой революции столь нужную ей смазку», – отмечал Роберт Лопес{662}.

Сложность сбора налогов в Средние века состояла в том, что везти наличные деньги через всю Европу было очень опасно. Существовала высокая вероятность подвергнуться нападению грабителей, а приставлять большие отряды охраны к каждому кораблю или каравану, транспортирующему золото, было сложно и дорого. Иногда монеты прятали в тюках шерсти, но обычно прибегали к иному механизму.

Сбор и транспортировку денег Святой престол поручал флорентийским банкирам. Те, собрав некоторую сумму наличными, скажем в Англии, приобретали на папские деньги шерсть, которая требовалась ткацким предприятиям их родного города. И везли через всю Европу не золото, а именно шерсть. Во Флоренции это сырье реализовывали и получали деньги. Тем временем Святому престолу в Риме банкиры давали вексель, то есть обязательство выплатить ему соответствующую сумму. Папа не должен был ждать транспортировки и продажи шерсти. Он не зависел от успеха коммерческих операций флорентийцев. По предъявленному векселю Святой престол мог в римской конторе флорентийских банкиров сразу получить золото. А расходы этой конторы впоследствии компенсировались продажей шерсти во Флоренции. Таким образом, везти золотые монеты надо было лишь из Флоренции в Рим, что существенно снижало риски{663}. В XVI в. трансферы в Рим стал осуществлять из Германии Якоб Фуггер{664}.

Похожим образом выстраивали свой бизнес и генуэзские банкиры, обслуживавшие крестоносцев на Востоке. Рыцарь, отправлявшийся сражаться в Святую землю, не мог тащить с собой золото. Поэтому генуэзцы, располагавшие филиалами как на Западе, так и на Востоке, принимали у крестоносца золото, скажем, во Франции и выдавали ему вексель, по которому получить соответствующую сумму можно было в Константинополе, Палестине или Египте{665}. Генуэзцы все равно везли золото на Восток для закупки пряностей, так что вполне могли сочетать торговые операции с вексельными без больших дополнительных сложностей.

Но церковь была не только образцом в деле рационализации управления. Одновременно она создавала большие проблемы для экономики. Серьезным препятствием для развития бизнеса в Средние века был запрет на ростовщичество, вынуждавший купечество прибегать ко всяким хитростям{666}. Логика запрета основывалась на том, что ссудный процент – это обман. Это не плата за финансовую услугу, а плата за время, которое не может принадлежать ростовщику. Ведь Господь раздает его всем людям в равной мере{667}.

Кредитование – важная сторона экономики, но взимание ссудного процента церковь объявила грехом. На Латеранском соборе в 1179 г. папа Александр III осудил ростовщичество. Он объявил, что виновные в получении процента лишаются причастия и христианского погребения. А папа Климент на Вьенском соборе 1311 г. даже объявлял еретиком каждого, кто не признавал ростовщичество грехом{668}. В общей сложности к XVI в. взимание процентов осудили 17 пап и 28 соборов{669}. Категорический запрет на это дело ввел во Франции Людовик Святой в 1230 г.{670} Известно, что как знаменитого банкира Козимо Медичи, так и его отца данная проблема сильно беспокоила. Они часто в старости обсуждали с прелатами вопрос об искуплении грехов{671}.

Ростовщика не казнили и не сажали в тюрьму, однако в глубоко верующем обществе опасение совершить грех серьезно воздействовало на экономические процессы. Некоторые города (например, Пиза и Верона) просто изгоняли ростовщиков, а некоторые папы издавали буллы, освобождающие должника от обязательств перед кредиторами, особенно если те были их противниками гибеллинами{672}. Ростовщика могли не хоронить на кладбище до тех пор, пока его доходы не будут отписаны в пользу церкви{673}.

В подобной ситуации тот человек, который лишь следовал авторитету церкви, вынужден был бы подчиниться системе. Но человек, не боявшийся новизны и стремившийся отыскать рациональный выход из сложного положения, находил способ каким-то образом трансформировать механизм кредитования так, чтобы он не противоречил церковному запрету. И таких людей, по-видимому, было много. «Грозные окрики, осуждавшие ростовщичество, – справедливо отмечал Жак Эрс, – как раз показывают, что оно практиковалось широко, во всех слоях общества, при заключении любых сделок, даже в повседневном обиходе. В противном случае зачем было так старательно напоминать о запрете?»{674}

Общая логика этой трансформации состояла в том, чтобы вместо ссудного процента получать какую-то иную форму вознаграждения за кредит[65]. Святой Бернардино Сиенский, жестко нападавший в своих проповедях на евреев-ростовщиков{675}, прямо писал, что ростовщичество вытекает только из займов. Никакие другие контракты к нему не ведут{676}. Чтобы избежать попадания в ростовщики, в договоре кредитования специально устанавливали нереальные сроки возврата долга, и в итоге формально выходило так, что кредитор брал с заемщика не процент, а компенсацию за просрочку, которую допускал даже Фома Аквинский{677}. Кроме того, церковь не мешала участию в прибылях, а потому ссуда, оформленная как инвестиция (доля партнера в капитале), позволяла брать вознаграждение. Поскольку существует опасность, что заемщик не возвратит деньги, церковь не препятствовала получению компенсации за риск, которая на самом деле могла быть просто иным названием для ссудного процента{678}. Папа Лев Х (из рода банкиров Медичи) даже признал в булле (и закрепил на Пятом Латеранском соборе), что если кредитор трудится, несет расходы и рискует, то он не ростовщик{679}.

Но все же важнейшим способом обхода запрета на ростовщичество было превращение ссудных операций в обменные. В Европе тогда обращались десятки монет разного веса, отчеканенных разными государями в разных местах и содержащих в себе разную долю благородного металла{680}. Например, денье XII в. было на севере Франции одно, а на юге другое – с иным содержанием серебра{681}. Кто-то должен был приводить этот хаос в систему, пригодную для торговли. «Как из лавок мраморщиков вышли знаменитые скульпторы, а из лавок маляров – художники-живописцы, так банкиры вышли из лавок менял»{682}. Раймонд де Рувер отмечал, что «в бухгалтерских книгах итальянских торговых банкиров, в том числе в книгах Медичи, очень редко можно найти следы учета векселей, зато многие тысячи записей связаны с обменными операциями. Невозможно найти записи по доходу от процентов, зато имеется статья, озаглавленная Pro e danno di cambio ("Прибыль и убытки от обмена")»{683}. Предоставление кредита совмещалось с операциями по обмену валюты{684}. Получать вознаграждение за обмен церковь не запрещала. Поэтому в комиссионные фактически включался ссудный процент. В результате все оставались довольны. И кредитор, и заемщик, и церковь, которая тоже нуждалась в кредитах и обменных операциях.

Среди церковных авторов имелись схоласты, которые изыскивали специальные обоснования для совершения таких операций. Например, Рафаэле делла Торре написал целый трактат со ссылками на Аристотеля и Фому Аквинского, где доказывалось, что обменные операции не запятнаны ростовщичеством{685}. Большую роль в трансформации учения церкви сыграли францисканцы и доминиканцы{686}. В частности, Антонин Флорентийский, который был настоятелем доминиканского монастыря Сан-Марко, а затем и архиепископом в своем родном городе{687}. И так «случайно» вышло, что именно в те годы, когда трудился Антонин, банкир Козимо Медичи тратил огромные суммы на строительство собора Санта-Мария-дель-Фьоре и на реставрацию монастыря Сан-Марко{688}. Понятно, что без банкирских доходов церковь не смогла бы профинансировать масштабные работы. Словом, она вела себя столь же рационально, как и бизнес. Эрс подметил, что сценам с тимпанов церквей, на которых денежных воротил осуждают на адские муки, можно противопоставить два красивых витража из Шартра, «где изображены менялы, которые помогли епископу и каноникам собрать и обратить в монету серебро, полученное за счет пожертвований на перестройку собора»{689}.

Любопытно, что даже для откровенных ростовщиков, не скрывавших, что они получают ссудный процент, находилась рациональная форма решения проблемы. В XIV в. во Флоренции ростовщиками были по большей части христиане[66], которые «платили 2 тыс. флоринов штрафа за "отвратительный грех ростовщичества". Однако, выплатив эту сумму раз в год, они "освобождались от всякого дальнейшего порицания, штрафа или взыскания". На деле этот так называемый штраф являлся лицензионным платежом, а истинной целью лицензирования стало допущение ростовщичества, а не его запрет»{690}.

Таким образом, совсем не обязательно было быть иноверцем, чтобы заниматься ростовщичеством в христианском мире. Каждый мог договориться о правилах игры. В 1200-х гг. кредиторов-евреев было в Париже в три раза меньше, чем христиан{691}. Неудивительно, что про «страшный грех ростовщичества» появлялись шутки. Так, в «Фацетиях» Поджо Браччолини{692} говорится об одном ростовщике из Виченцы, который упрашивал местного монаха жестче и красноречивее клеймить ростовщичество для того, чтобы снизить конкуренцию на кредитном рынке.

Находилась своеобразная форма и для получения процента по депозитам, которые вкладчики размещали в банках. Важно, что среди них находилось много богатых церковников, не стеснявшихся участвовать в ссудных операциях. Вознаграждение, которое обеспечивали им банкиры, интерпретировалось как добровольный дар. Даже во флорентийском своде законов 1312 г. провозглашалось, что «считать процентный доход даром – похвальный обычай купцов»{693}.

Таким образом, нахождение разнообразных рациональных способов преодоления запрета на ростовщичество позволяло банковскому бизнесу существовать, однако не решало проблему успешного экономического развития. Подобное усложнение системы, введение в нее ряда дополнительных операций, а также увеличение издержек из-за выплаты различных даров и штрафов уменьшало предложение услуг на кредитном рынке, ограничивало конкуренцию и в результате повышало реальную (хоть и слегка замаскированную) процентную ставку. Негативное воздействие оказывало и сохранение риска того, что церковь сочтет вдруг ту или иную операцию мошеннической – то есть скрытой ссудой.

Как писал в XIV в. епископ из Нормандии Николай Орем, из трех способов получения дохода от денег обменные операции презренны, ростовщичество плохо, а чеканка монеты еще хуже{694}. То есть обмен можно терпеть, но каково при этом оказывается отношение к банкирам? Этот вид деятельности, может, и не всегда расценивался как позорный, но уж точно как не вполне респектабельный{695}. И поскольку в Средние века долго сохранялась подобная атмосфера, динамичное развитие бизнеса стало возможно только в Новое время.

Рационализация бизнеса, столь наглядно проявившаяся в истории со ссудным процентом, не ограничивалась векселями и обменными операциями. Не меньшее значение она имела при организации партнерств, объединяющих деньги различных его участников или объединяющих деньги предпринимателя с землей или шахтами лорда. Порой длительная вражда заканчивалась именно организацией партнерства, как было в случае конфликта одного из епископов с графом Тулузским в 1198 г. из-за серебряных шахт{696}. Но самую важную роль партнерства играли в торговле, особенно в морской. «Одинокий волк» был маргинальной фигурой в этом деле. В большинстве случаев купец зависел от своих партнеров, агентов, служащих, земляков, друзей, товарищей по гильдии{697}.

Венецианцы для финансирования коммерческих связей с Левантом использовали такие формы партнерств, как галерная компания, маона и коллеганца, пришедшие на смену опыту отцов и дедов, торговавших в малых масштабах и не нуждавшихся в объединении капиталов ради крупных операций на значительных расстояниях. Венецианские власти, организовывая большой караван на восток, выставляли свои галеры на аукцион, предлагая частным лицам оплатить корабль и груз. Для участия в аукционе различные предприниматели организовывали так называемые галерные компании: они объединяли капиталы для участия в конкретном рейсе. После завершения рейса компания распадалась, а к следующему – формировалась вновь (возможно, в ином составе). «Иногда долевые владельцы всех галер в караване образовывали общий фонд, который венецианцы называли "маона", чтобы закупить максимальное количество товара или нужный груз или получить дополнительную прибыль от совместной купли-продажи»{698}. Маона могла фактически выполнять функции картеля, который управлял караваном судов и препятствовал осуществлению инвестиций конкурентов{699}.

Понятно, что далеко не всегда человек, обладающий капиталом, готов был лично участвовать в походе, где от него требовались торговые и военные навыки, причем опасность погибнуть в бою с пиратами или утонуть в море была велика. Для решения этой проблемы создавалась коллеганца (или комменда), объединявшая, с одной стороны, тех, кто вносил капитал, а с другой – тех, кто своим трудом, мечом и талантом делал коммерческий рейс на Восток успешным. Предприниматель мог, естественно, также иметь свою долю в бизнесе, как и инвесторы. Генуэзцы XIV в. порядка 90 % своих партнерств создавали именно в такой форме[67]. Но иногда обладатели крупного капитала использовали вместо создания партнерства наем комиссионера – человека, который за процент с оборота соглашался сопровождать грузы в рейсе и обеспечивать их реализацию{700}. В 1425–1430 гг. грузы кораблей, ходивших из Генуи в Англию и Фландрию, стоили 65 000–75 000 дукатов и принадлежали 50–70 купцам, тогда как вкладывали капитал в этот бизнес 160–180 инвесторов. Паи в таком партнерстве можно было легко покупать и продавать у маклеров на городской площади{701}.

С помощью коллеганцы венецианцы решали и проблему ростовщичества. Договор займа, называемый «местная коллеганца», не оговаривал строго размер дохода, который должны были получать вкладчики. Объявлялось, что размер будет такой же, как у известного банка. И хотя, по мнению строгих церковников, «данные договоры являлись ростовщическими, венецианские суды одобряли их до тех пор, пока ставка сохранялась скромной – от 5 до 8 %. Из-за того, что норма прибыли не была определена, оставалось неясным, являются ли такие отношения формой акционирования или откровенным займом»{702}.

Вся эта рационализация коммерции – векселя, обменные операции и разнообразные партнерства – требовала постоянного учета и осуществления соответствующих записей. В этой связи стало меняться отношение к письменному тексту. Раньше он ассоциировался только со Священным Писанием. Теперь же письмо приобрело обыденный характер. Писать стали так, как удобно, – бегло и коряво, курсивом, с сокращениями слов. Не для небесного, а для земного. Текст десакрализировался и рационализировался. А вместе с этим стали множиться лавки, где люди торговали манускриптами за деньги. Во имя Бога и прибыли{703}. Менялось и отношение к счету. Леонардо Фибоначчи из Пизы в 1202 г. революционизировал систему записи арифметических операций с использованием арабских цифр, что упростило и сделало более понятными финансовые расчеты. А в середине XIV в. в Италии впервые появилась система двойной записи в бухгалтерском учете{704}.

Подводя некоторый итог размышлениям о том, как рационализация меняла жизнь средневековых городов, следует остановиться еще на одном важном вопросе. При взгляде на прошлое из дня нынешнего принятие рациональных решений вместо следования традиционным нормам поведения представляется делом вполне естественным и даже приятным. Богатство вместо войны, партнеры вместо противников, мирный созидательный труд вместо превратностей жизни, неизбежных для барона-разбойника. Казалось бы, рациональный образ жизни должен был быстро изменить образ жизни традиционный, как только стало ясно, что сотрудничать в бизнесе выгоднее, чем отнимать чужое. Но на самом деле не все оказалось так просто. Война, разбой, конфликты никуда не ушли из жизни общества. Внутри городских стен мир стал более защищенным, чем раньше, что позволило развиваться экономике и повышать уровень жизни некоторой части населения, но в целом личность человека и его собственность оставались под угрозой. В эпоху позднего Средневековья и начала Нового времени мир не так сильно продвинулся по пути модернизации, как в XIX–XX столетиях. В XVIII в. образ жизни европейца скорее напоминал образ жизни XII столетия, чем образ жизни ХХ в.

Одной из причин этого было, по всей видимости, то, что рационализация часто оставляет нас недовольными. Приобретая материальные блага и безопасность, мы теряем возможность потакать своим страстям, теряем некоторую жизненную легкость, а вместе с ними, возможно, теряем ощущение счастья. «Первобытному человеку, – заметил Зигмунд Фрейд в работе «Недовольство культурой», – действительно было лучше тем, что он не знал никаких ограничений на свои влечения. ‹…› Культурный человек променял часть своего возможного счастья на частичную безопасность»{705}. Понятие «первобытный человек» несколько упрощает суть проблемы. Наверное, точнее вести речь о человеке традиционного общества, которое сохраняется и в рамках средневековой деревни, и даже в закоулках средневекового города. А по большому счету остается в закоулках нашей души вплоть до современности. Потакание своим естественным влечениям, своим желаниям и страстям – вещь весьма соблазнительная. «Отпуская себя» на свободу, чувствуешь порой серьезное облегчение. Но когда сковываешь себя рациональными нормами культуры, приобретаешь благосостояние и безопасность, то теряешь порой вкус к жизни. Фрейд вообще полагал, что «данная нам жизнь слишком тяжела, она приносит слишком много боли, разочарований, неразрешенных проблем. Чтобы ее вынести, нам не обойтись без облегчающих средств. ‹…› Такие средства, по всей видимости, подразделяются на три группы: сильное отвлечение, позволяющее нам едва замечать свои несчастья; заменители удовлетворения, несколько их уменьшающие; и наркотики, делающие несчастья неощутимыми»{706}. Отвлечения и наркотики выходят за пределы тематики этой книги, но заменители удовольствия – важное явление, о котором надо сказать.

Альберт Хиршман проанализировал, как в европейской истории страсти постепенно заменились интересами, приносящими человеку удовлетворение иного рода, чем бездумное потакание своим желаниям. Так, например, «как только стяжательство оказалось переименовано в "интерес", как только оно под этой маской было введено в обсуждение с целью борьбы с прочими страстями, оно тут же получило шумное одобрение, на него тут же была возложена задача по обузданию тех страстей, которые в течение очень долгого времени считались куда менее предосудительными»{707}. Однако «выход на сцену» интереса Хиршман относит к концу XVI – началу XVII столетия{708}. Что же касается эпохи, о которой идет речь в этой книге, то она с большим трудом и весьма переменным успехом боролась со столь приятными человеку, но деструктивными страстями. Рациональное начало пробивалось в жизнь в том случае, когда человек готов был его использовать. Однако часто он был к этому не готов. И тогда случалась трагедия.

Итальянский прорыв

О трагедиях, впрочем, мы будем размышлять в четвертой главе, а пока следует выяснить, почему рационализация оказалась наиболее эффективной именно в Северной Италии. Думается, реальные причины успеха определяются важнейшими историческими событиями, повлиявшими на данный регион, а также его специфическим географическим положением, чрезвычайно удобным для развития бизнеса в эпоху примитивных коммуникаций Средневековья. Если воспользоваться старыми марксистскими терминами, то можно сказать, что формирование новых производственных отношений, характерных для коммерческих центров и слабо развитых в аграрных регионах (рынок товаров и денежный рынок, централизация капитала, наемный труд), определялось вовсе не производительными силами, а целым комплексом конкретных обстоятельств. Производительные силы менялись мало, но в той мере, в какой они все же трансформировались, это происходило под воздействием уже сложившихся производственных отношений. Емкий рынок стимулировал технические новшества, большая потребность города в продовольствии вводила в оборот новые земли, а спрос на квалифицированную рабочую силу формировал умелых мастеров и подмастерьев, принципиально отличавшихся по своим навыкам от простого пахаря.

Итак, первый фактор успеха североитальянских городов – это долгое противостояние германских императоров и римских пап в борьбе за контроль над Апеннинским полуостровом{709}. Противостояние это не смогло привести к окончательной победе ни одной из сторон, но как Святой престол, так и империя активно вербовали себе союзников на той территории, которая стала ареной интенсивной борьбы. Итальянские горожане разделились в итоге на гвельфов, поддерживавших папу, и гибеллинов, поддерживавших императора[68]. Это не только обостряло внутреннее положение во многих городах{710}, но также создавало пространство для маневра в экономике. На Западе всюду, где ослабевала центральная власть, город получал нечто вроде автономии{711}, но в Северной Италии для этого возникли особые возможности{712}. По мнению Уильяма Мак-Нила, если бы папству или империи удалось поставить все под свой контроль, импульсивный характер европейской цивилизации просто зачах бы{713}. Ему фактически вторят Ниал Фергюсон, отмечавший, что «характерная для Европы политическая раздробленность не позволяла построить что-либо даже отдаленно напоминающее Китайскую империю»{714}, и Ричард Лахман, подчеркнувший, что всюду, «где конфликт элит носил напряженный и неразрешимый характер, городская знать и купцы получали автономию для себя и своих городов»{715}. А Джаред Даймонд даже пришел к фундаментальному обобщению, согласно которому, если в Европе «одно государство не давало ход какому-то изобретению, находилось другое, которое брало его на вооружение и со временем заставляло соседей либо последовать своему примеру, либо проиграть в экономическом соперничестве»{716}. Скорее всего, и впрямь именно соперничество «гигантов» позволило «карликам» сохранить свободу, финансовые ресурсы и возможности для развития.

Об этом прямо написал еще биограф Фридриха Барбароссы Оттон Фрейзингский в XII столетии. Говоря о североитальянских городах, Оттон отметил, что «они намного превосходят другие государства мира в богатстве и мощи. Этому способствует не только их характерное трудолюбие, но также отсутствие князей [то есть императоров], взявших в привычку оставаться по дальнюю сторону Альп»{717}. А Никколо Макиавелли описал интересную ситуацию XIV в. «Когда папой стал Бенедикт XII, он… решил приобрести дружбу всех, кто захватил владения, ранее принадлежавшие империи, дабы они помогли ему в защите Италии от посягательств императора. Вот он и издал указ, по которому все тираны, захватившие в Ломбардии города, объявлялись законными государями. ‹…› Император, видя, с какой щедростью папа распоряжается имуществом империи, не пожелал уступать ему в тароватости и тотчас же объявил всех узурпаторов церковных земель их законными владельцами»{718}.

Понятно, что при таком подходе соперничающих друг с другом политических сил правители в Италии оказывались значительно более самостоятельными, нежели в других уголках средневековой Европы. Великий историк Якоб Буркхардт, заметив это, сформулировал даже тезис о ренессансном государстве как произведении искусства{719} в том смысле, что его правители получили возможность, выйдя из-под давления «властной вертикали», строить действия по обустройству собственных владений на рациональном расчете.

Для нас в данном случае важно, что относительно самостоятельными оказывались не только отдельные правители скромных местечек вроде Галеотто Малатеста из Римини или Антонио Монтефельтро из Урбино. Самостоятельность обрели крупные торгово-ремесленные города, которые в случае доминирования одной из сторон – папы или императора – оказались бы просто бессильными объектами беспрерывных денежных поборов со стороны больших государей[69].

При характерном для Средних веков отсутствии защиты прав собственности монархи могли при необходимости использовать любых обладателей богатства в качестве дойных коров. И уж налоги-то горожане, во всяком случае, должны были им платить{720}. Какое бы покровительство ни оказывали монархи своим городам, богатства и свободы бюргеров ценились лишь в той степени, в какой помогали укреплению престола и материальному обеспечению войн с соседями. Французские, английские или испанские бюргеры не имели возможности вести по всей Европе дела в тех масштабах, которые были характерны для венецианцев, генуэзцев и флорентийцев. В какой-то степени имели шанс на такое развитие южноитальянские, южнофранцузские и каталонские города, однако политика Фридриха II Гогенштауфена, Альбигойские войны и действия арагонских королей заметно снизили возможности для экономического роста.

Североитальянские города, хотя тоже время от времени подвергались «наездам» властителей, всегда имели возможность перебежать на сторону противника, а потому как папы, так и императоры должны были считаться с долговременными интересами бюргеров. Кроме того, в острой, дорогостоящей борьбе двух сторон и у пап, и у императоров просто не хватало сил на то, чтобы полностью подчинять себе города. Никто не мог монополизировать власть, и это давало «больше локальной автономии средневековым социальным группам»{721}.

В итоге, скажем, Флоренция сразу после смерти Фридриха II (1250) смогла создать систему народного самоуправления, заложившую основы ее дальнейшего экономического развития{722}. А Венеция, чрезвычайно выгодно расположенная на острове и обладающая могущественным флотом, оказалась в принципе не доступна ни для одной силы, которая хотела бы установить над ней контроль. Она маневрировала между Римом, Германией и Византией, причем Константинополь в благодарность за поддержку венецианского флота давал порой дополнительные торговые привилегии. А когда сформировалась Ломбардская лига североитальянских городов для борьбы против императора Фридриха Барбароссы и тот в 1176 г. потерпел сокрушительное поражение при Леньяно, самостоятельность Венеции стала практически абсолютной{723}. Более того, по Констанцскому миру 1183 г. Фридрих признал коммунальные свободы североитальянских городов в целом{724}. Свободные города формально признавали верховную власть императора или папы, но венецианцы не делали даже этого, оказавшись полностью независимыми{725}.

Впрочем, относительная свобода и возможность сохранить накопленные богатства сами по себе еще не обеспечивают процветания. Богатства ведь надо из чего-то создать.

Вторым фактором успеха для североитальянских городов (особенно приморских) стала возможность ведения левантийской торговли. Несмотря на то что «географическую теорию» порой справедливо критикуют за ее неспособность объяснить успехи и неудачи разных стран в экономическом развитии{726}, местоположение региона имеет порой принципиальное значение для его коммерческих связей и даже для производства товаров.

При отсутствии современных средств коммуникации выход к морю имел большое значение для успешной торговли. Портовые города обладали существенными преимуществами в развитии по сравнению с городами, находящимися в глубине материка, поскольку гораздо быстрее и с меньшими издержками могли транспортировать грузы на большие расстояния. Более того, в конкретных обстоятельствах интересующей нас эпохи особыми преимуществами обладали именно средиземноморские (а не балтийские, североморские, атлантические или речные) порты, поскольку через них доставлялись имевшие особую ценность специи с Востока{727}. Они пользовались значительным спросом, продавались по высоким ценам и приносили купцам (которых порой с уважением называли «перечными мешками»{728}) более высокий доход в сравнении с тем, какой обеспечивали обычные товары – хлеб, вино, шерсть, оружие, лес и т. д. По некоторым оценкам, объем венецианской торговли в Александрии (крупнейшем порте, через который осуществлялась коммуникация по линии «Восток–Запад») составлял миллион дукатов в год, а вся торговля – порядка 3 млн{729}. Цена килограмма перца, стоившего при производстве в Индии 1–2 грамма серебра, составляла в Александрии 10–14, в Венеции 14–18, а в потребляющих его странах Европы 20–30 граммов серебра{730}. Венецианцы в этом бизнесе явно доминировали{731}, но зато генуэзцы умудрялись еще успешно сочетать торговлю специями с работорговлей. В Крыму (в Каффе) они грузили на свои суда славянских пленников, приобретенных у монголов, и продавали их в Александрии, где заполняли свои освободившиеся от живого груза корабли специями, которые ожидала Европа{732}.

Существуют разные мнения о том, чем вызывался высокий спрос на специи. С одной стороны, полагают, что пряности заглушали неприятный вкус подпорченной пищи, которой приходилось пользоваться до появления холодильников{733}. С другой стороны, отмечается порой, что пряности могли использовать для консервации продуктов и предотвращения их порчи. Но, скорее всего, причина широкого распространения восточных диковинок была иной. Динамичному обществу, в котором возникало деление на богатых и бедных, понадобилось демонстративное потребление[70]. Богатые, желая подчеркнуть свое особое положение, стремились использовать престижные товары, недоступные основной массе населения. И дорогие заморские специи как нельзя лучше подходили для этой цели. Особенно злоупотребляли демонстративным потреблением бюргерские элиты. У них не было титулов, земель и замков. У них не было формальной власти над людьми. У них до начала Ренессанса даже не было пышных городских дворцов. Но были деньги, позволявшие покупать то, что недоступно даже знати. И бюргеры пользовались представлявшейся им возможностью, чтобы косвенным образом приобрести главное – чувство собственного достоинства, для которого не жалко никаких денег. Недаром в кулинарных книгах для городской буржуазии (например, изданных в Тоскане XIII–XIV вв.) предписывалось более интенсивное употребление специй, чем в книгах для аристократии (например, использовавшихся во Франции и Неаполе). В умах бюргеров восточные специи представали продуктом, вышедшим прямо из земного рая, который, как полагали тогда, существовал на Востоке. Понятно, что за возможность хотя бы желудком приобщиться к райскому блаженству можно было отдать крупное состояние{734}[71].

Помимо торговли «райским блаженством», еще одним важным условием для экономического развития итальянских городов стало ослабление Византии. В 1080-х гг. венецианцы помогли Константинополю в борьбе с норманнами и приобрели за это право свободно, без уплаты налогов торговать по всей империи. В том числе они получили участок со всей необходимой инфраструктурой (причалы, магазины, склады) непосредственно в столице – в бухте Золотой Рог. К XII в. венецианская колония в Византии выросла до 12 000 человек (что превышало население большинства средних по размеру европейских городов того времени) и торговля империи перешла фактически в их руки{735}. Во второй половине XII столетия в Константинополе смогли «осесть» и генуэзцы, наладившие там свой бизнес, направленный в том числе на торговлю в Черном море{736}[72]. Тем временем Византия, нуждавшаяся в мощном военном флоте, размещала у итальянцев заказы на строительство кораблей, а также нанимала к себе на службу их опытных моряков. Так, например, в 1260-х гг. Генуя полностью снарядила 50 галер для Михаила Палеолога за очень большие деньги – 15 000 безантов{737}. Подобный экспорт товаров и услуг серьезно способствовал накоплению капиталов в Венеции и Генуе. Косвенным образом о том, сколь быстро развивался бизнес этих городов в XII в., свидетельствует тот факт, что более половины генуэзских торговых сетей тогда создавались недавними выходцами из других мест{738}. Возможности для обогащения были огромными, потребность в капитале увеличивалась, и «понаехавшие» заполняли образовавшиеся на рынке ниши.

Конечно, не одни лишь города Северной Италии (Венеция, Генуя, Пиза, Анкона) обладали географическими преимуществами в левантийской торговле. На Средиземном море имелись и другие порты, стремившиеся торговать с Востоком. К примеру, Палермо на Сицилии, Амальфи на Тирренском море, Рагуза (Дубровник) в Далмации, Барселона в Каталонии, Марсель во Франции. Но в целом совокупность факторов способствовала в большей мере процветанию именно североитальянских центров, среди которых постепенно выделились Венеция, Генуя и Пиза. Со временем Пиза проиграла конкуренцию Генуе, поскольку находилась дальше от такого крупного коммерческого центра, как Милан, и от альпийских перевалов, через которые шли торговые пути в Центральную и Северную Европу{739}. А в 1280-х гг. генуэзцы еще и победили пизанцев в войне, после чего Пиза никогда уже не могла составить Генуе конкуренцию на море{740}.

Амальфи, доминировавший примерно с IX столетия в торговом «треугольнике» с Северной Африкой и Византией, потерял свои экономические преимущества после нормандской оккупации юга Италии и начала Крестовых походов. С одной стороны, Амальфи утратил свою автономию (торговля зерном стала монополией властей), а с другой – оказались подорваны коммерческие отношения с арабами{741}. Южные города стали сильно страдать от набегов берберийских пиратов. А Амальфи был к тому же дважды разграблен конкурировавшими с ним пизанцами{742}. Но, наверное, более важным фактором успехов севера стало то, что Венеция и Генуя смогли усилиться в эпоху Крестовых походов, которые являлись важнейшей формой перекачки реальных богатств (земель, рент, золота и драгоценностей) множества европейских рыцарей в наличную форму{743}. Поддержка, оказанная итальянским городам крестоносцами, расплачивавшимися за их услуги и поддерживавшими в захватах на Востоке, может считаться третьим фактором ускорения развития Северной Италии.

Подъем Венеции «был неразрывно связан с Крестовыми походами. Венецианцы участвовали в Первом крестовом походе и еще в одной экспедиции – в 1123 г. Оба предприятия принесли им немалую материальную выгоду»{744}.

Преимуществом итальянских городов было то, что они умели аккумулировать деньги в Европе, а затем предоставлять кредиты на Востоке, где находились войска. Генуэзцы и пизанцы кредитовали крестоносцев уже в XII в. Венецианцы, помимо предоставления кредитов, в начале XIII столетия (во время Четвертого крестового похода) осуществляли еще и «комплексное обслуживание» идущего на восток рыцарского войска, то есть предоставляли ему свои корабли и съестные припасы, что непосредственно приводило к перекачиванию огромных сумм с разных концов Европы. Размер контракта на «обслуживание» был сопоставим с годовым доходом Франции – 94 000 марок (впоследствии снижен до 85 000) и обеспечил работой значительную часть венецианской экономики на два года{745}.

В то же время торговые города непосредственно участвовали в разграблении завоеванных территорий. «Грабеж византийской империи всегда был второй по важности целью венецианцев»{746}. Уже во время Первого крестового похода возникли ассоциации купцов и судовладельцев (маоны), где каждый имел долю награбленного соответственно вложенному капиталу. Впоследствии города трансформировали грабеж в систематический бизнес и стали получать от победителей привилегии на торговлю с оккупированным Левантом, что в долгосрочной перспективе обеспечивало им значительный рост прибыльности. Например, еще в 1123 г. был заключен так называемый Пакт Вармунди между Венецией и Иерусалимом, согласно которому четверть всей торговли в любом городе королевства отходила венецианцам. А кроме того, они получали налоговые льготы и треть городов Тир и Аскалон после их завоевания. В 1204 г. Венеция не смогла получить от крестоносцев всю сумму, которую ей обещали заплатить за Четвертый поход, а потому «взяла натурой», приобретя три четверти добычи от захвата Константинополя и три восьмых от всех завоеванных земель. В самом городе венецианцам предоставили для их торговых нужд лучшие районы. При этом они получали от византийского императора крупные суммы, компенсировавшие фактически все их затраты на «обслуживание» крестоносцев{747}. Возможно, венецианцы получили деньги еще и от египетского султана за то, что остались в Византии и не пошли в его страну{748}.

В Италию перетекали деньги не только благодаря Крестовым походам, но и вследствие вторжения войск германских императоров, а позднее – арагонских королей. Средства, которые они собирали со своих земель, тратились в итальянских городах, способствуя развитию производства{749}. Таким образом, на севере Италии скапливались капиталы, становившиеся основой для расширения городов, развития строительства, ремесла и торговли.

Для концентрации капиталов чрезвычайно важно было то, что военная деятельность в североитальянских городах не отделялась резко от коммерческой. Это определялось морским характером бизнеса и всего образа жизни. «Силовики» (капитаны военных судов) попутно приторговывали, а купцы умели при необходимости сами себя защищать. В таких условиях добыча, связанная с Крестовыми походами, не проматывалась, а скорее инвестировалась{750}. У французских или немецких рыцарей добытые деньги быстро уходили меж пальцев, тогда как у венецианских или генуэзских купцов они шли в дело.

Следующий фактор успеха Северной Италии связан уже не с морской торговлей, а с финансовой деятельностью. И здесь надо сказать о преимуществах, которые имели не Венеция, Генуя и Пиза, а Флоренция и Сиена – города, далекие от побережья, но зато близкие к Риму – месту пребывания Святого престола. «Финансовая мощь церкви, – отмечал Макс Вебер, – особенно папы и его сборщиков налогов, давала частной торговле самые разнообразные возможности для колоссального и почти лишенного риска заработка»{751}.

Католическая церковь в Средние века концентрировала в своих руках огромные суммы. По сути дела, она являлась крупнейшим собственником Европы. В первую очередь ее доходы определялись получением десятины – своеобразного налога, который платили все католики. Сбор средств на нужды церкви осуществлялся даже на самых дальних оконечностях Европы. Сохранились записи 1282 г. о сборе десятины, отсылаемой в Рим епископом Гренландии, а также официальная расписка папы, удостоверяющая ее получение. Характерно, что в связи с отсутствием денег на дальнем северном острове десятина оказалась выплачена натурой, то есть моржовыми клыками и шкурами белого медведя. Святой престол аккуратно оприходовал новое церковное имущество{752}.

Помимо десятины, важнейшим источником благосостояния церкви становилась собственность. Источником формирования церковных богатств стали те изменения в сфере организации семьи и брака, которые были осуществлены на рубеже VI–VII вв. римским папой Григорием I. Его понтификат пришелся на тяжелое время, когда Италия подпала под власть лангобардов, разрушавших все что можно. Спастись удавалось лишь с помощью крупного выкупа, и папа действительно неоднократно прибегал к этому средству. «В одном позднейшем письме к императрице Констанции Григорий иронически называет себя казначеем лангобардов, так как под их мечом римлянам сохраняется жизнь лишь постольку, поскольку за эту жизнь церковь каждый день платит»{753}.

Неудивительно, что папе в такой обстановке пришлось уделять внимание финансовым вопросам. Он стал не только пастырем, но и крепким хозяйственником. Кроме того, понтифик наверняка должен был подумать и над вопросом, как в перспективе расширить церковное имущество. И вот Григорий I зашел в экономику с весьма необычной стороны – семейной. Дохристианская традиция поощряла браки с кровными родственниками, с близкими свойственниками или вдовами кровных родственников, а также практику усыновления детей и, наконец, сожительства{754}. Григорий I все это запретил, хотя такого рода запреты слабо связаны с текстом Священного Писания и не вытекают из норм римского права.

Революция Григория I оказала влияние на экономику, поскольку новые нормы (наряду с традиционным запретом разводов) затрагивали вопросы наследования имущества. Чем легче людям вступить в брак, тем выше вероятность рождения детей и появления наследников. Но сложная система ограничений тормозит демографическое развитие. Кто-то не может найти жену. Кто-то не выходит замуж после кончины супруга. Какая-то семья остается бездетной. «Запретите близкородственный брак, воспрепятствуйте усыновлению, осудите многоженство, внебрачное сожительство, развод и повторный брак – и 40 % семей останутся без прямого наследника мужского пола», – сделал весьма радикальный вывод историк Джек Гуди{755}. Возможно, на самом деле демографические потери, связанные с революцией Григория I, не были столь ужасающи, но трудно усомниться все же в их чрезвычайной значимости для общества. В дальнейшем церковь ограничивала даже интенсивность половой жизни в законном браке. Секс был запрещен по средам и в воскресенье, в праздники и во время поста, перед причастием и после него. В итоге в году насчитывалось 140 «скучных дней», когда нельзя было производить на свет потомство{756}.

Если семья не имела прямого наследника, то под влиянием сильных религиозных чувств ее имущество часто завещалось церкви. Кроме того, церковь имела материальный выигрыш оттого, что христианство идеализировало девственность. Молодые люди часто выбирали монашескую стезю. А уход из мира, в свою очередь, способствовал «уходу из мира» значительного объема имущества. Наконец, следует отметить переход к церкви земель свободных аллодистов, которые не могли свести концы с концами, получали поддержку монастырей и в ответ передавали им собственность, сохраняя за собой право пользования с обязательством регулярной уплаты чинша{757}.

«По некоторым оценкам, к концу VII в. во Франции в руках Церкви находилась одна треть производительных земель. ‹…› В IX в. в германских землях, в Северной Франции и в Италии Церковь владеет земельными угодьями вдвое большими, чем в VIII. В Южной Франции также между первой и второй четвертями IX в. церковная собственность увеличивается с 21 до 40 %»{758}. В Англии некоторые епископы имели фьефы, поставлявшие в войска по 60 и более рыцарей. В Германии Рейнланд называли «улицей священников»: все земли там сплошь принадлежали церкви. Во Франции епископ Лангрский держал в ленном владении целое графство{759}. В общем, церковь была очень богата.

Как сбором десятины, так и получением доходов с церковной собственности требовалось каким-то образом управлять. Необходимо было переправлять в Рим известную долю тех средств, которые оказывались в распоряжении церкви. Кроме того, постепенно сформировались еще и «невидимые статьи экспорта», как назвал их Джованни Арриги{760}. Хорошие доходы приносили папскому престолу паломничества по святым местам (в Рим, в Сантьяго-де-Компостела). Со временем значительную выручку стали давать индульгенции – бумаги, предоставляющие их покупателю право на отпущение грехов. Наконец, имелись и откровенно теневые доходы, оседавшие в карманах церковных иерархов. Скажем, богатый человек мог приобрести себе назначение епископом, проплатив в Риме соответствующее решение, а затем он «отбивал» затраты, собирая деньги с паствы на «своей территории». Мазуччо в «Новеллино»{761} вывел монаха, который, собрав пожертвования за право приложиться к поддельным мощам («останкам правой руки») евангелиста Луки, купил епископство с помощью одного кардинала.

Словом, кто-то должен был обслуживать римский престол в финансовой области. Специалисты, умеющие обращаться с деньгами, вряд ли могли появиться в папском окружении. В конце XI в. курия на время поручила управление финансами ордену Клюни, а в XII столетии этим делом занимался кардинал-камерленго, находившийся непосредственно в Латеране{762}. Затем большую роль играли тамплиеры, но их уничтожил Филипп Красивый. Поэтому в XIII в. в дело вмешались итальянские банкиры. Они часто авансировали Святой престол на крупные суммы, а затем сами собирали доходы, стремясь получить в целом больше, чем потратили{763}. Соответственно, известная часть средств церкви оседала у финансовых посредников. Это первоначальное накопление послужило основой для быстрого развития тосканских городов Сиены и Флоренции, которые, «заработав на папе», затем могли активно укреплять свой банковский бизнес, предоставляя кредиты государям и предпринимателям.

Примерно на протяжении 30 лет в середине XIII столетия большая часть бизнеса, связанного с деньгами церкви, велась жителями Сиены. Первые крупные дела за Альпами осуществлялись сиенцами Корсини и Анжельери, которые ездили в Англию и Францию в качестве сборщиков папских денег. Кроме них, большую роль играли такие семьи, как Толомеи, Пикколомини, Каччаконти и особенно Буонсиньори, находившиеся в наиболее тесных отношениях со Святым престолом. Помимо непосредственной выгоды, получаемой от «прокрутки» папских денег, банкиры, работавшие «под прикрытием» церкви, имели еще и серьезные преимущества (скажем, в сравнении с евреями), поскольку влиятельный заемщик не мог их «кинуть» под предлогом того, что церковь, мол, осуждает ростовщичество{764}.

Какое-то время дела сиенцев шли столь успешно, что им стало, по-видимому, казаться, будто процветанию не будет конца. О надеждах того времени по сей день свидетельствует огромная стена, примыкающая в историческом центре непосредственно к кафедральному собору (Дуомо). Жители Сиены хотели построить новый гигантский храм, полагая, что численность населения города станет непрерывно увеличиваться благодаря развитию бизнеса. Однако чума, разразившаяся в 1348 г., эти амбициозные планы сильно скорректировала. И в дальнейшем Сиена уже не претендовала на первые роли в Италии. А стена так и осталась памятником нереализованных планов экономического развития.

Вслед за сиенцами к бизнесу с Римом подключились флорентийцы – Спини и Скальди, а затем Барди, Перуцци, Аччайоли. В частности, в начале XIV в. деньги церкви существенно увеличили обороты семей Спини и Барди{765}. Возможно, Святой престол стал отдавать им преимущество, поскольку в 1266 г. во Флоренции победили гвельфы{766}. По опыту последних десятилетий России мы знаем, сколь часто власть перенаправляет денежные потоки в зависимости от того, с какой финансовой группировкой она дружит.

Впрочем, существовали и объективные обстоятельства, благодаря которым флорентийцы «выиграли тендер» на управление папскими деньгами. Только у них имелись мощные купеческие ассоциации и сеть филиалов в различных странах Европы, поскольку Флоренция вела там свой бизнес, связанный с шерстью{767}. Флорентийцы фактически некоторое время контролировали финансы не только Рима, но и тех стран, в которых работали{768}. В итоге Флоренция стала одним из самых динамичных финансовых центров эпохи. Доходность бизнеса по кредитованию папы, а также английского и сицилийского монархов доходила у семей Барди и Перуцци до 33 %, в то время как торговля шерстью приносила лишь порядка 12 %{769}. Со второй половины XIV в. флорентийцы потеряли ряд объективных преимуществ, однако их деловые контакты со Святым престолом по-прежнему поддерживались.

Вопрос о том, какую роль играли церковные деньги в становлении крупных капиталов, хорошо изучен на примере семьи Медичи, хотя считается, что она никогда не оперировала столь большими деньгами, как Барди или Перуцци. Основатель династии Джованни ди Биччи кредитовал авантюриста Бальтассаре Коссу, который в 1410 г. стал папой Иоанном XXIII и сразу же доверил банку Медичи вести финансовые дела курии. Отношения их были крайне близкими: во многих письмах Косса называл Медичи ближайшим другом{770}. Римский филиал банка в это время приносил больше половины всего дохода, несмотря на наличие бизнеса в ряде других городов. И хотя Иоанн вскоре оказался низложен, Медичи удалось сохранить хорошие отношения со Святым престолом, уделив серьезное внимание новому папе – Мартину V. С 1420 по 1435 г. банк Медичи получал от церкви 63 % своих прибылей. Около трети доходов банка по-прежнему поступало за счет римского филиала, работники которого даже сопровождали папу в поездках. Причем внимание уделялось не только понтифику. Деньги стекались в банк со всех сторон. Вклады принимались от многих значительных лиц, связанных с церковью, – кардиналов, епископов, папских легатов и богатых паломников. Среди вкладчиков были Генри Бофорт, епископ Винчестерский, сводный брат короля Англии и кардинал Герман Дверг, близкий друг папы Мартина{771}. Использование такими людьми флорентийских банков, безусловно, впечатляет, поскольку в целом для богачей, не занимавшихся бизнесом (особенно за пределами Италии), в то время свойственно было держать свободные деньги в сундуках{772}.

Разбогатев на связях с церковью, Козимо Медичи смог использовать свои деньги для установления контроля над Флоренцией. А оказавшись у руля, он стал выгодно зарабатывать, кредитуя Синьорию. Почти половина городских займов приходилась на долю десяти человек, либо принадлежавших к семейству Медичи, либо тесно с ним связанных{773}. Таким образом, можно сказать, что финансовая деятельность итальянских компаний строилась не столько на кредитовании прибыльных рыночных операций, сколько на личных связях со слабыми властями, неспособными эффективно управлять бюджетом, а потому позволявшими бизнесу перекачивать себе часть ресурсов, аккумулируемых при помощи налоговых сборов. Любопытно отметить, что капиталы «олигархов» позднего Средневековья и пореформенной России ХХ в. формировались похожим образом.

Костры процветания

Город, сформировавшийся в Северной Италии вследствие описанных выше обстоятельств, стал совершенно необычным явлением, качественно отличавшимся от европейских городов прошлого и от городов, сложившихся в других частях света. Этот город не был ни военно-административной базой аристократии, ни кормушкой государей, аккумулирующих средства для ведения боевых действий. Хотя имущество горожан не стало по-настоящему защищенным (в современном смысле слова), крепостные стены и самоуправление позволяли минимизировать риски собственника, насколько это вообще возможно было в то время. Торговцы, банкиры и ремесленники занимались бизнесом, богатели, предъявляли спрос на новую рабочую силу, притекавшую из окружающей местности, увеличивая численность населения. Формирование такого города можно, наверное, назвать «черным лебедем», если воспользоваться модной сегодня терминологией Насима Талеба{774}. Его появление оказалось неожиданным и даже случайным (если под случайностью понимать уникальное сочетание отмеченных обстоятельств). Причем тот перелом, который совершился в развитии Европы под воздействием этого «черного лебедя», во многом оказал влияние на дальнейшие события.

Северная Италия не была обособленным анклавом. Напротив, она стала локомотивом экономического роста для различных регионов, связанных с ней тем или иным образом. В первую очередь – для городов Южной Германии, удовлетворявших за хорошую плату многие североитальянские экономические потребности{775}. Роберт Лопес даже говорил о своеобразной коммерческой революции X–XIV вв., произошедшей задолго до знаменитой промышленной революции. В ходе этой революции коммерция охватывала одну европейскую страну за другой, причем именно купцы были ее основными промоутерами. На местах предпринимательская инициатива часто возникала не столько благодаря местным обитателям, сколько благодаря иностранным торговцам, формировавшим стимулы к развитию{776}[73]. Данная концепция очень важна для нашего понимания сути перемен, поскольку показывает, что преобразования были взаимосвязанными и возникали в основном в тех местах, докуда доходил импульс, полученный из наиболее развитых регионов.

«Итальянские промышленные и купеческие города, разбогатевшие на восточной торговле, создали основу для формирования целого географического коридора, состоящего из развитых, богатых и плотно населенных городских коммун, распростершихся через весь континент до Нидерландов и даже до Южной Англии. Этот коридор стал осью для капитализма, торговли и цивилизации Запада»{777}. Устье Шельды в Южных Нидерландах, по некоторым оценкам, характеризовалось к XVI в. самым интенсивным грузооборотом в Европе{778}. Майкл Постан говорил даже о своеобразном симбиозе промышленных регионов, таких как Италия и Нидерланды, с производителями «первичной» продукции вроде Англии{779}.

Кроме основного коридора, ведущего на север за Альпы, существовали и боковые, по которым хозяйственные импульсы также распространялись (хоть и с меньшей интенсивностью) из Северной Италии в иные регионы Европы. Например, на восток: через Дубровник (Рагузу) вглубь Балкан – на Салоники, Софию, Константинополь и к шахтам Сербии и Боснии, где добывались серебро, свинец, медь, железо{780}. Был коридор на Запад: через Марсель или Монпелье и далее по рекам Роне и Дюранс во Францию к Авиньону, Арлю, Валансу, Лиону{781}. Боковой коридор, ведущий с Апеннин на Пиренеи, проходил по морю до таких крупнейших арагонских портов, как Барселона или Валенсия{782}. Незадолго до 1300 г. генуэзские корабли обогнули испанские берега, преодолели Гибралтар и достигли Нидерландов и Англии через Северное море, что создало альтернативу основному коридору, ведущему по суше через Альпы{783}.

О том, как распространялся бизнес по Европе, прекрасно сказал Фернан Бродель: «Вездесущие промыслы проникают повсюду, даже в небольшие городки, где историк не ожидает их встретить, или в такие опаленные солнцем известные очаги праздности, как Неаполь. Они похожи на тысячи маленьких костров, слабо тлеющих на поле скошенной травы. Они то разгораются, то угасают, но потом вновь вспыхивают чуть поодаль. Достаточно задуть легкому ветру, чтобы пламя распространилось на новые участки»{784}. Согласно яркому, хотя несколько упрощающему картину выражению Лопеса, «коммерческая революция сделала средневековый город тем, чем промышленная революция впоследствии сделала Европу в целом»{785}.

Постепенно, на протяжении столетий, в других частях Европы формировались новые коммерческие центры (Брюгге, затем Антверпен, а позднее Амстердам и Лондон), которые могли оспаривать первенство у центров итальянских. «Старшие партнеры» в европейской экономике вдруг становились «младшими»{786}. А от новых «старших партнеров», в свою очередь, расходились в разные стороны коридоры, передававшие хозяйственные импульсы на «край ойкумены», не имевший прямых контактов с Северной Италией. Рассмотрим теперь подробнее, как формировались коммерческие сети, пронизывавшие Европу.

Венеция не остановилась на морской торговле. Она стала центром изготовления некоторых видов тканей (особенно дорогих и престижных), украшений и ювелирных изделий, мыла, свечей, сахара, разных строительных материалов, красок и книг. А на острове Мурано в лагуне сосредоточилось важнейшее для Европы производство стекла. Уже в Средние века Венеция экспортировала очки, а благодаря сделанным в 1503 г. техническим открытиям появились и стали распространяться по всей Европе знаменитые венецианские зеркала{787}. Но главным бизнесом для города, специализировавшегося на морской торговле, являлось, конечно, судостроение. Арсенал занял огромный квартал, где трудилось 16 000 рабочих, нанятых и оплачиваемых городскими властями. А рядом с ним функционировал канатный завод. Кроме того, существовали еще частные верфи, находившиеся на набережной между Дворцом дожей и Арсеналом. В общей сложности венецианцы, работающие в этой отрасли, составляли примерно пятую часть населения города{788}.

Другим мощным центром судостроения стала Генуя, где корабли производились ассоциацией частных лиц, каждый из которых имел долю в прибылях{789}[74]. Естественным конкурентом Генуи на море была Барселона, где флот активно строился в XIII в. за счет муниципальных и частных ресурсов, а также дотаций арагонской короны, использовавшей корабли для своей экспансии в Средиземноморье{790}. В конце XIV столетия поднялся Дубровник (Рагуза) в качестве центра судостроения на Адриатике, и к XVI в. он оказался самым специализированным на морской торговле городом Европы, если считать по грузообороту на одного жителя{791}. После 1415 г. (взятие Сеуты) значительным центром судостроения стал Лиссабон в связи с развертывавшейся португальцами колонизацией{792}. А к XVI в. много судов производилось еще и в Неаполе, работавшем как верфь на богатую Испанскую империю, желавшую иметь военный флот{793}. На севере больше всего кораблей строилось в Любеке и Данциге{794}, однако в Новое время ганзейцев превзошли в судостроении англичане и голландцы.

Строительство кораблей вызывало большую потребность в лесе. Поначалу, естественно, стремились вырубать то, что растет неподалеку. Однако длительный срок, потребный на восстановление вырубленных массивов, заставлял европейцев уходить все дальше и дальше в поисках пиломатериалов. Например, венецианцы, опустошив близлежащую итальянскую местность, стали завозить лес из Далмации – с противоположного берега Адриатического моря{795}, а генуэзцы – из Французских Альп, из Марокко, Леванта и с Корсики{796}. Развитие судостроения в небогатых лесами Испании и Португалии обусловило импорт из Северной Европы. Лес грузился на суда в Прибалтике и Голландии, а выгружался в Севилье и Лиссабоне. Причем для того, чтобы обеспечить поставки, огромные плоты спускались по польским рекам до Балтийского моря{797}. А по Рейну лес транспортировался на север из Шварцвальда{798}. Хозяйственные связи между Южной Германией и Нидерландами нашли своеобразное отражение в сказке Вильгельма Гауфа «Холодное сердце», в которой бездушный предприниматель Михель гонит плоты вниз по Рейну: сначала до Кёльна, а затем (пренебрегая, по всей видимости, штапельным правом) – аж до Голландии, где живут корабелы – конечные потребители шварцвальдского леса.

Но вернемся пока в Северную Италию. Если Венеция и Генуя специализировались на строительстве кораблей, то Флоренция стала крупнейшим центром изготовления шерстяных тканей. До эпохи массового распространения хлопчатобумажных изделий (XVIII в.) именно шерстяная одежда была основной для жителей Европы.

Во Флоренции два цеха – Калимала и Лана – занимались шерстью. В целом они объединяли около сотни частных компаний. Лана специализировалась на массовом производстве. Даже в период своего упадка – середина XIV столетия – цех производил около 10 % всех сукон Западной Европы. К концу XIII в. Лана обеспечивала работой почти треть трудоспособного населения города, а также жителей окрестностей. Часть производства специально переносилась из Флоренции в соседние города, где имелась свободная рабочая сила. Так, например, Ф. Датини организовал бизнес в Прато. Калимала в большей степени, чем Лана, ориентировалась на элитного потребителя, приобретая готовые сукна северных производителей, а затем окрашивая их и экспортируя в разные страны Европы. Например, в начале XIV в. компания семьи Альберти (принадлежавшая к Калимале) именно для этой цели закупала на Шампанских ярмарках ткани из Ипра, Гента и Брюсселя. Окраска в то время составляла до половины стоимости продукции, а потому этот импорт представлял собой неплохой бизнес: расцвеченный костюм был доступен лишь богатому потребителю{799}.

Производство шерстяных тканей требовало крупных поставок шерсти и, соответственно, развития овцеводства. В этой сфере сельского хозяйства стали специализироваться три региона, которые, с одной стороны, не отличались высокоразвитой городской культурой, но с другой – находились на приемлемом для транспортировки расстоянии от крупнейших центров ткацкого ремесла.

Первым таким регионом стала Кастилия с ее знаменитой овцеводческой «некоммерческой организацией» Местой, привилегии которой восходят к 1273 г. Людей в Кастилии жило мало, и они не очень стремились заниматься земледелием. Крестьянство, привыкшее долгое время существовать в условиях Реконкисты, желало по возможности устроиться на военную службу, а не в поте лица собирать урожай, который может вытоптать очередное войско. Вследствие этого свободных земель имелось много (особенно после эпидемии чумы, выкосившей значительную часть населения), и овцам было где разгуляться. Их перегоняли с места на место в зависимости от сезона. А Места защищала интересы овцеводов в случае возможных конфликтов с местным населением. Из тонкой белой шерсти испанских мериносов изготавливали высококачественные ткани.

Экспорт этой шерсти активно нарастал в XV–XVI вв. (в связи с тем, в частности, что англичане расширили собственное производство тканей вместо поставок сырой шерсти на экспорт). Такие города, как Бургос, Леон, Сеговия, Сория и Куэнка, богатели за счет развития овцеводства. Транспортировка шерсти шла через Бильбао, Сан-Себастиан или Сантандер во Фландрию, а также через Картахену, Аликанте и Малагу в Италию. Важнейшей точкой для экспорта во Францию (и реэкспорта) была Ла-Рошель. При этом овцеводы находились в тесной коммерческой связи с Генуей, активно кредитовавшей их производство, и Флоренцией, закупавшей сырую шерсть для своих многочисленных мастерских{800}.

Вторым важным для овцеводства регионом стали с XIV в. итальянские земли – Кампанья, Абруцци, а также территории Неаполитанского королевства, расположенные вдоль Адриатики{801}. По всей видимости, при отсутствии промышленности подобная сельскохозяйственная специализация худо-бедно могла поддерживать юг Италии в финансовом отношении. Впрочем, даже лучшая итальянская шерсть уступала по качеству испанской, бургундской и английской{802}, что вызывало необходимость международной торговли и вовлечения в экономические связи отдаленных от Италии европейских территорий.

Третьим регионом, специализировавшимся на овцеводстве, стала Англия, где эта отрасль развивалась еще с донорманнских времен{803}, причем качество шерсти в раннее Средневековье именно там было наиболее высоким. После провала, вызванного чумой, поголовье овец стало резко расти примерно к концу XV в., и в XVI столетии производство шерсти сильно превысило те объемы, которые были до чумы. В графствах Саффолк, Эссекс, Кент и Нортгемптоншир проводились огораживания общинных земель под выпас овец{804}. Качество шерсти и, соответственно, цена на нее сильно варьировались в зависимости от климатических условий региона и качества корма, поэтому свое место на рынке находили производители из самых разных мест{805}. Однако, несмотря на то что овцы паслись в сельской местности, бизнес этот был в первую очередь прибылен для Лондона, через который шел вывоз шерсти во Фландрию и Италию. Доля Лондона в английском экспорте постоянно росла на протяжении Средних веков и к 1470-м гг. составила почти две трети{806}. Сначала выгоду из торговли шерстью извлекали в основном зарубежные импортеры, но на рубеже XIII–XIV вв. английские купцы стали постепенно cменять итальянских{807}, хотя, конечно, не вытеснили их полностью. Итальянцы обладали значительным опытом, большими капиталами и крупными кораблями, удобными для перевозок{808}.

Англия Средних веков, несмотря на приток денег, выручаемых за шерсть, была чем-то вроде большого «овечьего пастбища»{809}, то есть скорее являлась «сырьевым придатком» зарубежных ремесленных городов, а не великой торговой державой и не «мастерской мира», какой она стала в Новое время{810}. Английский пример демонстрирует нам, что, несмотря на большое значение коммерческой революции Средних веков, мир европейской экономики приобрел современные очертания значительно позже той эпохи, которая описывается в этой книге. О причинах английского рывка речь надо вести отдельно.

Второй после Флоренции крупный европейский центр производства шерстяных тканей возник во Фландрии и Северной Франции – в Брюгге, Генте, Ипре, Аррасе, Турне, Дуэ, Лилле, Сент-Омере, Валансьене и других городах. А с XIV столетия производство началось также в Брабанте (Лувене, Брюсселе, Мехельне), в Голландии (в Лейдене), а также в малых городках и сельской местности Нидерландов[75]. Быстрое развитие этого коммерческого центра определялось и близостью английской высококачественной сырьевой базы, и широким рынком сбыта северных стран, который, естественно, не могли удовлетворить флорентийцы, находящиеся на другом конце Европы. Каждый город региона специализировался на определенном виде ткани, отличающемся по качеству, цвету и, соответственно, цене. В Генте и Ипре половину населения в XIII в. составляли суконщики. Примерно на рубеже XI–XII вв. графы Фландрии сделали торговую политику более свободной, благодаря чему Брюгге стал еще и важнейшим портом, обеспечивавшим связь основных центров производства шерсти с балтийским побережьем и с Англией. В XIV в. брабантский город Антверпен начал соперничать с Брюгге (и в конечном счете победил, предложив лучшие в плане свободы торговли условия) за право быть важнейшим коммерческим центром Северной Европы. В середине XVI столетия три четверти экспорта Нидерландов шло уже через Антверпен, а в устье Шельды появился ряд портовых городков, бравших на себя часть торговых функций региона{811}.

С XIII–XIV вв. сами англичане, обладавшие богатой сырьевой базой, занялись ткацким ремеслом – особенно в таких южных городах, как Лондон, Винчестер, Солсбери, Бристоль, Ковентри. Бристоль стал ведущим портом, через который ткани шли на экспорт в Гасконь, Испанию и Ирландию. В Саутгемптон приплывали корабли из Генуи. Лондон связывал Англию с Нидерландами и балтийским регионом{812}. Экспорт сукна к концу XIV столетия резко вырос, а экспорт сырой шерсти снизился. Во второй половине XVI в. Англия почти перестала вывозить сырье{813}. Соответственно, в Нидерландах английскую шерсть стали заменять на кастильскую{814}.

Спрос на ткани был очень высок, поскольку всем требовалось одеваться. Если считать, что в Англии каждое домохозяйство в районе 1300 г. приобретало четыре ярда в год, то общее потребление страны составляло 2000 миль ткани{815}. А в более населенных, чем Англия, регионах Европы на одежду уходили десятки суконных миль. Поэтому, помимо основных ремесленных центров, шерстяная промышленность развивалась во многих городах Европы. Однако масштабы производства в них сильно различались. Если в Кёльне шерсти производилось порядка двух третей от флорентийского уровня, то во Франкфурте – не больше пятой, а в Страсбурге – не больше десятой части{816}.

Некоторые города находили нишу для уникальной специализации. Так, в Монпелье делали знаменитые пурпурные сукна{817}, а в Кремоне – недорогие полушерстяные, смешанные с хлопком{818}. Иногда рядом с мощной городской экономикой поднималась неприхотливая сельская, производившая дешевую стандартную продукцию за счет своей дешевой рабочей силы. Например, Виджевано в Ломбардии резко вырос и превратился из деревни в город в начале XV в. благодаря производству простых шерстяных тканей. Похожий путь проделали и другие ломбардские городки – Торно, Лекко, Каннобио, Варезе, Канту, Мадрера{819}. В Лангедоке текстильная индустрия сложилась в Безье, Нарбонне и Каркассоне, а также в 14 небольших населенных пунктах по соседству{820}. В целом благодаря высокому платежеспособному спросу населения и тесным коммерческим связям между разными регионами Западной Европы десятки городов находили свое место в системе разделения труда одной лишь шерстяной промышленности. Исследование рынка Тулузы в середине XV в. показало, что на нем одновременно были представлены различные по качеству, цвету и стоимости ткани из ряда английских, фламандских, французских, испанских и итальянских городов{821}. Каждому производителю находилось место.

Хлопчатобумажная ткань не была столь распространена, как шерстяная. Расцвет ее приходится уже на период промышленной революции XVIII столетия. Однако начало широкого производства относится к XV в., когда из Венеции дважды в год уходили в Сирию за хлопком-сырцом большие суда. Эрс даже высказал предположение, что приморские города Италии разбогатели в первую очередь не за счет пряностей, а благодаря торговле хлопком, шелком, солью и квасцами, востребованными по всей Европе{822}. Однако, помимо стран Востока, хлопок выращивался на Сицилии, в Калабрии и Базиликате, а также на Мальте{823}.

Производство хлопчатобумажных тканей активно развивалось непосредственно на Сицилии (Палермо, Мессина, Катанья, Сиракузы, Ното), в Милане, а также Аугсбурге и Ульме{824}. Южногерманские города занимались хлопком, возможно, потому, что они, с одной стороны, находились вблизи магистрального пути из Венеции на север, а с другой – потому, что к северу от Альп спрос на такие ткани оказался весьма значителен. Знаменитая семья Фуггер, о кредитном бизнесе и феноменальном богатстве которой шла речь во второй главе, начинала в Аугсбурге именно в качестве посредника, осуществлявшего поставки хлопка с юга Италии и с Кипра, а затем распределявшая сырье среди большого числа ткачей своего региона. Фактически Фуггеры обеспечивали работой и контролировали небольшие города Вейсенхорн и Кирхберг, а также пять крестьянских общин, расположенных между Аугсбургом и Ульмом. На готовые ткани Фуггеры ставили свое клеймо, свидетельствующее о качестве продукции, а затем осуществляли экспорт на север Германии, в Нидерланды, Италию, Францию, Португалию, Англию{825}.

В другом германском городе Нюрнберге беглые итальянские протестанты основали производство шелковой парчи и бархата{826}. В самой Италии важнейшим центром по изготовлению и окраске шелка была еще с XIII в. Лукка, перенявшая технологию с Востока. Впоследствии шелкоткацкое производство распространилось на север – в Милан и Геную (богатые города, где существовал большой спрос на роскошную, дорогую одежду), а также за пределы Италии – в Цюрих, Кёльн и особенно Лион. При этом сырье для шелкоткацкого производства поставляли аграрные регионы Италии и Испании{827}. А поскольку спрос на дорогие шелковые ткани предъявляли богатые люди, изготовление одежды соседствовало с ювелирным промыслом. Скажем, Лукка в период расцвета привлекла ювелиров из 15 различных европейских городов{828}. Не только товары, но и мастера могли активно перемещаться по Европе, отправляясь именно туда, где возникал спрос на их труд.

Производство льняных тканей сосредоточилось в Геннегау, Фландрии и Брабанте, тканей из конопли – в Пуату и Бретани. Последняя, как земля моряков, специализировалась на парусине, которая экспортировалась даже в Испанию и Италию{829}. Наконец, важным элементом в производстве одежды была выделка кож. Здесь доминировали Нюрнберг, Эрфурт, Дортмунд, Бреслау (Вроцлав){830}. Во Франции славились тулузские кордуаны – кожи самого высшего сорта{831}.

Наряду с одеждой важнейшими товарами эпохи являлись вооружение и доспехи. В Северной Италии на них специализировался Милан – четвертый, наряду с Венецией, Генуей и Флоренцией, крупный торговый центр региона. Возможности миланских мастеров были весьма велики. Например, в 1380 г. они удовлетворили заказ венецианского посла, обеспечивавшего ведение войны с Генуей, и это случилось в то время, когда миланские Висконти сами постоянно покупали оружие. А в 1427 г. два миланских оружейника смогли за несколько дней удовлетворить срочный заказ на экипировку 4000 всадников и 200 пехотинцев, использовав для этого собственные складские запасы и систему субподрядов{832}.

От Милана импульс распространялся в соседние итальянские города, а также за Альпы. Например, в Брешии конца XV в. было сосредоточено порядка 200 оружейных мастерских. А лучшие арбалеты делали в Генуе. Знаменитые английские луки изготавливали в Йорке. Другие ведущие производители оружия находились в Германии и Австрии. В частности, в Тюрингии – в Зуле (до 1634 г., когда он был разрушен в ходе Тридцатилетней войны), а также в Штирии вокруг Граца, в Кёльне, Регенсбурге и Нюрнберге (особо знамениты были нюрнбергские панцирные рубахи и гладкие доспехи). А в начале XVII в. большую роль в сфере производства вооружения начинает играть Швеция с ее значительными запасами металлов{833}.

Военное производство стимулировало изготовление бронзы, из которой отливали пушки. А для бронзы требовались медь и олово. Соответственно, в экономическое развитие Европы включались регионы, обладавшие этими ресурсами. В Саксонии с XVI в. начался бурный рост производства меди, ключевую роль в котором играли Фуггеры. А в следующем столетии на рынок хлынула шведская продукция{834}. Важнейшим местом добычи руды был Бергслаген, расположенный за торговым городом Вестеросом у озера Меларен. Туда даже стали переселяться опытные немецкие шахтеры из Гарца. Но тяжелые грузовые корабли не могли дойти из Балтики до Вестероса по мелкой, несудоходной протоке, а потому медь стали перегружать в Стокгольме на озерные суда, что способствовало превращению шведской столицы в региональный коммерческий центр{835}. Что же касается олова, то его добыча была основой экономики английского Корнуолла{836}.

Постепенно переход военной индустрии на чугунные орудия изменил характер спроса на промышленное сырье. Соответственно, все большее значение стали играть железорудные залежи в немецких Гарце и Вестфалии, в австрийской Штирии, в английском Суссексе, в нидерландском Намюре, во французских Нормандии, Шампани, Дофине, Берри, Пуату и Перигоре, в испанской Бискайе, в итальянском Бергамо, а также на Сицилии и Эльбе{837}. Со временем также увеличивались поставки шведского железа в Центральную Европу. Любопытно, что Англия, которая в годы промышленной революции стала ведущим производителем, в Средние века была импортером железа. Скажем, качество и низкая себестоимость бискайского сырья стимулировали его перевозку по морю до Эксетера или Бристоля{838}. Это, в частности, демонстрирует одну из неявных причин вовлечения в торговлю новых регионов, отдаленных от производственных центров.

Металл использовался не только для производства оружия, но и для изготовления бытовых товаров. В Германии этот бизнес был так сильно сконцентрирован в одном месте, что до начала XX в. продержался специальный термин – «нюрнбергские товары». Этим словосочетанием обозначался широкий круг мелких металлоизделий, производимых именно в Нюрнберге: ножи, бритвы, замки, косы, вилки, чашки, блюда, цепочки, шпоры, дужки для шпаг, пряжки, стремена, подсвечники и т. д.{839} В этом же городе появились на свет карманные часы, получившие название «нюрнбергское яйцо»{840}.

Несмотря на большое производственное значение Нюрнберга, в других странах тоже сформировались крупные центры металлообработки. В Италии своеобразным аналогом Нюрнберга был Милан, во Франции – Монпелье. В Каталонии крупнейшим центром производства металлоизделий стала Барселона{841}. Центром изготовления дорогой церковной утвари оказалась Сиена как город, расположенный сравнительно недалеко от Рима – богатого заказчика. Впоследствии упадок Сиены стимулировал сдвиг ювелирного промысла во Флоренцию, где в XIV в. работало 258 мастеров данного профиля{842}.

Металла требовало и создание произведений искусства. Здесь нужен был особый подход. Соответственно, возникала и новая специализация. Например, знаменитый флорентийский мастер Лоренцо Гиберти получал из Кёльна легированную латунь, необходимую для отливки замечательных сцен на северных дверях флорентийского баптистерия Сан-Джованни{843}.

Быстрое развитие экономики должно было поддерживаться увеличением денежной массы. Существует мнение, что подъем XIII в. был связан с открытием новых месторождений серебра{844}. Бизнес создал спрос на деньги, что вовлекало в хозяйственные процессы регионы, богатые драгоценными металлами, но находившиеся порой сравнительно далеко от крупных хозяйственных центров.

Крупнейшим производителем серебра стал еще во второй половине X столетия германский городок Гослар, расположенный в горах Гарца. Благодаря богатой шахте Раммельсберг и ряду других месторождений, открытых позже, он к началу XI в. превратился в один из крупнейших хозяйственных центров, расположенных за пределами территории бывшей Римской империи. У германских императоров появилась возможность чеканить свой собственный пфенниг, не нуждаясь, как раньше, в импорте серебра из Азии. Крупнейшими центрами чеканки монеты стали Магдебург, Кёльн, Нюрнберг и целый ряд других городов. Причем центры чеканки становились обычно и коммерческими центрами, где монеты обменивались на товары и разлетались по всей Европе вплоть до Ладоги. За рубежом серебро перечеканивалось государями в свои монеты и стимулировало развитие бизнеса различных европейских стран{845}.

В 1009 г. в Госларе был возведен большой императорский дворец. А в середине XI в. Генрих III решил даже основать здесь (поближе к деньгам) свою постоянную резиденцию, и город в некоторых хрониках стал именоваться Римом севера. В 1281 г. Гослар стал одним из учредителей Ганзы, несмотря на свою удаленность от Североморского региона, и процветал примерно до конца XVI столетия, когда началось его медленное увядание{846}. Богатства города привлекали сюда лучших мастеров. В одном из храмов Гослара по сей день можно видеть романские фрески, созданные в начале XIII в., что производит невероятное впечатление в столь удаленном от Италии месте.

Около 1260 г. серебро стали добывать в чешской Кутна-Горе, куда пришли работать немецкие шахтеры. В начале XIV в. здесь добывалось, по разным оценкам, до 20 или даже 30 тонн серебра в год, что составляло тогда почти половину европейской добычи. Обилие серебра обеспечивало стабильность местной валюты, что делало ее привлекательной на фоне обесценивавшихся валют других стран{847}. Прага стала важнейшим центром торговли драгоценными металлами и одним из крупнейших городов Европы к северу от Альп{848}. В 1300 г. король Вацлав II создал в Кутна-Горе центральный монетный двор для чеканки пражского гроша. С этого времени начинается быстрое развитие города, признаки которого (роскошная готическая архитектура) можно наблюдать и сегодня. Знаменитая шахта «Осел» была в XVI в. самой глубокой в мире, однако постепенное исчерпание ресурсов привело Кутна-Гору к кризису, что выразилось, в частности, в прекращении строительства храма Святой Варвары, так и оставшегося незаконченным{849}.

Свои среброносные копи имелись во многих странах. В Италии, например, они размещались на Сардинии, а также к югу от Вольтерры, где обнаружили разные полезные ископаемые – золото, свинец, ртуть. В Сербии серебро добывалось не только в Сребренице, но и в ряде других мест. В Англии серебро давали Девоншир и месторождения в Пеннинских горах. Несколько шахт имелось в Саксонии. Численность населения городка, где нашли серебро, могла за несколько лет увеличиться в несколько раз{850}. Однако крупнейшим производителем золота и серебра стала с 1320-х гг. Венгрия. Вплоть до открытия Нового Света она поставляла на европейский рынок около трети всех драгоценных металлов благодаря месторождениям, открытым в окрестностях Кермецбаньи и Надьбаньи (ныне находящихся на территории Словакии). Венгрия не имела серьезной промышленной специализации, но благодаря своим природным богатствам импортировала многие ремесленные товары и предметы роскоши. Первую успешную эмиссию золотой монеты к северу от Альп осуществили именно в Венгрии. Венгерский флорин был примерно того же веса и качества, что флорин флорентийский и венецианский дукат{851}. По некоторым оценкам, венгерский король с его золотом был, возможно, даже богаче английского и французского монархов{852}.

На второе место после венгерских месторождений серебра вышли в XV–XVI вв. тирольские. Особенно те, что были расположены в горнорудных местностях Швац и Кицбюэль (неподалеку от Инсбрука). Поначалу они принадлежали эрцгерцогу Сигизмунду, но с 1487 г. этот могущественный Габсбург стал брать кредиты у Якоба Фуггера под будущие доходы от рудников. Со временем Фуггер сам осуществил крупные инвестиции в месторождения серебра, причем не только в Тироле, но также в Венгрии и других регионах. Благодаря серебру он стал одним из богатейших людей своего времени. Для того чтобы выделять серебро из медной руды, Фуггер построил два завода – в Каринтии и Тюрингии. Медь затем отправлялась в Нюрнберг и Франкфурт-на-Майне, а также экспортировалась на север по Одеру до Штеттина или по Висле до Данцига, откуда морем транспортировалась в Гамбург и – самое главное – в Антверпен, являвшийся главным перевалочным пунктом для множества товаров. Фактически именно приток южногерманских капиталов стимулировал взлет Антверпена и усиление его позиции в конкуренции с Брюгге. Таким образом, бизнес Фуггеров способствовал экономическому развитию самых разных регионов Европы. Маленький Швац по численности населения сравнялся с ведущими имперскими городами. Быстро развивались также места переработки руды и торговые центры. В конечном счете деньги стекались в Аугсбург, что способствовало быстрому развитию этого торгово-ремесленного города{853}.

Мощное воздействие фуггеровских капиталов и сегодня можно видеть в Аугсбурге, где находится огромный семейный дворец, а также квартал Фуггерай, построенный для призрения неимущих земляков влиятельного семейства. «"Аугсбург – это германская Флоренция, а Фуггеры – это аналог Медичи", – отмечал мыслитель и церковный реформатор Филипп Меланхтон»{854}.

Из развития денежной экономики вытекало формирование торговых центров, где обладатели денег встречались с обладателями товаров. По всей Европе возникали ярмарки, способствовавшие процветанию приютивших их городов. «Эти ярмарки, привлекая крестьян и купцов, порой на недели мобилизовывали снабжение и рабочую силу, изменяли городское пространство и постепенно ориентировали расширение города в определенных направлениях»{855}.

Во Франции, например, ярмарочными городами стали Руан, Амьен, Бордо, Кан, Сен-Дени под Парижем. В Германии – Ахен, Франкфурт, Констанц. В Нидерландах – Лилль (ныне французский город), Ипр, Брюгге. В Кастилии – Севилья и Медина-дель-Кампо. В Италии – Венеция, Бари, Лукка{856}. Но самый значительный пример этого рода – Шампанские ярмарки XII–XIII вв., располагавшиеся в городах Ланьи, Бар-сюр-Об, Провене и Труа{857}. По всей видимости, успех Шампани в конкурентной борьбе стал результатом синтеза удобного местоположения региона, предприимчивости местных графов, охранявших ярмарку от возможных бандитских нападений и успешно разрешавших возникающие временами среди торговцев конфликты, а также относительной независимости графства от Франции, что позволяло ему сохранять мир, в то время как французские короли и германские императоры вели непрекращающиеся войны{858}. Очень важным для коммерции оказалось то, что ярмарки шли фактически круглогодично, а не в определенный сезон (как было принято в раннее Средневековье), и это привлекало коммерсантов{859}. Быстрый приток капиталов на Шампанские ярмарки привел к снижению процента с 60 в начале 1200-х до 5–6 % в 1250–1260-х гг.{860}

Большое значение Шампанских ярмарок было связано, в частности, с тем, что на них встречались представители двух крупнейших европейских производственных центров – североитальянского и фламандского. Но когда генуэзские галеры (1277) стали непосредственно прибывать в Северное море, потребность в подобных встречах отпала. Итальянцы стали вести дела со своими партнерами в Брюгге и даже в Англии, откуда они теперь без всяких посредников вывозили шерсть. В XIV в. Шампанские ярмарки оказались в упадке{861}. А в XV в. Женевская ярмарка заняла то место, которое раньше занимала Шампань. Затем, после королевского ордонанса 1463 г., в этом деле стал доминировать Лион. Людовик XI отказался от взимания пошлин и снизил роль регулирования, что привлекло в Лион множество купцов. Король откровенно игнорировал позицию церкви насчет запрета на взимание процента. Фактически он сформировал свободную зону для торговых и финансовых операций, где предприниматели могли делать все, что считали нужным. Характер коммерческих операций к тому времени несколько изменился. Женевские и Лионские ярмарки играли роль важнейшего клирингового центра по международным вексельным платежам{862}. Опыт Лионских ярмарок в XVI в. был использован при формировании ярмарок в Безансоне (1535), а затем в Пьяченце (1579), на которых предприниматели имели дело вообще не с товарами, а с капиталами: генуэзские финансисты аккумулировали там средства для кредитования испанской короны{863}. Некоторые города (Лейпциг, Медина-дель-Кампо) полностью сливались со своими ярмарками и подстраивали под их проведение всю жизнь, даже жилые дома сносили и перестраивали, чтобы торговля чувствовала себя удобно{864}. Важнейшую роль играли также небольшие местные ярмарки, где встречались не деятели международной торговли, а представители «малого бизнеса». Тысячи таких ярмарок регулярно проводили в разных городах и городках Европы. Скажем, Бриансон в Альпах стал рынком скота, на котором спускавшиеся с гор пастухи продавали овец богатым покупателям из Генуи, Пьемонта, Западной Ломбардии{865}.

Производство денег и торговля, в свою очередь, стимулировали развитие банковского бизнеса. В Северной Италии не только Флоренция и Сиена, но практически все крупные города стали банковскими центрами – Венеция, Милан, Генуя, Болонья, Палермо, Неаполь, Пиза и Римская курия. За Альпами кредит концентрировался в Париже, Монпелье, Авиньоне, Барселоне, Валенсии, Брюгге, Антверпене, Лондоне и целом ряде германских городов{866}.

Развитие бюргерской культуры сформировало спрос на книги. Во-первых, деловой человек должен был быть грамотным, а грамотность и интеллектуальная жизнь стимулировали интерес к знаниям. Во-вторых, образованный горожанин предъявлял больший спрос на личный, мистический контакт с Богом, минуя церковных посредников, и это стимулировало чтение религиозной литературы{867}.

Когда в 1455 г. в Майнце Иоганн Гутенберг напечатал первую Библию{868}, рынок с энтузиазмом воспринял возможность приобретать серийную продукцию. За первые 50 лет количество изданий возросло примерно в семь раз{869}. В дальнейшем книгопечатание концентрировалось преимущественно в крупных городах – Париже, Лионе, Страсбурге, Венеции, Риме, Нюрнберге, Лейпциге, Кёльне, Антверпене. Именно там имелся массовый потребитель, и именно там можно было у местных интеллектуалов (священников, врачей, юристов) приобрести рукописные тексты для издания. Но в целом в конце XV в. 75 европейских городов имели у себя хотя бы одну книгопечатню{870}.

Производство книги, в свою очередь, стимулировало производство бумаги, которое должно было осуществляться неподалеку от центров печати – в Нюрнберге, Страсбурге, Равенсбурге, Базеле, а также в ряде регионов Франции (Иль-де-Франс, Лангедок, Шампань) и Италии{871}. Более того, как справедливо подметил Маршалл Маклюэн, книгопечатание явилось средством развития индивидуализма{872}, а это, в свою очередь, способствовало формированию предпринимательства.

Развитие экономики крупных хозяйственных центров постепенно вовлекало в производство и малые города, которые становились поставщиками разного рода компонентов и ингредиентов для основных видов продукции. Яркий пример такого рода развития – небольшой тосканский городок Сан-Джиминьяно, находящийся на высоком холме между Флоренцией и Сиеной.

В 1241 г. в Сан-Джиминьяно появился представитель генуэзского купечества для ведения переговоров о поставке шафрана. Помимо использования в кулинарии и медицине, этот продукт является хорошим натуральным красителем. Развитие текстильного производства объективно порождало спрос на красители, и Сан-Джиминьяно занял свою небольшую, но важную нишу на рынке. Местные купцы приобретали шафран у крестьян в окрестностях городка, а затем перепродавали его в крупные текстильные и торговые центры. В частности, сан-джиминьянский шафран оказывался в Лукке и Вольтере, в Генуе и Пизе, а также на Сардинии, в Провансе и Шампани{873}. Сравнительно узкая коммерческая специализация не позволила городу на холме разрастись до уровня ведущего культурного центра, однако стабильная «шафранная» выручка стала базой для строительства мощных крепостных стен, солидных каменных домов и нескольких впечатляющих храмов, которые украшены фресками лучших тосканских художников – например, Беноццо Гоццоли и Доменико Гирландайо.

Городок Толфа в Лацио на папских землях имел схожую с Сан-Джиминьяно судьбу. Там было открыто крупнейшее месторождение квасцов, которые используются при очистке и окраске тканей. Рудники сдавались в аренду флорентийским и генуэзским компаниям, а Святой престол получал треть доходов. Впоследствии месторождения квасцов были открыты вблизи Вольтерры в Тоскане и близ Картахены в Кастилии, что втягивало в рынок эти городки{874}.

Семейство Бернуи из Тулузы в XVI в. доминировало на рынке пастели. Обладая представительствами во всех крупных европейских центрах – Антверпене, Лондоне, Руане, Нанте, Бордо, Толедо, Сеговии, Куэнке, – французские предприниматели смогли сформировать крупнейшую семейную торгово-промышленную империю, контролировавшую производство и сбыт{875}.

На красителях специализировались также тосканская Кортона и Аквила, расположенная в регионе Абруцци{876}. А в городке Фаэнца возник центр производства керамики (фаянса), которую начали продавать по всей Европе{877}. Фабриано с XIII в. стал ключевым производителем бумаги, причем это позволило сначала прекратить ее импорт с Востока, а затем начать вывозить итальянскую продукцию в страны Леванта. Такая же история произошла с мылом, которое перестали покупать в Леванте и начали производить в Венеции и Апулии{878}. Далматинский город Дубровник (Рагуза) после открытия месторождения серебра в Брсково (Черногория) оказался крупным ювелирным центром, сбывающим свой товар в Италии{879}. Ну а во Франции Аррас стал известным производителем шпалер, что тоже является примером специализации малых городов{880}. Один из видов гобеленов и по сей день называют аррасом.

Болонья после того, как в ней был основан университет, менее чем за два века превратилась из обычного поселения в крупный центр, готовящий юристов для разных стран{881}. Похожим образом университеты способствовали росту многих городов: Неаполя, Парижа, Кёльна, Падуи, Павии, Саламанки, Монпелье, Орлеана, Эрфурта, Тюбингена, Гейдельберга, Лейпцига, Фрайбурга, Ростока, Оксфорда, Кембриджа, Праги, Кракова, Вильнюса, Упсалы{882}. Порой меценаты создавали там колледжи для иностранных студентов, что увеличивало численность населения{883}. Выпускники университетов составляли немалую долю горожан в разных местах Европы. Например, в Болонье в конце XIII в. было 1308 нотариусов при 50-тысячном населении города{884}.

Другой вариант развития малых городов – сосредоточение родственного производства вокруг крупного центра, куда по понятным причинам стекались многочисленные покупатели. Так, например, Лион в XVI в. утвердился в качестве одного из лидеров металлообработки Франции. Соответственно, вокруг него в радиусе примерно 100 километров появилось множество городков, каждый из которых находил свою специализацию. В Сент-Этьене производился скобяной товар, аркебузы, алебарды, шпаги, кинжалы. В Сен-Шамоне – скобяные изделия, аркебузы, застежки на крючках, петли, шпоры, напильники, медные тазы. Второстепенные центры металлообработки могли сосредоточиваться на гвоздях, чугунных горшках, земледельческих орудиях и даже таких товарах, как колокольчики для мулов или ножницы для стрижки овец{885}. А некоторые малые города обслуживали товарные потоки, идущие в города крупные. Например, Поджибонси и Эмполи стали местом торговли зерном для Флоренции. Пеша – рынком для вина и оливкового масла. Порто-Пизано, Матроне и Таламоне были портами для Пизы, Лукки и Сиены соответственно, причем все они работали и на Флоренцию как важнейший коммерческий центр Тосканы{886}.

Правда, порой крупные города сознательно подавляли конкурентов в соседних малых городках. Так было, например, в Пизе в 1305 г., когда городские гильдии прикрыли все текстильные мастерские в округе{887}. Подобный подход был характерен для регионов с сильными городами, желающими сохранить свою монополию на рынке, и нехарактерен для регионов с сильными сеньорами и слабыми бюргерами{888}.

Включение периферии

Зафиксировав основные экономические центры Европы позднего Средневековья, мы можем теперь сделать общий вывод о том, какие регионы имели объективные условия для более динамичного развития. Венеция, Генуя, Флоренция и Милан создавали импульс для роста экономики практически по всей Северной Италии. Оттуда товары транспортировались через горные перевалы (в основном Сен-Готард и Бреннер) за Альпы. Южная Германия (Нюрнберг, Аугсбург, Ульм, Констанц, Базель) и Юго-Восточная Франция (Лион, Арль, Марсель, Монпелье) оказывались прямо на торговых путях, что, понятно, ускоряло их развитие. Рейн представлял собой чрезвычайно удобный естественный путь на север, и это способствовало формированию торговых центров в речной зоне – Кёльна (крупнейшего города Германии), Страсбурга, Майнца, Франкфурта-на-Майне. Наконец, на севере, помимо Нидерландов, выделились германские торговые города, объединившиеся в Ганзу, – Любек, Гамбург, Бремен и др. Дорога к ним шла от Кёльна сквозь Вестфалию и Брауншвейг. Через ганзейские центры завязывались коммерческие связи по всей Балтике и Северному морю{889}[76]. Немецкие купцы так активно торговали, что король Норвегии даже жаловался: слишком много вина они разгружают в порту Бергена{890}. И хотя к XVI–XVII вв. значение большинства ганзейских городов в торговле резко снизилось под давлением Антверпена, Амстердама и Лондона, немецкий Гамбург продолжал играть большую роль, пригласив к себе много иностранных купцов и став «самым английским городом на континенте»{891}.

Что же касается периферии – регионов, находившихся вдали от описанной выше европейской оси, то им требовались «дополнительные аргументы» для того, чтобы быть втянутыми в активные коммерческие связи. Впрочем, многие европейские земли эти «аргументы» легко находили.

В некоторых случаях производство шло в регионы, где имелись достаточные запасы топлива. Хотя в большей степени это явление характерно для эпохи промышленной революции (с ее массовым производством), Бродель фиксирует важный пример развития города XV–XVI вв. на базе крупных месторождений угля. Этим городом являлся Льеж, превратившийся в важнейший центр металлургии и производства вооружений в Нидерландах{892}.

Военное предпринимательство активно вовлекало в европейскую экономику регионы с избыточным населением. Солдат позднего Средневековья и начала Нового времени совсем не обязательно должен был воевать под знаменем своей страны. Он сражался за деньги под командованием военачальника, который тем или иным образом сумел аккумулировать ресурсы, достаточные для формирования отряда. И если в Северной Италии, скажем, имелось много денег (которые города готовы были вкладывать в свою оборону), однако недоставало «пушечного мяса», спрос на солдат удовлетворялся в регионах, имевших избыток активной молодежи.

В начале XVI в. зоной набора ландскнехтов по преимуществу служил Вюртемберг – самая населенная область Германии{893}, которая к тому же расположена сравнительно близко к Италии, где шли интенсивные сражения между испанской и французской армиями. В дальнейшем спрос на солдат переместился в Германию, поскольку к северу от Альп начались кровопролитные религиозные конфликты. В XVII столетии (во время Тридцатилетней войны) там даже создалась ситуация, когда шведский король Густав II Адольф формировал свою армию из местного населения на французские деньги, поскольку «факторы производства» оказались размещены по Европе весьма неравномерно. Король обладал талантом полководца, кардинал Ришелье – финансовыми ресурсами, а немцы – лишь «пушечным мясом», которое Франция и Швеция совместно использовали против своего общего противника – испанских и германских Габсбургов.

Шотландия оказалась в Средние века прямой противоположностью Вюртембергу. Удаленный, малонаселенный регион Европы, где не было фактически никакого бизнеса. Но именно по этой причине шотландский солдат, характеризовавшийся дикой отвагой и варварской выносливостью, находил приложение своим силам во Франции и Нидерландах, а также в Германии времен Тридцатилетней войны. Порой шотландцев заносило даже в Италию и в Московию{894}.

Швейцария – горная местность, во многом похожая на Шотландию. В исследуемую эпоху ей было еще далеко до формирования крупного центра банковского дела, производства часов и шоколада. Соответственно, при отсутствии собственного бизнеса солдат превращался в важнейший экспортный товар. Швейцарская гвардия, в частности, стала основой вооруженных сил Святого престола в Риме.

Поставщиком «живой силы» служила и Ирландия. «С шестнадцатого века, когда англичане начали опустошать их родину, ирландские дворяне и солдаты подались на континент и стали маленьким, но существенным компонентом испанской армии»{895}.

Помимо «пушечного мяса», Европа нуждалась и в продовольствии как таковом. Его тоже в значительной степени обеспечивала периферия, поскольку крупные города не могли кормиться с одних лишь окрестностей. В частности, для Северной Италии житницей, а также поставщиком оливкового масла являлись южная часть Апеннин (Апулия), Сицилия и Сардиния. Из Апулии зерно импортировалось через порт Бари на Адриатике. Но еще большее значение хлебная торговля имела для Палермо. Его развитие в значительной степени связано было с тем, что в этом городе осуществлялись сделки по продаже зерна. Там размещались филиалы торговых домов Флоренции и Генуи{896}.

Кроме того, хлеб поставлялся по морю из Византии и из Бургундии через Прованс. Морские поставки сицилийского хлеба давали работу не только генуэзцам, но также торговцам из Рагузы и Марселя, а с XVI в. – из Ливорно. Попутно заметим, что бизнес Рагузы развивался еще и за счет того, что этот город являлся воротами, ведущими вглубь Балкан, где закупались шерсть и кожа{897}. В Англию и Нидерланды хлеб шел из Бранденбурга, Гольштейна и Померании по морю через Гамбург и (в меньшей степени) через Штральзунд и Росток. Англия, в свою очередь, поставляла хлеб в Норвегию, Шотландию и Ирландию. Фландрию, помимо немецких земель, снабжали (по Шельде) зерном земли французские – Пикардия и Вермандуа. Эти же регионы (а также Шампань и Барруа) были поставщиками Парижа. Бургундия транспортировала свой хлеб по Соне и Роне. Ключевым перевалочным пунктом на юге Франции стал Арль, что способствовало его развитию{898}.

Однако по мере того, как развивались города Европы, спрос на продовольствие возрастал, и это влекло за собой две важные перемены.

Во-первых, в Италии и Южной Франции предприняты были работы по улучшению земель – в первую очередь мелиоративные. Так появились, в частности, рисовые поля Ломбардии, продукция которой уже с 1570 г. вывозилась в Геную. Похожие работы проводились в Тоскане, Кампанье, Лангедоке{899}. Все это требовало значительных капиталов и могло осуществляться лишь в тех регионах, где располагались крупные города.

Во-вторых, хлеб начали завозить издалека. С конца XIV в. зерно в Англию, Францию и Нидерланды стали поставлять с немецких земель, расположенных к востоку от Эльбы{900}. А затем крупным экспортером оказалась Польша, где сохранялось много свободных земель, нуждавшихся в людях и вложении капитала. Резкое увеличение поставок польского зерна произошло примерно с середины XV по середину XVI в.{901}

Польский бизнес стал следствием совокупных международных усилий. Кредит на приобретение зерна поступал из Нюрнберга. Хлеб непосредственно закупался на ярмарках, проходящих в Торне (Торуни) и Люблине, а затем транспортировался по Висле на север. Экспорт осуществлялся морским путем по Балтике: примерно на 80 % через Данциг (Гданьск), который стал, таким образом, важнейшим хлебным портом севера, «житницей Европы». Развитие этого торгового центра стало вначале следствием инвестиций Любека, расширявшего свое влияние на Балтике, а позднее результатом активизации голландского и зеландского судоходства. Расширение масштабов финансовых операций оказалось возможно благодаря подключению к кредитованию хлебной торговли капиталов из Антверпена и Амстердама.

Обнаружив возможность выгодно развивать зерноводство, получать большие деньги и приобретать вина, специи, фрукты, шелка, польская знать рационализировала свое поведение (как ранее западноевропейская) и стала торговать с немецкими и голландскими купцами{902}.

Подобным же образом торговала и литовская знать, отправляя свое зерно по Западному Бугу и Нареву до Вислы или по Даугаве прямо в Ригу, хотя через этот ганзейский город шло в шесть раз меньше литовского хлеба, чем через Данциг{903}. С 1500 по 1560 г. объем балтийского зерна, поставляемого в Нидерланды, возрос в пять раз{904}.

К XVI в. Данциг благодаря хлебной торговле, возможно, превзошел по значению «старого родителя». Данцигские бюргеры добились от короля Польши исключительных прав на посредничество между шляхтой – производителем зерна – и иностранными купцами, продававшими хлеб по всей Европе. В трудный момент они предоставили монарху крупный кредит для формирования армии и затем могли свободно торговать, взимать портовую пошлину и чеканить монету. Современники обвиняли Гданьск в чрезмерной алчности (по-польски – «захланности») и называли его «Хланьск». «В августе месяце, когда здесь устраивается большая ярмарка… в порт входит больше 400 кораблей, нагруженных французским и испанским вином, шелком, оливковым маслом, лимонами, вареньем и другими испанскими плодами, португальскими пряностями, английским оловом и сукном. Они застают в Гданьске склады, полные пшеницы, ржи и другого зерна, льна, конопли, воска, меда, строительного леса, соленой говядины и других, мелких, вещей, которыми вновь нагружают свои разгруженные корабли», – писал в середине XVI в. итальянец, прибывший в Польшу{905}.

К хлебной торговле постепенно добавлялась мясная. Ее стимулировал разрыв в ценах между Востоком и Западом. Например, в начале XV в. хорошая лошадь в Венгрии стоила 10 флоринов, тогда как в Западной Европе – порядка 50. Похожим образом дело обстояло и с крупным рогатым скотом, который к тому же на Востоке был значительно более упитанным{906}. По суше перегоняли стада быков с Украины, а затем продавали в Саксонии, Баварии и на Рейне{907}. К концу XVI в. с Западного Буга ежегодно поставлялось в Германию порядка 50 000 голов крупного рогатого скота. Кроме того, примерно 200 000 голов перегонялось на Запад из Венгрии, Молдавии, Валахии и с Южного Буга. Города, находившиеся на пути перегоняемых стад, – например, Вроцлав (Бреслау) в Польше или Птуй (Петтау) в Словении, – получали при этом дополнительный импульс к развитию. Кроме того, значительными животноводческими центрами в самой Западной Европе стали Дания (порядка 100 000 голов), а также высокогорные Швейцария и Тироль (порядка 50 000) с их плодородными альпийскими лугами{908}.

Своя аграрная специализация имелась и у балканских регионов. С XVI столетия из Болгарии (София, Пловдив, Силистра, Русе), Сербии (Белград, Прокуплье, Нови Пазар) и Герцеговины (Требине) через Дубровник в Анкону, Венецию или Геную поставлялась кожа. Сербия поставляла еще и шерсть. В ответ на Балканы и в Турцию шли ткани, что существенно подняло роль Анконы как транзитного порта. От нее по Адриатике было ближе всего до Дубровника, а дальше караваны уже шли по суше. Видимо, сухопутная торговля стала тогда (несмотря на угрозы черногорцев) безопаснее средиземноморской, поскольку турецкая оккупация способствовала прекращению стычек на Балканах, но одновременно раздувала конфликт на водах между Османской и Испанской державами{909}[77]. С 1442 г. Дубровник платил дань османам (12 500 дукатов ежегодно), и это позволяло горожанам свободно заниматься торговлей{910}.

Кроме мяса и кожи, важна была также рыба. Балтийское и Северное моря с XI в. были для всей Европы крупнейшими поставщиками сельди, что в значительной степени заложило основы бизнеса немецких ганзейских городов, а затем рыбаков Голландии и Зеландии. Соленая сельдь хранилась лучше, чем любая другая рыба, а потому приобретала для европейцев той эпохи особое значение{911}. Поначалу ганзейцы ловили рыбу повсюду. В большой степени на ловле и продаже сельди возвысились Любек, Висмар, Росток, Штральзунд. Но в XIII в. «коварная» рыба переменила свои морские пути и стала проплывать в основном мимо шведского региона Сконе. Соответственно, ганзейцы создали там крупный рыболовный центр. Каждый город имел свой квартал. Возник ряд каменных домов, где коптили и солили рыбу, а также множество деревянных кабаков и лавок. Флотилии Северного и Балтийского морей во время ловли появлялись в Сконе. «Тогда днем и ночью по всему побережью, при свете солнца или факела, рыбак без устали закидывал свои сети, а на берегу между тем непрерывно стучал бочарный молот»{912}. Крупная торговля рыбой началась, когда любекские купцы стали привозить в Сконе соль из Люнебурга{913}.

Впоследствии торговые потоки несколько сместились. Считается, что голландцы открыли в середине XIV в. способ быстро потрошить сельдь, засаливать ее на самом судне и тут же плотно укладывать в бочонки, что сделало возможным торговлю на большие расстояния. А с XV столетия получил развитие лов трески, на котором специализировались англичане, голландцы и французы. Купцы из Марселя перепродавали значительную часть улова в Италию. Туда же с XVII в. напрямую ходили торговать рыбаки из атлантического французского городка Сен-Мало{914}. На юго-западе Англии рыботорговыми центрами стали Плимут, Дартмут, Эксетер, Бристоль, а также другие города – в основном из Девоншира и Корнуолла{915}.

Для производства рыбы большое значение имела добыча соли. На этом в Ганзе специализировался Люнебург. Важнейшим источником являлся также залив Бурнёф на Атлантическом побережье Франции к югу от Луары, поскольку оттуда соль удобно было транспортировать морем на север. В других частях Европы соляные шахты или озера имелись в Величке под Краковом, в Зальцбурге, в Галле, в окрестностях Нанта, Дубровника и других небольших городках. Практически каждая страна имела у себя источник соли{916}.

Если рыба поставлялась в основном с севера на юг, то поставки вина, оливок и сахара осуществлялись в противоположном направлении. Спрос, предъявляемый крупными северными городами, способствовал экономическому развитию южных регионов, в том числе тех, которые не имели торгово-ремесленных центров.

Генуэзские торговцы наладили с XIV в. экспорт испанских оливок через Севилью. Англия и Фландрия получали качественное вино из Андалусии через этот же порт (недаром шекспировский Фальстаф отдавал дань хересу), а также из Южной Франции (Гасконь, Лангедок, Приморские Альпы) через Бордо. В относительно дешевом сегменте рынка доминировало вино из Ла-Рошели. В Париж и другие города севера Франции вино транспортировалось по внутренним рекам: например, бургундское – по Йонне. Рейн, со всех сторон окруженный виноградниками, служил также основным связующим звеном для винодельческих регионов юга Германии и Северной Италии с многочисленными потребителями на севере. Кёльн, как посредник, богател именно на виноторговле. А Моравия с Венгрией активно поили Польшу, богатеющую на экспорте зерна{917}. Что же касается другого важнейшего для коммерции напитка – пива, то оно производилось практически всюду, где его употребляли, но некоторые города особо доминировали в пивоварении. Например, Гамбург{918}. А по мере подъема экономики Голландии (к началу XVI в.) половину производимого там пива стали вывозить в такие богатые регионы Нидерландов, как Фландрия и Брабант. В дополнение к пиву хорошо пошел на рынке еще и голландский сыр, экспортировавшийся как в Нидерланды, так и вверх по Рейну – в Южную Германию{919}.

Если перейти от таких крупных товарных потоков, как зерно, мясо, рыба и вино, к отдельным региональным, то следует отметить поставку сыров из Нормандии, Оверни, Турени и Пикардии в Париж, далматинских сыров – в Венецию, сардинских – в Рим, Неаполь и Барселону. С Луары в Париж текла целая река сливочного масла, но значительные поставки шли также из Бретани{920}. Сицилия была центром производства сахара, а вскоре к ней присоединился Кипр. После того как этот остров оккупировали венецианцы, сахарный бизнес оказался в руках богатой семьи Корнер{921}.

Крупные города в качестве розничных рынков давали возможность развития соседним регионам, специализировавшимся на отдельных продуктах питания. Иногда, как в случае со снабжением Парижа мясом, для осуществления поставок задействовали большую часть страны. А зона обеспечения Лондона доходила до Шотландии на севере и до Ла-Манша на юге{922}.

В развитых странах Европы гастрономическое разнообразие способствовало специализации городов и повышению их доходов. Постепенно за отдельными торговыми центрами закреплялась слава производителя соответствующего продукта. Например, в Италии Болонья славилась колбасами, Модена – фаршированным окороком цампоне, Феррара – круглыми пирогами, Реджо – айвовым вареньем котоньята, Пьяченца – сырами и чесночными клецками, Сиена – марципанами, Монца – сосисками и рубленым мясом, Кьявенна – фазанами и каштанами, Падуя – хлебом, а приморская Венеция – естественно, рыбой и устрицами. Аналогичным образом во Франции славились перигорские индейки, тулузские и тулонские паштеты, студень из Труа, домбские бекасы, байонская ветчина, вьерзонские вареные языки, а также кислая капуста по-страсбургски{923}. Естественно, рынок таких (в основном скоропортящихся) товаров был локальным, и преимущества на нем до появления холодильников имели города, находящиеся в районах большой концентрации потребителей.

Гораздо дальше, чем еду, можно было перевозить одежду. Поначалу это не всегда требовалось, поскольку люди одевались у местных ремесленников, но примерно в XVI в. больше внимания стали уделять моде, и тогда престижные товары из разных городов и стран стали занимать место на едином европейском рынке. «Взгляните на изысканного кавалера, // Он выглядит лишь обезьяной Моды. // Он шествует по улицам, бахвалясь, // Всем тыча в нос из Франции дублет, чулки германские // И шляпу из Испаньи, клинок толедский и короткий плащ, // Свой итальянский воротник и башмаки, // Из Фландрии прибывшие»{924}.

В числе предметов роскоши, на которых специализировались отдельные города и регионы, были не только продукты питания и одежда, но даже мебель. Понятно, что основное производство мебели осуществлялось на месте ее потребления, поскольку возить столь громоздкий товар было накладно. Однако богатые потребители могли приобретать шкафы и сундуки в Италии, которая являлась в этой сфере очевидным законодателем мод{925}. Нетрудно заметить, например, что мебель Ренессанса сильно напоминает флорентийские палаццо своими гармоничными пропорциями, строгостью форм и скупостью украшений.

Движение товаров по Европе, стимулировавшее создание новых торговых и промышленных центров, дополнялось движением капиталов. С одной стороны, расширение платежеспособного спроса заставляло все большее число европейских бюргеров искать возможность выхода на рынок со своим продуктом. С другой же стороны, успешные предприниматели из тех мест, где рынок уже активно развивался, стремились распространить свое влияние на новые места, нуждавшиеся в приложении капитала и коммерческого опыта.

Одно должно было обязательно дополнять другое, поскольку в традиционном обществе всякие новшества прививаются с большим трудом. Человеку свойственно стремление подзаработать, увеличить размер своей собственности, откликнуться на вызов, который бросает ему рыночное хозяйство, вторгающееся в привычный жизненный уклад. Но в то же время бюргер с трудом принимает качественное изменение образа жизни, требующее осуществления непривычных коммерческих операций. Особенно если они еще и вступают в противоречие со сложившимися религиозными нормами. В этом смысле трудно переоценить значение экспорта капитала из Италии, которое осуществлялось практически одновременно с формированием на Апеннинах крупных торгово-промышленных центров. Тот бизнес, который хорошо умели делать итальянцы с их коммерческим опытом, был часто менее эффективным в руках местных предпринимателей.

Венецианцы, в частности, активно продвигались на Восток, осваивая Далмацию и острова Средиземного моря. Однако на Востоке, в связи с формированием Османской державы и распространением зоны военных действий, коммерческое развитие в конечном счете притормозилось. Поэтому наиболее важным для развития Европы было, наверное, продвижение итальянцев на запад и на север, где коммерческий опыт местного населения был поначалу незначительным.

Например, флорентийская семья Джанфильяцци со второй половины XIII в. активно действовала на юго-востоке Франции{926}. В конце XIII в. шесть из семи крупнейших налогоплательщиков Парижа (среди купцов) были итальянцами, и лишь один – французом{927}. Впоследствии Медичи имели филиалы в Лондоне, Брюгге, Женеве, Авиньоне, Лионе{928}. Лион, город ярмарок и многочисленных ремесел, является детищем итальянских купцов – флорентийцев и генуэзцев{929}. Флорентийцы обладали там привилегиями, полученными от Карла VIII еще в 1494 г.{930} В целом во Франции XVI в. имелось 209 товариществ купцов-банкиров, из которых 169 находилось в Лионе. Из них 143 принадлежало итальянцам (главным образом тосканцам), а 15 – немцам или швейцарцам. Именно в Лионе делал займы Франциск I для ведения войны с Габсбургами{931}.

Генуэзцы избрали для своей экспансии Испанию и Португалию. Еще в середине XV в. их там почти не было, но к началу XVI столетия венецианский посол констатировал, что «треть Генуи уже в Испании». Испанские короли стали богатеть благодаря американским колониям, и генуэзские банкиры готовы были обслуживать новые финансовые потоки. Как написал один поэт XVII в., «деньги рождались в Индиях, отправлялись в Испанию, но оседали в Генуе»{932}.

Центральная и Восточная Европа тоже была объектом итальянской экспансии. Почти 200 человек из 100 флорентийских семей работали или инвестировали деньги в Венгрии первой половины XV в.{933} Семья делла Файлле инвестировала в Нидерландах, Торриджани – в Нюрнберге и Бреслау, Песталоцци – в Вене, Монтелупе – в Кракове. В Германии нашествие итальянских купцов наблюдалось с 1558 г. Примерно тогда же они проникли в Польшу и осели не только в столичном Кракове, но и во Львове, Варшаве, Люблине, Сандомире. Итальянцы основали кирпичный завод, производили различные ткани. В 1565 г. на территории страны насчитывалось до 20 итальянских производств, а дальше их число стремительно возрастало{934}. И естественно, немало итальянцев оседало в Дубровнике – на другом берегу Адриатики{935}.

Итальянское влияние постепенно меняло менталитет бюргеров, живших к северу от Альп. Например, Якоб Фуггер в значительной степени сформировался во время своей поездки в Венецию{936}. А когда сами итальянцы хлынули во Францию, Германию, Венгрию и Польшу, капиталистическая ментальность стала в этих странах массовым явлением.

Немцы, в свою очередь, несли бюргерскую культуру на северные и восточные земли посредством интенсивной колонизации. Она могла происходить как по обоюдному согласию (например, в Чехии или Польше, где монархи приглашали немецких торговцев и ремесленников заселять города), так и насильственным образом на землях ободритов, пруссов, балтийских народов. Если раньше историки из стран Центральной и Восточной Европы, как правило, негативно оценивали эту немецкую колонизацию, считая ее прообразом нацистской экспансии, то сейчас оценки существенно смягчились{937}.

К концу колонизации немцы составляли половину населения Бранденбурга, Мекленбурга, Померании и Пруссии, где раньше доминировали другие этносы. С 1200 по 1400 г. к востоку от Эльбы появилось порядка полутора тысяч городов. Немцы переселялись с запада на восток, обзаводились там семьями, но при этом не порывали связей с местами, откуда росли их корни. Таким образом формировались большие социальные сети, образующиеся за счет родственных, дружеских и коммерческих связей множества бюргеров. Похожим образом обстояло дело в Британии, где английское влияние распространялось на кельтские области – Уэльс, Шотландию, Ирландию{938}. Вне зависимости от степени жестокости колонизации этот процесс объективно способствовал вовлечению удаленных регионов в единую хозяйственную систему.

Российский угол

Петр Мартир – итальянский историк, находившийся на службе католических монархов Фердинанда и Изабеллы, – писал в 1488 г., что «Испания осталась дальней комнатой обширного дворца, в котором Италия – гостиная, центр мира»{939}. Если продолжить это образное сравнение, то про нашу страну можно, наверное, сказать, что она была совсем дальней дворовой пристройкой. Нарисованная выше масштабная картина сложных коммерческих связей и взаимозависимостей в европейской экономике позднего Средневековья и начала Нового времени помогает понять значение географической удаленности России для развития. По мере движения экономики к европейским окраинам интенсивность хозяйственных связей естественным образом затухала. Импульс, возникавший в Северной Италии, плохо доходил до некоторых регионов, поскольку на большом расстоянии не было смысла создавать серьезные производства, обслуживавшие европейский центр. Слишком значимы были транспортные проблемы для той эпохи, когда эффективно передвигаться на большие расстояния можно было лишь по воде. Существуют историко-экономические исследования, демонстрирующие негативное воздействие расстояния на торговлю, причем дело здесь, как выясняется, не только в росте транспортных издержек, но также в нехватке сведений и в культурных различиях{940}. Как справедливо заметил Роберт Лопес, распространение процветания в Европе было неравномерным, и разрыв между максимальным и минимальным уровнем благосостояния мог в период быстрого роста даже увеличиваться{941}.

Это все трудно понять при взгляде на проблему из XXI в., когда миллиардные капиталы переводятся на другой конец света нажатием клавиши компьютера, когда самолет быстро доставляет людей в любую точку мира, где есть нехватка кадров, и когда товары день и ночь переправляются в контейнерах и вагонах по удобным магистралям. Но в эпоху коммерческой революции география в значительной степени решала, кому процветать, а кому оставаться в стороне от процветания. Отдаленный от мест массового спроса регион мог дать Европе продукцию своей естественной, природной специализации, но не более того.

С некоторой долей условности мы можем, следуя за логикой Броделя и Валлерстайна{942}, представить экономику Европы в виде единой системы, состоящей из трех концентрических кругов. Внутри находится торгово-ремесленный центр: Северная Италия, Южная и Рейнская Германия, ганзейские города, Фландрия, большая часть французских регионов. Следующий круг – это аграрно-сырьевая база, регулярно обслуживающая центр: зерновые районы Польши и Литвы, земли Тевтонского ордена, Апулии, Сицилии; овцеводство Англии, Кастилии и Кампаньи; горнодобывающая промышленность Венгрии, Богемии и Швеции; рыболовная зона, расположенная по берегам Балтийского моря. И наконец, внешний круг включает в себя регионы, которые могли поставлять в европейский центр лишь отдельные товары, а потому были слабо привязаны к основным хозяйственным зонам. Регионы внешнего круга располагались на окраинах Европы: юг Португалии, Испанская Галисия, Верхний Арагон, Бретань, Корсика, Ирландия, Шотландия, Исландия, большая часть Скандинавии, Балтия и восточная часть Балкан. В этот же внешний круг входили и русские земли, отделенные от западной части Европы не только огромными расстояниями и плохими дорогами, но также расколом христианства, после которого все, что происходило в землях «латинской веры», воспринималось у нас с подозрением[78]. В частности, на православных землях невозможна была добровольная немецкая колонизация (как, скажем, в Данциге, Праге или Кракове), а насильственная получала военный отпор. Тем более немыслимым был у нас приход итальянцев с их коммерческим опытом. Слишком высокими были географический и конфессиональный барьеры. Максимум, что мог сделать государь, – выписать из Италии мастера для строительства храмов и укреплений.

Знаменитый торговый путь «из варяг в греки», вдоль которого формировалась Киевская Русь, бесспорно, имел важное торговое значение. Но он связывал север и юг, Скандинавию и Византию. Хозяйственный импульс, идущий из Северной Италии, Германии и Фландрии, по этому пути на Русь прийти не мог.

О том, как Киевская Русь была экономически связана с Западом, мы знаем мало. Если не считать генуэзской торговли славянскими рабами, осуществлявшейся через Крым, то, возможно, главным связующим центром был Регенсбург в Южной Германии. Он представлял собой базу купцов, известных как «рузарии». Регенсбург некоторое время являлся западноевропейским центром меховой торговли. Этот город на Дунае связывал Западную Европу с Киевской Русью то ли через Прагу и Краков, то ли через Венгрию, карпатские перевалы и Перемышль{943}. Однако по мере того, как южнорусские земли пустели от набегов, значение данного канала торговли сокращалось. Не исключено, что именно это стало причиной, по которой Регенсбург начал испытывать финансовые трудности к концу XV в., то есть к тому времени, когда соседние Аугсбург и Нюрнберг, наоборот, принялись интенсивно развиваться.

Существует, правда, точка зрения, отстаиваемая Борисом Кагарлицким, согласно которой Киевская Русь интенсивно развивалась без всякого импульса, идущего с Запада. Более того, благодаря торговле «из варяг в греки» она могла считаться даже урбанизированным регионом на фоне отстающей Западной Европы{944}. Но убедительных доказательств своих выводов автор не приводит.

То, что скандинавы называли Русь Гардарикой – страной городов, ни о чем не говорит. В сравнении с периферийной Скандинавией она, конечно, была таковой. Торговля шла, ремесло развивалось, города появлялись, но нет никаких оснований считать, что процессы шли быстрее, чем на Западе, или хотя бы такими же темпами. Более того, судить об экономическом развитии только по числу городов невозможно, поскольку многие из них являлись фактически лишь выполняющими оборонные функции крепостями, а вовсе не торгово-ремесленными центрами. Или, как жестко выразился Михаил Покровский, «стоянками купцов-разбойников, гораздо теснее связанными с теми заграничными рынками, куда эти купцы поставляли товар, нежели с окрестной страной»{945}.

Ну и совсем странной выглядит ссылка Кагарлицкого на слова арабских путешественников о том, что по крайней мере треть народа на Руси занимается «исключительно международной торговлей»{946}. Непонятно, как могли путешественники вычленить эту треть из разбросанного по лесам огромного славянского и финского населения. Наверняка речь у них шла о том, что в городах около трети связаны с торговлей, а остальные – с ремеслом, военным делом или даже землепашеством. Этот вывод ничего не говорит нам об урбанизации.

Как мы видели, урбанизация в различных уголках Европы в значительной степени (хотя, конечно, не целиком) зависела от импульсов, идущих из наиболее развитого североитальянского региона, и в этом смысле положение русских земель было неудачным. В первой главе книги шла речь о том, что развитие городов на Руси сильно тормозилось набегами, а теперь к этому можно добавить, что для серьезной урбанизации и связанного с ней развития бюргерской культуры у нас не имелось достаточных экономических стимулов.

После пресечения дунайской «торговой линии» оставалось лишь два способа организации коммерческих контактов с внешним миром, адекватных состоянию дорог той эпохи: по Волге и Каспию – с Востоком; по Балтике – с Северной Германией (связи с Англией через Баренцево море возникли лишь в середине XVI в.). Как бы мы ни оценивали значение восточной торговли для Руси, следует констатировать, что она столкнулась с серьезной проблемой, о которой шла речь в первой главе. Именно Нижний Новгород – крупнейший волжский торговый центр – подвергался наряду с Рязанью наиболее частым и разрушительным набегам. Соответственно, для нормального, стабильного развития оставалась лишь Балтика. Такие города, как Новгород Великий, Псков, Смоленск, Полоцк и Витебск, с одной стороны, находились вдалеке от зоны регулярных набегов, а с другой – имели непосредственные торговые связи с ганзейскими городами. Правда, со второй половины XIII в. немецкие купцы практически перестали посещать Смоленск, и число русских торговых городов сократилось еще больше{947}.

Во Флоренции в Палаццо Веккио в одном из залов представлена любопытная географическая карта Европы. Там на границе с русскими землями располагается «Великое герцогство Новгородское», а затем следует надпись типа «На Москву – туда» и никаких населенных пунктов. Похожее представление о русских землях демонстрирует Нюрнбергская хроника того же времени. В ней отмечается, что великий князь Иван живет «по ту сторону Новгорода»{948}. Словом, Запад знал лишь тех, с кем торговал. Для европейского бизнеса Московия оставалась темным, глухим лесом, куда не проникают капиталы, а товары, возможно, и проникают, но только при посредничестве новгородцев.

Новгород был, возможно, крупнейшим городом на Балтике. В первой половине XIV в. он насчитывал порядка 25 000 жителей, что немало по европейским меркам того времени{949}. Впрочем, его экономическое значение не стоит переоценивать, поскольку город сильно зависел от западных гостей. Сначала там обосновались купцы из Висбю, но потом доминирование в торговле перешло к Любеку, главе Ганзейского союза{950}. О том, как строились торговые связи, наглядно рассказывает нам кусок деревянной скамьи (1450–1475) из кафедрального собора Любека. Резная доска экспонируется сегодня в клостере Святой Анны – важнейшем музее этого города. На доске изображен русский торговец мехами, который демонстрирует местным покупателям белку. Вид у мужика слегка удивленный, даже пришибленный: мол, чем богаты, тем и рады.

У русских городов имелось мало продукции, которой можно было бы прельстить иностранных покупателей, и это ограничивало продвижение товарно-денежных отношений с Запада на Восток. По оценке специалистов, «сравнение экспортных и импортных товаров дает некоторое основание для вывода об относительной отсталости русской экономики изучаемого времени»{951}.

Главный предмет вывоза из Новгорода составляли меха и воск. Псков, Смоленск и Полоцк большей частью специализировались на воске. В торговле мехом вплоть до конца XV в. доминировала белка. Другие сорта пушнины – куницу, соболя, горностая – вывозили мало. Совсем незначителен был экспорт бобра. Кожи стали вывозить лишь с XV в. Важным экспортным товаром для Пскова со временем стал лен, который начали вывозить во второй половине XV столетия. В следующем веке поставки льна на Запад резко возросли. Еще торговали салом и ворванью. Об экспорте зерна в Средние века даже речи не могло идти: северные русские города свой хлеб сами закупали на стороне – в южных городах России или даже в Ганзе. А главной экономической проблемой для отечественного производителя являлось то, что новгородцы могли поставлять на Запад лишь необработанные шкурки. Шубы и шапки не вывозились, что, понятно, существенным образом снижало доходы, получаемые от экспортной торговли. Правда, иногда экспортировали готовую обувь{952}.

Не могли поставлять новгородцы на Запад даже соленую рыбу. И это при том, что Северная Русь была рыбой богата. Причина – в слабом (несмотря на традиционный промысел, существовавший в Старой Руссе) развитии солеварения и, соответственно, недостатке соли, которую новгородцам приходилось даже импортировать из Любека и Данцига{953}.

Несмотря на это, надо заметить, что роль одних только мехов как товара была велика. Во-первых, похолодание XIV в. в целом увеличило спрос на теплую одежду в Европе{954}. А во-вторых, меха на исходе Средних веков давали их обладателям не только тепло, но и статус. Такая одежда была признаком высшей страты общества{955}. Если судить по многочисленным портретам в германских музеях, богатые люди (аристократы, купцы и финансисты) XV – начала XVI в. неизменно изображались в одежде с густыми меховыми воротниками, демонстрирующими статус, а иногда также с тугим кошельком, демонстрирующим богатство, и парочкой писем, демонстрирующих деловой образ жизни{956}. Однако, вопреки большому спросу, существенной проблемой для новгородской торговли было явное доминирование в коммерции немецких, а не русских купцов. Немцы имели в Новгороде свой двор, закупали на месте товары, а затем перевозили на Запад, где цены были значительно выше.

В отличие от ганзейцев у новгородских и псковских купцов отсутствовал свой торговый флот, что, естественно, лишало русских значительной части доходов. Новгород и Псков не имели непосредственного выхода к морю и, соответственно, зависели от немецких судовладельцев. Для торговли на Балтике использовались специальные суда с широким корпусом – когги, которые немцы впервые начали строить в Любеке. Они были удобны в управлении, устойчивы и значительно более вместительны, чем, скажем, скандинавские суда, на которых в свое время ходили викинги. Правда, ганзейские корабли, предназначенные для хождения по морю, не могли проходить в верховья Волхова и непосредственно достигать Новгорода. В итоге товары должны были какое-то время транспортироваться по суше и затем лишь перегружаться на суда немецких купцов. Другим вариантом транспортировки становилось использование услуг новгородских лодочников, которые перегружали товары на ганзейские корабли в нижнем течении Волхова или же на Неве{957}. В любом случае новгородцы с псковичами были «на подхвате» и, по всей видимости, львиную долю прибылей оставляли ганзейцам. В похожем положении оказывались, кстати, и норвежцы – наследники викингов, которые тоже не имели нормального торгового флота для перевозки больших грузов{958}.

Главным портом, через который немцы торговали с Новгородом, был Ревель. Использовалось также направление через Дерпт и Ригу{959}. Эти же города были удобно расположены и для торговли с Псковом{960}. Смоленск, Полоцк и Витебск торговали с Ригой по Двине{961}. Таким образом, помимо богатых любекских купцов, восточная торговля была еще выгодной для бюргеров Балтии.

Однако, как можно видеть хотя бы по любекской доске, русские купцы тоже проникали в неметчину. Для этого, правда, приходилось идти на всякого рода хитрости. «Несмотря на запрещение принимать на немецкие суда новгородские товары, между немецкими мореходами часто встречались лица, готовые за хороший барыш фрахтовать и возить морем новгородских гостей, особенно в те края, где, как, например, в прусских городах, давление торговых ограничений было гораздо слабее»{962}[79]. Известен, к примеру, купец Иван Кочерин, который своего корабля не имел, но арендовал судно в Ливонии{963}.

И без того далеко не блестящая торговля новгородцев и псковичей с Западом становилась еще меньше в ситуации конфликтов. А таковые время от времени возникали. В 1278 г. съезд ганзейских городов запретил поездки в Новгород из-за бесчинств, творимых в отношении немецких купцов. В 1290 и 1331 гг. новгородцы разграбили склады ганзейского двора. В 1337 г. они отомстили немцам грабежами за убийство своего корабельщика. В 1385 г. ушлые жители Великого Новгорода прибрали себе на ганзейском дворе все, что уцелело там после пожара. В 1442 г. восставшие новгородцы грабили всех и, естественно, не обошли немцев. А в 1494 г. грабили немцев уже прибывшие из Москвы посланцы государя{964}.

При Иване III отношения Новгорода с Ганзой были серьезно подорваны. Псков также понес большие экономические потери после 1494 г., когда оборвал связи со всеми ганзейскими городами, кроме Дерпта и Нарвы. А в 1501 г. поссорился еще и с Дерптом{965}. Полтораста псковских купцов были арестованы там вместе с их товарами. Тем не менее торговля Пскова с Ганзой в начале XVI в. стала значительнее, чем новгородская{966}.

Конфликты стимулировались взаимными обидами, арестом гостей, конфискациями имущества, а также мошенничеством. В 1441 г. большой груз с воском из Пскова был отвергнут дерптскими купцами из-за низкого качества продукции. Пришлось продавать эту продукцию через Нарву, которая не являлась членом Ганзы и не была столь взыскательна. Как-то раз в большом куске воска, купленном любекским купцом в Новгороде, обнаружился булыжник с привязанными к нему мочалом двумя кирпичами, которые вместе потянули на 76,5 фунта. По причине подобного мошенничества немецкие купцы даже имели право, согласно договорам с Новгородом и Псковом, бесплатно получать небольшой кусок воска в компенсацию за возможное низкое качество большого куска. Не следует, впрочем, думать, что только русский бизнес был жульническим. Ганзейцы вели себя примерно так же, хотя мошенничество всегда содержало в себе «национальную специфику». В бочках с соленой рыбой, которую приобретали новгородцы, сверху лежали крупные сельди, а вот ниже – порой мелкие, иногда ближе ко дну – откровенная дрянь{967}.

Еще одной проблемой являлась коррупция. В 1439 г. немецкие купцы жаловались ревельским магистратам, что «здесь у нас большие неудобства от посадника и тысяцкого. Как раньше, так и теперь, когда новый посадник или тысяцкий возводятся, то они хотят иметь подарки и дары и говорят, что это их обязанность. Если мы все их будем одаривать, то [двор] Святого Петра нуждается в большом количестве денег, так как они их возводят и смещают их по [своему] усмотрению»{968}[80]. В общем, уровень откатов у новгородских магистратов был столь высок, а сменяемость коррупционеров на своих постах столь частой, что это ставило под удар торговлю с Ганзой в целом.

Главным следствием ограниченных возможностей русской торговли со странами Запада было медленное развитие товарно-денежных отношений или, точнее, дефицит золота и серебра. Сделки носили порой бартерный характер. Например, за воск или меха немцы расплачивались медью или солью. Оплаты монетами на Руси даже опасались, поскольку считалось, что через них можно заразиться чумой{969}. В итоге деньги не оседали в Новгороде, оставаясь дефицитным товаром. «Как недостаточно было количество золота и серебра в Древней Руси, всего яснее видно из Смоленского договора 1227 г. с Ригой и Готландом. В этом договоре постановляется именно, что немецкий гость при покупке благородных металлов должен был давать весовщику некоторую пошлину, а в случае продажи их совсем освобождался от последней, и что при уплате серебром в пользу купца делалась уступка»{970}.

С XV в. новгородская торговля стала испытывать новые трудности. Появилась конкуренция со стороны шведов. Немецкие товары вместо Новгорода стали прямо направляться в Або (Турку), являвшийся тогда самым большим городом финских земель, и Выборг, получивший от шведского короля в 1527 г. монополию на торговлю в Южной Финляндии. В итоге новгородская контора начала пустеть, число посещающих ее купцов – уменьшаться, а доходы, поддерживавшие ее существование, – сокращаться{971}.

Таким образом, получается, что ограниченные возможности русской торговли со странами Запада серьезно тормозили развитие коммерческой деятельности. Масштабы операций были несопоставимы с теми, которые осуществлялись в Италии, Германии, Фландрии. Русь испытывала нехватку золота и серебра. В Западной Европе XII–XIII вв. существовали десятки, если не сотни мастерских по чеканке монеты – в Италии, Германии, Франции, Англии, Нидерландах, Испании, Венгрии{972}. Но на Руси только в конце XIV столетия Дмитрий Донской стал перечеканивать татарскую деньгу. Попытки Ивана III найти серебро в районе Печоры{973} к серьезным успехам не привели.

Дефицит денег, соответственно, сказывался на общей организации жизни. Те процессы, которые на Западе постепенно монетизировались, у нас вынужденно шли совершенно иным путем. Таким образом, проблема нашей отсталости на начальном этапе развития демистифицируется. Не нужно прибегать к ссылкам на рабство, якобы укоренившееся в русском менталитете с монгольских времен. Не нужно искать объяснения в загадочной русской культуре. Причины отсталости были совершенно конкретны. В то время как разные города и регионы в западной и южной частях Европы имели возможность совершить коммерческую революцию и ускорить развитие, города и регионы Руси не могли сдвинуться с места, пребывая в своем традиционном состоянии из-за отсутствия импульсов к этому развитию. На европейском «общем рынке» не имелось ни широкого спроса на наши товары (кроме продукции традиционной специализации), ни венчурного капитала, способного организовать производство на Руси по итальянским или немецким образцам. Как отмечалось в предисловии к этой книге, загадкой всегда является не отсталость, а внезапный успех. В этой главе были показаны причины успеха целого ряда европейских городов и продемонстрировано, что по объективным основаниям эти факторы развития не могли сработать на Руси.

Впрочем, не следует думать, будто русские земли находились в наихудшем положении среди всех европейских земель. Разные регионы периферии были похожи друг на друга тем, что обычно могли экспортировать лишь один-два вида сырьевых товаров и мало на этом зарабатывали. Скажем, соседние с Новгородом и Псковом города Выборг и Або (на финских землях) вывозили на Запад лишь кожи, масло{974} и в XVII в. смолу для строительства голландских кораблей{975}. Балтийские Рига, Дерпт и Ревель в основном лишь посредничали в торговле с русскими городами. Численность их населения оставалась небольшой по меркам позднего Средневековья – менее 10 000 человек. Другие города Балтии были совсем крохотными{976}.

В своем «круге» русские земли даже имели порой преимущества. Скажем, Берген, из которого ганзейцы вывозили вяленую рыбу, оказался во многом похож на Новгород, экспортирующий мех. Благодаря торговле в Средние века он был, по-видимому, крупнейшим городом Скандинавии. Однако, в отличие от русского города, имевшего альтернативные варианты закупки хлеба, норвежский полностью зависел от поставок Ганзы. Зерновая блокада, осуществленная в 1284–1285 гг., вынудила Берген пойти на столь льготные для Ганзы условия торговли, каких она не имела ни в одном другом месте. Норвежский «бизнес» часто состоял в том, чтобы брать муку в кредит у ганзейцев, а затем менять ее на рыбу у финнов без денег. Даже значительная часть доходов архиепископства в Трондхейме поступала рыбой, которую потом требовалось «монетизировать» в Бергене. Вообще, степень монетизации экономики в Норвегии XIII–XIV вв. была столь низкой, что цену земли выражали по большей части не в серебре, а в товарах (например, овцах). Профессиональными купцами были преимущественно иностранцы – сначала, естественно, немцы из ганзейских городов, а затем еще англичане, шотландцы и с XV в. голландцы, тогда как в Новгороде и Пскове имелось все же немало своих богатых семей{977}.

Похожее положение периферийного Европейского региона с экспортной монокультурой занимала Шотландия. Через три порта – Абердин, Монтроз и Перт – вывозилась сырая шерсть в Нидерланды (Брюгге), а когда спрос на нее около 1380 г. упал (поскольку потребители предпочли более качественную английскую), для экспорта оставались разве что лосось и временами сельдь. Выпадение доходов шотландские моряки стали частично возмещать пиратством, которое рассматривали как дело более доходное, чем торговля. Крупным производителем шерстяных тканей Шотландия, в отличие от Англии, так и не смогла стать, хотя в XV–XVI вв. какой-то объем тканей экспортировался через Эдинбург{978}. Еще хуже обстояло дело в Ирландии. Плохое географическое положение относительно европейских рынков мешало экспорту шерсти, который составлял лишь десятую часть английского и около двух третей шотландского{979}. Уэльс тоже оставался экспортером шерсти и недорогих тканей. В известной мере – зерна и древесины. Даже рыбу валлийцы ловили в размерах, почти не превышавших тех, что нужны были для собственных потребностей. Дальше пограничных английских городов валлийский экспорт шел редко{980}.

Говоря о европейской периферии, следует помнить, что города, как «костры процветания», трансформировали Европу, но при этом они все же существовали посреди огромного крестьянского мира, живущего старыми ценностями. Этот мир был доминирующим на окраинах Европы. В центре, где появлялось много городов, он явно сжимался, хотя по-прежнему удерживался в труднодоступных и неинтересных для бизнеса районах (например, высокогорных). Крестьянская экономика ориентировалась на удовлетворение потребностей семьи, а не на создание излишков, которые можно было бы продать. Стимулы к труду в такой экономике оставались умеренными. Семьи трудились не столь интенсивно, как могли бы в иной ситуации. Чем больше работников жило в семье, тем менее интенсивным был труд, поскольку легче оказывалось произвести все необходимое для жизни. Люди традиционного общества не ленивы, но в то же время они не стремятся накапливать капитал, поскольку в таком накоплении нет особого смысла при отсутствии рынков для продажи излишков продукции. Согласно оценке Эмманюэля Ле Руа Ладюри, подобная экономика, характерная, например, для исследованной им окситанской деревушки Монтайю конца XIII – начала XIV в., описывается в трудах известного русского экономиста Александра Чаянова{981}.

Трансформировать этот мир может не какая-нибудь «с неба свалившаяся» культура трудолюбия, а только формирование рынков, предлагающих новую рациональную логику действий: работать больше[81] для того, чтобы выручать деньги от продажи излишков и приобретать на эти средства те соблазнительные товары, которые не создаются в крестьянском хозяйстве. Подобные рынки по всей Европе от Монтайю до Московии могли появляться лишь по мере формирования городов, включенных в большие и разветвленные коммерческие сети. Экономическое развитие общества оказывалось в жесткой зависимости от урбанизации и развития городской культуры.

Но периферийность региона сама по себе еще не определяла всех возможностей модернизации, как показывает, скажем, сегодняшнее развитие Норвегии, Ирландии или Шотландии. Характер движения вперед обусловливался сложным сочетанием обстоятельств. «Стартовые условия» были важным моментом, но далеко не единственным. Поэтому в дальнейшем нам еще придется выяснять, почему часть периферийной Европы в определенный момент стала интенсивно развиваться, но Россия сохраняла свое отставание. Это важнейшая тема для дальнейшей работы.

Интерлюдия 4. Красный рассвет Градары

Выехав на юг из знаменитого курортного местечка Римини, что расположено на Адриатическом побережье Италии, можно буквально минут через двадцать увидеть на невысоком холме сверкающий под солнечными лучами замок. Это Градара – фамильное владение семьи Малатеста, которая на протяжении примерно двух столетий дала ряд грозных сеньоров старинных городов Римини и Пезаро.

Градара – удивительное место. Даже в Италии таких осталось немного. По извилистой сельской дороге взбираешься на замковый холм и в какой-то момент перестаешь понимать, что за столетие у нас на дворе – XII, XV или XXI. Здесь нет индустриального пейзажа. Здесь крайне мало машин. Здесь с каждым шагом вообще становится все меньше признаков современной цивилизации. Ты проезжаешь сквозь небольшую деревеньку, и вскоре очередной поворот дороги вдруг открывает крепостную стену с контролирующей въездные ворота башней. Еще немного – и вот распахивается дверь в Средневековье.

За первой стеной раскинулся небольшой городок – буквально на два-три десятка домов. Затем следует вторая стена, отгораживающая господский замок как таковой. И вот наконец сам Кастелло с его мощной системой укреплений и доминирующей над всей постройкой старинной башней.

Впрочем, хоть замок и был основан в XII в., а уже в XIII столетии отошел к роду Малатеста, сегодняшняя Градара скорее детище Ренессанса, детище (как принято у нас считать) эпохи мудрости, эпохи расцвета человеческой индивидуальности, эпохи, когда благородные сеньоры покровительствовали прекрасным искусствам. Увы, солидная ренессансная оболочка этого замка скрывает под собой кровавую трагедию безудержного разгула человеческих страстей.

По всей видимости, именно из Градары исходит знаменитая история о трагической любви Франчески да Римини и Паоло Малатесты. Красавица Франческа была замужем за его братом Джованни – редкостным уродом, как повествует предание, да к тому же еще и хромоногим, что следует из прозвища Джанчотто, полученного бедолагой. Естественно, как часто бывает в таких случаях, Франческа полюбила другого. Казалось бы, Градара должна была стать поэтическим местом в память о прекрасной любовной страсти Франчески и Паоло. Но обманутый муж внезапно застал любовников вместе. И вновь взыграла страсть, но на этот раз страсть дикой ревности, страсть оскорбленной гордости. В итоге пролилась кровь. Стремясь нанести своему брату удар кинжалом, Джованни случайно задел и жену, надеявшуюся прикрыть собой Паоло. В итоге погибли оба{982}.

Вот как Данте описывает этот трагический финал:

В досужий час читали мы однажды

О Ланчелоте сладостный рассказ;

Одни мы были, был беспечен каждый.

Над книгой взоры встретились не раз,

И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта,

Тот, с кем навек я связана терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста.

И книга стала нашим Галеотом!

Никто из нас не дочитал листа{983}.

Последующие столетия романтизировали эту историю, выпячивая на первый план величие любви. И впрямь приятно помечтать о любви, когда заезжаешь с курорта Римини в замок Градара для краткой двухчасовой экскурсии: красивые молодые люди, роскошный замок, божественная природа, горячее солнце Адриатики… Говорят, что призрак несчастной Франчески да Римини до сих пор бродит ночами по роскошно убранным апартаментам Градары. Но современники, по-видимому, не так оценивали трагедию Франчески и Паоло. К примеру, Данте однозначно поместил несчастных любовников во второй круг Ада – к сладострастникам. Заметим, что в XIII–XIV столетиях к подобной классификации относились всерьез, как к вполне определенной оценке поступка грешников, а не как к художественному приему, дозволенному творческой личности поэта.

Вергилий, согласно Данте, описывает обитателей второго круга без особого снисхождения. Они виновны в том, что не устояли перед страстями:

…Бесчисленные тени

Он назвал мне и указал рукой,

Погубленные жаждой наслаждений{984}.

Конечно, история Франчески и Паоло – это еще Средневековье или, возможно, лишь самое начало ренессансной эпохи – Дученто. Однако, судя по всему, и в дальнейшем, в период расцвета ренессансной культуры, в Градаре и в Римини бушующие страсти неоднократно приводили к трагедиям, сопоставимым по масштабу с той, что стала своеобразной «визитной карточкой» нашего замка.

Так, например, Сигизмондо Малатеста – один из знаменитых исторических деятелей Градары и Римини XV в., – согласно обвинению со стороны папы Пия II (известного ренессансного гуманиста Энеа Сильвио Пикколомини), свел в могилу двух своих жен{985}. И это неудивительно. Сигизмондо умел, если можно так выразиться, сочетать приверженность уравновешивающей ренессансной культуре с приверженностью абсолютно неуравновешенным любовным страстям.

С одной стороны, он привлекал к себе крупнейших деятелей ренессансного искусства. К примеру, Леон Батиста Альберти спроектировал в духе Возрождения реконструкцию одного из ведущих храмов Римини, где в конечном счете упокоились сам Сигизмондо и его любимая третья жена Изотта. С другой же стороны, Малатеста регулярно изменял даже боготворимой им Изотте и имел на стороне немало внебрачных детей. За многочисленные преступления, прелюбодеяния и богохульства Сигизмондо был отлучен от церкви Пием II.

Итак, можем ли мы понять, что творилось во внутреннем мире Сигизмондо Малатесты и других сходных с ним по духу героев эпохи? Каким образом умиротворяющая ренессансная культура сочеталась у этих людей с бушующими страстями? Почему итальянские тираны привлекали к себе титанов гуманизма и тут же вдруг совершали жестокие преступления? Можно ли считать кровавую историю, свершившуюся в Градаре, всего лишь досадной случайностью или же подобные трагедии были характерны для Ренессанса не меньше, чем картины Леонардо, статуи Микеланджело или ученые трактаты Альберти? Что означает гибель Франчески и Паоло: закат мрачного Средневековья или рассвет величественной эпохи Возрождения?

Глава 4. Власть, страсть и месть

Как-то раз знаменитый Дмитрий Лихачев (тогда еще не академик) решил поискать в русской культуре конца XIV – начала XV в. признаки предвозрожденческого индивидуализма. Нашел он их «в широком развитии скитского монашества»{986}, что вышло довольно странно, поскольку по такому критерию ранний Ренессанс можно было бы перенести из Италии времен Дученто и Треченто на Восток в первые века христианства. А какой-нибудь Симеон Столпник оказался бы просто воплощением ренессансного индивидуализма.

В общем, поиск нашего Предвозрождения, соответствующего в известной степени Предвозрождению западному{987}, прошел неудачно. Лихачев, бесспорно, показал, что наша культура возродилась после монгольского нашествия, но сам по себе факт подобного возрождения не имеет отношения к Ренессансу как конкретному культурному явлению конкретной эпохи, выразившемуся в важнейших достижениях европейской философии, техники и искусства. В результате одна из стандартных претензий к русской истории состоит ныне в том, что наша страна не прошла через Ренессанс. Неудачная траектория движения лишила отечественную культуру ряда важнейших характеристик, позволивших Западу осуществить модернизацию. Россия, мол, отстает в развитии, поскольку народ так и не обрел в нужный момент тех способностей, которые вырабатывались в прекрасном мире Микеланджело, Шекспира и Эразма, а вместо этого унаследовал культуру Византии. «Русь двигалась не к Возрождению – новому высвобождению эмансипированной творческой энергии и индивидуального самосознания, – но к синтетическому утверждению традиции. ‹…› Все, что видели и слышали верующие, наставляло их на путь к Богу, а не вело к философским размышлениям и книжной мудрости»{988}. «Византия погибла, но ее душа нашла вечное пристанище в России, которая очень сильно стала походить на нее»{989}.

Подобная трактовка истории не принимает во внимание то, что условный Запад сам был неоднороден как в формировании, так и в восприятии ренессансной культуры. Достижения городов Северной Италии, Южной и Западной Германии, Нидерландов, а также Лондона с Оксфордом интерпретируются как достижения всей «западной цивилизации». Но европейская периферия – Южная Италия, Пруссия, Скандинавия, Польша, Балтия, Ирландия, целый ряд регионов Пиренейского полуострова, Балканы и т. д. – не отличалась, мягко говоря, высокой плодотворностью ренессансного творчества. Периферия скорее являлась потребителем ренессансной культуры, чем ее создателем. Нынешние успехи стран Запада в развитии рыночного хозяйства и демократии не имеют прямой и очевидной связи с достижениями пятисотлетней давности. Те, кто был тогда периферией (Швеция, Дания, Норвегия, Финляндия), выглядят не хуже родины титанов Возрождения.

Более того, даже в те страны, которые, без сомнения, имели большие культурные достижения в эпоху Возрождения, новые идеи приходили порой с большим опозданием. «Переменам в искусстве и литературе, случившимся в конце XIV столетия в Италии, потребовалось известное время, чтобы достичь Северной Европы, где Ренессанс сформировался лишь в начале XVI века»{990}. Не случайно Шекспир – знаковая фигура для ренессансной Англии – на несколько поколений моложе Леонардо, Микеланджело, Рафаэля.

Европейский регион, в котором интенсивно формировалась новая культура, был довольно ограничен в пространстве, о чем свидетельствуют не только великие имена, но и статистические данные. Так, скажем, к 1500 г. в Европе имелось более 250 печатных станков, но при этом 80 – находилось в Италии, 52 – в Германии и 43 – во Франции{991}. На все остальные страны в совокупности приходилось, таким образом, лишь 75 машин, что свидетельствует о явной неравномерности распространения великой культуры Ренессанса даже среди государств Запада.

Современному обществу для нормального сегодняшнего развития совсем не обязательно иметь в своем культурном багаже Данте, Дюрера или Монтеня. Важнее умело заимствовать культуру, способствующую модернизации. По числу великих памятников на единицу площади Эстония навсегда отстала от Тосканы. Среди эстонцев нет ни одного титана Возрождения, и вообще эстонская культура во многом была сформирована немцами. Однако это вовсе не означает, что данная страна обречена сегодня отставать от сформировавших Ренессанс стран по ВВП на душу населения или обгонять их по масштабам коррумпированности чиновников.

Здесь, впрочем, мы вновь (как в случае с германской колонизацией на восточных европейских землях) упираемся в проблему, характерную для России или, скажем шире, для всего православного мира. В католическом мире не было жестких преград, мешающих культурному заимствованию. Различные страны существовали в едином интеллектуальном и духовном пространстве, даже если воевали друг с другом. Но в русских землях долгое время не признавалась возможность никакого заимствования от «латынских еретиков». Даже Аристотель Фьораванти, приглашенный Иваном III, должен был этот момент учитывать и строить в Кремле Успенский собор не как русскую интерпретацию итальянской архитектуры Возрождения, а как «итальянскую интерпретацию русского средневекового зодчества»{992}.

В этом смысле проблема Ренессанса для России существует, и мы не можем просто отговориться тем, что наша страна является европейской периферией, наряду с многими другими. Православный мир долгое время стоял особняком, и наша периферийность превращалась в такую культурную замкнутость, которой не было ни у католиков, ни у протестантов. Так, может, из-за этого мы все же отстали?

Утраченный «золотой век»?

Чтобы разобраться в данном вопросе, нам следует шире, чем принято, взглянуть на Ренессанс[82]. Обычно мы им восхищаемся и расцениваем как безусловно положительное явление. Мир, мол, тихо дремал в Средние века, но с приходом Ренессанса наконец пробудился. Эпоха эта отличалась не просто появлением ярких произведений искусства, но, главное, развитием гуманизма и человеческой индивидуальности. Творческая личность выделилась из серой человеческой массы, стала оригинально мыслить, сомневаться в устоявшихся догмах. Возникли условия для радикальной модернизации общества.

Подобную традицию заложил в марксизме Фридрих Энгельс, писавший про Ренессанс, что «это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености»{993}. Примерно в таком ключе долгое время описывали Ренессанс советские исследователи культуры. Человек перестал растворяться в Боге и в толпе, стал стремиться к самовыражению и самоорганизации, к славным и великим делам, к свободе, к познанию, к гармонии личности, к преобразованию мира и к творчеству, которое раньше было исключительной прерогативой Господа. У людей пробудилось чувство собственного достоинства, появился оптимистический, жизнерадостный взгляд на мир{994}[83].

В целом со всем этим можно согласиться. Гуманизм, индивидуальность, творчество, расширяющаяся активность действительно характерны для Ренессанса. Без важных изменений мировоззрения не было бы серьезного продвижения вперед в экономике, культуре, социальной сфере. Но есть все же в старой картине Ренессанса как важного культурного явления некая односторонность. Любопытно, что на рубеже XIX–ХХ вв. (во всяком случае, в Германии ницшеанского закала) доминировал иной стереотип в отношении ренессансного человека: «свободная гениальная личность, дерзко нарушающая законы в бесстрашной греховности»{995}. «Моральная неразборчивость» героя той эпохи трактовалась как побочная черта «веры в собственные силы», «автономии воли и поступков»{996}.

Если мы внимательно изучим ренессансные портреты, то обнаружим отражение как одного подхода, так и другого. Скажем, изображения великих мыслителей Эразма Роттердамского (Национальная галерея, Лондон) и Томаса Мора (Коллекция Фрика, Нью-Йорк) кисти Ганса Гольбейна-младшего демонстрируют нам интеллектуальную утонченность героев. А вот портреты короля Генриха VIII (Палаццо Барберини, Рим) или французского посла де Моретта (Галерея старых мастеров, Дрезден) – «бесстрашную греховность». У Тициана художник Джулио Романо (Палаццо Те, Мантуя) и даже император Карл V (Старая пинакотека, Мюнхен) поражают умом, а не силой, но зато римский папа Павел III (Каподимонте, Неаполь), кардинал Ипполито де Медичи (Палаццо Питти, Флоренция) и венецианский дож Андреа Гритти (Национальная галерея, Вашингтон) – скорее силой и энергией, чем мудростью.

Не так уж важно, похожи ли портреты на реальных героев. Важно то, что живопись отражала стремление человека выглядеть на холсте соответствующим образом, отражала свойства, которые считались в обществе того времени достоинствами. Портрет был средством «самоузнавания»{997}. Но узнавания не столько себя реального, сколько того, каким хотелось бы герою себя видеть.

В литературе эпохи Ренессанса тоже можно обнаружить эти два подхода. Вот, например, «Неистовый Роланд» итальянца Лудовико Ариосто – поэма или, может, точнее, эпопея, возникшая в самом начале XVI в. «Что ни скок, // То десять с ног, // Что ни взмах, // То двадцать в прах»{998}. Подобным образом разделывается со своими врагами Руджьеро – один из ее героев, демонстрируя свою «бесстрашную греховность», да, пожалуй, и «моральную неразборчивость». Герои Ариосто крошат людишек почем зря и в ус себе не дуют. Что там десять или двадцать! Сотня-другая трупов устилает путь героя к славе чуть ли не в каждой песне поэмы. А порой доходит и до по-настоящему серьезных разборок: в большой битве христиан с басурманами под Парижем «восемьдесят тысяч полегло под сталью меча, мужики и волки вышли из логовищ обирать и грызть мертвецов»{999}. Причем выглядит все это побоище у Ариосто не трагично, а скорее даже круто. Погибают не столько злодеи, сколько невинные люди, но все происходящее – не трагедия, а фон. В неистовых взмахах меча и ударах копий находит выражение пробуждающаяся индивидуальность людей Ренессанса. Например, воинственная дама Брадаманта – одна из главных положительных героинь поэмы – собиралась как-то сразиться с Руджьером – своим возлюбленным, поскольку полагала, что он ей изменил. Но, не найдя в себе душевных сил ударить мечом столь дорогого ей человека, вломилась в битву и обратила гнев на ее рядовых участников, уложив более трехсот человек{1000}. Ничего не скажешь: милая девушка с тонкой душевной организацией.

В «Неистовом Роланде» все неистово – битвы, путешествия, проявления страстей. Человек не знает никаких границ, несется по миру – то ли с какой-то целью, то ли вообще без цели, совершает подвиги, тут же, под воздействием момента, меняет свои намерения и опять куда-то несется, плохо осознавая смысл этого движения. Когда граф Роланд в результате несчастной любви сходит с ума и становится в полном смысле этого слова неистовым (furioso), он, собственно говоря, не сильно отличается по своим действиям от героев, остающихся вполне вменяемыми, – так же несется по Франции, по Испании, по африканской земле, так же крушит… Разве что одет не вполне прилично и допускает некоторые излишества в проявлении силы – рвет с корнем деревья, дробит скалы{1001} и мужиков убивает совсем уж ни с того ни с сего{1002}. Все мечутся на огромном пространстве от Катая (Китая) до Ирландии и от мрачных адских подземелий до Луны, куда заносит одного из героев. Кто-то ищет любви, но вместо нее находит противников, легко переходя к поединкам вместо утех. Кто-то, напротив, устремляется к местам сражений, но, так и не доезжая до них, оказывается поглощен совершенно иными приключениями. Случайно встречаются, случайно рубятся, случайно спасают прекрасных дам.

А вот совершенно иной пример неистовости – «Лузиады» португальца Луиша де Камоэнса, появившиеся примерно через полвека после «Неистового Роланда». Здесь мы снова видим героев, несущихся по всему миру через бушующие волны двух океанов, преодолевающих огромные пространства, борющихся с трудностями, подчиняющих себе людей и природу. Камоэнс, в отличие от Ариосто, сам провел долгие годы в скитаниях по далеким восточным странам, и его рассказ еще более конкретен, еще более – если можно так выразиться – ренессансен, чем «Неистовый Роланд». Но в основе «Лузиад» уже не средневековый эпос, а исторический факт – путешествие Васко да Гамы вокруг Африки в Индию. Великие географические открытия считаются важнейшим культурным достижением «титанов Ренессанса». И данное путешествие воспринимается самим Камоэнсом как символ покорения мира человеком в самом что ни на есть широком смысле. Дело не столько в отдельно взятой Индии, сколько в дерзновении как таковом. Боги дрожат при виде гордых португальцев и ощущают, что те постепенно приходят к ним на смену: «Вы видели, как с гордым самомненьем // Сыны земли свод неба покоряли, // Безумному поддавшись вдохновенью, // В скорлупках утлых в море отплывали, // И всюду, без боязни и смущенья, // Свое господство властно утверждали. // Они с престолов скоро нас низринут // И сами стать богами не преминут»{1003}. Это уже явно не «бесстрашная греховность» по Бурдаху, а «прогрессивный переворот» по Энгельсу. Прямо-таки «диалектика природы». «О, сколько тайн с упорством неизменным // От нас скрывает гордая природа, // Но человечий дух, святой и смелый, // В дерзаниях не ведает предела»{1004}. Человечий дух не покоряется богам, а выражает себя.

Итак, греховность и самовыражение переплетались в человеке Ренессанса. Но почему же в науке сложилось два столь разных подхода к проблеме?[84] Возможно, из-за стремления советских ученых-шестидесятников подчеркнуть роль свободы. Так проявлялась гражданская позиция этого поколения, творившего в жестких рамках марксизма, но желавшего трансформировать косную советскую систему. Труды шестидесятников способствовали расширению наших знаний, но вместе с тем мифологизировали сложную эпоху, представавшую утраченным золотым веком.

На самом деле Ренессанс не был золотым веком и пробуждал в бюргерстве не только высокие чувства. Достижения Ренессанса «сосуществовали параллельно с мрачной, грязной, а порой даже дьявольской реальностью. ‹…› Под бесстрастными взорами прекрасных статуй, под сводами роскошных дворцов, на которые современные туристы взирают с почтительным восхищением, творились ужасающие зверства», – говорится в фундаментальном исследовании английского историка Александра Ли с характерным названием «Безобразный Ренессанс»{1005}. А сиенскую фреску Амброджо Лоренцетти «Доброе правление» (1337) французский историк Жак Эрс даже интерпретировал как воплощение пропагандистского обмана, поскольку подобного правления никогда не существовало: «…город был ареной ожесточенной борьбы, кровавых боев, резни и изгнаний»{1006}. Алексей Лосев называл это все обратной стороной титанизма{1007}.

Горожанам зачастую приходилось спасаться от своих безудержных свобод, своего циничного практицизма и складывавшихся на этой основе представлений о том, что все дозволено. Бюргер, обладавший силой, деньгами, оружием и многочисленным кланом сторонников, все чаще задавался вопросами: почему он не может расширять свое влияние, почему церковь имеет право диктовать ему этические нормы, которые сама зачастую не соблюдает? И когда этот бюргер рвался к власти или мстил за нанесенные ему обиды, «золотой Ренессанс» окрашивался в багровые тона.

Сотни конфликтов, тысячи человеческих трагедий порождались, например, противостоянием гвельфов и гибеллинов. Но за острым политическим конфликтом стояли не только внешние мотивы, но и внутренние, душевные. «Каждый, кто берется за изучение истории этого времени, – заметил великий голландский историк Йохан Хёйзинга, – в какой-то момент будет поражен, сколь недостаточно объяснять такое образование партий исключительно политико-экономическими причинами. ‹…› Фамильная гордость, жажда мести, пылкая верность сторонников – вот каковы были главные побуждения»{1008}. Об этом пишет и современный автор: «Всюду, где мы взглянем на Европу позднего Средневековья, от Флоренции и Валенсии до Англии и Нидерландов, среди христиан, евреев и мусульман, простолюдинов и клириков, мужчин и женщин, мы находим не только саму месть, но и стойкое ощущение справедливости возмездия»{1009}. Требование мстить за товарищей было даже вписано в уставы английских и датских гильдий{1010}. Причем большое внимание, уделяемое мести, было характерно не только для позднего, но и для раннего Средневековья, что прослеживается по исландским сагам, отражающим германскую культуру{1011}.

Жажда мести была самой страшной из всех ренессансных страстей, поскольку могла превратить конфликт, вызванный любой частной историей, связанной с гордыней, ревностью или стремлением к власти, в бесконечное кровопролитие. Любая уступка со стороны родственников неотомщенной жертвы могла восприниматься их противниками как проявление слабости и грозила новыми «наездами». Поэтому месть становилась формой самообороны, которой нельзя пренебрегать даже в том случае, если она обходится слишком дорого. Для старого мира исландских саг подобный подход был оптимальным, но по мере развития сложных экономических и политических связей выяснялось, что он приносит больше зла, чем пользы. Месть укрепляла семью, но ослабляла общество в целом. Конфликты усиливались, и в итоге город превращался в непрерывную арену междоусобных боев.

Как-то раз в Генуе XII в. возник конфликт двух семейств, порожденный дракой молодых людей на пляже. Пять лет длилась междоусобица, пока городские власти не взялись за примирение. Глава одного клана этому воспротивился. Несмотря на мольбы родственников, он, завывая, перечислял всех погибших. «В конце концов его приволокли к Библии и заставили положить конец мести»{1012}.

Вопрос о том, как преодолеть распри, становился важнейшим в работах мыслителей того времени{1013}. Теоретически демократия должна была стать средством урегулирования конфликтов, но на практике она обеспечивала лишь временное равновесие – затишье перед бурей. Лишь в Венеции с ее олигархической системой напряженность конфликтов была пониже{1014}. Но в демократически и тиранически устроенных городах столкновения кланов были постоянным явлением. Ренессансный писатель Франко Саккетти завершает один свой рассказ{1015} тревожным предупреждением: «И обрати внимание, читатель, что почти во всех государствах, попавших под власть синьора или просто уничтоженных, причиной тому были могущественные граждане, принадлежавшие к знатным семействам этих городов. Ведь между ними возникают распри и усобицы, так как каждый добивается господства, один другого изгоняет, и синьория остается в руках немногих или только одного семейства, а затем, через некоторое время, приходит кто-нибудь один, сиречь тиран, прогоняет тех и захватывает власть».

Во всех случаях, когда сложившиеся институты не справлялись с урегулированием противоречий разных групп интересов, столкновения порождали кровь. Предлогом к стычке могли стать не только принадлежность к различным партиям, но и личные разногласия бюргеров, связанные с амбициями, ревностью, соперничеством из-за женщины, из-за славы, из-за престижа. Предлогом могли быть интересы влиятельных родов, претендующих на то, чтобы отнимать друг у друга богатства. Предлогом могли быть стремления к утверждению единоличной власти в обход демократической процедуры или права престолонаследия. Но в любом случае за конфликтами стояло соперничество кланов, находившихся примерно в равной «весовой категории» и претендовавших на то, чтобы с помощью нокаута решить исход поединка в свою пользу. В истории важнейших ренессансных городов можно найти яркие примеры соперничества, оставшегося в памяти потомков.

Во Флоренции 1470-х гг. углублялся конфликт между богатыми банкирскими семьями Медичи и Пацци. Происхождение первых было весьма сомнительным, вторые же принадлежали в прошлом к флорентийской аристократии{1016}. Тем не менее Медичи были фактическими хозяевами города. Они так порой манипулировали законом, что запросто отнимали чужое имущество и передавали представителям своего клана. Но вот неудачные операции в сочетании с политическими катаклизмами пошатнули положение банка Медичи{1017}. В этой ситуации Пацци стали претендовать на то, чтобы восстановить равновесие сил, в том числе за счет физического устранения конкурентов. И когда на стороне Пацци в дело вмешались внешние силы (поддержку им обещал сам папа Сикст IV), произошло столкновение. Путчисты попытались убить главу рода Медичи Лоренцо и его брата Джулиано, после чего захватить власть во Флоренции.

Брат погиб, но Лоренцо отбился от людей, напавших на него в главном городском храме Санта-Мария-дель-Фьоре, и выжил. После этого Медичи мобилизовали людей своего клана и устроили массовую расправу над кланом Пацци. Одних растерзала толпа, другие были повешены на оконных решетках Палаццо синьории. Те представители клана, которые не участвовали в путче, подверглись изгнанию с потерей имущества. Даже флорентийцы, которые в будущем женились на женщинах из рода Пацци, подвергались наказанию: им запрещалось занимать в своем городе как государственные, так и почетные посты. Самой печальной оказалась судьба старшего Пацци – старика Якопо. Его повесили, похоронили, но через месяц извлекли из семейного склепа и зарыли вне городских стен, чтобы опозорить род. Затем расчлененное тело выкопали из могилы игривые детишки, проволокли на веревке и бросили в реку. Другие детишки выловили его снизу по течению, повесили на иве, отколотили палкой и вновь бросили в воду{1018}[85]. Тем временем Лоренцо, устранивший соперников, запустил лапу в городскую казну{1019}. Таковы были «высокие нравы» блестящей ренессансной эпохи во Флоренции. «Кто знает, какого еще величия она могла бы достичь, – пишет Макиавелли про свой великий и злосчастный город, – если бы не возникали в ней так часто новые и новые раздоры»{1020}.

В Милане, с его тираническим устройством, конфликт, как ни странно, имел характер, похожий на флорентийский. Власть в городе долгое время принадлежала клану герцогов Висконти, но после пресечения этого рода по мужской линии правителем стал кондотьер Франческо Сфорца – зять последнего представителя старой династии. С легитимностью у Сфорцы возникли проблемы, поскольку, в отличие от Висконти, представители этой династии «никогда не получали имперской инвеституры и были вынуждены обосновывать свои права народным избранием, которое императоры неизменно отказывались признавать»{1021}. При этом апелляция к народу несла в себе опасность, поскольку гуманизм XV в. пропагандировал ненависть к тиранам и отдельные представители этого народа могли счесть, что имеют право вслед за Брутом внести свои коррективы в ход исторического процесса.

Франческо Сфорца – выдающийся военачальник – был силен, коварен и популярен, но его сын отличался скорее жестокостью, чем талантами. Неудивительно, что появились заговорщики, считавшие себя вправе освободить город от тирана (причем один из них принадлежал к роду Висконти). Они сделали это, напав на герцога примерно так же, как флорентийские заговорщики напали на братьев Медичи{1022}. Мысль о неизбежном соперничестве за престол столь глубоко засела в головах миланцев, что, когда спустя почти два десятилетия внезапно скончался от болезни очередной Сфорца, его смерть приписали дядюшке герцога, который долго был фактическим правителем Милана при юном племяннике и, скорее всего, желал легитимировать свое положение. Ренессансный мир полагал, что даже убийство ближайших родственников находится в порядке вещей{1023}.

Именно в кругу ближайших родственников разразилась трагедия, потрясшая в 1500 г. Перуджу и получившая название «Кровавая свадьба Бальони». Клан Бальони принадлежал к числу наиболее знатных фамилий города. В известном смысле его положение было похоже на положение рода Медичи во Флоренции. Он укрепился с помощью папы и стал наиболее влиятельной силой в городской политике. Получив благодаря Риму властные позиции, этот клан стал жестко противостоять Святому престолу. Бальони управляли совокупной военной силой, насчитывавшей примерно 2500 солдат. Однако этот мощный род обладал внутренней слабостью. В нем вызревал конфликт между различными ветвями{1024}.

Заговор против Бальони инициировался внешней силой, но реализовывался представителями младших ветвей рода. Непосредственным поводом послужила ревность. Некий молодой Бальони приревновал жену к влиятельному родственнику. В один «прекрасный» день молодые волки неожиданно напали на первых лиц рода прямо у них дома и смогли убить сразу четверых. Уцелевшие лидеры клана нашли возможность мобилизовать силы и уничтожить заговорщиков{1025}. Тем не менее через несколько лет Святой престол сумел утвердиться в Перудже и сломить сопротивление ослабленных склокой Бальони{1026}.

Подобные истории случались не только в Италии. У предков известного испанского конкистадора Эрнана Кортеса в середине XV в. произошел конфликт с другой семьей. Двух братьев убили за то, что они победили в игре в мяч, а проигравшим стало обидно. Мать погибших собрала друзей, погналась за убийцами, настигла их в Португалии, отрубила им головы, насадила на пики, привезла в Саламанку и бросила в церкви у могилы своих детей{1027}.

Нам сегодня хорошо видна «верхушка айсберга» – конфликты в элитарной среде. Трагедии, случавшиеся с Медичи, Пацци, Сфорца, Бальони, а также генуэзскими семьями делла Вольта и делла Корте, схлестнувшимися в XII в.{1028}, и знаменитыми римскими родами Колонна и Орсини, постоянно враждовавшими друг с другом{1029}, получали известность как в ренессансной Италии, так и за ее пределами (вспомним, например, шекспировских Монтекки и Капулетти). Но то же самое происходило среди простых людей. Скажем, в южнофранцузской деревне Монтайю в начале XIV в. разыгралась вендетта между семьями местного кюре и жертв, которых он обрек инквизиции{1030}. А по случаю из жизни художника Сандро Боттичелли можно судить о бытовых конфликтах в «низах». Рядом с ним поселился ткач, установивший восемь станков, шумевших с утра до ночи и своей вибрацией раскачивавших дом. Боттичелли не мог нормально работать и был в ярости. Принудить ткача к компромиссу он сумел, лишь установив на верхушке дома большой камень, который от тряски мог рухнуть на соседское хозяйство{1031}.

Бытовые конфликты в семье и на улицах дополняли картину. Избиение жен мужьями и изнасилования на дорогах были обычным делом{1032}. Наверное, не случайно именно деятельность женщины – Екатерины Сиенской, наиболее почитаемой в Италии святой, – во многом связана со стремлением примирить враждующие кланы Сиены. В частности, как свидетельствовал Стефано Макони – ученик и биограф Екатерины, – ей удалось погасить вражду его семьи с двумя более сильными родами – Толомеи и Ринальдини{1033}.

Впрочем, успех святой Екатерины, жившей в XIV в., – это исключение, которое лишь подтверждает правило. Медленно разлагавшаяся, увязавшая во внутренних противоречиях и терявшая авторитет церковь уже не могла снимать проблему контроля над бушующими ренессансными страстями. Более того, церковь в XVI в. сама стала источником острого конфликта. Она не смогла удержать внутреннего единства, что обусловило возникновение реформации и Религиозных войн. Бюргеры с чудовищной жестокостью резали друг друга в Германии, Франции и других странах. Страсти, худо-бедно контролируемые в ситуации церковного единства, при эскалации конфликта (когда духовные лидеры не сдерживали противников, а, наоборот, подзуживали) вышли за всякие границы. Сторонников иных религиозных взглядов подвергали страшным пыткам: например, отрезали у них по кусочкам части тела, подпаливали им ступни, кастрировали, травили собаками{1034}. «Едва ли весь этот безграничный разгул страстей, пороков и преступлений можно целиком отрывать от стихийного индивидуализма и от прославленного титанизма всего Ренессанса», – справедливо отмечал Лосев{1035}.

Крестные отцы и их семьи

В общем, вопрос контроля над страстями надо было решать каким-то иным образом, не уповая на трансцендентные силы и их земных представителей. У Ариосто сбрендившего Роланда усмиряют забавным, но поучительным образом. Выясняется, что на Луне среди массы не востребованных землянами полезных вещей больше всего хранится именно здравого смысла. В частности, там и находится здравый смысл самого Роланда, который привозят на Землю в специальном сосуде, а затем прикладывают к носу бедолаги. И все сразу приходит в норму{1036}.

Увы, приложить сосуд со здравым смыслом к носу людей из рода Пацци или Медичи было невозможно. В какой-то мере рациональным решением проблемы разгула страстей стали, как ни странно, дуэли, на которых вместо стихийной, эмоциональной поножовщины, вовлекающей множество людей, сражались по определенным правилам лишь два человека, а погибал в худшем случае один{1037}. Но дуэль требовала согласия враждующих сторон, а потому не могла в целом решить проблему. Каждая сторона должна была предпринимать меры самообороны. Наиболее простыми, естественными способами связывания страстей в ренессансном городе являлись женитьба и формирование большой семьи. Буйный юноша, находивший себе супругу, не только решал тем самым некоторые свои физиологические проблемы, но также формировал альянс двух родов, укрепляя социальные связи отдельных ячеек ренессансного города{1038}.

Малая изолированная семья с минимумом детей и родственников представляла собой удобный объект для агрессии со стороны сильных соседей. Но большой род (линьяж) – флорентийские консортерии, генуэзские альберги, веронские домусы{1039}, – способный выставить в случае конфликта множество «штыков» и призвать на помощь ассоциированные с ним семьи, самим своим существованием ограничивал амбиции многих агрессивных противников. Напасть на сильного было довольно трудно, а потому укрупнение семейных ячеек общества способствовало превентивному урегулированию конфликтов. Бушующие страсти это, конечно, не смиряло, однако подготовка войны между двумя большими семьями требовала рационально организованной работы в течение долгого периода. За это время имелась возможность поразмыслить над происходящим, поставить разум над эмоциями, а размышления и прагматичный анализ ситуации снижали вероятность внезапного возникновения конфликта под воздействием страстей.

Можно сказать, что веберовская рационализация, о которой шла речь в третьей главе, трансформировала общество не только в хозяйственной сфере, но также во всех областях жизни, связанных с конфликтами. Рациональное выстраивание социальных связей и вовлечение индивида в сложные структуры, способные контролировать его сиюминутные порывы, делало общество более адаптивным. Сглаживание конфликтов способствовало экономическому успеху, накоплению капитала и передаче его от поколения к поколению. А экономика большого рода могла, в свою очередь, способствовать их укреплению. Родственный союз нескольких семей часто подкреплялся формированием собственности, находившейся в их совместном распоряжении{1040}. При наличии подобных материальных «скреп» вероятность разрыва союзных отношений существенно снижалась. Далее, из малых родовых ячеек постепенно вырастали большие familia, включавшие не только всех чад и домочадцев – дальних и ближних родственников, но также бастардов, слуг, рабов, нахлебников, клиентов. Всех, кого можно в случае острой необходимости «поставить под ружье», позвать на площадь, как в той истории, когда Медичи устроили облаву на Пацци. Формированию таких мощных familia способствовали институт крестных родителей, скреплявший отдельные, не связанные напрямую кровью семьи, а также практики усыновления, побратимства и даже партнерство по бизнесу{1041}. Парадоксально, но факт: ради укрепления социальных связей и повышения обороноспособности рода могли тайно поощряться и гомосексуальные связи{1042}. Хотя формально содомия должна была пресекаться, во Флоренции и Сиене она широко распространялась{1043}.

Странными или даже сумасбродными людьми считали тех, кто стремится жить в одиночку или хотя бы создавать свое личное, закрытое от других пространство. Даже человек, выходящий без сопровождения на улицу, вызывал подозрение, поскольку подставлял себя тем самым под удар. Таких стремились вернуть под контроль линьяжа{1044}. Внутреннюю дисциплину в доме pater familias поддерживал системой, для которой лучшего названия, чем русское слово «домострой», пожалуй, не придумать: «Хороша ли женщина, плоха ли, ей надо отведать палки», «Если в твоем доме живут женщины, держи их под строгим надзором», «Человек должен избавить свой дом от трех вещей, а именно: открытой двери, дымящего камина, сварливой жены», «Не очень сильные, но частые наказания детям идут только на пользу». Более того, провинившегося родственника pater familias во Флоренции XV в. мог даже отправить в тюрьму{1045}.

Саккетти описывает историю{1046}, в которой муж решил поучить жену послушанию. Для этого он калечил ее дубиной, скидывал ее с лестницы и обваривал ей ноги кипятком. Кто-то скажет, что это, мол, литература, это не всерьез. Но гуманист Саккетти в конце новеллы делает вывод для лучшего понимания: «И, хотя существует пословица, гласящая: "Добрая женщина и злая женщина одинаково требуют палки", я принадлежу к числу тех, кто считает, что злая женщина требует палки, но что добрая в ней не нуждается. В самом деле, если побои наносятся с целью искоренения дурных привычек и замены их хорошими, то злой женщине их следует наносить, чтобы она изменила свои преступные привычки, но с доброй не следует этого делать, ибо, если она изменит свои хорошие привычки, она может приобрести дурные, как это часто бывает, когда, например, бьют и дергают смирных лошадей и они становятся норовистыми». Особенно любопытен рациональный аргумент – сравнение с лошадью. Это уже не новеллистика, а конкретный «полезный совет» читателю, который может с ходу не понять «мудрых» наставлений автора насчет жены, тогда как в деле управления скотиной все люди XIV в. разбирались и потому не могли не осознать истинности предложенного воспитательного процесса.

В Италии родственные группировки формировали ткань города: группы домов, закрытые кварталы с собственной системой коммуникаций, охраняемые башнями, цепями, стражниками, со своей церковью или хотя бы капеллой, своими могилами, своими знаменами и даже банями. Открытые лоджии и скамьи, расположенные у стен дома pater familias, позволяли вести регулярное бытовое общение без посторонних. Иногда, как, например, в Сиене, такие кварталы, примыкавшие непосредственно к городским стенам, имели собственные ворота, позволявшие при необходимости сбежать в замок. В некоторых городах все члены группы, служащей знатному роду, или, по крайней мере, значительная их часть носили имя своего господина. Например, имя Дориа в Генуе{1047}. Более того, к основным генуэзским альберги принадлежало в середине XV в. 80 % купцов, живших в портовых городах, связанных коммерчески с Генуей{1048}. То есть большой род обладал способностью отстаивать свои интересы в целом регионе.

Во Флоренции высший класс города состоял из нескольких сотен линьяжей. Чем старше была семья, тем обычно больше ячеек она в себя включала. Например, большая семья Ручеллаи во Флоренции насчитывала в 1427 г. 26 домохозяйств{1049}, Медичи – 31, Строцци – 28{1050}. В рамках таких группировок формировались экономические связи, когда патроны поддерживали своих клиентов и надеялись на ответные услуги с их стороны. «Именно наличие клиентелы лежит в основе политических побед многих знатных семейств в тосканских городах XIV–XV веков»{1051}.

Например, порядка 90 % людей, связанных с Медичи экономически, стали активными сторонниками их «партии». Новые коммерческие отношения не только не противоречили старой олигархической структуре городов, а, наоборот, встраивали их в формирующуюся рыночную среду{1052}. «Господа участвовали в жизни бедных соседей во многих случаях и в разные моменты жизни: у купцов, близких к их домам, они запасались вином и дровами; у них же заказывали штуки полотна, покупали сукно, кожи и меха; они держали их сыновей над крещальными купелями, выступали свидетелями у нотариев при заключении договоров; они становились гарантами последних и даже предоставляли поручительство, когда торговцам это нужно. Без этого их престиж и политические перспективы могли оказаться под угрозой»{1053}. Богатые патроны могли оказывать помощь своим клиентам при уплате налогов, особенно в те моменты, когда фискальное бремя значительно увеличивалось{1054}. Конечно, современные мафиозные группировки сильно отличаются от городских группировок ренессансной эпохи, но общий механизм взаимодействия «крестных отцов» со своими «чадами» остался неизменным на протяжении долгих веков.

Наконец следует отметить, что над семьями вырастали еще более мощные организации, такие как цеха и гильдии, ремесленные и религиозные братства, молодежные группировки, сообщества подмастерьев{1055}. В них связь между отдельными членами была слабее, чем в ячейках, непосредственно скрепленных кровным родством, но все же в определенных ситуациях гильдии и братства оказывали поддержку своим членам, предотвращая возможные конфликты. В общем, трудно говорить о том, что ренессансный город был городом индивидуализма и свободной личности. Индивидуализм и творчество оставались уделом немногих, тогда как основная масса населения сковывалась между собой сложной системой социальных «скреп», без которой не мог существовать ни патрон, ни клиент.

Семейно-родственные и патрон-клиентские отношения в сочетании с постепенно слабеющими церковными установками, а также нарождающимися нормами цеховой жизни и коммунальной демократии создавали шаткий каркас для укрепления общества, разрываемого страстями. Но разрешить проблему в целом эти механизмы не могли. Чем крупнее становились ячейки ренессансного города, тем более разрушительным мог оказаться возникавший между ними конфликт. А уж если страсть, не контролируемая разумом, «сочетается с властностью, – а у государей именно так оно и было, – все это проявляется с двойной силой»{1056}.

Проблема смирения страстей, естественно, не была порождена Ренессансом. Христианство все время со страстями боролось. Например, Фома Аквинский писал о необходимости согласования страстей с разумом{1057}. Но со сменой эпох формы борьбы радикальным образом трансформировались.

Средневековье, скорее всего, не требовало больших размышлений на данную тему. Тот, кто смирял себя радикально, уходил в монастырь и, замкнувшись от мира, переставал писать для необразованных мирян. А тот, кто оставался в миру, был объектом авторитарного воздействия со стороны церкви, безапелляционно объяснявшей широким массам, как следует себя вести. Те могли слушаться (и становиться праведниками) или не слушаться (и становиться грешниками), но в любом случае эти средневековые люди не сильно напрягали мозги. А вот ренессансный город, где было много богатых, грамотных и в то же время разрываемых страстями людей, мозги напрягал. Более того, большие деньги могли даже вступать в противоречие с большими семьями. Власть денег способна была заменять власть рода.

Деньги предоставляли сильной и при этом охваченной разнообразными страстями ренессансной личности возможность для формирования альтернативного родовому механизма аккумулирования силы. Деньги привлекали клиентов, способных в нужный момент превратиться в боевиков. На деньги можно было формировать наемные отряды. Деньги позволяли лучше вооружиться и лучше укрепиться в городе. Если большой род становился сильным только в случае всеобщего согласия или при безусловном подчинении младших его членов старшим, то богатый человек способен был при необходимости стать достаточно сильным даже без согласия своего рода. Это повышало неопределенность ситуации и усиливало вероятность конфликтов, несмотря ни на какие рациональные формы их предотвращения.

В общем, несмотря на рациональность и различные организационные структуры урегулирования конфликтов, ренессансный социум не мог держаться без некой легитимирующей смирение страстей силы. Должны были появиться не только инструментальные механизмы, но и ментальные конструкции, заставляющие людей воздерживаться от проявления страстей не только потому, что это опасно, но и потому, что это не поощряется моралью. Во всяком случае, в кругах элиты.

Доминиканский монах Джироламо Савонарола, полагавший, что самая главная угроза свободе «состоит в распространении раздоров и гражданских распрей»{1058}, попытался предложить бюргерству теократию, «при которой все в блаженной покорности склоняются перед невидимым и все конфликты, замешанные на страстях, раз и навсегда отсекаются»{1059}. Городской плебс откликнулся на это предложение, но бюргерская элита его не приняла, что в конечном счете предопределило падение проповедника{1060}. Городу требовались не фанатики, а мудрецы, умеющие правильно жить в миру и способные размышлять на данную тему с согражданами.

Смирение страстей

В связи с этим на протяжении двух-трех веков развития ренессансной мысли постепенно стало трансформироваться складывавшееся у философов и писателей представление о мудрости. Если во времена Петрарки (XIV столетие) оно в основном сводилось к эрудиции и накоплению большого объема знаний (в основном об Античности), то к концу XVI в. на первый план вышел вопрос о моральной добродетели и о том, как правильно вести себя в активной жизни{1061}.

«Мудрость – это умение владеть своей душой, – лаконично констатировал французский мыслитель Мишель Монтень, – которой она руководит осмотрительно, с тактом и с чувством ответственности за нее»{1062}. А флорентийский историк Франческо Гвиччардини заметил, что «люди от природы склонны к добру… но, поскольку природа человеческая немощна, а соблазнов множество, люди ради своего интереса легко изменяют природной склонности»{1063}. Если все так, как утверждают эти авторы, то, значит, можно вернуть человека к его доброй природе. Надо показать ему весь ужас потакания страстям и соблазнам. Надо продемонстрировать красоту уравновешенного, бесстрастного существования. Надо сделать человека сильнее, чтобы он мог возвыситься над страстями с помощью своего разума.

Гуманисты «верили в духовное будущее. Они надеялись, что однажды человеческое желание окажется достаточно сильным, чтобы воплотить евангельские принципы»{1064}. Их новая мораль не могла быть, естественно, антихристианской, поскольку Ренессанс не предполагал отторжения церкви как института. Но она не могла быть при этом и ортодоксально религиозной, потому что рационалистически мыслящий город требовал иного типа аргументации. В отличие от средневекового мира он не принимал уже требования христианства на веру. Он желал рассуждений, логики, философии. Причем не такой философии, которая лишь дополняет веру, скромно стоя у нее за спиной, а той, которая учит правильной мирской жизни. Так появился на свет гуманизм. «Ренессансные ученые не были противниками христианства, но они как миряне не подчиняли развитие секулярных исследований религиозным и теологическим доктринам»{1065}.

То, что мы сегодня так высоко ценим в Ренессансе, было рациональной реакцией на конфликты, вызванные бушующими страстями. Ренессансная индивидуальность порождала у человека желание утвердиться за счет другого. Падение авторитета церкви подрывало способность христианства урегулировать конфликты с помощью одного лишь авторитета. Коммунальные революции выводили города из-под феодальной иерархии, но не порождали устойчивых политических институтов, способствующих гражданскому миру. В этой потенциально конфликтной ситуации должна была возникнуть философия, способная предложить свободомыслящей личности программу поведения, способствующую выживанию. И ренессансный гуманизм предпринял попытку стать именно такой философией.

Естественно, не следует думать, будто вся ренессансная мысль исходила из представлений о губительности страстей. Культура любой эпохи сложна и не сводится к схеме. Народная карнавальная культура пробуждала у человека страсти, устраняла запреты, способствовала раскрепощению, вызывала смех, направленный на преодоление страха одиночества, оторванности индивида от массы людей{1066}. Но элитарная культура, в отличие от народной, стремилась вылечить не индивида, а социум и предложить широким массам «бесстрастное» мировоззрение. Смеховая культура Франсуа Рабле, Джованни Боккаччо и Франко Саккетти противостояла трагической культуре Уильяма Шекспира и аналитическим размышлениям Франческо Петрарки, Леона Баттисты Альберти, Эразма Роттердамского, Мишеля Монтеня, Томаса Мора, Никколо Макиавелли.

Данте Алигьери, изгнанный из Флоренции на рубеже XIII–XIV вв., рассматривает страсти еще с позиций человека Средних веков. Они, как таинственные звери (рысь, лев, волчица), преследуют героя на первой же странице «Божественной комедии»{1067}. И, взглянув на книгу Данте с этой точки зрения, мы вдруг обнаруживаем удивительную параллель с русской литературой XV в., в которой, по словам Дмитрия Лихачева, страсти «сравниваются со зверями, а сердце злого человека со звериным логовом, "гнездом злобы"»{1068}.

К России вернемся чуть позже, а пока констатируем, что «Божественная комедия» в целом представляет собой обзор всевозможных страстей, а самое главное – наказаний, которые последуют после смерти за потакание им. Что же касается нашего мира, то задача погашения конфликтов лежит, с точки зрения Данте, не на простом человеке, а на императоре, который в идеале должен взять под свою власть весь христианский мир{1069}. Верховный первосвященник должен вести людей к жизни вечной, а император – к земному счастью{1070}. В общем, все проблемы решаются высшими силами. Первые грустные мысли о том, каким образом человек сам может справляться со своими страстями, принадлежат Франческо Петрарке, лишенному родины из-за конфликтов и выросшему на чужбине – вдали от Флоренции. Войдя в состояние сложного экзистенциального кризиса, он в середине XIV в. написал книгу своих вымышленных диалогов с Аврелием Августином, в которых святой учит страдальца правильно смирять страсти – даже такие «возвышенные», как любовь к Лауре и стремление к поэтической славе{1071}. А современник Петрарки Джованни Боккаччо в «Декамероне»{1072} рассказал, как следует бесстрастно решать проблемы с любимыми девушками. Один юный философ, узнав о любви другого юного философа к своей невесте, уступает тому девушку, а затем мудрый счастливец в длинном философском монологе убеждает ее обиженную этой историей родню в том, что так все и должно быть в правильно устроенном обществе.

Однако при всем значении идей Петрарки и новелл Боккаччо{1073} расцвет гуманизма приходится на более позднее время.

Согласно мнению германо-американского историка Ханса Барона, его развитие с 1420-х гг. представляло собой явление, связанное с историей флорентийского города-государства, а не только с теоретическими трудами отдельных мыслителей. Флоренция боролась за свободу и идентифицировала себя с Афинами, «научившими» свободе Грецию. Тирания же идентифицировалась с миланским режимом Висконти{1074}. Новые идеи развивались во Флоренции, поскольку они нужны были для легитимации политического режима, основанного на свободе. И в этой связи крупный флорентийский мыслитель и государственный деятель Леонардо Бруни характеризует Флоренцию как правильный город, противостоящий страстям: «В ней нет ничего беспорядочного, ничего неуместного, ничего неразумного, ничего необоснованного; каждая вещь имеет свое место, и не только строго определенное, но и подобающее и необходимое»{1075}. На самом деле, как отмечалось выше, страсти и конфликты во Флоренции бушевали, а с порядком и разумом дело обстояло сложно, но оценка Бруни свидетельствует о том, какой идеал видели флорентийцы.

Не случайно именно во Флоренции оказалось много мыслителей и художников с новым подходом к философии, живописи, скульптуре и архитектуре. Особый интерес среди них представляет творчество Леона Баттисты Альберти. Он был на 100 лет моложе Петрарки и испытал похожую судьбу. Семья Альберти была вынуждена бежать из родной Флоренции. Леон Баттиста появился на свет в Генуе. «Мы изгнаны несправедливо, нас преследуют без всякой вины, нами пренебрегают, нас страшно ненавидят», – писал он{1076}. По всей видимости, личная судьба во многом определила формирование взглядов Альберти. Многие современные ему мыслители «полагали, что изучение классики ведет к мудрости, а также открывает путь к добродетели и подлинному счастью. ‹…› В его же трудах вырисовывалась скептическая перспектива относительно практических и воспитательных возможностей гуманизма»{1077}.

Альберти стал крупнейшим теоретиком архитектуры и свои представления о прекрасном строил на том, что «красота есть строгая соразмерная гармония всех частей»{1078}. По такому же принципу гармонии и согласия строил Альберти правильную семью, устройству которой посвятил специальный трактат{1079}. В основе правильной семьи лежала рациональность ведения домашнего хозяйства, устранение излишних расходов{1080}. Любопытно отметить, как соответствует у Альберти отсечение всего лишнего в архитектуре с отсечением всего лишнего в экономике. Поистине гармония была для него общим принципом организации человеческой жизни.

Столь же гармоничным, соразмерным должно быть для Альберти и общество. Но в реальной жизни он видел все углубляющуюся пропасть «между классическим совершенством и безудержным разгулом страстей. Исходная точка кризиса – человек»{1081}. Принимая это во внимание, Альберти все время советует как архитекторам, так и владельцам домов «не высовываться», быть скромнее, не вызывать зависть окружающих размером построек и вычурными украшениями. Как не похоже это на привычную нам сладкую картинку возвышенного Ренессанса, в котором титаны Возрождения наперегонки воспевают человека и его безграничные возможности! Реальный человек вызывает у таких гуманистов, как Альберти, скорее отвращение и сожаление, чем восхищение и надежду.

Знаменитая «Утопия» Томаса Мора четко рисует картину того, как гуманист начала XVI в. видел нормальную систему функционирования общества. Благодаря тому, что это произведение попало в число классических работ предшественников марксизма, у нас принято обращать внимание прежде всего на коммунистические черты жизни обитателей Утопии – отсутствие частной собственности, распределение продуктов в соответствии с потребностями, обязательность труда для всех членов общества{1082}. Но если исходить из реальной картины существования ренессансного мира, то наиболее «утопичным» в фантазиях Мора должно быть признано другое: отсутствие конфликтов. Коммунистические формы организации хозяйства не являлись для XVI в. чем-то немыслимым. Монастырские уставы предполагали отсутствие собственности, равенство в потреблении, а порой даже обязанность трудиться (как у цистерцианцев). Но представить себе страну, город или даже монастырь без внутренних распрей было тогда невозможно. Именно в этой сфере Мор выступил новатором, допустив, что вызывающие конфликт страсти не являются внутренне присущими человеку и, следовательно, идеальное общество способно обойтись без них.

Пятьсот лет спустя мы вполне можем представить себе хозяйственную систему без частной собственности, поскольку она (правда, очень плохо) несколько десятилетий существовала в СССР. Но мы и по сей день не можем представить себе абсолютно бесстрастное общество, изображенное Мором в «Утопии». Даже в Советском Союзе оно не прижилось, хотя поощрялось идеологически.

Жители Утопии равнодушны к социальным статусам. Они презирают драгоценности, считая их развлечением, пригодным лишь для несмышленых детишек. Более того, они даже не стремятся выделиться из общей массы оригинальной одеждой. На работе эти люди небрежно покрываются шкурами, которых хватает на семь лет. А выходя на улицу после работы, покрывают одежду плащом, цвет которого одинаков на всем острове. Покрой самой одежды для всех стандартен: различия делаются лишь в соответствии с полом и семейным статусом. Бесстрастие выражается в отсутствии азартных игр и охоты. Развлечения носят духовный характер – беседа, музыка, лекции, чтение, интеллектуальные игры. Для Мора немыслимо, чтобы его герои рисковали приобрести рану в борьбе за честь, статус, право командовать другими или, скажем, в стремлении «получить адреналин». В жизни обитателей Утопии все размеренно и рационально. Поступки, несовместимые с разумом, но порождаемые страстями, там полностью изживаются{1083}.

«Утопия» не была фантастикой в том понимании, которое мы сегодня вкладываем в это слово. Она была идеалом, к которому следовало стремиться, совершенствуя нравы. Сам Мор по характеру был довольно близок к бесстрастному идеалу{1084}, но применительно к социальным процессам он утопичнее смотрел на вещи, чем даже церковь, признававшая существование грешников, которым придется отправиться в ад, несмотря на все усилия по спасению их душ.

Если Мор писал картину, изображающую идеал, то его друг Эразм Роттердамский конкретно формулировал суть стоявших перед обществом проблем. В «Жалобе мира» этот мыслитель от лица своего героя набрасывает схему современных ему нравов. И эта схема весьма далека от представлений о Ренессансе как об эпохе титанов. «В судах и в палатах советников, при дворцах и храмах – всюду слышатся крики и вопли раздоров и споров, каких не бывает даже в капищах язычников. ‹…› Я обращал свой взор к городам. ‹…› И здесь тоже все настолько раздирается несогласием, что мне с трудом удается найти хоть один дом, в котором я мог бы прожить хоть несколько дней. ‹…› Я увидел, что государи скорее могущественны, чем просвещенны, что они больше внимают алчности, чем здравым суждениям разума. Тогда я решил примкнуть к обществу ученых людей. ‹…› Но, увы, новое разочарование! Здесь идет та же самая война. ‹…› Даже в одной и той же академии логики воюют с риторами, а богословы с юристами. ‹…› Доминиканцы спорят с миноритами, бенедиктинцы с бернардинцами, сколько названий, столько и религий, сколько религий, столько и различных церемоний, потому что они ни в чем не согласны между собой. ‹…› Я до сих пор не нашел ни одного монастыря, который не был бы отравлен взаимной ненавистью и раздорами. ‹…› И наконец, я возжаждал последнего – найти себе место хоть в сердце одного какого-нибудь человека. Но и это мне не удалось. Потому что человек сражается и борется с самим собой: разум воюет с чувствами, а чувства – между собой, жалость влечет к одному, а жадность – к другому; похоть требует одного, а гнев – другого, честолюбие – третьего, алчность – четвертого»{1085}.

Можно подумать, что в отношении конфликтов между интеллектуалами Эразм преувеличивает. Но нет. В 1420-х гг. флорентийский литератор Джованни Герардо да Прато посвятил великому архитектору Филиппо Брунеллески сонет, в котором именовал адресата бездонным колодцем, мутным от невежества, и низшим из животных, лишенным рассудка. В ответ Брунеллески тоже разразился сонетом, назвав да Прато бедным бесчувственным животным{1086}. К счастью, они все же ограничились руганью и не переходили от слов к действиям. Хуже было в другой истории. В 1452 г. выдающийся гуманист Поджо Браччолини поссорился с другим выдающимся гуманистом Георгием Трапезундским по поводу приоритетного авторства некоторых переводов древних текстов. Когда Поджо назвал Георгия лжецом, тот ударил обидчика кулаком. Тогда 72-летний Поджо одной рукой вцепился в щеку и рот 57-летнего Георгия, а другой пытался вырвать у него глаз. После стычки Георгий написал Поджо, что вел себя с образцовой сдержанностью: «Хотя я и мог откусить пальцы, которые вы запустили в мой рот, но не сделал этого. Поскольку я сидел, а вы стояли, то я мог обеими руками оторвать вам яйца и свалить вас с ног, но не сделал и этого»{1087}. Со стариком Поджо, надо заметить, вообще было много проблем. Он называл гуманиста Франческо Филельфо рогоносцем, одновременно обвиняя в содомии и утверждая, что тот украл у гуманиста Леонардо Бруни драгоценности. А гуманист Лоренцо Валла, напротив, обвинял в мошенничестве и прелюбодеянии самого гуманиста Поджо{1088}. Но хуже всего обстояло дело с еще одним великим деятелем Ренессанса, которого гуманистом, кажется, никто уже не называл. «Совершенно невероятной вспыльчивостью, наивным самообожанием и диким необузданным честолюбием, – отмечал Лосев, – отличался знаменитый скульптор-ювелир XVI в. Бенвенуто Челлини. Он убивал своих соперников и обидчиков, настоящих и мнимых, колотил любовниц, рушил и громил все вокруг себя. Вся его жизнь переполнена невероятными страстями и приключениями: он кочует из страны в страну, со всеми ссорится, никого не боится и не признает над собой никакого закона»{1089}.

Почему возникает так много конфликтов? Эразм отвечает на этот вопрос в работе «Похвальное слово глупости». «Мудрость есть не что иное, как жизнь по разуму. Глупость, напротив, жизнь по внушению чувств. И вот, дабы существование людей не было в корне унылым и печальным, Юпитер в гораздо большей мере одарил их чувством, нежели разумом. ‹…› Сверх того, он заточил разум в тесном уголке черепа, а все остальное тело обрек волнению страстей»{1090}. В общем, разум слаб, глупость сильна. Более того, она угодна самому Господу. Христианская вера сродни определенному виду глупости. Кто ближе всех стоит у алтаря? Дети, женщины, старики и юродивые{1091}. Но «если тобой до сих пор владеют гнев, честолюбие, страсть, удовольствие, зависть, то, даже если ты стоишь у алтаря, ты далек от жертвы»{1092}. В общем, получается, что положение дел практически безнадежно.

Ярким свидетельством поражения разума стала казнь Томаса Мора Генрихом VIII – английским монархом, поддавшимся разрушительным страстям и переставшим прислушиваться к советам гуманиста, который был лорд-канцлером королевства. «Злоба, гнев, ярость, зависть, гордость движут поступками злых. ‹…› Властители мечутся, обуреваемые страстями. ‹…› Гнев, зависть служат иногда причиною смерти человека. Одержимые страстями люди бессильны совладать с ними»{1093}. Как ни странно, это цитаты из книги Лихачева, характеризующего «Хронограф» – произведение русской литературы середины XV в. Но как точно подходят слова о страстях для характеристики Генриха VIII. И точно так же они подойдут для характеристики Ивана Грозного. Хотя на Руси не возникло той ренессансной культуры, которая сформировалась в Италии и (в меньшей степени) в ряде других европейских стран; моральные проблемы, стоявшие перед Италией, Англией или Московией, были однотипными, а потому и отражение в литературе находили похожее. «Хронограф», составленный Пахомием Сербом (Логофетом), имел южнославянское происхождение и вполне мог быть связан тем или иным образом с культурой итальянского Ренессанса{1094}. По всей видимости, она способна была проникать даже через границы католического и православного мира, если суть проблем этих двух миров оказывалась схожей.

Но вернемся к Англии. Характерно, что нежелание Мора приспособиться к обстоятельствам и обвести короля вокруг пальца с помощью разума Эразм тоже трактует как доминирование страстей: «Благоразумный кормчий не станет бороться с бурей; напротив, он поспешит уйти от нее, лавируя и становясь на якорь в ожидании более благоприятной погоды… Кто служит королю, должен скрывать многое, и если он не в силах склонить короля на свою сторону, то должен, во всяком случае, овладеть своими страстями. Но, скажут, человек должен также уметь умереть за истину. Нет, отвечаю я, не за всякую…»{1095}

В отличие от Мора и Эразма Мишель Монтень не стремился воздействовать на буйных христианских государей ни воспитательными трактатами, ни практическими советами. Он удалился от мира и в тиши башни своего замка, расположенного на юге Франции, неторопливо размышлял о жизни. Но и у Монтеня при определении оптимального способа существования появляются те же идеи о необходимости преодоления страстей. «Тому, кто, усталый и разочарованный, покидает людей, надлежит устроить для себя жизнь согласно правилам разума, упорядочить ее и соразмерить, предварительно все обдумав. ‹…› Он должен остерегаться страстей, нарушающих наш телесный и душевный покой»{1096}.

В русской литературе XV в. Лихачев находит произведение, где содержится образ героев, покидающих мир страстных людей и преодолевающих свои слабости. Это «Повесть о Петре и Февронии». В этой истории князь женится на крестьянке, смиряет страсти и расстается с бременем правления государством. Перед кончиной Петр с Февронией принимают монашеский постриг, расставаясь даже с остатками своих страстей. И умирают, конечно, в один день, причем супруга с удивительным душевным спокойствием сначала завершает вышивание лика святого и лишь затем дает мужу согласие отойти в мир иной{1097}.

«Повесть о Петре и Февронии», конечно, не более чем сказка. На самом деле человек не может жить совсем без страстей. Это реальность, с которой следует считаться, не надеясь обрести бесстрастность Петра с Февронией или самоуверенных обитателей Утопии. «Хотя мудрый человек не должен позволять страстям своим отклонить его от правого пути, он может, не поступаясь долгом, разрешить им то убыстрять, то умерять его шаг»{1098}. Монтень предчувствует, что возможности разума сильно ограничены и что сам он идет на поводу у страстей. В этом философ опережает свое время. «Мне кажется, – отмечает он, – что среди показателей нашей слабости нельзя забывать и того, что даже при всем желании человек не умеет определить, что ему нужно. ‹…› Поистине мало таких уравновешенных, сильных и благородных душ, которым можно было бы предоставить поступать по их собственному разумению и которые благодаря своей умеренности и осмотрительности могли бы свободно руководствоваться своими суждениями, не считаясь с общепринятыми мнениями. Но все же надежнее и их держать под опекой. ‹…› А пока что, поскольку мы сами устанавливаем правила нашего поведения, мы обречены на чудовищный хаос»{1099}.

Если перенести слова французского мыслителя на русскую почву, можно, наверное, сказать, что немного таких людей, как Петр с Февронией, но лучше и их держать под опекой. А то мало ли что еще натворят они во имя любви, но в ущерб княжеству, оставшемуся без князя! В своих размышлениях Монтень прокладывает путь рационалистическому государству XVII–XVIII вв., пытавшемуся создать систему всеобъемлющего надзора за «неразумными» подданными в их же собственных интересах. Такое государство силой абсолютистского разума решало проблемы, которые так и не удалось решить разуму отдельных людей.

Но можно ли сказать, что воспитательное значение гуманизма, неспособного держать под опекой смутьянов без помощи властей, было ничтожным? Скорее всего, нет. В европейском мире медленно формировалось новое представление о цивильности, о том, как надо существовать в обществе. «Цивильность предполагала ограничение эмоций, обуздание страстей, сокрытие импульсов сердца и души, – отмечал французский историк Роже Шартье. – Манеры становились рациональными, и рациональность эта требовала, чтобы поведение в отношении иной персоны принимало во внимание ее ранг и возможный результат действий. Манеры, таким образом, могли использоваться для формирования имиджа человека, для того чтобы его считали именно таким, каким он хотел казаться»{1100}.

В добавление к сказанному надо отметить, что в ренессансной философии есть два любопытных ответвления от магистральной гуманистической линии развития идей. Одно – это Мишель Нострадамус, второе – Никколо Макиавелли.

Нострадамуса гуманистом не назовешь, но база формирования мировоззрения у него такая же. Его мир ужасен. Он насквозь пропитан страстями. «В механизме, предполагающем неистовый гнет и насилие, игра страстей есть и остается основой основ. Нострадамус изображает, как страсти влекут человека к смерти или заставляют сеять смерть»{1101}. Его катрены «описывают человеческие поступки и предупреждают об опасностях, присущих страстям, предостерегают от лицемерия, лжи, неблагодарности, притворства, алчности, зависти, злобы»{1102}. Изрядно запугав своих «клиентов», Нострадамус в конечном счете отвращает их от греха. В общем, получается что-то вроде шокотерапии.

Макиавелли тоже не гуманист, но он отходит от магистральной линии ренессансной философии в иную сторону. Не запугивает и не предостерегает несчастных, а изыскивает в страшном, разодранном конфликтами мире скрытые возможности для того, чтобы, объединив силу страсти и силу разума, добиться политических целей.

Считается, что Макиавелли писал свой трактат «Государь» для Джулиано Медичи – младшего брата папы Льва Х. Если бы этот понтифик по примеру своего предшественника Александра VI (стремившегося создать в Романье специальное государство для своего сына – Чезаре Борджа) попытался создать государство для Джулиано, рекомендации, представленные в «Государе», очень бы пригодились{1103}. Страстная натура ренессансного политика, стремящегося к доминированию и не признающего традиционных моральных норм, должна была сочетаться с разумом образованного ренессансного мыслителя, надеющегося с помощью благонамеренного деспота навести наконец порядок в Италии. Макиавелли пытался поставить под контроль не собственные страсти (с этим, похоже, все было в порядке) и не страсти народа (здесь дело было безнадежно), а страсти политического деятеля, который, придя к власти, пресечет твердой рукой все конфликты и сформирует государство на принципах разума.

Макиавелли оказался новатором в своем деле и фактически заложил основы политической технологии именно потому, что сама проблема манипулирования массами оказалась особенно актуальна именно в ренессансную эпоху, когда на смену традиционной легитимности, происходящей от Бога и сюзерена, возникла легитимность, происходящая от харизмы{1104}. Именно ее искал всякий ренессансный правитель-выскочка, подстегиваемый своими страстями. И именно для ее обретения надо было умело манипулировать широкими массами населения. Макиавелли предложил ряд советов насчет того, как конкретно это сделать.

Вся логика его труда основывается на том, что сложно «удержать власть новому государю. ‹…› Нрав людей непостоянен, и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой»{1105}. Если массы начинают сопротивляться государю, то следует народ серьезно ослабить, разделяя и рассеивая протестующих, а при необходимости даже жестко их уничтожая{1106}. А когда спокойствие восстановлено, можно предложить народу «справедливость», защитить его от эксплуатации со стороны знати и для пущей выразительности даже продемонстрировать тело казненного «олигарха», пострадавшего за притеснения, которые он чинил бедным людям{1107}. Ради укрепления власти государь может обманывать, что сложно было делать феодалу, имевшему договор с сюзереном, державшийся на клятве верности. Ради поддержания личной популярности государь может «подставлять» своих людей, что в случае с вассалом, скорее всего, плохо бы кончилось{1108}.

Сам Макиавелли не был успешен в качестве советника, поскольку так и не нашел политика-практика, нуждавшегося в его теории. Но от рационалистической логики «Государя» лежит уже прямой путь к рационалистической философии XVII в. и к рационально выстроенному абсолютистскому государству. Шартье отмечал: «Новый тип государства сформировал новый способ существования общества, отличающийся жестким контролем инстинктов, способностью управлять эмоциями и повышенной сдержанностью людей»{1109}.

Все будет хорошо!

В самом начале XV столетия во Флоренции был объявлен конкурс на создание новых дверей баптистерия Сан-Джованни. Соперничали сразу несколько великих мастеров. В том числе Филиппо Брунеллески. Но победил всех Лоренцо Гиберти. Сегодня отлитые им врата – одна из главных достопримечательностей города. Но почему же именно он победил? Австрийский искусствовед Макс Дворжак писал о том, что Брунеллески был явно лучше, но консервативно настроенная комиссия выбрала Гиберти{1110}. Возможно, это и впрямь так. Но ведь впоследствии Брунеллески стал столь знаменит, что оказался чем-то вроде главного архитектора Флоренции и даже всей Тосканы{1111}. Куда же исчез вдруг консерватизм его земляков? Почему он проявился лишь в одном случае?

Суть состязания состояла в том, чтобы изобразить в металле хорошо известную библейскую историю о том, как Авраам чуть не принес в жертву Господу сына своего Исаака, но был остановлен специально присланным для этой цели ангелом. Конкурсные работы Гиберти и Брунеллески сохранились. Сегодня они представлены в музее Барджелло. На первый взгляд, модели схожи, но, присмотревшись, мы видим, сколь разные задачи ставили перед собой их авторы. Брунеллески передал все буйство страстей: трагизм и динамизм сцены. Отчаянно цепляющийся за жизнь мальчик извивается в руках жестокого отца. Ангел хватает Авраама за руку. А тот будто бы обезумел: охваченный страстной любовью к Господу, он так и стремится укокошить сына. Смотреть жутко. Нет сомнения в том, что мастер Филиппо создал шедевр, к уровню которого Лоренцо даже не приблизился. Но Гиберти взял другим. Его Исаак стоит, гордо выпятив грудь. Так сказать, врешь – не убьешь. Авраам как будто замер в нерешительности. И даже вмешательство ангела, похоже, при таком раскладе уже не понадобится. Слабый побеждает сильного одним своим духом. И вся композиция Гиберти есть не динамика напряженной борьбы, а застывшее в красивой позе торжество – победа мощного духа над бушующими страстями. Именно то, что было нужно Флоренции! И кстати, именно то, что впоследствии изображал Брунеллески своими уравновешенными архитектурными композициями.

Все то, о чем говорили мыслители, нашло отражение в изобразительном искусстве ренессансной эпохи. Чувственное восприятие трансформировалось в рациональный опыт{1112}. В рекомендациях мастеру, которые дает Джорджо Вазари в «Жизнеописаниях» (конец первой главы раздела «О живописи»), прослеживается прямая связь искусства с реалиями ренессансного города: «…произведение в целом следует доводить до совершенства не с напряжением жесткой страсти, так, чтобы людям, смотрящим на него, не приходилось мучиться от страстей, которыми, видно, был обуреваем художник»{1113}. И действительно, лучшим мастерам Возрождения в их великих работах этого удалось добиться.

Здесь важно отметить, что не стоит подходить к работе мастера старого времени как к современному художнику, просто выражающему в работе свою индивидуальность. Ренессансный творец действовал в рамках ограничений, задаваемых культурой. Конечно, глупо было бы считать, будто Боттичелли писал «Весну» против своей воли, но столь же странно было бы полагать, будто идея картины просто пришла ему в голову однажды утром. Романтическая идея спонтанного самовыражения художника не свойственна Ренессансу. Между обществом и культурой существует связь, хотя это не жесткий детерминизм, характерный для марксизма{1114}.

Мастера работали так, как считали нужным, однако по-настоящему успешными становились лишь в том случае, когда нравились элитам и широким массам, когда могли получить выгодный заказ, деньги и стенку под фреску в большом храме или влиятельном монастыре. Меценаты строго контролировали художественные произведения, осознавая их влияние на массы{1115}. Как справедливо заметил Александр Степанов, «ныне ангажированность бывает художнику тягостна, потому что он живет в обществе, в котором самоценность личности давно стала нормой, а в XVI в. нормой, губительной для нарождающегося творческого "Я", была зависимость от цеха, гильдии, корпорации. Чтобы утвердить себя, надо было найти щедрого покровителя, который ценил бы твою манеру»{1116}.

Сочетание представлений мастера, мецената и зрителя рождало искусство Ренессанса. И главным его героем становился тот, кого хотело видеть разодранное страстями общество, – человек бесстрастный. Каждый из нас, наверное, видел «Давида» Микеланджело (Галерея Академии, Флоренция) хотя бы на репродукции и представляет себе его величественное спокойствие. «Давид» справедливо считается символом искусства той эпохи, но, думается, здесь важно сделать оговорку. Залогом спокойствия Давида являются большой рост и мощная мускулатура. Чего же ему бояться? Герой изображен как явный победитель. Хотя ведь, согласно библейскому тексту, Голиаф крупнее и сильнее его, а потому, будь Микеланджело реалистом, он должен был бы, наверное, изобразить хотя бы сдержанный страх на лице. Вот парадокс: мы часто говорим о том, что в эпоху Ренессанса появилось реалистичное изображение человека, однако на самом деле реализм-то здесь весьма условный. В искусстве той эпохи есть множество случаев, когда эмоции у героя по сюжету напрашиваются, однако автор откровенно пренебрегает правдоподобием.

Яркий пример – картина «Христос у колонны» Донато Браманте (пинакотека «Брера» в Милане). Художник изобразил сильного мускулистого мужчину с терновым венцом на голове, демонстрирующим страдания, однако ни поза, ни лицо героя никаких мук не отражают. Христос остается выше страстей, которые на него обрушились. Он благороден, спокоен, уверен в себе или, точнее, в судьбе, которую предуготовил для него Отец Небесный. Герой Браманте гораздо ближе по духу к Давиду Микеланджело, чем к страдающему Иисусу, которого изображали средневековые мастера.

Другой пример уникального спокойствия под муками – «Распятие Христа» Филиппо Брунеллески (Санта-Мария-Новелла, Флоренция). Приблизительно в таком же ключе изображают ренессансные мастера святого Себастьяна. Один из лучших примеров – работа Антонелло де Мессины из Дрезденской галереи. Герой, пронзенный в разных местах стрелами, как будто совсем не чувствует своих ран. Он абсолютно индифферентен. Он демонстрирует спокойствие, бесстрастие и в конечном счете полную уверенность в том, что претерпевает тяжкие муки за святое дело.

Примеров величественного Христа и индифферентного к мукам святого Себастьяна довольно много в искусстве итальянского Ренессанса. В Ренессансе фламандском есть схожий пример – святая Урсула Ханса Мемлинга, бесстрастно взирающая на лучника, который через мгновение ее убьет (Музей Мемлинга, Брюгге). И как будто бы под воздействием преодолевших свой страх героев начинает меняться окружающий мир. Можно ли, глядя на знаменитую «Пьету» Микеланджело из собора Святого Петра в Риме, сказать, что это мать переживает ужас кончины своего сына? Скульптура вызывает совершенно иные чувства: красота, гармония, любовь… Здесь все есть, кроме реального страха расставания с близким человеком.

Но самое интересное, наверное, состоит в том, что на общем фоне эти примеры «божественной героики» почти теряются. Художники по большей части выбирают для своих работ другие сюжеты – те, которые, скажем, в немецком средневековом искусстве занимали скромное, маргинальное место. Ренессанс переносит внимание с трагического конца земной жизни Христа на ее прекрасное, многообещающее начало. Рождение Марии, Введение во храм, Благовещение, Рождество Иисуса, Поклонение волхвов, Святое семейство… И конечно же, Мадонна с Младенцем. Порой она изображается сама по себе, порой – в сопровождении святых или даже донаторов, проспонсировавших создание данного произведения искусства.

Всех своих героев художники так аккуратно «расставляют» на картине, что формируется ощущение полной гармонии. Пропорциональность и симметричность картины – важнейшие принципы ренессансного искусства{1117}[86]. Ничего лишнего. В центре – Мадонна с Младенцем или один лишь маленький Иисус. По бокам – святые. Иногда стоящие парами. Порой ангелы. Яркий пример – одна из работ Перуджино (галерея Уффици, Флоренция), где одинаково индифферентны Мадонна с Младенцем на коленях и святой Себастьян со стрелами в шее и предплечье. Но мой любимый пример – Мадонна Джорджоне, находящаяся в соборе его родного городка Кастельфранко под Венецией. Там редко бывают посетители, и капеллу с Мадонной надо специально для них открывать. Мне повезло: человек с ключом пришел быстро, и я наслаждался работой великого мастера в одиночестве.

В бесстрастии героев Джорджоне ощущается грусть, но в других случаях мир зрелого итальянского Ренессанса становится светлым, ясным, красивым. Это уже не то предчувствие смерти, которое было в Средние века, а скорее наслаждение жизнью. Как, например, на картине Франческо Франчи (Эрмитаж, Санкт-Петербург), где обаятельные музицирующие ангелы заставляют забыть, что один из изображенных святых – святой Лаврентий – погиб мучительной смертью. И конечно, на лице самого святого никак не отражается то, что он был изжарен на железной решетке. Подобное же радостное бесстрастие и абсолютную гармонию, дополненную умиротворяющим пейзажем, можно увидеть на другой эрмитажной картине – «Святой Лука, рисующий Мадонну» нидерландского мастера Рогира ван дер Вейдена. А главный образец подобного подхода – это, бесспорно, «Сикстинская Мадонна» Рафаэля (Галерея старых мастеров, Дрезден), выносящая Младенца в мир не для крестной муки, а для радости. В глазах матери – легкая грусть (а как без этого в таком сюжете?), но Сикст смотрит на нее с доброй улыбкой: мол, не грусти, милая, все будет хорошо.

В многофигурных композициях пропорции тоже соблюдены. И всюду бесстрастие. Скажем, в ватиканской фреске Рафаэля «Афинская школа» идеалист Платон и реалист Аристотель не собираются вступать в напряженный диспут, но спокойно отстаивают в беседе свое мировоззрение{1118}. Мудрость торжествует без всякого разгула страстей. Вот, по всей видимости, идеал того, как должны выглядеть ренессансный город и его идеальные обитатели. А возможно, так могли бы выглядеть бесстрастные обитатели «Утопии» Томаса Мора (фреска выполнена в 1510–1511 гг., а книга опубликована всего лишь пять лет спустя).

Совсем иначе выглядит «Священная аллегория» (другие названия: «Озерная мадонна», или «Души чистилища», как называл эту картину Павел Муратов) Джованни Беллини (галерея Уффици, Флоренция). В ней нет ни радости, ни равновесия. Но все равно сохраняется бесстрастие героев, объединенных одним сюжетом, но погруженных в самих себя. В «Священной аллегории» есть «нечто застывшее, почти окаменевшее»{1119}, что Макс Дворжак находил еще у Пьеро делла Франческа, но что особо характерно для этой работы Беллини.

Не только выбранные художниками сюжеты, общая композиция картин и выражение лиц персонажей, но даже язык тела (положение рук и ног, принятые позы, наклон корпуса) были языком, на котором мастер говорил со зрителем. «Язык тела служил делу урегулирования страстей, особенно у женщин, которые, как полагали тогда, легче поддаются своим чувствам»{1120}.

Умиротворяющий подход ренессансных мастеров особенно чувствуется в их работах примерно с середины XV столетия (во всяком случае, во Флоренции, что вполне может быть связано с теми особенностями развития города, о которых писал Ханс Барон). В качестве фигуры, символизировавшей перелом, стоит, наверное, отметить фра Филиппо Липпи с его очаровательными мадоннами, бесконечно переходящими из одной картины в другую. «Своей "нежнейшей рукой" он спустил небеса на землю, превратив ее в рай "здесь и теперь"»{1121}. Например, в «Мадонне с Младенцем и двумя ангелами» (галерея Уффици, Флоренция) грусть женщины прямо на наших глазах оборачивается радостью и задором мальчишки. Если у фра Беато Анджелико прекрасный мир оставался еще каким-то внеземным, то у фра Филиппо идеал проник непосредственно в жизнь ренессансного города.

Вслед за Филиппо Липпи пошли Сандро Боттичелли, Филиппино Липпи, Пинтуриккьо и многие другие мастера. В «Мадонне Магнификат» Боттичелли «никакого действия, никаких страстей, одна лишь лирическая пассивность»{1122}.

Ренессанс дарит нам умные, добрые лица, благородные позы, богатые одежды, умиротворяющие пейзажи… Если пронзенный стрелами, но при этом умиротворенный Себастьян выглядит несколько странно, пытаясь сочетать в себе несочетаемое, то все, относящееся к рождению Иисуса, несет божественную гармонию. И нам порой мнится, будто эпоха Возрождения была временем беспредельного счастья, человеческой мудрости, телесной красоты и ярких красок, расцвечивающих этот лучший из всех возможных миров. «Ренессанс – искусство прекрасного, покойного существования»{1123}.

В ренессансном мире Италии есть целый ряд мест, где уже не отдельные картины или скульптуры, а вся атмосфера в целом формирует чувство гармонии, столь не соответствующее реальной жизни города той эпохи. Такова, например, атмосфера расписанной Пинтуриккьо библиотеки Пикколомини в соборе Сиены, картезианского монастыря Чертоза-ди-Павия (между Павией и Миланом) и усыпальницы кондотьера Бартоломео Коллеони в Бергамо. Еще интереснее так называемая зала Мороне в монастыре Сан-Бернардино в Вероне. Старый монах-привратник, которому лень было вставать с места, дал мне большой тяжелый ключ. Я сам поднялся в залу, расписанную Доменико Мороне, отворил дверь и остался наедине с фресками. Помнится, не хотелось оттуда уходить, поскольку гармоничный ренессансный мир казался лучше всего того, что можно было увидеть в нашем XXI в.

Бесстрастный город

Итак, с одной стороны, буйство страстей, доводящее до конфликтов, с другой – защищенность города мощными крепостными стенами, укрощение живущих по соседству строптивых аристократов, сдерживающая сила линьяжей, формирование гуманистической философии и развитие умиротворяющего изобразительного искусства. Можно, наверное, сказать, что, несмотря на сохраняющиеся проблемы, жизнь в пределах крупных и коммерчески успешных итальянских городов постепенно становилась сравнительно защищенной и более-менее предсказуемой. В XV–XVI вв. этот узкий мирок начинал медленно уходить от «готического ужаса», связанного с чумой, голодом, резней и грабежами. Рациональный бюргерский расчет стал энергично вклиниваться в стихию сумбурных иррациональных действий. Конечно, предотвратить войны и эпидемии было невозможно, однако от недоедания и бандитизма люди в пределах городских стен страдали все меньше. Или, точнее, у бюргера ренессансной эпохи появился шанс при удачном стечении обстоятельств прожить долгую благополучную жизнь, скончаться в своей постели и оставить детям в наследство приличный дом, кругленькую сумму денег, а также возможность развития семейного дела в долгосрочной перспективе. Конечно, шанс этот часто не реализовывался из-за вторжения беспокойного внешнего мира в урегулированное городское пространство, а также из-за конфликтов различных бюргерских группировок между собой. Но важно отметить, что он появился, и это кардинальным образом стало менять мировоззрение людей.

Мы не можем перенестись в прошлое на машине времени и измерить количественно эту смену мировоззрения. Мы не можем провести массовый опрос в XIV и XV вв., а затем сопоставить данные «замеров». Прослеживать трансформацию приходится по разным косвенным признакам с большой степенью неточности. Но все же подобные оценки помогают понять общую картину происходящих в обществе перемен. Можно, например, взять популярный сюжет, использовавшийся постоянно художниками в своих работах, и проанализировать, как менялась со временем «подача материала» зрителю. Думается, лучший сюжет подобного рода – Благовещение. С одной стороны, это важнейшее евангельское событие, постоянно воспроизводившееся на фресках, а с другой – своеобразная бытовая сценка: скромная девушка сидит дома одна, читает книжку, мечтает и вдруг получает от внезапного гостя информацию, которая переменит всю ее жизнь. Поищем же флорентийские «Благовещения» (их больше всего) и для этого совершим «прогулку» по городу.

Начнем с фрески XIV в. в церкви Сантиссима-Аннунциатта. Мария здесь вообще не смотрит на ангела. Взгляд ее устремлен ввысь, к Отцу Небесному. Никакой диалог невозможен. Тема не обсуждается. Человеческая индивидуальность отсутствует. Мария ничего не воспринимает, но готова послушно следовать Божьей воле.

А теперь заглянем в галерею Уффици, чтобы посмотреть на картину Симоне Мартини и Липпо Мемми (1333). Результат общения схож, но поведение совершенно иное. Мария, тихо и мирно погрузившаяся в чтение, аж шарахнулась вдруг в страхе от ангела, принесшего ей «благую весть». По всей видимости, средневековая Мадонна видела свое предназначение скорее в молитвах, нежели в материнстве, скорее в уединенной духовной жизни, нежели в воспитании ребенка. Даже мысль о светском предназначении ее ужаснула, да и сам разговор о деторождении показался, очевидно, не вполне приличным для девушки. Диалог прервался в самом начале.

Но вот проходит столетие. Пока оно идет, мы перебираемся из Уффици в храм Санта-Кроче к «Благовещению» Донателло (1433). Мария шествует спокойно по своим делам, как вдруг сбоку появляется ангел и доносит до нее всю информацию, спущенную свыше. И что же девушка? Упала в обморок, бросилась бежать или хоть отстранилась, как у Мартини? Ни в коей мере. Взглянула вполоборота на вестника, чуть наклонилась к нему, прижала руку к груди. Похоже, они сговорятся.

В композиции Донателло есть, впрочем, еще неопределенность. Перемены в жизни Флоренции лишь начинаются. «Благовещение» Лоренцо Монако (Галерея Академии), написанное примерно в ту же эпоху (1410–1414), выглядит почти как старая работа Мартини. Девушка в ужасе: и не подходи с таким «предложением». Но тот же автор десятилетием позже (1424) в другом «Благовещении» (церковь Санта-Тринита) изображает диалог. Ангел активно убеждает свою собеседницу в том, что принесенная весть и впрямь является для нее благой.

За большей ясностью пойдем в монастырь Сан-Марко к «Благовещению» фра Беато Анджелико (1450). Впервые Мария смотрит прямо на посланца Господа. Ей еще страшно. Девушка сжалась, скрестила руки на груди, закрылась от «благой вести». Но глаза выдают радость, а тело тянется вперед. К ангелу. К новой жизни.

И вот – Филиппо Липпи, с творчеством которого, как отмечалось выше, связан своеобразный перелом взглядов. Идем в Сан-Лоренцо и смотрим его трактовку «Благовещения» (1442). Мария уже не пугается и даже не закрывается от вести. Она всплеснула руками, склонилась к ангелу. И начался разговор… завершившийся через 10 лет (1452) в другом «Благовещении» Липпи (галерея Уффици). Предложение с радостью принято: ангел и Мария тянутся друг к другу.

Здесь же в Уффици – «Благовещение» Леонардо да Винчи (1472–1475). Игра окончена. Мария вся в новой жизни. Гордо несет свое бремя. Прямо смотрит на ангела, принимая вызов. И мысли при взгляде на эту картину не возникает о каких-то сомнениях. Казалось бы, всё? История завершилась? Однако Сандро Боттичелли не дает нам простых решений. В его «Благовещении» 1489–1491 гг. (галерея Уффици) Мария вновь отшатывается, как в XIV в. Леонардо, увидев картину, съязвил: у Мадонны здесь такое выражение лица и такая поза, что она того и гляди выпрыгнет в окно{1124}. Поза позой, конечно, однако пальцы на руке, которой Мария как будто отталкивает ангела, вот-вот переплетутся с его пальцами. Девушка то ли страшится нового, как у Симоне Мартини, то ли тянется к нему, как у Филиппо Липпи. Неужели дело дошло до кокетства? Не будем уточнять.

А завершим путешествие в Венеции в храме Сан-Сальвадор у «Благовещения» Тициана. «В деве Марии нет и тени растерянности от неожиданной благой вести, – пишет биограф художника. – Она держит в одной руке книгу, а другой, приподняв головную накидку, всем своим видом показывает, что полностью осознала божественный посыл и зачала, когда на нее в потоке яркого света в окружении сонма летящих ангелов снизошел Дух Святой в виде голубя»{1125}.

Если истории с Благовещением недостаточно, можно сделать проверку, хотя во втором случае репрезентативность, насколько можно судить, окажется ниже. Давайте пройдем во Флоренции по трапезным старых монастырей. Нас там сегодня уже не накормят, однако духовной пищей разжиться удастся. Дело в том, что на одной из стен трапезной традиционно размещалась фреска «Тайная вечеря». Самый известный вариант этой композиции сделан Леонардо да Винчи в Милане в трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие. Флоренция же, не имеющая подобного «хита», отличается зато от других мест числом хорошо сохранившихся и вполне доступных для осмотра работ. Сравнив, каким образом художники разных эпох решали однотипную задачу, мы можем понять и суть смены эпох как таковых.

Начнем с трапезной всемирно известного францисканского монастыря Санта-Кроче (где расположен сейчас музей). Там потрудился Таддео Гадди (1335). Лики у Христа и апостолов греческие, строгие. Почти без индивидуальных черт. Сидят они как присяжные, готовые вынести вердикт, после которого всякий аппетит пропадет: раз ты не веруешь, тварь жалкая, в Господа нашего, раз соблазнами проникаешься и грешишь постоянно, то, значит, отправишься за это сам знаешь куда.

Однако на самом деле из Санта-Кроче мы отправимся совсем в другое место – в женский бенедиктинский монастырь Санта-Аполлония, где почти не бывает туристов. При входе с нас не возьмут никакой платы и лишь попросят расписаться в огромной амбарной книге учета «посетителей культурных ценностей». В Санта-Аполлонии стену трапезной расписал Андреа дель Кастаньо (1447). Здесь уже каждый лик индивидуален. Апостолы явно из мира сего. А самое главное – одежда и обстановка.

Уйдем отсюда и направимся в трапезную монастыря Оньиссанти. Сюда тоже пройдем бесплатно, расписавшись в амбарной книге, и увидим, как Доменико Гирландайо (1480) изобразил милое застолье приятных во всех отношениях людей. За окнами птички летают, деревья растут. Изящно одетый трапезничающий народ слегка уже навеселе. Кто-то болтает, кто-то грезит, кто-то уже совсем отключился. Даже Иуда почти не выпадает из «тусовки». И ничто не предвещает того, сколь тяжкие события произойдут с Иисусом в самом ближайшем будущем.

Если раньше искусство скорее помогало человеку умереть, наделив смыслом переход на тот свет, то теперь оно помогало жить в этом несовершенном мире. Откровенной демонстрации ужасов, которой столь много было, например, в деревянной скульптуре XIV–XV вв. (особенно у лучших немецких мастеров), в итальянском искусстве XV–XVI столетий стало меньше. «Из искусства кватроченто почти исчезает тема Страшного суда – одна из основных в эпоху Средневековья. ‹…› Наше время, мое время, то настоящее, в котором живет каждый человек Возрождения, приобретает при этом небывалую значимость»{1126}.

Это не значит, конечно, что художники Ренессанса вообще отказались от трагического видения мира. Оно вполне могло сохраниться у конкретного мастера или у заказчика. Например, «Мертвый Христос» Андреа Мантеньи («Брера», Милан) или «Пьета» Джованни Беллини (Галерея Академии, Венеция) в полной мере сочетают ренессансное мастерство изображения человеческого тела с намерением мастера испугать зрителя, придав этому телу жуткие трупные признаки. Однако в целом подобный подход к творчеству стал встречаться значительно реже, чем в Средневековье. Он скорее мог теперь отражать индивидуальность творца, нежели массовое мировоззрение. Скажем, для творчества Беллини в целом по-настоящему характерны не пугающие трупы, а трогательные, обаятельные Мадонны, которые «разбросаны» в большом количестве по храмам и музеям Италии.

А если мы возьмем брабантца Иеронима Босха, то в его инфернальных «ужасах» уже четко будет просвечивать ирония. «Глядя на грешников Босха, невозможно ни ужаснуться их участи, ни сострадать им. ‹…› Если бы намерением Босха было бы вызывать у зрителей страх, то он не мог бы избрать худшие средства»{1127}. Мастер «пугает», а нам не страшно. Наверное, поэтому Босх ныне столь популярен, тогда как средневековых авторов, серьезно относившихся к бренности мира земного, наши жизнелюбивые современники предпочитают сторониться.

Ренессансное искусство перестало своим мастерством реализовывать задачу предыдущей эпохи. В целом ряде случаев новой задачей стало, по всей видимости, изображение будничной человеческой жизни. Религиозные сюжеты вместили в себя мир итальянского города, архитектура эпохи Возрождения проникла в эпоху Понтия Пилата, Мадонны оказались больше похожи на молодых флорентиек, римлянок или венецианок, а многочисленные святые брались художниками прямо с улицы. Лучший пример подобного искусства – творчество Доменико Гирландайо (например, капелла Торнабуони, Санта-Мария-Новелла, Флоренция), которого английский искусствовед XIX в. Джон Рёскин страшно не любил за бездуховность{1128}. Да что там Рёскин! Подобное искусство вызывало отторжение у самого Савонаролы, призывавшего к уничтожению картин и статуй{1129}.

Впрочем, предположение о бездуховности бытописателей Ренессанса слишком упрощает действительность. И стандартный рассказ экскурсовода, обращающего внимание лишь на мастерство автора той или иной конкретной картины в деле передачи действительности, сильно упрощает общую картину жизни итальянцев XV–XVI столетий. Лучшие мастера того времени, бесспорно, добивались чего-то большего, нежели простого «фотографирования» жизни. Отображение благополучия само по себе – это еще не искусство. А вот попытка решить проблему неблагополучия позволяет многое понять в жизни человека той эпохи.

Гармония картин и бесстрастность героев ренессансного искусства полностью соответствовали гармонии мира, творимого в книгах гуманистов, и бесстрастности их любимых героев. Идея умиротворения страстей носилась в воздухе эпохи, а значит, находила, как отмечалось выше, отражение в живописи и скульптуре. Христос, не испытывающий мук на кресте, и Себастьян, индифферентный к своим ранам, – это уже не просто «бытовая живопись», не просто «ренессансный реализм». Это программа поведения. Программа смирения страстей. Ренессансный Иисус своей бесстрастностью помогал бюргеру обустроиться в мире. Он демонстрировал ему, как надо себя вести даже в самой ужасной ситуации для того, чтобы жизнь города не стала бесконечным кошмаром разгула страстей и столкновения кланов.

«Программные» представления о бесстрастности, гармонии, уравновешенности должны были, естественно, отразиться не только в живописи и скульптуре, но также в других областях искусства, хотя там они не столь очевидны. Важные перемены происходили в музыке и танцах. Позднее Средневековье культивировало быстрые, страстные танцы, в которых партнеры задирали ноги, кружились на месте, высоко подпрыгивали и еще выше поднимали своих партнерш. Бурная радость и веселье способствовали мощному выплескиванию энергии, временами переходящему в конфликты{1130}. С наступлением Ренессанса подобное веселье не исчезло совсем, но в высшем свете в первой половине XV в. широкое распространение получает «так называемый "басса данца" – медленный танец, представлявший собой чередование пластических поз, что-то вроде сменявших друг друга живых картин»{1131}. «От земли не поднимались, высоко не прыгали и не вертелись. Танцы были горделивы и величественны настолько, что их иногда исполняли под мелодию 129 псалма Давидова. Мужчины танцевали с плащами на плечах, со шпагой на боку, и в руках шляпа; женщины же в длинных платьях со шлейфами, так что ноги были закрыты; воротник же до горла прикрывал всю шею. В таких одеждах дамы выступали подобно павлинам с длинными хвостами»{1132}. Хотя Италия была тогда законодательницей танцевальных мод, похожим образом обстояло дело и в других странах. Медленная, грустная, умиротворяющая музыка характерна была, например, для английских ренессансных мелодий, таких как, скажем, «Зеленые рукава».

Конечно, нам сегодня гораздо труднее представить себе танец далекого прошлого, чем картину или скульптуру, дошедшую на нашего времени без изменения и хранящуюся в музее, но все же можно предположить, что уравновешивающий танец играл большую роль в смирении страстей. Если судить по музыке Ренессанса, это было нечто вроде медитации, когда энергия страсти не выплескивалась наружу, а медленно растворялась в плавном движении. Подчиняя себя подобному танцу, человек успокаивался и, возможно, задумывался о правильном поведении.

В отличие от старого танца, на который мы не можем взглянуть, уравновешенность в градостроительстве и архитектуре все же доступна для изучения. В эпоху Ренессанса предпринимались серьезные попытки изменить средневековый город. Тесные закоулки и тупики старых кварталов были местом конфликтов и неожиданных нападений{1133}. Они ассоциировались с буйством страстей. На смену старому, стихийно развивавшемуся средневековому городу с грязью и вонью, с перегороженными узкими улочками и укрепленными домами знати должен был прийти новый полис – выстроенный по специально разработанному плану и хорошо организованный. Подобная трансформация несла в себе сразу две идеи – практическую и теоретическую. На практике город с широкими прямыми улицами, без семейных боевых башен должен был стать местом, в котором неудобно затевать междоусобные конфликты. В теории же такой полис должен был умиротворять страсти своей гармонией, апеллировать к Античности, считавшейся тогда оплотом разума и правильной политической жизни. «У флорентийцев эпохи Ренессанса крепло ощущение, что утопический "идеальный" город возможен»{1134}.

Переход к новой архитектуре становился, таким образом, не просто данью неизвестно откуда взявшейся моде, а отражением сущностных идей Ренессанса. Если готический собор строился для оптимизации общения человека с Богом, то ренессансный город в целом создавался для оптимизации бюргерской жизни.

Филарете разработал модель «правильного» (восьмиугольник, вписанный в круг) города Сфорцинды для миланского герцога{1135}, но на практике военный аванпост, практически реализовавший идею Филарете, построили венецианцы в 1593 г.: он назывался Палма Нуова{1136}. В Урбино, во дворце Монтефельтро, представлена картина, изображающая фантастический идеальный город с прямыми улицами и зданиями античного образца. В разных музеях мира существуют и другие подобные изображения. Но наиболее интересной моделью «идеального города» является театр «Олимпико», построенный Андреа Палладио в Виченце во второй половине XVI в. Декорация сцены – это все тот же «идеальный город» античного образца, но не просто нарисованный на холсте, а представляющий собой пространство, в котором актеры могут изображать реальную жизнь.

«Создатели проектов "идеальных" городов считали наилучшим для них приемом организации территории компактный план с системой четко проложенных магистралей, которые, будучи изображенными на чертеже, в сочетании друг с другом могли бы напомнить орнамент. ‹…› Таким виделся гуманистам и их последователям "град человеческий", созданный по образцу "града Божьего" и потому действительно достойный названия идеального»{1137}.

Первую попытку создать идеальный город на практике предпринял папа Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини) в середине XV в. В Тоскане (в своих родных местах) он повелел построить Пиенцу (названную в его честь) практически на голом месте. Пий II был крупным мыслителем-гуманистом, получившим внезапно власть и ресурсы. Времени пребывания у власти, позволяющей аккумулировать ресурсы, хватило, правда, лишь на одну улицу, собор и площадь, которые стоят по сей день, имея весьма живописный вид, но напоминая не столько реальное место проживания людей, сколько декорацию, созданную специально для туристов.

На другом конце Европы – в Восточной Польше – попытку создать идеальный город предпринял великий коронный гетман Ян Замойский, учившийся в молодые годы в Падуе и впитавший итальянские ренессансные идеи. Замосць на 100 с лишним лет моложе Пиенцы, и этот разрыв во времени четко отражает темпы движения ренессансных идей из центра на периферию. Город Замойского немногим крупнее города Пикколомини. Он также не получил должного развития, хотя гетман пытался заселить его купцами (преимущественно армянскими) для торговли с Востоком.

Несколько более эффективной оказалась попытка итальянских герцогов д'Эсте расширить свой «стольный град» Феррару, следуя новым принципам. Они строили не на голом месте, а рядом с историческим центром. В конце XV в. герцог Эрколе I поставил задачу архитектору Бьяджо Россетти расширить город, чтобы сделать его достойным великой фамилии д'Эсте{1138}. В отличие от старого города, формировавшегося по средневековым принципам, новый представлял собой сеть параллельных и перпендикулярных улиц. Но заселялся он с большим трудом, поскольку, как и в случае с другими «идеальными городами», произрастал не столько из жизненной необходимости, сколько из головы державного теоретика. Территория нового города развивалась вплоть до 1950-х гг.{1139}

Тем не менее идея правильной организации городского пространства прижилась и получила развитие в эпоху абсолютизма. Сначала Амстердам, а затем Санкт-Петербург впитали в себя ренессансный опыт и стали «правильными городами», хотя отнюдь не идеальными. Ну а «правильные» кварталы можно видеть во многих европейских центрах, даже тех, которые развивались в разные эпохи и в целом сохраняют преимущественно хаотичную застройку.

В отличие от городов отдельные здания уже в эпоху Ренессанса вполне смогли воплотить идею гармонии и умиротворения. Есть множество подобных правильных построек в Италии и других странах, но самые яркие примеры находятся во Флоренции. Леон Баттиста Альберти, реализуя свои идеи, изложенные в книге об архитектуре, «навесил» гармоничный фасад на старую доминиканскую церковь Санта-Мария-Новелла. Филиппо Брунеллески, напротив, трансформировал церкви Сан-Лоренцо и Санто-Спирито не снаружи, а изнутри, создав умиротворяющий интерьер с бесконечными рядами однообразных колонн и «венком капелл»{1140}. В таком сакральном пространстве бюргеры должны были, видимо, расслабляться и настраиваться на умиротворяющий лад, снимая те стрессы, которые постоянно приобретались в «битвах за городскую демократию».

Но в наибольшей степени ренессансные архитектурные идеи отразили не реконструированные старые постройки, а принципиально новые, созданные на основе центрально-купольной композиции, которая «оказывается способной передать то чувство невозмутимого покоя и уверенности в себе, которое отвечает представлению о монументальности и героическом характере. С этой точки зрения композиция такого рода может считаться созвучной эстетическим идеалам своего времени»{1141}. Наиболее яркие примеры центрально-купольных построек – две флорентийские работы Брунеллески: Старая сакристия в церкви Сан-Лоренцо и капелла Пацци в храме Санта-Кроче, где «возникает пространство, спокойное во всех своих линиях»{1142}.

Еще один чисто ренессансный тип постройки – загородная вилла, удаленная от суеты городских страстей. «Именно вилла в гораздо большей мере, чем другие здания, может сформировать тот необходимый мыслящему человеку микромир, где будут достигнуты "безмятежность и спокойствие радостной души"»{1143}. Продолжением виллы стал ренессансный сад, делившийся на «прямоугольные "зеленые кабинеты", где можно было уединиться, читать, размышлять или беседовать с друзьями»{1144}. В Средние века за городскими стенами вряд ли удалось бы ощутить безмятежность, поскольку эти территории не были защищены от агрессии соседей. Ренессанс обеспечил должный порядок в пределах города-государства, и уединенная вилла оказалась даже более спокойным местом, чем территория полиса, на которой соперничают враждующие кланы и где из-за скученности населения быстрее распространяются эпидемии.

Архитектура больше, чем любое другое искусство, зависима от денег. Хорошее строительство дорого стоит. Поэтому неудивительно, что ренессансная архитектура энергичнее развивается в наиболее богатых городах Италии, тогда как по мере продвижения из центра коммерческой революции на периферию (см. третью главу) масштабы строительства уменьшаются. В отдельных городах бедных стран монархи или магнаты могут вкладывать деньги в большие проекты, но в целом число таких проектов оказывается невелико в сравнении с теми городами, где множество коммерсантов может позволить себе воплотить ренессансные идеи в камне. История с «ренессансным» строительством Аристотеля Фиораванти в Кремле это все демонстрирует. Россия как периферийная страна Европы, причем не слишком богатая, «ухватила» лишь малый «кусочек» Ренессанса.

К живописи и скульптуре все это тоже относится, хотя в меньшей степени. Под фреску требуется стенка в немаленьком помещении. Для статуи типа Давида нужно большое городское пространство. Но «малые формы», конечно, могут развиваться на ограниченных пространствах при минимуме денег. Важнее, однако, другое. Сама культура Ренессанса как культура охлаждения страстей формируется в богатом бюргерском городе, где большие деньги способствуют формированию больших конфликтов между большими людьми, а общество не справляется с их урегулированием. В этом смысле конфликты, происходившие на европейской периферии, в меньшей степени были ренессансными по своему духу. Это могли быть конфликты между большими людьми, но зависели они не столько от денег, сколько от старых, традиционных способов мобилизации масс, готовых принять в этих конфликтах участие. Поэтому в те регионы Европы, где конфликты носили традиционный характер, искусство Ренессанса хотя и проникало, но было чем-то вроде симулякра, не имеющего своего собственного содержания. И Россия, бесспорно, относилась к числу таких регионов.

«Да будет проклята любовь!»

Теперь перейдем к художественной литературе и в связи с этим перенесемся из Италии в Англию и Испанию. В драматургии вся история со страстями проявляется еще нагляднее, чем в изобразительном искусстве.

Какая буря бушевала ночью!

Снесло трубу над комнатою нашей,

И говорят, что в воздухе носились

Рыданья, смертный стон и голоса,

Пророчившие нам годину бедствий

И смут жестоких. Птица тьмы кричала

Всю ночь, и, говорят, как в лихорадке,

Тряслась земля.

Этими строками из шекспировского «Макбета»{1145} можно было бы предварить, наверное, любое рассуждение о ренессансных нравах. Буря бушевала в ту ночь, когда совершилось чудовищное злодейство – убийство Макбетом короля Дункана. Движимый честолюбивыми устремлениями герой не просто лишает жизни своего господина, но разрушает целую систему феодальных отношений, которая худо-бедно обеспечивала в Шотландии порядок и покой. Смуты, разорения и гибель множества людей стали следствием нестандартного поступка Макбета.

Впрочем, почему же нестандартного? В эпоху Ренессанса злодейство, вызванное проявлением страстей, стало, как мы видели, делом вполне обычным. Именно это, собственно говоря, и породило шекспировское трагедийное восприятие жизни. Если у нас хватит смелости снять с Шекспира глянец, которым покрыла его современная культура, мы обнаружим под ним не повествование о прекрасных страстях, столь ценимых XXI в., и не прославление великой любви красивых юных героев, а рассказ о губительности всякой страсти для нормального существования общества[87].

Человек «является только комплексом стремительных импульсов и быстро сменяющихся видений; цивилизация их смягчила, ослабила, но не уничтожила; удары, толчки, вспышки, изредка своего рода преходящее полуравновесие – вот его настоящая жизнь, жизнь безумца, который иногда притворяется рассудительным, но рассудок которого состоит на деле "из того же вещества, что и его сны". Вот человек, каким понял его Шекспир», – заключил французский мыслитель XIX в. Ипполит Тэн. А чуть дальше уточнил: шекспировские герои «без стыда и жалости доходят до крайних пределов своей страсти. Они убивают, отравляют, насилуют, поджигают; сцена полна всяческих гнусностей»{1146}. Примерно в таком же ключе анализировал проблему выдающийся русский философ Алексей Лосев, отмечавший, что в шекспировских трагедиях ренессансные личности-титаны хотят покорить все вокруг, то есть стремятся к абсолютному самоутверждению и ради этого борются друг с другом, порождая целую гору трупов{1147}. Порой трагических героев Шекспира трактуют как жертв судьбы, жертв объективно играющих нами сил{1148}. Но если взглянуть на Шекспира как на человека своей эпохи, расплывчатые представления о судьбе сменятся весьма конкретными мотивами.

Мир, в котором существовали Шекспир или его современник Лопе де Вега, был все той же ренессансной средой, проанализированной выше на примере Италии. «В городе, где мужчины обычно носили кинжалы или рапиры, подмастерья ходили с ножами, а у женщин всегда наготове были шила или длинные булавки, не прекращалось насилие, – описывает Лондон рубежа XVI–XVII вв. шекспировский биограф Питер Акройд. – Для самого Шекспира носить кинжал или рапиру должно было быть привычным делом. Случаи вооруженного нападения разбирались шерифами не реже, чем случаи воровства и завышения цен. Банды уголовников, трудно отличимые от банд бывших солдат, держали в страхе некоторые районы города»{1149}. Неизвестно, доводилось ли Шекспиру лично защищать оружием свою жизнь на лондонских улицах, но с Лопе де Вегой в мадридских переулках проблемы порой случались{1150}.

Интеллектуал той эпохи страдал не только от агрессивности внешнего окружения, но и от своих собственных необузданных страстей. Шекспир постоянно видел это по поведению той среды, в которой вращался. Один Кристофер Марло – автор знаменитого «Тамерлана» – чего стоил! Его друзья говорили про самих себя: «Мы веселимся, когда нас готовы пронзить мечом; пьянствуя в тавернах, нарываемся на тысячи неприятностей из-за ерунды»{1151}. В конце концов Марло погиб от удара ножом в глаз. Его друг, драматург Томас Кид, попал в тюрьму, подвергся пыткам, а через год после этого умер. Еще два писателя, Бен Джонсон и Джон Марстон, схватились как-то раз с оружием в руках посреди некой таверны из-за непримиримых творческих разногласий{1152}.

Покалечить людей тогда вообще могли в шутку. Англичане любили, например, развлекаться с дикими зверями. Была такая забава: слепого медведя хлестали кнутом; иногда он срывался с цепи и бросался в толпу. Занимались этим, в частности, в одном из театров поблизости от шекспировского «Глобуса». По вторникам и четвергам травили зверей, в остальные дни – творили искусство. От костюмов актеров шел порой звериный запах{1153}. Впрочем, на сельских ярмарках люди калечили друг друга и без зверей. Любимой народной игрой англичан была игра в палки. Противники старались бить друг друга дубиной по голове до тех пор, пока не начинала течь кровь{1154}.

Иногда конфликты на почве развлечений приводили к использованию и более совершенного оружия. Друзья Лопе де Веги решили как-то раз отомстить его едкому критику Хосе Руису де Аларкону. Нынешние прокремлевские молодежные движения, кидающие во врагов яйца, торты, помидоры и фекалии, могли бы поучиться их изобретательности. Во время представления пьесы Аларкона его враги разлили столь вонючую жидкость, что зрители в страхе бежали или падали в обморок. Несчастного Лопе за это злодейство продержали четыре дня в тюрьме, хотя он не был лично к нему причастен{1155}.

Личные склоки и всяческие зверства на микроуровне дополнялись конфликтами государственного масштаба, проходившими через жизнь Шекспира. Заговор графа Эссекса в 1601 г. начинался с того, что актеры «Глобуса» должны были сыграть пьесу о Генрихе IV, свергавшем с престола Ричарда II, и возбудить тем самым народ на свержение королевы Елизаветы. Впрочем, Эссекс тогда явно переоценил великую силу искусства. Народ толком так и не возбудился, заговор рухнул, а неудачливого графа-заговорщика казнили{1156}. Через четыре года возник новый заговор – «пороховой». Елизавета к тому времени скончалась, а нового короля Якова католики-заговорщики хотели взорвать вместе с парламентом. Неудивительно, что после этого начались гонения на католиков. По мнению Акройда, Шекспир в своем родном Стратфорде-на-Эйвоне принадлежал к семье, которая продолжала тайно придерживаться католичества, а потому разгул религиозных страстей, оборачивавшихся гражданскими конфликтами, мог затрагивать его самым непосредственным образом{1157}.

В социально-экономической области дела обстояли не лучше, чем в религиозной. Правление Елизаветы и первых Стюартов было периодом начала английской модернизации, выражавшейся, в частности, в том, что общинные земли подвергались огораживанию со стороны лендлордов. Народ возмущался и сопротивлялся, что во многом определяло контекст эпохи{1158}.

И наконец, любовь. С сегодняшней точки зрения это возвышенная страсть. Она явно противостоит страсти к убийству, совершающемуся в ходе личных ссор, заговоров и восстаний. Однако последствия в эпоху Ренессанса она вызывала часто такие же разрушительные, как месть, ненависть или зависть.

Если про влюбленности Шекспира мы на самом деле знаем мало, то Лопе де Вега действительно был в этом деле неутомим. Страсть к женщинам сопровождала его всю жизнь. В юности он попал в тюрьму за связь с замужней дамой, отец которой был директором театра. Пока Лопе снабжал труппу своими пьесами, к адюльтеру относились терпимо. Но когда он стал отдавать свои труды конкурирующей труппе, то мигом угодил за решетку по обвинению в распространении пасквилей и эпиграмм. А едва лишь вышел на свободу, как тут же получил иск от другой семьи, из которой увел тайком несовершеннолетнюю девушку. В дальнейшем классик испанской литературы продолжал сожительствовать с разными замужними дамами и получать за это иски. Остепенившись с возрастом, он перестал бегать на сторону, но вместо этого завел сразу две семьи (в сверхкатолической Испании!), которые для удобства разместил по соседству. Наконец, овдовев, ближе к старости драматург принял священнический сан и какое-то время гордился тем, что больше не знает женщин. Однако все же не устоял и вновь полюбил молодую замужнюю красотку. «Да будет проклята любовь, противопоставляющая себя небесам!» – восклицал он патетично, но тем не менее компрометировал свой сан новой связью{1159}.

Лопе де Вега был типичным ренессансным жизнелюбом, но постоянно сталкивался с тем, что за любовь приходит расплата. Он дважды овдовел. Незаконная его жена таинственно пропала. А последняя любовь внезапно потеряла зрение, и 10 лет этот священник, принявший обет безбрачия, жил со слепой незаконной супругой до тех пор, пока она не скончалась. Как было тут не проникнуться мыслью о том, что Бог жестоко карает человека за страсти, разрушающие созданный Господом мир. Мир, в котором нужно жить по предустановленному свыше закону, а не по своевольному человеческому хотению, пробудившемуся столь явно в эпоху Ренессанса.

Руку Всевышнего, карающую за приверженность страстям, Лопе мог испытать неоднократно. Как-то раз прямо на глазах писателя погиб его покровитель дон Диего из рода герцогов Альба. Во время корриды (испанцы, в отличие от англичан, страстно мучили не медведей, а быков) тот оказался столь неловок, что собственное же копье пронзило ему глаз. Рухнув с коня, раненый рыцарь еще и напоролся на свою шпагу. Ну разве не кара Господня сказалась во всем этом? Лопе проклял корриду в стихах, но, понятно, не отучил от нее испанцев{1160}.

«Все из-за наших ссор и несогласий»

Кошмары жизни находят отражение в литературе. Вот как передает Шекспир ощущение постоянного ужаса, характерного для нестабильного ренессансного мира:

И ветры нам напрасно пели песни.

В отместку подняли они из моря

Зловредные туманы. Те дождем

На землю пали. Реки рассердились

И вышли, возгордясь, из берегов.

С тех пор напрасно тянет вол ярмо,

Напрасно пахарь льет свой пот: хлеба

Сгнивают, усиков не отрастив.

Пусты загоны в залитых полях,

От падали вороны разжирели…

Грязь занесла следы веселых игр;

Тропинок нет в зеленых лабиринтах:

Зарос их след, и не найти его!

Уж смертные зимы скорее просят;

Не слышно песен по ночам у них…

И вот луна, властительница вод,

Бледна от гнева, воздух весь омыла,

До ревматизма многих довела.

Мешаются все времена в смятенье:

И падает седоголовый иней

К пунцовой розе в свежие объятья;

Зато к короне ледяной зимы

Венок душистый из бутонов летних

В насмешку прикреплен. Весна, и лето,

Рождающая осень, и зима

Меняются нарядом, и не может

Мир изумленный различить времен!

Но бедствия такие появились

Все из-за наших сор и несогласий:

Мы – их причина, мы их создаем.

Это не картина современной экологической катастрофы. Это слова царицы фей Титании из «Сна в летнюю ночь». Они обращены к царю эльфов Оберону. Суть конфликта – нежелание строптивой Титании отдать настырному Оберону мальчика в пажи. Словом, «все из-за наших ссор и несогласий». Паны дерутся – у холопов чубы трещат. Народ же страдает из-за конфликта сильных мира сего.

Здесь, правда, все выражено в несколько образной форме. Но в своих исторических хрониках Шекспир был значительно конкретнее. Суть проблемы хорошо сформулировал в «Короле Лире» старый граф Глостер: «В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах измены, и рушится семейная связь между родителями и детьми. Либо этот случай, как со мною, когда сын восстает на отца. Либо как с королем. Это другой пример. Тут отец идет против родного детища. Наше лучшее время миновало. Ожесточение, предательство, гибельные беспорядки будут сопровождать нас до могилы»{1161}.

Что это? Может быть, просто старческое брюзжание? Ведь отцы всегда недовольны тем, как обустраивают жизнь их дети. В прошлом, мол, и солнце было ярче, и трава зеленее, и вода мокрее… Но вот слова совсем молодого человека – некоего Виндиче из «Трагедии мстителя» не слишком известного шекспировского современника Сирила Тернера: «А коли так, отбросим ложный стыд – // Легко грешить, когда весь мир грешит»{1162}.

Итак, теперь грешит весь мир. По проблематике «Трагедия мстителя» во многом похожа на шекспировского «Гамлета»: гора трупов в ответ на гибель человека, близкого главному герою. Виндиче беспокоят не столько мятежи и раздоры, сколько похоть и измены, но суть от этого не меняется:

Жизнь бьет ключом, одна Невинность спит,

И вот вопрос – ответьте мне, синьора,

Не потому ль девиц почти уж нет,

Что девственностью даже на обед

Не заработать? {1163}

И чуть дальше: «Сейчас невинность отдают с приплатой, // За деньги же не только отдадутся – // Магометанство примут, если надо!»{1164}

Мысль о неблагополучии века проходит повсюду. А разрешить проблемы можно, согласно Виндиче, только отдав власть честным старцам: «Седины ваши нам вернут тот век, // Когда был человеком человек»{1165}. Решение, напоминающее стремление Данте отдать всю власть императору для установления рая земного.

И в «Короле Лире» трагические ощущения связаны именно со сменой эпохи, со сменой «правил игры», а не просто с тем, что молодость графа Глостера ушла безвозвратно. Вот, например, в другой шекспировской драме «Ричард II» епископ Карлейль не только сетует на смену нравов, но еще и показывает, из-за чего возникают такого рода катаклизмы:

Лорд Херифорд, которого назвали

Вы королем, – изменник королю.

И если вы возложите корону

На голову его, – я предрекаю:

Кровь павших англичан удобрит землю,

И многие грядущие века

Оплачут горько это злое дело;

К язычникам переселится мир,

А здесь междоусобья разгорятся,

Восстанет брат на брата, род на род.

Насилье, страх, разруха и мятеж

Здесь будут жить, и край наш будет зваться

Голгофой и страною мертвецов{1166}.

Итак, причиной возникновения всех возможных ужасов является не просто бушевание страстей человеческих, а их вполне конкретное последствие – разрушение традиции, появление на престоле незаконного (как видится в данном случае Карлейлю) монарха. Епископ не просто грозит плохими последствиями «узурпатору» и его сторонникам. Он предвещает бедствие для всей страны.

Плохим вассалам, стремящимся к личной власти и незаслуженному возвышению, драматургия XVI–XVII вв. временами противопоставляла «вышедших из прошлого» идеальных героев, не раздираемых гибельными страстями, четко осознающих свое место в сложившейся иерархии и верно выполняющих долг по отношению к сеньорам. Глостер из «Короля Лира», бесспорно, относится к их числу. Но наиболее конкретно и лаконично сформулировал кредо подобного положительного героя Бусто Табера из «Звезды Севильи» Лопе де Веги.

Король Кастилии пытается соблазнить Таберу высокими постами для того, чтобы овладеть сестрой героя. Тот, не зная даже еще об истинных намерениях коварного монарха, от всего отказывается. Просто потому, что это не соответствует его заслугам и статусу. А также потому, что есть более достойные и опытные претенденты на возвышение:

Хоть власть небес и власть земная,

Высокой мощью облекая,

Дают величье королям,

Но долг вассала – скромность, мера.

Особой чести не ищу:

Лишь справедливости хочу.

И затем, чуть далее:

Своею ограничен сферой,

Пред вами, государь, стою,

С почтеньем шляпу сняв свою,

И остаюсь простым Таберой{1167}.

Наступление Ренессанса ознаменовалось ощущением того, что старый мир с такими благородными героями, как Табера (который, кстати, гибнет – единственный в «Звезде Севильи»), прекратил свое существование. Теперь нарушение феодальной этики стало уже не частным отступлением от правил, а своеобразным новым правилом, в соответствии с которым даже король Кастилии легко совершает неэтичный поступок[88]. Возникшие в ренессансную эпоху циничная борьба за власть и открытое покушение на права сюзерена воспринимались в качестве разрыва с традицией, влекущего за собой трагические последствия. Ощущение мира как трагедии должно было сформировать и театральную трагедию как таковую.

Логически именно на драматургии Шекспира и Лопе де Веги заканчивается Ренессанс. После отчаянно нелепой гибели Ромео и Джульетты, после страшной резни, случившейся в Эльсиноре, после тех дел, что натворил пышущий энергией мавр Отелло, после всей той горы трупов, которые «навалил» Шекспир на сцене лондонского театра, система неурегулированных ренессансных страстей уже не могла больше существовать. Она нуждалась в какой-то трансформации, во введении смягчающего, регулирующего и централизующего начала.

«Не ослепляйся увлеченьем ложным»

Ренессансные трагедии – это, по сути дела, энциклопедия ренессансных страстей, разрушающих стабильный мир традиции. На первый взгляд может показаться, что в театре Шекспира царит какой-то бессмысленный кровавый хаос, что слепой рок правит жестокими делами людей и что все их прекрасные чувства – любовь, верность, мужество – гибнут под ударами беспощадной судьбы.

С сегодняшних позиций возникает соблазн идеализировать часть героев – Ромео и Джульетту, Гамлета, Дездемону, Корделию. Возникает соблазн объявить их жертвами коварной судьбы, чьим орудием иногда становились мерзавцы вроде Клавдия или Яго. А порой ведь и откровенных негодяев-то перо Шекспира даже не выписывает. Кто погубил Ромео и Джульетту? Старинная и неизвестно откуда идущая вражда родов. Даже сам сеньор Капулетти в начале драмы явно демонстрирует миролюбие, сквозь пальцы глядя на проникновение юных Монтекки к нему на пир{1168}. И все же… гибель оказывается неизбежной.

Итак, рок? Отнюдь нет. Герои ренессансной эпохи отвечают за свои собственные поступки. В сжатой и лаконичной форме это выразил Де Флорес – злодей из «Оборотня» Томаса Мидлтона и Уильяма Роули. Он весьма доходчиво объясняет героине, попросившей его совершить убийство ненавистного ей жениха, что

Мы происходим от своих поступков.

И значит, преимущество свое

Вы потеряли вместе с чистотою… {1169}

У Мидлтона и Роули интрига примитивна, а влияние злых страстей ярко выражено. Но и каждая шекспировская трагедия в конечном счете возводит проблему к этим самым неуемным человеческим страстям. Характеризуя одно из самых ранних произведений Шекспира, советский исследователь Александр Аникст отмечал: «Поэтическая повесть о том, как римлянка Лукреция покончила с собой, чтобы смыть бесчестье, нанесенное ей Тарквинием, утверждала, что честь выше жизни и что чувственная страсть губительна»{1170}.

Чуть раньше, перед «Лукрецией», Шекспир создал «Венеру и Адониса» – самое первое свое литературное творение. Там он еще, можно сказать, поэтизирует страсть, демонстрируя зависимость от более ранних, оптимистических ренессансных воззрений, выраженных, например, у Лудовико Ариосто. Шекспировская Венера, как и герои «Неистового Роланда», прекрасна в своих страстях:

Она в слепом неистовстве бушует,

Вдруг ощутив всю сладость грабежа, –

В ней страсть с безумством ярости ликует,

Лицо горит, вся кровь кипит… Дрожа,

Она в забвенье отшвырнула разум,

И стыд, и честь – все умолкает разом.

Но подобный взгляд – это взгляд еще не вполне сформировавшегося человека. Шекспир быстро развивается, и на свет выходят произведения уже с иной философской схемой в основе. Причем именно они находят отклик у зрелой части общества. Кембриджский ученый Габриэл Харви отмечал, что «молодые увлекаются "Венерой и Адонисом", тогда как более разумные предпочитают "Лукрецию" и "Гамлета, принца Датского"»{1171}.

Поскольку наши сведения о жизни Шекспира крайне ограниченны, вряд ли можно сказать, как конкретно совершался у поэта интеллектуальный перелом. Но на один любопытный факт стоит, пожалуй, обратить внимание.

30 мая 1593 г. в трактирной драке от удара ножом погибает ровесник Шекспира, но к тому времени уже известный поэт Кристофер Марло. По сути дела, можно сказать, что именно в тот момент, когда шекспировское творчество только начинается, гений Марло приходит к своему закату. На этой основе иногда строят гипотезу о том, что именно этот чудом выживший и таинственно скрывшийся поэт творил под псевдонимом Шекспир, но нас в данном случае интересует не конспирология, а личность погибшего. Марло – типично ренессансный человек: смутьян и задира, демонстрирующий весьма вольное отношение к вере в Бога. И этот характер поэта находил яркое отражение в его раннем творчестве.

Первое и самое крупное произведение Марло – «Тамерлан Великий» – целиком пронизано воспеванием стремления героя к власти. Гибнут люди, сметаются с лица Земли целые царства, и это лишь та почва, на которой произрастает величие Тамерлана. Здесь нет даже той иронии, с которой написан был почти 100 годами ранее «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто. Жестокость и тирания у Марло подаются в качестве воли Неба, воли жестоких богов:

Так знайте, псы, что эта тирания –

Коль тиранией вы войну зовете –

Мне свыше послана: я здесь бичую

Гордыню, ненавистную богам.

Не потому я стал владыкой мира,

Не потому венчал меня Юпитер,

Что добрые дела я совершил.

Нет, у меня есть звание грозней:

Я бич Господень и гроза земли,

Свое исполнить должен назначенье

Жестокостью, и кровью, и войной;

Я должен уничтожить всех, кто смеет

В моем лице перечить воле неба{1172}.

Да, Тамерлан ужасен, но необходим. И лучшего, чем он, вовек не создать Небесам, приходит к выводу поэт{1173}. В дальнейшем, правда, Марло, насколько можно судить по его произведениям, сильно трансформировал свои исходные позиции. Так, в частности, в «Трагической истории доктора Фауста» он прямо возводит появление неконтролируемых страстей главного героя к влиянию дьявола, его соблазняющего. Но «Тамерлан» остался все же своеобразным символом творчества поэта. И вот подобный человек, воспевавший страсть и сам живший страстями, погибает, не дожив даже до 30. Погибает, смертью своей показав современникам, что «небо» смеется над своими «избранниками» и что автор «Тамерлана», пытавшийся жить как Тамерлан, оказался слаб и беззащитен в схватке схлестнувшихся человеческих страстей. Могла трагическая смерть блестящего Марло – казалось бы, любимца фортуны – оказать влияние на молодого Шекспира и определить во многом характер его творчества? Неизвестно. Но можно предположить, что определенную роль данная история действительно сыграла.

По мере продвижения от «Лукреции» к великим трагедиям Шекспир все более глубоко анализирует разрушительность «тамерланщины» во всех областях человеческой деятельности. Его лучшие произведения имеют в своей основе четкую цепочку нестандартных действий героев. Цепочку, разрывающую традицию в угоду проявлению бушующей человеческой индивидуальности. Шекспировский герой как может выражает себя, свою индивидуальность, свою необузданную личность, и это в конечном счете приводит к его собственной гибели и к гибели многих ни в чем не повинных окружающих.

Возьмем, к примеру, Дездемону. Бесспорно, это сама невинность, причем по ходу трагедии нарастание нелепой ревности в душе Отелло еще больше подчеркивает высокие душевные качества героини. Нам-то с самого начала известно, что в основе конфликта – интрига, затеянная Яго, а потому странности мавра просто-таки бросаются в глаза. Но, простите, с чего началась вся история? С того, что Дездемона добровольно разорвала родовую традицию выходить замуж внутри венецианского олигархического круга и предпочла мавра – пусть обладающего многочисленными достоинствами, но, увы, жениха нетрадиционного согласно господствовавшему представлению того времени. С нынешних позиций свободный выбор героини – вещь абсолютно естественная, но с позиций ренессансных реалий – это источник трагедии. Шекспир, бесспорно, находится на стороне своей героини. Но это не отрицает того, насколько точно он показал нам – людям, живущим 400 лет спустя, – как и почему все случилось.

Неравный брак стал основой ревности. Отелло, скорее всего, не был бы столь подозрителен, если бы в глубине души не осознавал всю неестественность своей женитьбы. В плане личных качеств он – крупный военачальник – бесспорно достоин такой невесты, но с точки зрения социальной в искренность решения Дездемоны трудно поверить даже самому жениху. И вот кондотьер, каковым, насколько мы можем судить, является Отелло, принимает «оперативное боевое решение». Он – одиночка, он не соотносит свою ревность ни с традициями венецианского общества, ни с судьбой своего рода. Он действует так, как велит его буйная, ничем не контролируемая индивидуальность. И Дездемона обречена.

На этом фоне интрига Яго занимает по значению лишь третье место. Но и она весьма характерна. Этого молодого воина, сражавшегося на Родосе и Кипре, обошли в карьерном росте. Согласно традиции, именно он (по старшинству) должен был стать заместителем Отелло. Но начальник, сам не соответствующий никакой традиции, предпочел взять себе и нетрадиционного лейтенанта – Кассио, математика-грамотея из Флоренции, не имеющего никакого боевого опыта{1174}. С нашей точки зрения, это никак не повод для совершения злодейств (тем более что в то время выдвижение людей с инженерными способностями объективно вызывалось потребностью создания сложных фортификационных сооружений). Да и Шекспир явно подчеркивает, что Яго – откровенный подлец. Но если попытаться взглянуть на вещи с позиций доренессансной культуры, внезапно появившееся страстное желание молодого воина уничтожить двух «выскочек» – Отелло и Кассио – находит свое естественное обоснование. Итак, «Отелло» – чисто ренессансная трагедия. Индивидуальные страсти вышли из-под контроля традиционного общества. А на все это наложилась еще и проблема карьерного роста в условиях войны принципиально нового типа. В результате образуется целая гора трупов.

Похожая история произошла также с Ромео и Джульеттой. Весьма характерно, что в этой трагедии юная героиня вполне логично (причем в духе Ренессанса) размышляет о соотношении индивидуальных и родовых ценностей:

Одно ведь имя лишь твое – мне враг,

А ты – ведь это ты, а не Монтекки.

Монтекки – что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела. О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой, –

И под другим названьем сохранило б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени… {1175}

Но главная проблема состоит даже не во вражде Монтекки и Капулетти. «Мы оба одинаково с Монтекки // Наказаны; и думаю, не трудно // Нам, старым людям, было б в мире жить», – замечает сеньор Капулетти{1176}. В основе трагедии – непослушание Джульетты отцу (то есть практически то же самое, что и в истории Дездемоны). Она тайком вышла замуж за Ромео и, следовательно, не может стать женой графа Париса. Сеньор Капулетти еще не знает причин дочерней строптивости, но уже выходит из себя. Другой источник конфликта – проявление яркой индивидуальности Тибальта и Меркуцио. В их ссоре вражда родов – лишь предлог. Глава семьи только что дал понять Тибальту, что не надо «выпендриваться» и что к представителям рода Монтекки можно относиться миролюбиво. А кроме того, Меркуцио, собственно говоря, даже не Монтекки. Но оба не могут удержаться от схватки. В результате Ромео вынужден отомстить за смерть друга, а затем бежать из Вероны. Строптивость Джульетты и вынужденная эмиграция Ромео приводят в конечном счете к той путанице, которая и погубила героев. Сама по себе вражда родов не могла быть препятствием семейному счастью Джульетты в браке с Парисом. Но, увы, в таком браке ренессансной героине уже тесно.

Точно так же, как тесно главному герою «Антония и Клеопатры» в браке с Октавией – сестрой Цезаря. Этот брак мог обеспечить важнейший политический союз, нерушимость власти Антония над значительной частью римских владений, а следовательно, стабильность и процветание всей ойкумены. Но герой выбирает любовь Клеопатры. Точнее, даже не выбирает сам, а оказывается против своей воли выбран ею. И мир рушится. Блестящий полководец превращается в тряпку, войска бегут, Цезарь одерживает победы. «Мы большую часть мира потеряли // По глупости; процеловали мы // Провинции и царства!» – с иронией восклицает один из приближенных Антония{1177}. А незадолго до своей трагической кончины и сам герой с грустью констатирует: «Антония не Цезарь победил, // А сам Антоний»{1178}.

Если в «Отелло» или в «Ромео и Джульетте» опасная сила любовных страстей вплетена в сложную интригу, то в «Антонии и Клеопатре» проблема заострена до предела и представлена однозначно. Любовь рушит царство, а герой, полный достоинств, под ее воздействием превращается в скопище недостатков, что прекрасно видит Цезарь{1179} и чем он умело пользуется.

Интересно, что порой трагический герой, не желающий нарушать status quo, сам мучается от своей любовной страсти, сам мечтает о том, чтобы вернуть состояние душевного равновесия, которым он обладал, пока не поразило его это своеобразное безумие. Но, увы, он оказывается бессилен. В жестокой борьбе разума со страстями побеждают страсти. Ярче всего это проявляется в драме Лопе де Веги «Наказание – не мщение». Граф Федерико, обладающий всеми возможными достоинствами, влюбляется в свою молодую мачеху. С самого начала он осознаёт эту страсть именно как страсть недозволенную. В ней нет никакой романтики юных шекспировских любовников. Граф нисколько не желает оскорбить своего отца – герцога Феррарского. Он с радостью отказался бы от любви… если бы смог. Но страсть сильнее его. В прекрасном монологе Федерико – одном из самых ярких мест творчества Лопе де Веги – боль несчастного влюбленного передана в полной мере:

Чего ты жаждешь, мысль о невозможном?

К чему ты хочешь волю подстрекнуть?

Скажи: зачем мне смерть влагаешь в грудь,

Меня томишь метанием тревожным?

Не ослепляйся увлеченьем ложным,

Не избирай ведущий в бездну путь,

И дай мне хоть на миг передохнуть,

Иль жизнь я завершу концом ничтожным{1180}.

Итак, любовь, безудержная страстная любовь, не ставящая себе на пути никаких преград с помощью рассудка, оказывается в итоге разрушительна. Гений Шекспира и Лопе де Веги явно демонстрирует нам это, несмотря на всю очевидную симпатию авторов к своим героям. Но все же главной проблемой выскочивших из средневекового плена ренессансных страстей являются, конечно же, не любовь и не ревность, а власть и месть. Теперь нам надо снова обратиться к «Макбету».

«Будь власть моею, выплеснул бы в ад я сладостное молоко согласья»

Здесь меньше загадок, чем в «Отелло» или «Ромео и Джульетте». «Макбет» – это почти что памфлет, яркий и страстный, расставляющий все точки над i. Леди Макбет – однозначно отрицательный персонаж. Ее преступная страсть к власти и связанным с этой властью наслаждениям очевидна. Она ни в грош не ставит вассальную верность и подстрекает мужа к измене. Тот, в свою очередь, хотя и колеблется, но все же выбирает преступный путь. У четы Макбет нет никаких оправданий, даже тех, которые имеются у Яго. Невинно пострадавший от их злодейства король Дункан подан Шекспиром как образец добродетелей. Он не совершает в отношении своего полководца никакой несправедливости. Более того, чтобы подлость Макбета была более очевидной, трагедия начинается с демонстрации явного благоволения монарха к строптивому кузену.

Преступником здесь ничего не движет, кроме жажды власти, жажды возвыситься над тем положением, которое он занимает в силу объективного хода вещей. И как бы в доказательство того, что узурпация власти сама по себе разрушительна, Шекспир показывает, как при короле Макбете жизнь в Шотландии стала значительно хуже. Это видят подданные и постепенно переходят на сторону Малькольма – сына убитого Дункана. Хотя поначалу подозрение в убийстве пало на самого бежавшего с места преступления Малькольма, со временем все больше людей убеждается в виновности Макбета. Причем не потому, что появились серьезные доказательства, а потому, что страна стала страдать под властью тирана, и это само по себе оказалось существенным признаком его вины. История Макбета – типичная история государя эпохи Ренессанса, готового на любые преступления, чтобы захватить власть (или, напротив, чтобы не отдать ее претендентам). В реальной жизни, правда, узурпатор совсем не обязательно оказывался худшим правителем, чем законный монарх, но у Шекспира злодейство является неизбежным спутником всеобщих бедствий. Посягнув на законность один раз, преступник оказывается преступен во всем. Чтобы не было в этом уж никакого сомнения, автор вкладывает в уста честнейшего Малькольма, притворяющегося негодяем для испытания вассала, такие слова:

Все то, что красит короля, –

Умеренность, отвага, справедливость,

Терпимость, благочестье, доброта,

Учтивость, милосердье, благородство, –

Не свойственно мне вовсе. Но зато

Я – скопище пороков всевозможных.

Будь власть моею, выплеснул бы в ад

Я сладостное молоко согласья.

Мир на земле нарушил и раздорам

Ее обрек{1181}.

В общем, раз нет в правителе чисто человеческих достоинств, не может быть при нем и никакого благополучия в стране. Буря ренессансных страстей, заложенных в груди государя, несет подданным неисчислимые бедствия.

Похожая история борьбы за власть излагается в «Ричарде III» – исторической драме, которая предшествовала «Макбету». Ее главный герой проще, однозначнее, он воплощенное зло, не знающее вообще никаких сомнений. «Он поступает подобно многим чудищам итальянского Ренессанса»{1182}. И объясняет Шекспир происхождение страстей, бушующих в Ричарде, чрезвычайно просто – в первом же монологе героя:

Я видом груб – в величии любви

Не мне порхать пред нимфою беспутной.

И ростом я, и стройностью обижен,

Обезображен лживою природой;

Не кончен, искривлен, и раньше срока

Я выброшен в волнующийся мир;

Наполовину недоделок я,

И вышел я таким хромым и гадким,

Что, взвидевши меня, собаки лают.

Чем – в эту пору вялых наслаждений

И музыки, и мирного веселья –

Чем убивать свое я буду время?

Иль тень свою следить, на солнце стоя,

Да рассуждать о том, что я – урод?

Вот почему, надежды не имея

В любовниках дни эти коротать,

Я проклял наши праздные забавы –

И бросился в злодейские дела{1183}.

Итак, безобразный внешний облик Ричарда породил и его ущербный внутренний мир. В дальнейшем, перед решающей битвой за престол, король еще более прямо формулирует свое кредо:

Про совесть трусы говорят одни,

Пытаясь тем пугать людей могучих.

Пусть наша совесть – будут наши руки,

А наш закон – мечи и копья наши! {1184}

Властолюбие шекспировского Ричарда явно восходит к примитивному властолюбию герцога Гиза из «Парижской резни» Марло:

Но знай я, что французскую корону

Найду на высочайшей пирамиде,

Туда б я иль дополз, срывая ногти,

Или взлетел на крыльях честолюбья,

Хотя бы рисковал свалиться в ад{1185}.

Все очень просто. Проще, чем в реальной жизни. В своем позднем творчестве Шекспир уже не допускает столь упрощенных оценок, но в целом за идею, согласно которой именно безудержная страсть к власти, разрушающая традиционный порядок, виновна в бедствиях народных, он держится твердо.

Прямо противоположную «Макбету» по форме, но точно такую же по содержанию историю рисует Шекспир в «Ричарде II». Там не подданный узурпирует права монарха, а, напротив, монарх нарушает права подданного, отняв у него законное наследство. Причем ладно бы деньги понадобились Ричарду для ведения войны или решения каких-то важных государственных дел. Нет, он разоряет людей ради содержания двора и обогащения выскочек-приближенных{1186}. Словом, ведет себя не в соответствии с традицией, а в соответствии с тем, что «хочет его левая нога». Преступный в чем-то одном государь оказывается преступным и во всем прочем. Соответственно, кузен – будущий король Генрих IV, – ущемленный Ричардом в его законных правах, превращается в справедливого мстителя. Он как бы занимает то место, которое в «Макбете» отведено Малькольму, оставляя для бедолаги Ричарда роль самого Макбета.

Шекспир создал целый драматургический ряд, повествующий о том, как страну охватили раздоры и как дошла она до кровопролитной войны Алой и Белой розы. «Критики давно признали, – отмечал Аникст, – что все эти пьесы из истории Англии выражают принцип, который находился в полном соответствии с политической идеологией династии Тюдоров. В ней утверждается необходимость государственного единства и сильной королевской власти. Добавим: власти, опирающейся на законность»{1187}. О том же говорит и Михаил Барг, анализирующий эпоху в целом: у Шекспира содержится «предостережение относительно губительных последствий восстаний против предустановленного порядка. Соблюдение этого порядка рассматривалось как соблюдение законов природы, единых для всего сущего. Не только их нарушение, но даже отклонение от них в помыслах грозило неминуемым воцарением вселенского хаоса»{1188}.

И дальше этот автор проводит интересный анализ того, как с точки зрения интеллектуалов шекспировской эпохи должно было функционировать общество для обеспечения искомого единства. Дело ведь не только в сильной королевской власти, а еще и в том, что способно обеспечить саму силу. Одно лишь подавление страстей, подавление частных инициатив не решает проблему. Должна быть, условно выражаясь, позитивная программа. Должно быть то, что служит опорой единству. «Гражданское общество может быть упорядочено только путем соподчинения призваний. ‹…› Ни одно государство не может процветать, если его члены не заботятся больше об общем благе, чем о частной пользе. Последнее же достигается тем, что все члены "политического тела" трудятся совместно и в согласии, каждый выполняет свою обязанность»{1189}. Если же такого согласия нет, то… О том, что тогда происходит, у Шекспира вполне ясно сказано в «Троиле и Крессиде»:

О, стоит лишь нарушить сей порядок –

Основу и опору бытия –

Смятение, как страшная болезнь,

Охватит все, и все пойдет вразброд,

Утратив смысл и меру. Как могли бы,

Закон соподчиненья презирая,

Существовать науки и ремесла,

И мирная торговля дальних стран,

И честный труд, и право первородства,

И скипетры, и лавры, и короны?

Забыв почтенье, мы ослабим струны –

И сразу дисгармония возникнет.

Давно бы тяжко дышащие волны

Пожрали сушу, если б только сила

Давала право власти; грубый сын

Отца убил бы, не стыдясь нимало;

Понятия вины и правоты –

Извечная забота правосудья –

Исчезли бы и потеряли имя,

И все свелось бы только к грубой силе,

А сила – к прихоти, а прихоть – к волчьей

Звериной алчности…

Итак, получается, что индивидуальные страсти, прихоти, звериная алчность раздирают государство, тогда как единство и контроль над этими страстями его цементируют. Настоящий герой должен подчинять себя высшим целям вне зависимости от того, к какому сословию он принадлежит и какое положение в обществе занимает. Но имелся ли в шекспировской Англии такой идеал, такой образец для подражания? Генрих IV хорош, но в полной мере на роль образца не тянет. Он имеет много отрицательных черт. Его сын Генрих V, представленный Шекспиром в одноименной исторической драме, почти идеален в период правления, но молодость короля была ужасной: «Непостижимо, где обрел он мудрость. // Он склонен был к беспутным развлеченьям // В компании невежд пустых и грубых. // В пирах, забавах, буйствах дни текли; // К науке рвенья он не проявлял; // Не знал уединенья, не чуждался // Публичных шумных мест, простонародья»{1190}. Возможно, поэтому прекрасное правление Генриха V не избавляет Англию от раздоров.

Как фон, на котором происходят междоусобицы, рисуется Шекспиром героическая фигура «Черного Принца» (Эдуарда, отца Ричарда II) – образца рыцарственности, оставшегося, увы, в прошлом. А теперь нет рыцарей – нет, соответственно, и порядка. Поэтому-то Шекспир столь трагичен, а не аналитичен.

Образцом чести являются и некоторые герои «Короля Лира», такие как граф Кент и граф Глостер. Но они не могут предотвратить трагедию, поскольку уже распались традиционные институты, скрепляющие общество. В определенном смысле можно сказать, что «Король Лир» является самым «политологическим» произведением Шекспира. Ведь здесь почвой для убийств и междоусобиц служат не только черствость и подлость двух дочерей Лира, но – самое главное – разрушение «вертикали власти», как назвали бы мы сегодня отказ короля от управления страной и передачу контроля над отдельными регионами наследникам с не вполне определенными полномочиями. Гонерилья и Регана, помимо плохих личных качеств, демонстрируют еще и государственную незрелость. Ссорятся из-за любовника, провоцируют вторжение французов, а в конечном счете губят друг друга и множество ни в чем не повинных людей. По сути дела, необдуманное решение короля о трансформации всей системы государственной власти несет большую ответственность за трагедию, чем даже поступки его дочерей. С них-то что взять? Ведь удел подобных женщин – Kinder, Küche, Kirche, а им тут власть передали.

Лир – самодур. Но главная проблема состоит даже не в том, что король оказался несправедлив к самой любящей своей дочери – Корделии. Если бы она получила свою «законную» треть королевства, трагедия все равно имела бы место. Главная проблема – в самом разрушении традиционных институтов, и близорукость Лира в отношении дочери лишь подчеркивает его политическую близорукость. Он дал развернуться гибельным страстям дочерей, которые в традиционной системе управления были бы скованы отсутствием власти, войск и денег. «В наш век слепцам безумцы вожаки», – с грустью констатирует ослепленный врагами граф Глостер{1191}. И действительно, по Шекспиру, получается, что если и остались в эпоху Ренессанса достойные люди, то они, как слепцы, вверяют себя безумным страстям тех, кто уже не следует традиционным ценностям.

Проблемы семьи, разрушаемой страстями личными, и проблемы государства, разрушаемого страстями политическими, в известной степени родственны. Вертикаль власти должна быть всюду. Она может опираться на разумную любовь и на искреннее уважение друг к другу, но без твердости здесь никак не обойтись. Порой даже приходится весьма жестко «обламывать» строптивых. Любопытно, что именно в «Укрощении строптивой» Шекспир устами своего героя Петруччо наиболее четко и лаконично формулирует идеал. Когда мужа строптивой Катарины спрашивают, что сулит ему чудо победы над женой, он отвечает:

Сулит оно любовь, покой и радость,

Власть твердую, разумную покорность,

Ну, словом, то, что называют счастьем{1192}.

И ведь, конечно, не только дела самого Петруччо урегулировались после того, как он «обломал» свою супругу. Отец Катарины удачно выдал замуж и свою младшую дочь. А самое главное – только теперь (в покорности господину) стала по-настоящему счастлива сама строптивица, обладавшая в доме отца слишком большой волей и мучившаяся из-за этого. Словом, получается, что твердая власть хороша как в семье, так и в государстве. Именно это и есть счастье.

Укрощение строптивых в государственном масштабе – главная тема драмы «Фуэнте Овехуна» Лопе де Веги. В советские времена это произведение привлекало внимание марксистско-ленинской литературной критики в основном изображенной там картиной народного восстания. Однако следует подчеркнуть, что восставшие против своего сеньора жители местечка Фуэнте Овехуна чужды идей классовой борьбы. Они много раз демонстрируют свою лояльность королевской чете – Фердинанду и Изабелле. Именно в том, что власть должна принадлежать законным монархам, а не строптивым феодалам, состоит главная мысль драмы:

Есть короли у нас в Кастилии,

Которые несут порядок

На смену старым беспорядкам.

Нельзя, чтобы, с войной управясь,

Они терпели в городах

И областях своей державы

Таких властительных людей… {1193}

«Властительный человек» – это командор феодального ордена, покушающийся на права королей. Но представление о феодальной чести он, увы, утратил, на что ему неоднократно указывают даже простолюдины. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, какой негодяй этот командор, Лопе де Вега рисует его одной лишь черной краской. Он не только плохой вассал, но и жестокий сеньор, который вместо защиты крестьян, чем ему положено заниматься согласно этическим нормам Средневековья, насилует зависимых от него девушек. В итоге и получает по заслугам, оказываясь на копьях у оскорбленных женщин.

Практически такую же историю с небольшими модификациями Лопе де Вега рассказывает еще в одной драме – «Периваньес и командор Оканьи». Но здесь устами главного героя, мстящего очередному командору за попытку надругательства над честной, невинной женщиной, автор более четко формулирует, за что, собственно говоря, наказывается разбушевавшийся феодал. Наказывается он за поведение прямо противоположное тому, которое вытекает из традиции и статуса сеньора:

Его вассал, я клятвой связан,

Он мне защита и закон,

Он мой сеньор… но если он

Похитит честь, его убью я,

В неправде правду обрету я

Своей неправдой отомщен{1194}.

Как в том, так и в другом случае крестьяне, восставшие против командоров, получают полное прощение у короля. Трагическому мировосприятию исторических хроник Шекспира подобный хеппи-энд (зло наказано, добродетель торжествует) в целом не свойственен. Поэтому и трогают они читателя сильнее, чем драмы Лопе де Веги. Лишь в «Генрихе VIII» Шекспир неоправданно оптимистичен в сцене, где речь идет о рождении будущей королевы Елизаветы.

«Дальше – тишина»

На фоне проблем, связанных с властью, другие проблемы имеют у Шекспира существенно меньшее значение, но все же недооценивать их не стоит. Уже «Ричард II» в известной степени поднимает вопрос не только о неуравновешенном стремлении к власти, но и о жадном стремлении к деньгам. Однако здесь данная проблема поставлена как бы между прочим. В полной мере печальные последствия корысти, столь характерной для ренессансного торгового и ростовщического капитала, Шекспир показал в «Венецианском купце».

Любопытно, что это уже не трагедия. Герои не гибнут. В конечном счете нас ожидает веселенький хеппи-энд. Почему? Неужели Шекспир отошел здесь от выраженного в других произведениях представления о гибельности страстей для героя и об их разрушительности для общества в целом? Вряд ли. Скорее дело в другом. Трагической фигурой во времена Шекспира мог быть джентльмен, рыцарь. Пусть преступающий все нормы приличий, поступающийся совестью и даже посягающий на жизнь невинного. Но обязательно джентльмен. Купец, ростовщик, бизнесмен на роль трагической фигуры явно не тянули. Род их занятий (во всяком случае, если говорить не об Италии, а об Англии конца XVI в.) не предполагал надрыва страстей.

Шейлок, отрицательный персонаж «Венецианского купца», – явный негодяй. Его неудержимая тяга к наживе действует на общество, в принципе, столь же разрушительно, что и тяга к власти у трагических героев Шекспира. Но жадность Шейлока по определению не способна привести к столь же печальным последствиям, к каким приводит деятельность Макбета или Ричарда III. Масштаб личности не тот, возможности не те. Ростовщик в худшем случае губит нескольких своих должников, но никак не целую страну. В итоге так выходит, что никакой трагедии не вырисовывается. Сюжет «Венецианского купца» скорее комический (с переодеваниями, с высмеиванием отрицательных черт). Но в сущности – это все о том же. Уравновешенность и равнодушие к наживе, характерные для купца Антонио, столь же ярко противопоставлены корысти Шейлока, как противопоставлено, скажем, благородство Макдуфа страстям Макбета. И в целом получается, что проявление индивидуальности в бизнесе – такая же разрушительная черта, как проявление индивидуальности в безудержной любви или безудержном властолюбии.

Есть у Шекспира и еще один персонаж, чрезвычайно жадный до денег, хотя совершенно не похожий на Шейлока. Это Джон Фальстаф из «Генриха IV». Эдакий «пофигист», обожающий пьянку и сытную еду. Кроме приверженности чревоугодию, он ради денег грабит путников, способен брать взятки с богатых людей, дабы «отмазать» их от воинской службы, он способен бросить в бой на верную смерть необученных и даже неэкипированных новобранцев, набранных рекрутами вместо тех людей, которые от службы «отмазались». Несмотря на иронию, с которой у Шекспира выписан сей персонаж, за обликом деградировавшего рыцаря легко просматривается все тот же жадный Шейлок – только не скупой, а склонный к мотовству. «Честь – это род надгробной надписи», – констатирует Фальстаф, объясняя бесчестное поведение{1195}. А чуть дальше уточняет, почему честь его не волнует: «Нет, жизнь мне дороже. Если она совместима с честью, что ж, пожалуйста, я не возражаю. А если нет, то почетного конца все равно не избежать, незачем и беспокоиться»{1196}.

Следующими номерами в шекспировской энциклопедии ренессансных страстей следуют спесь, гордость, вспыльчивость. Про это написан «Кориолан». Трагедия древнеримского полководца напрямую связана с выходом человека из-под власти традиции, обычая. Чтобы стать консулом, ему требуется понравиться народу и даже в известной мере заискивать перед ним. Мать героя прочитывает ему на этот счет целую лекцию, сильно перекликающуюся по смыслу с известными наставлениями Макиавелли ренессансному государю{1197}. Умение понравиться народу много значило даже в Англии шекспировских времен (не приспособившийся к настроению парламента Карл I отправился на плаху через 40 лет после написания «Кориолана»), а уж в городах Северной Италии с их демократическим устройством любой политик должен был ради стабильности правления наступать на горло проявлениям своей яркой индивидуальности.

Кориолан отчетливо понимает, почему должен нравиться толпе:

Да потому, что так велит обычай!

Но повинуйся мы ему во всем,

Никто не стал бы пыль веков стирать,

И горы заблуждений под собою

Похоронили б истину… {1198}

По сути, здесь выражена квинтэссенция новаторского мировосприятия Ренессанса. Если подчиняться обычаю, то не будет новшеств, не будут развиваться знания, не будет совершенствоваться опыт. Должен ли был подчиняться устоявшемуся мнению толпы, скажем, Галилей? Должен ли был Колумб идти лишь проторенными путями? Должен ли был Лоренцо Медичи считать себя не выше плебса, уничтожившего по наущению Савонаролы его библиотеку и коллекцию статуй?

Все верно. Но… не принимающий обычая герой в конце трагедии гибнет. А потому получается, что затушевывание индивидуальности (хотя бы притворное) в этой сфере жизнедеятельности столь же необходимо, как в других.

Можно найти у Шекспира и небольшой фрагмент, связанный с проблемой распространения новых религиозных воззрений, чреватого разрушением общества. В «Генрихе VIII» в сцене суда над архиепископом Кентерберийским Кранмером лорд-канцлер отмечает, что тот распространил по всей стране «новые воззрения, опасную и пагубную ересь». А дальше уже другой участник суда развивает данную мысль, напоминая по ходу дела о том, к каким опасным для государства последствиям привела недавняя немецкая реформация:

И если мы дадим из добродушья

И глупой жалости к каким-то лицам

Свирепствовать опаснейшей заразе,

Тогда к чему лекарство? Что тогда?

Начнется смута, бунт… Над государством

Нависнет беспрестанная угроза.

Недавно нам немецкие соседи

Напомнили об этом очень ясно.

Об этом память все еще свежа{1199}.

Проблематику ереси Шекспир дальше не развивает. Тем не менее можно сказать, что в его произведениях фактически в большей или меньшей степени энциклопедически охвачены все проявления ренессансных страстей, угрожающих как распаду семьи, так и разложению государства.

Есть ли спасение от этих страстей? Остался ли хоть кто-то ими не затронут? Как правило, это люди зрелые, мыслящие, способные контролировать свои желания. В трагедии Джона Форда «Разбитое сердце» один из героев даже прямо указывает в этой связи на философов:

Счастливцы! Жар страстей честолюбивых

И грозы властолюбия им чужды.

Желания они соразмеряют

С природной скромностью и в добронравье

Не знают равных… {1200}

Философ у Форда пытается убедить ученика внимать рассудку и подавлять буйные порывы страстей:

Честь состоит не в том, чтоб оголтело

Махать клинком направо и налево

И тешить самолюбие свое{1201}.

Но в целом присутствие таких здравомыслящих людей в драматургии Ренессанса – большая редкость. Увы, философы могут в лучшем случае дистанцироваться от раздираемого «страстями честолюбивыми» общества. Однако мир они не спасут. Поскольку власть имущие их не слушают. А когда страсти настигают и серьезных мыслителей, даже лучшие оказываются бессильны. И вот здесь в связи с этой проблематикой мы наконец подходим к главной трагедии эпохи. «Гамлет, принц датский» – вершина творчества Шекспира.

Что благородней духом – покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? {1202}

Главный монолог «Гамлета» чрезвычайно глубок, и каждый читатель, наверное, вкладывает в него свой собственный смысл. Но если обратиться к тому, что побудило к размышлению самого героя, то это будет проблема мести и связанных с ней действий, выходящих за рамки нормального, традиционного поведения.

Опять, как и в других трагедиях, мы видим сложную картину сплетения разных интриг и страстей. В основе всего – преступление Клавдия, убившего короля ради власти. На этом все могло закончиться, если бы не призрак, призвавший Гамлета к мести. Принц, тучный, одышливый, склонный к отвлеченным размышлениям и не столь уж молодой, долго сомневается в необходимости решительных действий. Точнее, сомневается не столько его аристократическая оболочка, сразу откликнувшаяся на призыв, сколько интеллектуальная натура, чующая бедствия, которые могут последовать за принятием скоропалительных решений.

Гамлет тянет, пытается получить доказательства. Клавдий же поначалу не опасается мести и пребывает в «благоразумной» уверенности, что

…являть упорство

В строптивом горе будет нечестивым

Упрямством; так не сетует мужчина;

То признак воли, непокорной небу,

Души нестойкой, буйного ума,

Худого и немудрого рассудка.

Ведь если что-нибудь неотвратимо

И потому случается со всеми,

То можно ль этим в хмуром возмущеньи

Тревожить сердце? Это грех пред небом,

Грех пред усопшим, грех пред естеством,

Противный разуму, чье наставленье

Есть смерть отцов, чей вековечный клич

От первого покойника доныне:

«Так должно быть»{1203}.

Но Клавдий ошибся в Гамлете. Тот в конечном счете оказывается по-ренессансному неблагоразумен. Вообще-то, принц так и не принимает отчетливого решения убить негодяя. Но страсть Гамлета побеждает его рассудительную натуру в результате сложного сплетения случайностей. Убийство Полония происходит под воздействием душевного смятения, пробужденного разговором с королевой. В принципе, оно может считаться столь же подлым, как и убийство короля Клавдием, а потому Лаэрт фактически оказывается в том же положении, что и Гамлет. Сын Полония при этом особо долго не размышляет и не мучается. Он идет в союзе с Клавдием на откровенное преступление, подменив учебную рапиру боевой. В итоге смертельно раненному принцу не остается ничего иного, кроме как перед смертью совершить столь долго оттягиваемый акт мести.

Обстоятельства оказываются сильнее разума. Даже такой интеллектуал, как Гамлет, непредумышленно становится причиной возникновения целой горы трупов. Это, по сути дела, есть приговор эпохе. Так дальше продолжаться не может. «Дальше – тишина»{1204}. У ренессансного буйства страстей нет будущего.

* * *

Казалось бы, мы в этих размышлениях о культуре Ренессанса далеко ушли от главной темы книги. Но это не так. Как и в других главах, здесь формировался тот фон, на котором становятся видны наши проблемы. Что все это буйство ренессансных натур дает для понимания отставания России?

Во-первых, надо отметить: поскольку Ренессанс не был золотым веком человечества, а представлял собой отчаянную попытку элит утихомирить бушующие деструктивные страсти, постольку отсутствие в России ренессансной культуры само по себе никак не могло тормозить развитие. В нашей истории (как, скажем, в норвежской или финской), к сожалению, нет ни Сикстинской капеллы, ни «Короля Лира», но из этого никак не вытекает экономическая отсталость или неспособность построить демократию. Высокий уровень культурного развития, понимаемый как наличие в музеях и библиотеках большого числа признанных произведений искусства, не коррелирует напрямую с развитием социальным. В Норвегию и Финляндию свойства, необходимые для развития экономики и общества, пришли значительно позже, чем в Италию или Англию, но они добились не меньших успехов при всей незначительности влияния на них ренессансной культуры. А Россия пока не добилась. Почему так? Ответ на этот вопрос должен дать нам дальнейший анализ, не связанный уже с анализом Ренессанса. И не следует вместо поиска ответа на этот сложный вопрос отделываться простой фразой, что, мол, народы, не прошедшие через Ренессанс, неизбежно отстают в развитии.

Во-вторых, культура Ренессанса – это, образно выражаясь, подпись европейского общества XV–XVI вв. под признанием в том, что для дальнейшего развития, способного урегулировать многочисленные конфликты, оно нуждается в сильном абсолютистском бюрократическом государстве и в соответствующей ему экономической политике. Не в развитии городской демократии, основанной на противостоянии непримиримо враждебных кланов, а именно в централизованной государственной власти. Ренессансный город сыграл свою роль в истории, сформировал эффективно работающий бизнес, но достиг предела, за которым стал проигрывать конкурентную борьбу монархии. Проиграл он эту борьбу и на русских землях, где Новгород вынужден был покориться Москве, лучше способной аккумулировать большие ресурсы для формирования армии Нового времени.

В-третьих, дальнейшее развитие России шло по пути заимствования западных бюрократических институтов. Как армия, так и государство стали строиться у нас по стандартам, разработанным за рубежом. К тому времени, когда благодаря военному соперничеству России с Польшей, а затем со Швецией выявилась потребность иметь новую налоговую систему, новый механизм государственного управления, новый принцип формирования бюрократии, Ренессанс уже перестал быть соблазнительным образцом. Старые центры силы на Апеннинах были покорены или существенно ослаблены абсолютистскими монархиями. Их репутация как поставщика полезных институтов оказалась подпорчена. И никому на окраинах Европы в голову не приходило строить новое государство по устаревшим образцам итальянских городов-государств прошлого. Важность импорта эффективных институтов, бесспорно, сохранилась. Но импортировалось теперь иное.

Глядя в прошлое из XXI в., мы, конечно, сожалеем, что Россия не завезла к себе Ренессанс в должном объеме. Но реально существовавший для России далекого прошлого вопрос состоял не в импорте ренессансной культуры, а в том, какую конкретно этатистскую модель выбрать для развития. Испанскую? Голландскую? Французскую? Шведскую? Прусскую? Английскую? В разных западных странах имелась своя специфика, порождаемая особенностями их исторического пути. А особенности пути российского предопределяли то, что наша страна не была свободна в выборе собственной модели и должна была вписывать импортируемые институты в те отечественные реалии, которые не устранялись по мановению руки государя-реформатора. Проблема поиска оптимального этатизма стала ключевой для России XVII–XVIII столетий. И об этом у нас пойдет дальнейший разговор.

Интерлюдия 5. Прощание с волхвами

Во Флоренции, в палаццо Медичи-Рикарди, построенном Микелоццо, есть маленькая капелла, расписанная Беноццо Гоццоли. Сюжет фрески – шествие волхвов. Нескончаемой чередой движутся люди. Торжественно и строго. Ухоженные лица, богатые одежды, гордые взгляды. Гордые и немного грустные. Как будто они прощаются с чем-то. Или с кем-то. Как будто никогда уже больше не пройдут они так перед нами во всей своей красе.

Где-то вдалеке остаются суровые средневековые замки. Тянущиеся к комфорту люди больше не будут никогда в них жить. Где-то в горах охотник с копьем гонится за оленем. В эпоху пороха больше не будет у нас такой охоты. Где-то в толпе мелькают звери с человеческими глазами. Больше никогда не будет у зверей таких глаз. Они останутся лишь в легендах о золотом веке. О том веке, в который уже не вернуться, но который всегда будет манить людей своими мифами.

Фреска, переходящая со стены на стену и захватывающая почти все вертикальное пространство, окружает нас с трех сторон, оставляя свободной лишь алтарную часть с трогательным, нежным «Рождеством» Филиппо Липпи. Фреска как бы берет в плен жалкую горстку посетителей, с трудом вмещаемую крохотной ренессансной капеллой. Возникает ощущение, будто прощаются здесь именно с тобой. А ты прощаешься с ними, с призраками того далекого прошлого. Ты прощаешься со сказкой, с легендой, с чем-то таким, что сегодня понять уже трудно, что можно скорее почувствовать сердцем, но не осознать умом. Волхвы и их спутники глядят на тебя. А затем уходят. Уходят в никуда. В неизвестность. В историю той далекой эпохи, о которой мы так мало знаем.

Трудно сказать, что задумывал автор, изображая это нескончаемо грустное шествие. Трудно понять, как ощущалась сцена современниками Беноццо Гоццоли. Трудно даже вообразить масштабы воздействия фрески на флорентийцев. Но «Шествие волхвов» воспринимается как прощание со Средневековьем. Как «осень Средневековья», если воспользоваться известным выражением выдающегося нидерландского историка Йохана Хёйзинги{1205}.

Мы с волхвами – в разных мирах. Им не понять было, куда уходит привычная жизнь, почему все вдруг становится не таким, как прежде. Нам трудно постигнуть, как существовали они там – в эпоху столь отдаленную от XXI в. Столь качественно отличную от современности по ритму, по ценностям, по образу жизни.

Гоццоли жил на рубеже эпох и сумел передать то, что ощущаемо лишь гениями. Скорее всего, он почувствовал носившуюся в воздухе перемену. Мы же действительно знаем, что она состоялась, но, глядя в прошлое из современной эпохи, столь же плохо, как и волхвы, понимаем, как и почему изменилась жизнь. В том числе жизнь в России, которая, как и вся Европа, не стояла на месте.

Эта книга представляет собой попытку понять, почему ушли волхвы. Или, точнее, приступить к пониманию этой проблемы. Кое в чем мы уже разобрались, но дальше нам предстоит еще долгий и сложный путь, требующий продолжения. Современный мир совсем не такой, как мир коммерческой революции, трансформировавшей экономику Средневековья, и мир ренессансного гуманизма, предложившего способ решения проблемы сосуществования людей, раздираемых бушующими страстями. Чтобы попасть в современный мир, Европе еще неоднократно приходилось расставаться с очередными «волхвами», проходя через очередные революции и строя новые философские концепции.

Осмыслить развитие России невозможно без осмысления развития Европы. А потому книга о Европе – это в конечном счете книга о России. Странным мистическим образом наша страна присутствует в «Шествии волхвов». Полагают, что Гоццоли создавал фреску, находясь под впечатлением событий, происходивших на знаменитом Ферраро-Флорентийском соборе, на котором гибнущая под ударами турок Византия попыталась спастись, подписав Унию католической и православной церквей{1206}. Грустные константинопольские «волхвы» – император и патриарх – явились в Италию с тем, чтобы «со стенанием и плачем в глубине сердца» обменять тысячелетнюю культуру, восходящую ко временам Античности, на возможность выжить и остаться христианами. А вместе с «волхвами» принял участие в заключении Унии и русский митрополит Исидор. По возвращении в Москву он попытался реализовать союз с католичеством на практике, но на четвертый день был объявлен еретиком со всеми вытекающими отсюда последствиями{1207}. Уния провалилась. Падающие из рук Константинополя знамена православия подхватила Москва – Третий Рим. Раскол церквей сохранился. А с ним сохранилось и чувство той европейской особости, которое унаследовала от Византии Московская Русь и которое по сей день щекочет наши нервы, не выносящие европейских «прикосновений».

Жили ли мы эти 500 лет вместе с Европой или же лишь по соседству с ней? Существуем ли мы в мире особой, неевропейской культуры или лишь культивируем неевропейские мифы от страха утраты традиционной идентичности? Ушли ли совсем старые, печальные волхвы, или они прячутся где-то в глубинах нашего сознания, готовясь выйти на свет при благоприятном стечении обстоятельств?

Россия – это загадка, окутанная тайной, спрятанной под покровом непостижимости. Кажется, нечто в этом роде сказал как-то про нашу страну британский премьер-министр Уинстон Черчилль. Но то же самое можно сказать и про Европу в целом. Про то, почему вдруг она стала лидером экономического развития. Про то, почему вдруг породила демократию. Про то, почему вдруг стала привлекать к своей модели модернизации внимание всего мира.

Человечество само себе загадало загадку. Интрига общественного развития закручена более лихо, чем интрига любого детектива. Начиная вчитываться в историю человечества и пытаясь понять ее логику, ты уже никогда не сможешь оторваться от этого увлекательного занятия. Правда, сколько бы сил ни вкладывали мы в попытки понять сокрытое, вряд ли сможем узнать, что же ждет нас в конце пути. Но все же попробуем хотя бы осмыслить уже пройденный этап.

Вдогонку за волхвами

Возможно, кому-то покажется, что эта книга обрывается на самом интересном месте, причем задолго до того момента, как анализ причин отставания приблизится к нашему времени. Можно ли ответить на вопрос о том, почему Россия отстала, если довести историко-социологический анализ лишь до XVI–XVII вв.? А как же крепостное право, самодержавие, империя, сталинизм?

Согласен. Многие важные факторы, повлиявшие на российскую отсталость, здесь не были рассмотрены. Однако нельзя согласиться с тем, что мы медленно движемся вперед в нашем исследовании. «За плечами» у нас исторического времени осталось больше, чем впереди. Причем времени очень важного. Столь же определяющего наше сегодняшнее состояние, как и последние века. Тот, кто хочет слишком быстро получить ответ на волнующий его вопрос, обычно проскакивает малоизвестные страницы истории, сосредоточивая внимание на хорошо задокументированных эпохах. Но подобный подход напоминает известный анекдот про человека, который ищет потерянные ночью ключи под фонарем не потому, что именно там потерял их, а потому, что там светлее и, следовательно, проще искать. Конечно же, намного легче было бы, пропустив давние эпохи, сразу перейти к современности и дать читателю ответ на поставленный вопрос, пока он не утомился. Увы, в научных исследованиях, в отличие от публицистики, так поступать невозможно. Приходится методично двигаться вперед, «закрепляясь на освоенной территории».

Итак, в чем же удалось разобраться? Вот несколько важных промежуточных выводов, каждому из которых была посвящена специальная глава этой книги:

1. Русские земли значительно дольше основной массы европейских земель страдали от набегов, препятствовавших нормальному развитию экономики. Незащищенность собственности, да и самой жизни человека являлась важнейшей причиной того, что Россия «засиделась на старте».

2. При этом нет никаких оснований считать, будто бы эта незащищенность является вечной культурной чертой России. По завершении набегов проблема безопасности стояла в равной степени в разных европейских странах, но она была не столь острой, как раньше, и позволяла обеспечить развитие.

3. Зато периферийность России всерьез развитию препятствовала. Но в этом мы практически не отличались в рассматриваемую эпоху от других периферийных европейских стран. Все эти страны сильно проигрывали в экономических достижениях тем, которые находились в центре Европы.

4. Мы получали из этого центра слишком слабые импульсы для развития городов, активизации торговли и ремесла, монетизации экономики, что, бесспорно, тормозило движение. При этом отсутствие на русских землях Ренессанса как явления духовной культуры не было чем-то фатальным.

С одной стороны, все обозначенные выше проблемы не мешали в дальнейшем России (а также Скандинавии, Балтии, Шотландии, Ирландии, Балканам и другим регионам Европы) развиваться, двигаясь вслед за «лидерами». С другой стороны, у нас возникала своеобразная зависимость от исторического пути: отставание при определенных обстоятельствах порождало такие особенности развития, которые могли усилить расхождение траекторий движения аутсайдеров и лидеров. Образно выражаясь, при отсутствии хорошего питания мы наращивали мускулы с помощью вредных препаратов, дававших краткосрочный эффект, но подрывавших здоровье.

В следующей книге речь пойдет именно о такого рода проблемах. В первую очередь о том, как и почему сформировалось на Руси крепостное право, которое приверженцы самых разных идеологий и политических взглядов справедливо считают важнейшим тормозом, мешавшим экономическому и социальному развитию нашей страны до второй половины XIX в. Чуть забегая вперед, хочу отметить, что формирование крепостничества выводится не из мифической рабской природы нашего народа, а из экономических проблем. Но не по-марксистски. Для понимания проблематики следующей книги большое значение будут иметь выводы первой и третьей глав этого исследования. Я не случайно столь большое внимание уделил нашей объективно возникшей экономической отсталости и серьезным финансовым проблемам. В дальнейшем на этой базе будет выстроена важная конструкция.

Тот, кто внимательно прочел предисловие, догадается, что значительная часть будущей книги уже написана, поскольку делается она на основе докладов, представленных за последние годы в Центре исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге (М-Центр ЕУСПб). Эти доклады опубликованы в виде препринтов{1208}. С ними можно ознакомиться в разделе публикаций М-Центра на сайте ЕУСПб[89]. Но будущая книга наверняка станет сильно отличаться от этих предварительных набросков, поскольку после каждого доклада по результатам обсуждения идет еще большая работа: собираются дополнительные материалы, продумываются новые проблемы, пересматриваются некоторые выводы.

В известном смысле работа эта становится сложнее по мере того, как приходится охватывать все больший объем материала и осмыслять развитие России в новые эпохи. Как отмечал Альберт Эйнштейн, «цель ученого состоит в том, чтобы дать логически непротиворечивое описание природы»{1209}. Мне представляется, что это наиболее точное и лаконичное определение сути научного исследования. Применительно к социальным наукам надо лишь слово «природа» заменить на слово «общество». А если вернуться к образам, представленным выше – в Интерлюдии 5, то мы должны понять, куда ушли волхвы.

Мы должны дать логически непротиворечивое описание их пути из Средневековья в Новое время. И если подобное описание сделать удастся, то можно будет найти на этом европейском пути и наш, российский путь. Можно будет определить, как мы догоняли волхвов, ушедших вперед. Как петляли, пытаясь найти свою собственную дорогу. Как двигались дальше, находясь в зависимости от пройденного исторического пути. И как вновь выходили на магистраль европейского развития, преодолевая разнообразные трудности, ошибки и соблазны.

Библиография

Научная литература

Абрамсон М. Человек итальянского Возрождения: Частная жизнь и культура. – М.: Изд-во Российского государственного гуманитарного университета, 2005.

Авдеева К., Барг М. Аграрный пейзаж и колонизация // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Аджемоглу Д., Робинсон Д. Почему одни страны богатые, а другие бедные: Происхождение власти, процветания и нищеты. – М.: АСТ, 2015.

Аджемоглу Д., Робинсон Д. Узкий коридор. – М.: АСТ, 2021.

Акройд П. Шекспир. Биография. – М.: КоЛибри, 2010.

Алексеев А. Сочинения Иосифа Волоцкого в контексте полемики 1480–1510-х гг. – СПб.: Российская национальная библиотека, 2010.

Аллен Р. Глобальная экономическая история: Краткое введение. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2013.

Альберти Л.-Б. Десять книг о зодчестве. – М.: Книга по требованию, 2012.

Альфан Л. Варвары. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI века. – СПб.: Евразия, 2003.

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. – М.: Территория будущего, 2010.

Аникст А. Шекспир. – М.: Молодая гвардия, 1964.

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. – М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Анисимов Е. Петр Первый: благо или зло для России? – М.: НЛО, 2017.

Антонетти П. Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте. – М.: Молодая гвардия, 2004.

Аракчеев В. Псков: власть, общество, повседневная жизнь в XV–XVII веках. – Псков: Псковская областная типография, 2004.

Арбман Х. Викинги. – СПб.: Евразия, 2008.

Арриги Д. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени. – М.: Территория будущего, 2006.

Артамонов М. История хазар. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2002.

Арутюнян А. Россия и Ренессанс // Общественные науки и современность. 2001. № 3.

Афанасьев Г. Условия хлебной торговли во Франции в XVIII веке. – Одесса: Тип. лит. В. Кирхнера, 1892.

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? – М.: Новое издательство, 2005.

Бальхаус А. Любовь и секс в Средние века. – М.: Книжный клуб 36.6, 2012.

Барбье Ф. Европа Гутенберга: Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.). – М.: Изд-во Института Гайдара, 2018.

Барг М. Исследования по истории английского феодализма в XI–XIII вв. – М.: Изд-во АН СССР, 1962.

Барг М. Шекспир и история. – М.: Наука, 1979.

Барг М. Английское крестьянство в XI–XIII вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Бартлетт Р. Становление Европы: экспансия, колонизация, изменения в сфере культуры. 950–1350 гг. – М.: РОССПЭН, 2007.

Бартон Э. Повседневная жизнь англичан в эпоху Шекспира. – М.: Молодая гвардия, 2005.

Баткин Л. Итальянское возрождение в поисках индивидуальности. – М.: Наука, 1989.

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. – М.: Эксмо, 2015.

Бек К. История Венеции. – М.: Весь мир, 2002.

Белов Г. фон. Городской строй и городская жизнь средневековой Германии. – М.: ЛИБРОКОМ, 2012.

Бережков М. О торговле Руси с Ганзой до конца XV века. – СПб.: Тип. Безобразова и компании, 1879.

Берман Г. Западная традиция права: эпоха формирования. – М.: Изд-во МГУ; ИНФРА-М – Норма, 1998.

Берман Г. Вера и закон: примирение права и религии. – М.: Московская школа политических исследований, 2008.

Бернстайн У. Великолепный обмен: история мировой торговли. – М.: АСТ, 2014.

Бессмертный Ю. Формирование феодально-зависимого крестьянства на территории Северной Франции (VI–X вв.) // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985.

Бессмертный Ю. Французское крестьянство в X–XIII вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986а.

Бессмертный Ю. Французское крестьянство в XIV–XV веках // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986б.

Бетелл Т. Собственность и процветание. – М.: ИРИСЭН, 2008.

Биллингтон Д. Икона и топор: Опыт истолкования истории русской культуры. – М.: Рудомино, 2001.

Блаженный Августин. О граде Божием // Блаженный Августин. Творения. Т. 3. – СПб.; Киев: Алетейя; УЦИММ-Пресс, 1998а.

Блаженный Августин. О граде Божием // Блаженный Августин. Творения. Т. 4. – СПб.; Киев: Алетейя; УЦИММ-Пресс, 1998б.

Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1957.

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. – М.: Наука, 1986.

Блок М. Феодальное общество. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003.

Богданов А. Царь-реформатор Федор Алексеевич: старший брат Петра I. – М.: Академический проект, 2020.

Борисов Н. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV веков. – М.: Изд-во МГУ, 1986.

Брагина Л. Итальянский гуманизм: Этические учения XIV–XV веков. – М.: Высшая школа, 1977.

Браун Е. Войны Роз: История. Мифология. Историография. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016.

Бродель Ф. Структуры повседневности: Возможное и невозможное. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. – М.: Прогресс, 1986.

Бродель Ф. Игры обмена: Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. – М.: Прогресс, 1988.

Бродель Ф. Время мира: Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. – М.: Прогресс, 1992.

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 1: Роль среды. – М.: Языки славянской культуры, 2002.

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 2: Коллективные судьбы и универсальные сдвиги. – М.: Языки славянской культуры, 2003.

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 3: События. Политика. Люди. – М.: Языки славянской культуры, 2004.

Буайе Р. Викинги: история и цивилизация. – СПб.: Евразия, 2017.

Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения: Жизнь и труд в средневековой Европе. – М.: Центрполиграф, 2010.

Будур Н. Викинги. Пираты севера. – М.: Олма-Пресс, 2005.

Будур Н. Повседневная жизнь викингов. IX–XI века. – М.: Молодая гвардия, 2007.

Бурдах К. Реформация. Ренессанс. Гуманизм. – М.: РОССПЭН, 2004.

Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. – М.: Интрада, 1996.

Бурова И. Две тысячи лет истории Англии. – СПб.: Бельведер; Изд. центр «Гуманитарная академия», 2001.

Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. – М.: Мысль, 1978а.

Бэкон Ф. Опыты, или Наставления нравственные и политические // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. – М.: Мысль, 1978б.

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. – М.: Альфа-книга, 2017.

Вазюлин В. Логика истории. Вопросы теории и методологии. – М.: Изд-во МГУ, 1988.

Вайнштейн О., Косминский Е. Феодализм в Западной Европе. Часть первая. – М.: Журнально-газетное объединение, 1932.

Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. – СПб.: Университетская книга, 2001.

Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение. – М.: Территория будущего, 2006.

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. 1: Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. – М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015.

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. II. Меркантилизм и консолидация европейского мира-экономики. 1600–1750. – М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016.

Вальденберг В. Древнерусские учения о пределах царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века. – СПб.: Тип. А. Бенке, 1916.

Вальдес Д. Пиза: искусство и история. – Florence: Casa Editrice Bonechi, 2007.

Варга С. Лопе де Вега. – М.: Молодая гвардия, 2008.

Варьяш О. Крестьянство стран Пиренейского полуострова в XI–XIII вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986а.

Варьяш О. Крестьянство стран Пиренейского полуострова в XIV–XV вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986б.

Васильев Л. Феномен власти-собственности // Типы общественных отношений на Востоке в Средние века / Под ред. Л. Алаева. – М.: Наука, 1982.

Васильев Л. Всеобщая история. Т. 2: Восток и Запад в Средние века. – М.: Высшая школа, 2007.

Вебер А. Избранное: кризис европейской культуры. – СПб.: Университетская книга, 1999.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990.

Вебер М. История хозяйства // Вебер М. История хозяйства: Город. – М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле, 2001.

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. I: Социология. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2016.

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. II: Общности. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2017.

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. III: Право. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2018.

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. IV: Господство. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2019.

Веблен Т. Теория праздного класса. – М.: Прогресс, 1984.

Велижев М. Цивилизация, или Война миров. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.

Вернадский Г. Монголы и Русь. – Тверь; М.: ЛЕАН; АГРАФ, 1997.

Вёльфлин Г. Ренессанс и барокко: Исследование сущности и становления стиля барокко в Италии. – СПб.: Азбука-классика, 2004.

Виллари П. Джироламо Савонарола и его время. – М.: Астрель, АСТ, 2004.

Винклер А. Немецкая Ганза в России. – СПб.: Евразия, 2020.

Вис Э. Фридрих II Гогенштауфен. – М.: АСТ; Транзиткнига, 2005.

Виттрамм Р. История прибалтийских народов. – М.: Центрполиграф, 2020.

Власов А., Элькин Г. Древнерусские города Северо-Запада. – СПб.: Паритет, 2011.

Вовин А. Городская коммуна средневекового Пскова: XIV – начало XVI в. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.

Волков В. Республика как тип охранного контракта // Что такое республиканская традиция. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2009.

Воскобойников О. Средневековье крупным планом. – М.: Эксмо, 2020.

Вудс Т. Как католическая церковь создала западную цивилизацию. – М.: ИРИСПЭН; Мысль, 2010.

Гайдар Е. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. – М.: Дело, 2005.

Гайдар Е. Власть и собственность: смуты и институты. Государство и эволюция. – СПб.: Норма, 2009.

Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. – М.: Прогресс, 1986.

Гвиччардини Ф. Заметки о делах политических и гражданских. – М.: Наука, 2004.

Гвиччардини Ф. История Италии. Т. 1. – М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2018а.

Гвиччардини Ф. История Италии. Т. 2. – М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2018б.

Геллнер Э. Разум и культура: Историческая роль рациональности и рационализма. – М.: Московская школа политических исследований, 2003.

Гизо Ф. История цивилизации в Европе. – М.: Территория будущего, 2007.

Голенищев-Кутузов И. Данте. – М.: Молодая гвардия, 1967.

Голубовский П. История Смоленской земли до начала XV столетия. – М.: Кучково поле; Лавандр, 2011.

Голубовский П. Печенеги, торки и половцы: Русь и степь до нашествия татар. – М.: Вече, 2018.

Гольман Л. (ред.) История Ирландии. – М.: Мысль, 1980.

Гордин Я. Меж рабством и свободой: 19 января – 25 февраля 1730 года. – СПб.: Лениздат, 1994.

Гордин Я. (сост.) Петр I. – СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 2018.

Гордон П. Дневник. 1677–1678. – М.: Наука, 2005.

Горский А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. – М.: Изд. центр Института российской истории РАН, 1996.

Горский А. Москва и Орда. – М.: Наука, 2000.

Горфункель А. Философия эпохи Возрождения. – М.: Высшая школа, 1980.

Грегоровиус Ф. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). – М.: Альфа-книга, 2008.

Грейф А. Институты и путь к современной экономике: Уроки средневековой торговли. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2013.

Греков Б., Якубовский А. Золотая Орда и ее падение. – М.: Богородский печатник, 1998.

Грёнбек В. Эпоха викингов: Мир богов и мир людей в мифах северных германцев. – М.: Центрполиграф, 2019.

Гринблатт С. Ренессанс. У истоков современности. – М.: АСТ, 2014.

Гриффитс Р., Томас Р. Становление династии Тюдоров. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

Гуковский М. Итальянское возрождение. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1990.

Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1989.

Гумилев Л. От Руси к России. – М.: АСТ, 2004.

Гумилев Л. Черная легенда: друзья и недруги Великой степи. – М.: Айрис-пресс, 2005.

Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. – М.: Айрис-пресс, 2009.

Гуревич А. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. – М.: Высшая школа, 1970.

Гуревич А. Аграрный строй варваров // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985а.

Гуревич А. Становление английского крестьянства в донормандский период // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985б.

Гуревич А. История историка. – М.: РОССПЭН, 2004.

Гуревич А. Избранные труды: Древние германцы. Викинги. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007.

Гуревич А., Кан А., Роздорожный И., Рогинский В. (ред.) История Норвегии. – М.: Наука, 1980.

Даймонд Д. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают. – М.: АСТ, 2010а.

Даймонд Д. Ружья, микробы и сталь: История человеческих сообществ. – М.: АСТ, 2010б.

Данилевский И. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.): курс лекций. – М.: Аспект Пресс, 2001а.

Данилевский И. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.): курс лекций. – М.: Аспект Пресс, 2001б.

Данилова И. Искусство Средних веков и Возрождения. – М.: Советский художник, 1984.

Данн Р. Эпоха религиозных войн. 1559–1689. – М.: Центрполиграф, 2011.

Данте Алигьери. Монархия. – М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле, 1999.

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: курс лекций. Т. I: XIV и XV столетия. – М.: Искусство, 1978а.

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: курс лекций. Т. II: XVI столетие. – М.: Искусство, 1978б.

Делюмо Ж. Цивилизация возрождения. – Екатеринбург: У-Фактория, 2006.

Дефурно М. Повседневная жизнь Испании золотого века. – М.: Молодая гвардия, 2004.

Дживелегов А. Торговля на Западе в Средние века. – СПб.: Брокгауз–Эфрон, 1904.

Дживелегов А. Средневековые города в Западной Европе. – М.: Книжная находка, 2002.

Джонс Г. Викинги. – М.: Центрполиграф, 2007.

Джонс Д. Тамплиеры: Рождение и гибель великого ордена. – М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Джонсон П. Популярная история евреев. – М.: Вече, 2001.

Доллингер Ф. Ганзейский союз: Торговая империя Средневековья от Лондона и Брюгге до Пскова и Новгорода. – М.: Центрполиграф, 2020.

Дубнов С. Учебник еврейской истории для школы и самообразования. Ч. III: Средние века и Новое время в Европе. – СПб.: Тип. «Общественная польза», 1911.

Дугин А. Основы геополитики: Геополитическое будущее России. Мыслить пространством. – М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1999.

Дуглас Д. Норманны: от завоеваний к достижениям: 1050–1100 гг. – СПб.: Евразия, 2003.

Дыбковская А., Жарын М., Жарын Я. История Польши с древнейших времен до наших дней. – Варшава: ПВН, 1995.

Дьяконов М. Власть московских государей: Очерки из истории политических идей Древней Руси до конца XVI века. – М.: ЛИБРОКОМ, 2013.

Дэвидс К. 450 лет лидерства: Технологический расцвет Голландии в XIV–XVIII вв. и что за ним последовало. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

Дюби Ж. (ред.) История частной жизни. Т. 2: Европа от феодализма до Ренессанса. – М.: НЛО, 2015.

Дюверже К. Кортес. – М.: Молодая гвардия, 2005.

Дюркгейм Э. Самоубийство. – М.: Мысль, 1994.

Живов В. Особый путь и пути спасения в России. // Сост. Т. Атнашев, М. Велижев, А. Зорин. «Особый путь»: от идеологии к методу. – М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Жиль К. Никколо Макиавелли. – М.: Молодая гвардия, 2005.

Заостровцев А. Полемика о модернизации: общая дорога или отдельные пути. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020.

Зарницкий С. Боттичелли. – М.: Молодая гвардия, 2007.

Зимин А. Реформы Ивана Грозного. – М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1960.

Зимин А. Россия на рубеже XV–XVI столетий (очерки социально-политической истории). – М.: Мысль, 1982.

Зимин А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. – М.: Мысль, 1991.

Зомбарт В. Современный капитализм. Т. 1: Генезис капитализма. – М.: Изд. С. Скармунти, 1904.

Зомбарт В. Евреи и их участие в образовании современного хозяйства. – СПб.: [б. и.], 1910.

Зомбарт В. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. – М.: Наука, 1994.

Иван Грозный. Сочинения. – СПб.: Азбука, 2000.

Ивик О., Ключников В. Хазары. – М.: Ломоносов, 2013.

Израэль Д. Голландская республика. Ее подъем, величие и падение. 1477–1806. Т. I: 1477–1650. – М.: Клио, 2018.

Иовчук М., Ойзерман Т., Щипанов И. (ред.) Краткий очерк истории философии. – М.: Мысль, 1975.

Кагарлицкий Б. Периферийная империя: Россия и миросистема. – М.: ЛИБРОКОМ, 2012.

Кайзер Д. Рост права в средневековой России. – М.: Весь мир, 2024.

Камерон Р. Краткая экономическая история мира от палеолита до наших дней. – М.: РОССПЭН, 2001.

Кан А. (ред.) История Швеции. – М.: Наука, 1974.

Канторович Э. Два тела короля: Исследование по средневековой политической теологии. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2014.

Каппер Д. Викинги Британии. – СПб.: Евразия, 2003.

Карамзин Н. История государства Российского. Т. V. – М.: Наука, 1993.

Каратини Р. Катары. – М.: Эксмо, 2010.

Карацуба И., Курукин И., Соколов Н. Развилки родной истории: антиучебник. – М.: Престиж, 2005.

Каргалов В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси: Феодальная Русь и кочевники. – М.: Высшая школа, 1967.

Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. – М.: Прогресс. 1987.

Каррер д'Анкосс Э. Незавершенная Россия. – М.: РОССПЭН, 2005.

Карташев А. Очерки по истории Русской церкви. Т. 1. – М.: Терра, 1992а.

Карташев А. Очерки по истории Русской церкви. Т. 2. – М.: Терра, 1992б.

Касатов А. Сейзина: право, власть и общество в англо-нормандском королевстве X–XIII веков. – СПб.: Наука, 2019.

Каутский К. Материалистическое понимание истории. Т. II: Государство и развитие человечества. – М.; Л.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1931.

Кафенгауз Б. Древний Псков (очерки по истории феодальной республики). – М.: Наука, 1969.

Каштанов С. Финансы средневековой Руси. – М.: Наука, 1988.

Кеймен Г. Испания: дорога к империи. – М.: АСТ, 2007.

Кёнигсбергер Г. Средневековая Европа: 400–1500 годы. – М.: Весь мир, 2001.

Кёнигсбергер Г. Европа раннего нового времени: 1500–1789. – М.: Весь мир, 2006.

Клари Р. де. Завоевание Константинополя. – М.: Наука, 1986.

К ларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Клинге М. Мир Балтики. – Хельсинки: А/О «Отава», 1995.

Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения. – М.: Молодая гвардия, 2006.

Клулас И. Лоренцо Великолепный. – М.: Молодая гвардия, 2007.

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). – Тверь: РИФ, 1994.

Ключевский В. Боярская дума Древней Руси. – М.: Синодальная типография, 1902.

Ключевский В. История сословий в России // Ключевский В. Сочинения в девяти томах. – М.: Мысль, 1989б.

Ключевский В. Сочинения. Т. I: Курс русской истории. Ч. I. – М.: Мысль, 1987.

Ключевский В. Сочинения. Т. II: Курс русской истории. Ч. 2. – М.: Мысль, 1988.

Ключевский В. Терминология русской истории // Ключевский В. Сочинения в девяти томах. – М.: Мысль, 1989а.

Кобрин В. Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.). – М.: Мысль, 1985.

Козловски П. Этика капитализма: Эволюция и общество. – СПб.: Экономическая школа, 1996.

Коллинсон-Морлей Л. История династии Сфорца. – СПб.: Евразия, 2005.

Коллманн Н. Соединенные честью: Государство и общество в России раннего нового времени. – М.: Древлехранилище, 2001.

Коломиец А. Финансовые реформы русских царей: От Ивана Грозного до Александра Освободителя. – М.: Вопросы экономики, 2001.

Коммин Ф. де. Мемуары. – М.: Наука, 1986.

Констан Ж. Повседневная жизнь французов во времена религиозных войн. – М.: Молодая гвардия, 2005.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. – М.: Наука, 1991.

Контамин Ф. Война в Средние века. – СПб.: Ювента, 2001.

Контлер Л. История Венгрии: Тысячелетие в центре Европы. – М.: Весь мир, 2002.

Коплстон Ф. Аквинат: Введение в философию великого средневекового мыслителя. – Долгопрудный: Вестком, 1999.

Корсунский А. История Испании IX–XIII веков (социально-экономические отношения и политический строй Астуро-Леонского и Леоно-Кастильского королевства). – М.: Высшая школа, 1976.

Корсунский А. Сельское население Поздней Римской империи // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985а.

Корсунский А. Крестьянство и государство // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства / Под ред. З. Удальцовой. – М.: Наука, 1985б.

Корсунский А., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). – М.: Изд-во МГУ, 1984.

Костомаров Н. Начало единодержавия в Древней Руси // Вестник Европы. 1870. Декабрь.

Котельникова Л. Итальянское крестьянство и город в XI–XIV вв. По материалам Средней и Северной Италии. – М.: Наука, 1967.

Котельникова Л. Итальянское крестьянство в X–XIII вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986а.

Котельникова Л. Итальянское крестьянство в XIV–XV вв. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986б.

Котельникова Л. Крестьянская община // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма / Под ред. З. Удальцовой. – М.: Наука, 1986в.

Котляр Н. Удельная раздробленность Руси. – Киев: Институт истории Украины НАН Украины, 2013.

Коцюбинский Д., Малинин Ю. Феномен капитализма и проблема его становления // Социально-политические проблемы в истории зарубежных стран. – Сыктывкар: Изд-во Сыктывкарского государственного педагогического университета, 1994.

Кояма М., Рубин Д. Как разбогател мир: Исторические истоки экономического роста. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2024.

Краснова И. Флорентийское общество во второй половине XIII–XIV в.: гранды и пополаны, «добрые» купцы и рыцари. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018.

Кривошеев Ю. Русь и монголы: Исследования по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003.

Кром М. «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30–40-х годов XVI века. – М.: НЛО, 2010.

Кром М. Введение в историческую компаративистику. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015.

Кром М. Рождение государства: Московская Русь XV–XVI веков. – М.: НЛО, 2018.

Кроули Р. Венецианская республика. Расцвет и упадок великой морской империи: 1000–1503. – М.: Центрполиграф, 2015.

Крузе Д. Нострадамус: Исцеление душ эпохи Ренессанса. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014.

Крылов П. Четыре века шведского Выборга. – СПб.: Гйоль, 2019.

Кулих Я. Кутна Гора. – Либице-над-Цидлиноу: ГЛОРИЕТ, б. г.

Кулишер И. История экономического быта Западной Европы. Т. 1. – М.; Л.: Государственное издательство, 1926.

Кулишер И. История русского народного хозяйства. – Челябинск: Социум, 2008.

Кучкин В. Города Северо-Восточной Руси в XIII–XV веках (Число и политикогеографическое размещение) // История СССР. 1990. № 6.

Кучкин В. Города Северо-Восточной Руси в XIII–XV веках (Крепость и посад; городское население) // История СССР. 1991. № 2.

Лавис Э. Очерки по истории Пруссии. – М.: Едиториал УРСС, 2011.

Лал Д. Непреднамеренные последствия: Влияние обеспеченности факторами производства, культуры и политики на долгосрочные экономические результаты. – М.: ИРИСЭН, 2007.

Лахман Р. Капиталисты поневоле: Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. – М.: Территория будущего, 2010.

Лахман Р. Государства и власть. – М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2020.

Ле Гофф Ж. С небес на землю: Перемены в системе ценностных ориентаций на христианском Западе XII–XIII веков // Одиссей. Человек в истории. – М.: АН СССР. Институт всеобщей истории, 1991.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – М.: Прогресс, 1992.

Ле Гофф Ж. Рождение Европы. – СПб.: Alexandria, 2007.

Ле Гофф Ж. Средневековье и деньги: Очерк исторической антропологии. – СПб.: Евразия, 2010.

Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324). – Екатеринбург: Изд-во Уральского государственного университета, 2001.

Ле Руа Ладюри Э. История Франции: Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460–1610. – М.: Международные отношения, 2004.

Лебедев Г. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. – СПб.: Евразия, 2005.

Лейн Ф. Золотой век Венецианской республики. – М.: Центрполиграф, 2017.

Ли А. Безобразный Ренессанс: Секс, жестокость, разврат в век красоты. – М.: Кучково поле, 2016.

Ли Г. Инквизиция // Бемер Г. Иезуиты; Ли Г. Инквизиция. – СПб.: Полигон, 1999.

Лисовский В. Архитектура эпохи Возрождения: Италия. – СПб.: Азбука-классика, 2007.

Лихачев Д. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого (конец XIV – начало XV в.). – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962.

Лихачев Д. Великое наследие: Классические произведения литературы Древней Руси // Лихачев Д. Избранные работы. Т. 2. – Л.: Художественная литература, 1987.

Лихачев Д. Поэзия садов. – СПб.: Наука, 1991.

Лобье П. де. Три града: Социальное учение христианства. – СПб.: Алетейя, 2000.

Ловмяньский Х. Русь и норманны. – М.: Прогресс, 1985.

Лозинский С. История инквизиции в Испании. – СПб.: Брокгауз–Эфрон, 1914.

Лосев А. Эстетика Возрождения. – М.: Мысль, 1978.

Лукин П. Новгородское вече в XIII–XV вв.: Историографические построения и данные ганзейских документов // Споры о новгородском вече. Междисциплинарный диалог. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2012.

Люблинская А. Французские крестьяне в XVI–XVIII вв. – Л.: Наука, 1978.

Люксембург Р. Введение в политическую экономию. – М.; Л.: Государственное издательство, 1926.

Люшер А. Французское общество времен Филиппа Августа. – СПб.: Евразия, 1999.

Мадоль Ж. Альбигойская драма и судьбы Франции. – СПб.: Евразия, 2000.

Майер В. Деревня и город Германии в XIV–XVI вв. (развитие производительных сил). – Л.: Изд-во ЛГУ, 1979.

Майер В. Немецкое крестьянство в XI–XIII веках // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Макиавелли Н. Государь // Макиавелли Н. Избранные сочинения. – М.: Художественная литература, 1982.

Маккенни Р. XVI век. Европа. Экспансия и конфликт. – М.: РОССПЭН, 2004.

Макклоски Д. Буржуазные добродетели. Этика для века коммерции. – М.; СПб.: Изд-во Института Гайдара, Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, 2018.

Маклюэн М. Галактика Гутенберга: становление человека печатающего. – М.: Академический проект: Фонд «Мир», 2005.

Мак-Нил У. В погоне за мощью: Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. – М.: Территория будущего, 2008.

Мак-Нил У. Восхождение Запада: История человеческого сообщества. – Киев: Ника-Центр, 2013.

Макьявелли Н. История Флоренции. – М.: Наука, 1987.

Манн М. Источники социальной власти. Т. 1: История власти от истоков до 1760 года н. э. – М.: Дело, 2018.

Манфред А., Далин В., Загладин В., Павлова С., Сказкин С. (ред.) История Франции. Т. 1. – М.: Наука, 1972.

Марасинова Е. Власть и личность: очерки русской истории XVIII века. – М.: Наука, 2008.

Маркова С. Английские купцы-авантюристы. – СПб.: Алетейя, 2011.

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1, кн. 1: Процесс производства капитала. – М.: Политиздат, 1978.

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 3, кн. 3: Процесс капиталистического производства, взятый в целом. – М.: Политиздат, 1975.

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1861 гг. (Первоначальный вариант «Капитала»). Ч. 1. – М.: Политиздат, 1980.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. Т. 1. – М.: ОГИЗ, 1948.

Махов А. Тициан. – М.: Молодая гвардия, 2006.

Мелин Я., Юханссон А., Хеденборг С. История Швеции. – М.: Весь мир, 2002.

Мельянцев В. Восток и Запад во втором тысячелетии: Экономика, история и современность. – М.: Изд-во МГУ. 1996.

Мильская Л. Формирование крестьянства в немецких землях // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985.

Миронов Б. Российская империя: от традиции к модерну. Т. 1. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2014.

Миронов Б. Российская империя: от традиции к модерну. Т. 2. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2015а.

Миронов Б. Российская империя: от традиции к модерну. Т. 3. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2015б.

Мокир Д. Рычаг богатства: Технологическая креативность и экономический прогресс. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2014.

Монтанари М. Голод и изобилие. История питания в Европе. – СПб.: Александрия, 2009.

Монтень М. Опыты. Кн. I–II. – М.: Наука, 1981.

Мор Т. Утопия. – М.: Изд-во Академии наук СССР, MCMXLVII.

Морган К. (ред.) История Великобритании. – М.: Весь мир, 2008.

Моррис И. Почему властвует Запад… по крайней мере, пока еще: Закономерности истории, и что они сообщают нам о будущем. – М.: Карьера Пресс, 2016.

Мосолкина Т. Социальная история Англии XIV–XVII вв. – СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017.

Муравьев А., Сахаров А. Очерки истории русской культуры IX–XVII вв. – М.: Просвещение, 1984.

Муратов П. Образы Италии. Т. 1. – СПб.: Азбука-классика, 2005а.

Муратов П. Образы Италии. Т. 2. – СПб.: Азбука-классика, 2005б.

Муратов П. Образы Италии. Т. 3. – СПб.: Азбука-классика, 2005в.

Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг.: Очерки по макроэкономической истории. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Мюссе Л. Варварские нашествия на Западную Европу: Вторая волна. – СПб.: Евразия, 2001.

Назаренко А. Древняя Русь на международных путях. – М.: Языки славянской культуры, 2001.

Насонов А. Монголы и Русь: История татарской политики на Руси // Насонов А. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. Монголы и Русь. – СПб.: Наука, 2002.

Нессельштраус Ц. (ред.) История искусства зарубежных стран: Средние века, Возрождение. – М.: Изобразительное искусство, 1982.

Нести Р. Флоренция: история, искусство, фольклор. – Флоренция: Бекоччи Эдиторе, 2000.

Нефедов С. История России. Факторный анализ. Т. 1: С древнейших времен до Великой Смуты. – М.: Территория будущего, 2010.

Никитский А. История экономического быта Великого Новгорода. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011.

Нил Л., Уильямсон Д. Кембриджская история капитализма. Т. 1: Подъем капитализма: от древних истоков до 1848 года. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2021.

Нисбет Р. Прогресс: история идеи. – М.: ИРИСЭН, 2007.

Норвич Д. Нормандцы в Сицилии: 1016–1130. – М.: Центрполиграф, 2005.

Норвич Д. История Англии и шекспировские короли. – М.: АСТ, 2013.

Норден А. Некоронованные властители. – М.: Прогресс, 1978.

Норт Д. Понимание процесса экономических изменений. – М.: Изд. дом ВШЭ, 2010.

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки: Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2011.

Оке Ж.-К. Средневековая Венеция. – М.: Вече, 2006.

Олсон М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. – М.: Новое издательство, 2012.

Опль Ф. Фридрих Барбаросса. – СПб.: Евразия, 2010.

Оппенгеймер Ф. Государство: переосмысление. – М.: RUSTATE.ORG, 2020.

Осборн Р. Цивилизация: Новая история Западного мира. – М.: АСТ, 2008.

Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. – М.: Прогресс, 1987.

Паджет Д., Ансел К. Устойчивое действие и подъем Медичи // Патрон-клиентские отношения в истории и современности. – М.: Политическая энциклопедия, 2016.

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. – СПб.: Азбука-классика, 2006.

Парсонс Т. Система современных обществ. – М.: Аспект Пресс, 1998.

Парсонс Т. О структуре социального действия. – М.: Академический проект, 2000.

Патнэм Р. Чтобы демократия сработала: Гражданские традиции в современной Италии. – М.: Ad Marginem, 1996.

Пашуто В. Внешняя политика Древней Руси. – М.: Наука, 1968.

Перес Ж. Изабелла Католичка: Образец для христианского мира? – СПб.: Евразия, 2012.

Петрарка Ф. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру // Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – М.: РИПОЛ классик, 1999.

Петров М. Проблема Возрождения в советской науке: Спорные вопросы региональных ренессансов. – Л.: Наука, 1989.

Пинкер С. Лучшее в нас: Почему насилия в мире стало меньше. – М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Пиренн А. Средневековые города Бельгии. – СПб.: Евразия, 2001.

Пирсон К. Просто собственность: ее история на латинском Западе. Т. 1: Богатство, добродетель и право. – М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2020.

Плано Карпини Дж. дель. История Монгалов. – М.: Мысль, 1997.

Плетнева С. Кочевое население и феодальные государства Юго-Восточной Европы в X–XIV вв. // История Европы / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Средневековая Европа. – М.: Наука, 1992.

По М. Русский момент в мировой истории. – М.: Весь мир, 2023.

Покровский М. Русская история. Т. 1. – М.: АСТ, 2005.

Покровский М. Очерк истории русской культуры. Экономический строй: от первобытного хозяйства до промышленного капитализма. Государственный строй: обзор развития права и учреждений. – М.: ЛИБРОКОМ, 2010.

Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. – СПб.: Алетейя, 2002.

Полянский Ф., Жамин В. Экономическая история зарубежных стран. – М.: Изд-во МГУ, 1986.

Померанц К. Великое расхождение: Китай, Европа и создание современной экономики. – М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2017.

Поньон Э. Повседневная жизнь Европы в тысячном году. – М.: Молодая гвардия, 1999.

Попова Г. Мадрид в Древности и Средневековье: Очерки истории. – СПб.: Наука, 2018.

Проди П. История справедливости: от плюрализма форумов к современному дуализму совести и права. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2017.

Пронштейн А. Великий Новгород в XVI веке (очерки социально-экономической и политической истории русского города). – Харьков: Изд-во Харьковского государственного университета им. Горького, 1957.

Ранке Л. фон. Римские папы, их церковь и государство в XVI и XVII столетиях. Т. 1. – М.: ЛИБРОКОМ, 2012.

Рапп Ф. Священная Римская империя германской нации. – СПб.: Евразия, 2009.

Ревуненкова Н. Ренессансное свободомыслие и идеология реформации. – М.: Мысль, 1988.

Репина Л. Английский средневековый город // Ред. А. Сванидзе. Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 1. Феномен средневекового урбанизма. – М.: Наука, 1999.

Рёскин Д. Прогулки по Флоренции: Заметки о христианском искусстве для английских путешественников. – СПб.: Азбука, 2007.

Родрик Д. Откровенный разговор о торговле: Идеи для разумной мировой экономики. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

Розенберг Н., Бирдцелл Л. Как Запад стал богатым: Экономическое преобразование индустриального мира. – М.; Челябинск: ИРИСЭН, Социум, 2015.

Роке К.-А. Брейгель, или Мастерская сновидений. – М.: Молодая гвардия, Палимпсест, 2008.

Рота П. История банков: История старинных кредитных учреждений у древних греков и римлян, у средневековых итальянцев и в Голландии и Германии XVII и XVIII столетий. – М.: ЛЕНАНД, 2014.

Роэсдаль Э. Мир викингов: Викинги дома и за рубежом. – СПб.: Всемирное слово, 2001.

Рувер Р. де. Возвышение и упадок банка Медичи. – М.: Центрполиграф, 2019.

Рутенбург В. Итальянский город от раннего Средневековья до Возрождения. Очерки. – Л.: Наука, 1987.

Рыбаков Б. Ремесло Древней Руси. – М.: Изд-во АН СССР, 1948.

Рыдзевская Е. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV веках (материалы и исследования). – М.: Наука, 1978.

Рюкуа А. Средневековая Испания. – М.: Вече, 2006.

Саватюгин А. Из истории ростовщичества // Этика процента: Джон Локк и Иеремия Бентам о природе ссудного процента и его регулирования. – Челябинск; М.: Социум, 2019.

Савин А. Лекции по истории Английской революции. – М.: Крафт+, 2000.

Сарайва Ж. История Португалии. – М.: Весь мир, 2007.

Сахаров А. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV веков. – М.: Изд-во МГУ, 1959.

Сванидзе А. Викинги – люди саги: Жизнь и нравы. – М.: НЛО, 2014.

Семенов В. Огораживания и крестьянские движения в Англии XVI века: Из истории обезземеливания крестьян. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

Сен-Симон. Мемуары. 1691–1701. – М.: Ладомир; Наука, 2007.

Сен-Симон. Мемуары. 1701–1707. Кн. I. – М.: Ладомир; Наука, 2016а.

Сен-Симон. Мемуары. 1701–1707. Кн. II. – М.: Ладомир; Наука, 2016б.

Сергеев С. Русское самовластие. Власть и ее границы. 1462–1917. – М.: Яуза-каталог, 2023.

Сергеевич В. Русские юридические древности. Т. 2: Вече и князь. Советники князя. – СПб.: Тип. Стасюлевича, 1900.

Сказкин С. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в Средние века. – М.: Изд-во МГУ, 1968.

Сказкин С., Котельникова Л., Рутенбург В. (ред.) История Италии. Т. 1. – М.: Наука, 1970.

Скалини М. Интернациональная готика: от Орканьи до Гиберти // Флоренция. – М.: Слово, 2005.

Скиннер К. Истоки современной политической мысли. Т. 1: Эпоха Ренессанса. – М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2018.

Скотт Д. Против зерна: Глубинная история древнейших государств. – М.: Изд. Дом «Дело» РАНХиГС, 2020.

Скрынников Р. Святители и власти. – Л.: Лениздат, 1990.

Скрынников Р. Русская история IX–XVIII веков. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006.

Слово о полку Игореве // Повести Древней Руси. XI–XII века. – Л.: Лениздат, 1983.

Смирин М., Майер В. Немецкое крестьянство в XIV – начале XVI в. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Смирнов А. Коммуна средневековой Франции в связи с политическим ростом третьего сословия. – М.: ЛИБРОКОМ, 2012.

Соловьев С. История России с древнейших времен. Т. 1–2 // Соловьев С. Сочинения: в 18 кн. Кн. I. – М.: Мысль, 1988а.

Соловьев С. История России с древнейших времен. Т. 3–4 // Соловьев С. Сочинения: в 18 кн. Кн. II. – М.: Мысль, 1988б.

Соловьев С. История России с древнейших времен. Т. 5–6 // Соловьев С. Сочинения: в 18 кн. Кн. III. – М.: Мысль, 1989.

Соловьев С. История России с древнейших времен. Т. 15–16 // Соловьев С. Сочинения: в 18 кн. Кн. VIII. – М.: Мысль, 1993.

Стам С. Экономическое и социальное развитие раннего города (Тулуза XI–XIII веков). Саратов: Изд-во Саратовского государственного университета, 1969.

Стейнметц Г. Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил. – М.: АСТ, 2016.

Степанов А. Искусство эпохи Возрождения: Италия. XIV–XV века. – СПб.: Азбука-классика, 2005.

Степанов А. Искусство эпохи Возрождения. Нидерланды, Германия, Франция, Испания, Англия. – СПб.: Азбука-классика, 2009.

Стратерн П. Медичи: Крестные отцы Ренессанса. – М.: АСТ, 2010.

Субботин А. Фрэнсис Бэкон. – М.: Мысль, 1974.

Сунягин Г. Промышленный труд и культура Возрождения. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1987.

Талеб Н. Черный лебедь: Под знаком непредсказуемости. – М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2015.

Темушев С. «Белая веверица от дыма»: К вопросу о предыстории формирования налогово-даннических отношений в Древней Руси // Вестнiк БДУ. Сер. 3. 2011. № 1.

Тихомиров М. Древнерусские города. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1956.

Тойнби А. Постижение истории. – М.: Прогресс, 1991.

Тойнби А. Промышленный переворот в Англии в XVIII столетии. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011.

Толочко П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. – СПб.: Алетейя, 2003.

Томас Х. Реки золота: Подъем Испанской империи. – М.: АСТ, 2016.

Томас Х. Великая Испанская империя. – М.: АСТ, 2018.

Тоуни Р. Религия и подъем капитализма: историческое исследование. – М.: Дело, 2023.

Травин Д. Железный Винни-Пух и все, все, все… Либерализм и либералы в российских реформах. – СПб.: Дело, 2004.

Травин Д. Путинская Россия: от рассвета до отката. – СПб.: Дело, 2008.

Травин Д. Очерки новейшей истории России. Книга первая: 1985–1999. – СПб.: Норма, 2010а.

Травин Д. У истоков модернизации: Россия на европейском фоне. Препринт М-19/10. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010б.

Травин Д. У истоков модернизации: Россия на европейском фоне (доклад второй). Препринт М-31/13. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013.

Травин Д. У истоков модернизации: Россия на европейском фоне (доклад третий). Препринт М-38/14. – СПб.: Изд-во Европейского университета в СанктПетербурге, 2014.

Травин Д. Крутые горки XXI века: Постмодернизация и проблемы России. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015а.

Травин Д. У истоков модернизации: Россия на европейском фоне (доклад четвертый). Препринт М-45/15. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015б.

Травин Д. Просуществует ли путинская система до 2042 года? – СПб.: Норма, 2016а.

Травин Д. У истоков модернизации: финал. Препринт М-50/16. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2016б.

Травин Д. Модернизация и реформация. Препринт М-60/17. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017.

Травин Д. «Особый путь» России: от Достоевского до Кончаловского. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2018а.

Травин Д. Почему ищут особый путь… которого нет // «Особый путь» страны. Мифы и реальность / Под ред. А. Оболонского. – М.: Мысль, 2018б.

Травин Д. Англия: история успеха (Россия Нового времени: выбор варианта модернизации. Доклад 1). Препринт М-67/18. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2018в.

Травин Д. Загадки модернизации // Загадки модернизации / Сост.д. Травин. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019а.

Травин Д. Франция: успешная страна на пути к провалу (Россия Нового времени: Выбор варианта модернизации. Доклад 2). Препринт М-74/19. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019б.

Травин Д. Модернизация и свобода. Препринт М-79/20. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020.

Травин Д. Десять ошибок в раздумьях о России // Звезда. 2021. № 1.

Травин Д., Гельман В., Заостровцев А. Российский путь: Идеи. Интересы. Институты. Иллюзии. – СПб.: Изд-во Европейского университета в СанктПетербурге, 2017.

Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Кн. 1. – М.; СПб.: АСТ, Terra Fantastica, 2004а.

Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Кн. 2. – М.; СПб.: АСТ, Terra Fantastica, 2004б.

Травин Д., Маргания О. Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара. – М.; СПб.: АСТ, Terra Fantastica, 2011.

Тудельский В. Книга странствий раби Вениамина // Три еврейских путешественника. – М.: Мосты культуры, 2004.

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. – М.: Весь мир, 2004.

Тьерри О. Городские коммуны во Франции в Средние века. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011.

Тэн И. Шекспир. – Одесса: Издание Юровского, 1898.

Удальцова З., Осипова К. Формирование феодального крестьянства Византии (VII–XI вв.) // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 1: Формирование феодально-зависимого крестьянства. – М.: Наука, 1985.

Уикхем К. Средневековая Европа: От падения Рима до реформации. – М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Уэйд Н. Неудобное наследство: Гены, расы и история человечества. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Февр Л. Бои за историю. – М.: Наука, 1991.

Фейерабенд П. Против метода: Очерк анархистской теории познания. – М.: АСТ, 2007.

Феннел Д. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. – М.: Прогресс, 1989.

Фергюсон Н. Восхождение денег: Финансовая история мира. – М.: Астрель; CORPUS, 2010.

Фергюсон Н. Цивилизация: Чем Запад отличается от остального мира. – М.: АСТ: CORPUS, 2014.

Флекенштейн Й., Бульст-Тиле М. Л., Йордан К. Священная Римская империя: Эпоха становления. – СПб.: Евразия, 2008.

Флоря Б. Иван Грозный. – М.: Молодая гвардия, 2009.

Фоссье Р. Люди Средневековья. – СПб.: Евразия, 2010.

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси: 750–1200. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.

Фрейд З. Недовольство культурой // Фрейд З. Психоанализ. Религия. Культура. – М.: Ренессанс, 1991.

Фрейдзон В. История Хорватии: Краткий очерк с древнейших времен до образования республики (1991 г.). – СПб.: Алетейя, 2001.

Фроянов И. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1980.

Фроянов И., Дворниченко А. Города-государства в Древней Руси // Становление и развитие раннеклассовых обществ. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1986.

Фукс Э. Иллюстрированная история нравов: Эпоха Ренессанса. – М.: Республика, 1993.

Фукуяма Ф. Доверие: Социальные добродетели и путь к процветанию. – М.: АСТ; Ермак, 2004.

Хачатурян Н. Политическая организация средневекового города // Ред. А. Сванидзе. Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 1. Феномен средневекового урбанизма. – М.: Наука, 1999.

Хейвуд Д. Люди Севера: История викингов. 793–1241. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Хёйзинга Й. Осень Средневековья. – М.: Наука, 1988.

Хиршман А. Страсти и интересы: Политические аргументы в пользу капитализма до его триумфа. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Хлодовский Р. Франческо Петрарка: Поэзия гуманизма. – Новосибирск: Наука, 1975.

Хобсбаум Э. Бандиты. – М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2020.

Хорошкевич А. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в XIV–XV веках. – М.: Изд-во АН СССР, 1963.

Хорошкевич А. Русь и Восточная Европа в XIII–XV вв. // История Европы / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Средневековая Европа. – М.: Наука, 1992.

Хорошкевич А. Русь и Крым: от союза к противостоянию. Конец XV – начало XVI в. – М.: Эдиториал УРСС, 2001.

Хоскинг Д. Доверие: История. – М.: РОССПЭН, 2016.

Хрусталев Д. Русь: от нашествия до «ига» (30–40 гг. XIII в.). – СПб.: Евразия, 2008.

Худеков С. История танцев. Ч. II. – СПб.: Типография Петербургской газеты, 1914.

Хэммонд П. Ричард III и битва при Босуорте. – СПб.; М.: Евразия, Клио, 2014.

Чаянов А. Организация крестьянского хозяйства // Чаянов А. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. – М.: Экономика, 1989.

Чедвик О. Реформация: Противостояние католиков и протестантов в Западной Европе XVI–XVII вв. – М.: Центрполиграф, 2011.

Чезари Р. Градара и ее замок. – Римини: Изд-во Чезари, 2003.

Чемберлин Э. Эпоха Возрождения: Быт, религия, культура. – М.: Центрполиграф, 2006.

Черепнин Л. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. – М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1960.

Черепнин Л., Назаров В. Крестьянство на Руси в середине XII – конце XV в. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Чичерин Б. О народном представительстве. – СПб.: Наука, 2016.

Шайдель В. Великий уравнитель: Насилие и история неравенства от каменного века до XXI столетия. – М.: АСТ, 2019.

Шацкий Е. Утопия и традиция. – М.: Прогресс, 1990.

Шерр И. Германия. История цивилизации за 2000 лет. Т. 1. – Минск: МФЦП, 2005.

Шпулер Б. Золотая Орда: Монголы на Руси. 1223–1502. – М.: Центрполиграф, 2019.

Щербак А. Перед теорией модернизации: взлет, крах и наследие расовой теории // Загадки модернизации / Сост.д. Травин. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. – М.: Книга, 1989.

Эйнштейн А. Эпилог. Сократовский диалог // Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 4. – М.: Наука, 1965.

Эксле О.-Г. Действительность и знание: Очерки социальной истории Средневековья. – М.: НЛО, 2007.

Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. Т. 1. – М.; СПб.: Университетская книга, 2001а.

Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. Т. 2. – М.; СПб.: Университетская книга, 2001б.

Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 20. – М.: Гос. изд-во политической литературы, 1961.

Эразм Роттердамский. Жалоба мира // Трактаты о вечном мире. – М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1963.

Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Эразм Роттердамский. Философские произведения. – М.: Наука, 1987.

Эразм Роттердамский. Похвальное слово глупости // Эразм Роттердамский. Воспитание христианского государя. – М.: Мысль, 2001.

Эрдман К. Происхождение идеи крестового похода. – СПб.: Евразия, 2018.

Эрланже Ф. Эпоха дворов и королей: Этикет и нравы в 1558–1715 гг. – Смоленск: Русич, 2005.

Эрс Ж. Повседневная жизнь папского двора времен Борджиа и Медичи. 1420–1520. – М.: Молодая гвардия, 2007а.

Эрс Ж. Людовик XI: Ремесло короля. – М.: Молодая гвардия, 2007б.

Эрс Ж. Рождение капитализма в Средние века: Менялы, ростовщики и крупные финансисты. – СПб.: Евразия, 2014.

Эрс Ж. Город в Западной Европе в Средние века: Ландшафты, власть и конфликты. – СПб.: Евразия, 2019.

Эшли У. Экономическая история Англии в связи с экономической теорией. – М.: Типография А. Г. Кольчугина, 1897.

Юрганов А. Категории русской средневековой культуры. – М.: МИРОС, 1998.

Яковенко В. Томас Мор: Его жизнь и общественная деятельность. – СПб.: Типография Ю. Н. Эрлих, 1891.

Якубский В. Крестьянство Чехии и Польши в XV в. // История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма / Под ред. З. Удальцовой. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. – М.: Наука, 1986.

Янин В. Я послал тебе бересту… – М.: Изд-во МГУ, 1975.

Янов А. Россия и Европа. 1462–1921: в 3 кн. Кн. 1: Европейское столетие России. 1480–1560. – М.: Новый хронограф, 2008.

Abulafia D. Southern Italy and Florentine Economy: 1265–1370 // The Economic History Review. 1981. Vol. 34, № 3.

Abulafia D. The Crown and the Economy under Roger II and His Successors // Dumbarton Oaks Papers. 1983. Vol. 37.

Allen M. Silver Production and the Money Supply in England and Wales, 1086 p. – 1500 // The Economic History Review. 2011. Vol. 64, № 1.

Andrade A., Miranda F. Lisbon. Trade, Urban Power and the King's Visible Hand // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Arany K. Florentine Families in Hungary in the First Half of the Fifteenth Century // The Hungarian Historical Review. 2017. Vol. 6, № 1.

Baron H. The Crisis of the Early Italian Renaissance. Civic Humanism and Republican Liberty in the Age of Classicism and Tyranny. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1955. Vol. 1.

Bartlett J. The Expansion and Decline of York in Later Middle Ages // The Economic History Review. 1959. Vol. 12, № 1.

Bavel B. van. Markets for Land, Labor, and Capital in Northern Italy and the Low Countries, Twelfth to Seventeenth Century // The Journal of Interdisciplinary History. 2011. Vol. 41, № 4.

Bavel B. van, Zanden J. van. The Jump-Start of the Holland Economy during the Late Medieval Crisis, c. 1350 – c. 1500 // The Economic History Review. 2004. Vol. 57, № 3.

Bell A., Brooks C., Killick H. Medieval Property Investors, ca. 1300–1500 // Enterprise and Society. 2019. Vol. 20, № 3.

Bell A., Brooks C., Moor T. The Credit Relationship between Henry III and Merchants of Douai and Ypres, 1247–1270 // The Economic History Review. 2014. Vol. 67, № 1.

Berend N., Urbańczyk P., Wiszewski P. Central Europe in the High Middle Ages. Bohemia, Hungary and Poland, c. 900 – c. 1300. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Blockmans W., Wubs-Mrozewicz J. European Integration from the Seaside. A Comparative Synthesis // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Bowden P. Wool Supply and the Woolen Industry // The Economic History Review. 1956. Vol. 9, № 1.

Bridbury A. English Provincial Towns in the Later Middle Ages // The Economic History Review. 1981. Vol. 34, № 1.

Britnell R. England and Northern Italy in the Early Fourteenth Centur y: The Economic Contrasts // Transactions of the Royal Historical Society. 1989. Vol. 39.

Britnell R. The Towns of England and Northern Italy in the Early Fourteenth Century // The Economic History Review. 1991. Vol. 44, № 1.

Brucker G. The Civic World of Early Renaissance Florence. Princeton: Princeton University Press, 1977.

Buringh E., Zanden J. van. Charting the "Rise of the West": Manuscripts and Printed Books in Europe, a Long-Term Perspective from Sixth through Eighteenth Centuries // The Journal of Economic History. 2009. Vol. 69, № 2.

Burke P. The Italian Renaissance. Culture and Society in Italy. Cambridge: Polity Press, 1986.

Burke P. The Circulation of Knowledge // The Renaissance World / Ed. J. J. Marin. New York: Routledge, 2007.

Caferro W. City and Countryside in Siena in the Second Half of the Fourteenth Century // The Journal of Economic History. 1994. Vol. 54, № 1.

Campbell B. Benchmarking Medieval Economic Development: England, Wales, Scotland and Ireland, c. 1290 // The Economic History Review. 2008. Vol. 61, № 4.

Carter F. The Commerce of the Dubrovnik Republic, 1500–1700 // The Economic History Review. 1971. Vol. 24, № 3.

Challis C. The Debasement of the Coinage, 1542–1551 // The Economic History Review. 1967. Vol. 20, № 3.

Chartier R. (ed.) A History of Private Life. Vol. III. Passions of the Renaissance. Cambridge, Mass., London, England: The Belknap Press of Harvard University Press, 1989.

Chaytor H. A History of Aragon and Catalonia. London: Methuen & Co Ltd., 1933.

Childs W. England's Iron Trade in the Fifteenth Century // The Economic History Review. 1981. Vol. 34, № 1.

Chorley P. The Cloth Export of Flanders and Northern France during the Thirteenth Centur y: A Luxur y Trade? // The Economic Histor y Review. 1987. Vol. 40, № 3.

Christ G. Collapse and Continuity. Alexandria as a Declining City with Thriving Port (thirteenth to sixteenth century) // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Cipolla C. Currency Depreciation in Medieval Europe // The Economic History Review. 1963. Vol. 15, № 3.

Citarella A. Patterns in Medieval Trade: The Commerce of Amalfi Before the Crusaders // The Journal of Economic History. 1968. Vol. 28, № 4.

Cohen J. Rational Capitalism in Renaissance Italy // American Journal of Sociology. 1980. Vol. 85, № 6.

Conca Messina S. A History of States and Economic Policies in Early Modern Europe. London; New York: Routledge, 2019.

Davies T. The Golden Century of Spain. 1501–1621. London: Macmillan & Co LTD, 1954.

Day G. Manuel and the Genoese: A Reappraisal of Byzantine Commercial Policy in the Late Twelfth Century // The Journal of Economic History. 1977. Vol. 37, № 2.

Di Francesco C., Borella M. Ferrara – the Estense City. Modena: Italcards.

Douglas L. A History of Siena. Betti Editrice, 2000.

Dowd D. The Economic Expansion of Lombardy: 1300–1500. A Study in Political Stimuli to Economic Change // The Journal of Economic History. 1961. Vol. 21, № 2.

Drendel J. The Modern State and the Economy in Provence and Southern France in the Early Fourteenth Century. URL: https://journals.openedition.org/memini/802?lang=en (дата обращения: 13.05.2020).

Dyer C. The Consumer and the Market in the Later Middle Ages // The Economic History Review. 1989. Vol. 42, № 3.

Earle P. The Commercial Development of Ancona, 1479–1551 // The Economic History Review. 1969. Vol. 22, № 1.

Epstein S. A. Genoa and the Genoese. 958–1528. Chapel Hill, London: University of North Carolina Press, 1996.

Epstein S. R. The Textile Industry and the Forein Cloth Trade in Late Medieval Sicily (1300–1500): a Colonial Relationship? // Journal of Medieval History. 1989. № 15.

Epstein S. R. Town and Country: Economy and Institutions in Late Medieval Italy // The Economic History Review. 1993. Vol. 46, № 3.

Epstein S. R. Reginal Fears, Institutional Innovations, and Economic Growth in Late Medieval Europe // The Economic History Review. 1994. Vol. 47, № 3.

Epstein S. R. Craft Guilds, Apprenticeship, and Tecnological Change in Preindusrial Europe // The Journal of Economic History. 1998. Vol. 58, № 3.

Ersland G. Bergen, 1300–1600. A Trading Hub between the North and the Baltic Sea // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Ewert U. C., Selzer S. Institutions of Hanseatic Trade. Studies on Political Economy of a Medieval Network Organisation. Frankfurt am Main: Peter Lang Edition, 2016.

Faith R. The Structure of the Market for wool in Early Medieval Lincolnshire // The Economic History Review. 2012. Vol. 65, № 2.

Fara A. Production of and Trade in Food between the Kingdom of Hungary and Europe in the Late Middle Ages and Early Modern Era (Thirteenth to Sixteen Centuries): The Roles of Markets in Crisis and Famines // The Hungarian Historical Review. 2017. Vol. 6, № 1.

Filipczak Z. Poses and Passions. Mona Lisa's "Closely Folded" Hands // Reading the Early Modern Passions. Essays in the Cultural History of Emotion / Eds. G. K. Paster, K. Rowe, M. Floyd-Wilson. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004.

Frankot E. Aberdeen and the East Coast of Scotland. Autonomy on the periphery // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Friedrichs C. The Early Modern City, 1450–1750. Harlow: Pearson Education, 2003.

Gelderblom O. The Decline of Fairs and Merchant Guilds in the Low Countries, 1250–1650. URL: https://www.academia.edu/6804511/The_Decline_of_Fairs_and_Merchant_Guilds_in_the_Low_Countries_1250_1650 (дата обращения: 17.04.2020).

Gillingham J. The Wars of The Roses. Peace and Conflict in 15th Century England. London: Phoenix Press, 2001.

Goldthwaite R. Private Wealth in Renaissance Florence. A Study of Four Families. Princeton: Princeton University Press, 1968.

Goldthwaite R. The Economy of Renaissance Italy: The Preconditions for Luxur y Consumption // I Tatti Studies in the Italian Renaissance. 1987. Vol. 2.

Goldthwaite R. The Economy of Renaissance Florence. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2009.

Griep H.-G. Goslar Guide. Goslar: Verlagshadach, 2010.

Gullbekk S. Natural and Money Economy in Medieval Norway // Scandinavian Journal of History. 2005. Vol. 30, № 1.

Hadfield A. The English Renaissance. 1500–1620. Malden, MA: Blackwell Publishers, 2001.

Hatcher J. Diversified Economy: Later Medieval Cornwall // The Economic History Review. 1969. Vol. 22, № 2.

Hay D. Europe in the Fourteenth and Fifteenth Centuries. London; New York: Longman, 1989.

Heebøll-Holm T. Ports, Piracy and Maritime War: Piracy in the English Channel and the Atlantic, c. 1280 – c. 1330. Leiden; Boston, 2013.

Herlihy D. The Economy of Traditional Europe // The Journal of Economic History. 1971. Vol. 31, № 1.

Herre F. The Life and Times of the Fuggers. Augsburg: Wisner Verlag, 2009.

Hilton R. Towns in Societies – Medieval England // Urban History Yearbook. 1982. Vol. 9.

Holmes G. Florentine Merchants in England, 1346–1436 // The Economic History Review. 1960. Vol. 13, № 2.

Holton R. Max Weber, "Rational Capitalism" and Renaissance Italy: A Critique of Cohen // American Journal of Sociology. 1983. Vol. 89, № 1.

Houtte J. van. The Rise and Decline of the Market of Bruges // The Economic History Review. 1966. Vol. 19, № 1.

Hybel N. The Grain Trade in Northern Europe before 1350 // The Economic History Review. 2002. Vol. 55, № 2.

Igual Luis D. Valencia. Opportunities for Secondary Node // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Israel J. Spanish Wool Exports and the European Economy, 1610–40 // The Economic History Review. 1980. Vol. 33, № 2.

Jacobi L. Medieval Money at Work // Workspace. 2016. № 44.

James M. The Fluctuation of the Anglogascon Wine Trade during the Fourteenth Century // The Economic History Review. 1951. Vol. 4, № 2.

Jenks S. Capturing Opportunity, Financing Trade // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Judde de Lariviere C. The "Public" and the "Private" in Sixteenth-Century Venice: from Medieval Economy to Early Modern State // Historical Social Research. 2012. Vol. 37, № 4.

Kallioinen M. Inter-communal Institutions in Medieval Trade // The Economic History Review. 2017. Vol. 70, № 4.

Kaplanis C. The Debasement of the "Dollar of the Middle Ages" // The Journal of Economic History. 2003. Vol. 63, № 3.

Keen M. England in the Later of Middle Ages. London: Methuen & CO LTD, 1973.

Kelleher M. "The Sea of Our City": Famine, Piracy and Urban Sovereignty in Medieval Barcelona // Mediterranean Studies. 2016. Vol. 24, № 1.

Kelleher R. From Commercial Revolution to Black Death (c. 1150–1350) // Money and Coinage in the Middle Ages / Ed. R. Naismith. Leiden; Boston: Brill, 2018.

Kent F. Household and Lineage in Renaissance Florence. The Family Life of the Capponi, Genori, and Rucellai. Princeton: Princeton University Press, 1977.

Kircher T. Living Well in Renaissance Italy: The Virtues of Humanism and the Irony of Leon Battista Alberti. Tempe, AZ: ACMRS, 2012.

Klein J. The Mesta. A Study in Spanish Economic History. 1273–1836. Cambridge: Harvard University Press, 1920.

Kowaleski M. The Expansion of South-Western Fisheries in the Late Medieval England // The Economic History Review. 2000. Vol. 53, № 3.

Kowaleski M. The Maritime Trade Networks of Late Medieval London // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Kristeller P. O. Renaissance Thought. The Classic, Scholastic, and Humanist Strains. New York: Harper & Row Publishers, 1961.

Kunčevič L. The Maritime Trading Network of Ragusa (Dubrovnik) from the Fourteenth to the Sixteenth Century // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Lander J. The Wars of The Roses. London: White Lion Publisher, 1974.

Lane F. Economic Consequences of Organized Violence // The Journal of Economic History. 1958. Vol. 18, № 4.

Leimus I., Münd A. Reval (Tallinn). A City Emerging from Maritime Trade // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017

Lindberg E. The Rise of Hamburg as a Global Marketplace in the Seventeenth Century: A Comparative Political Economy Perspective // Comparative Studies in Society and History. 2008. Vol. 50, № 3.

Loewe K. von. Commerce and Agriculture in Lithuania, 1400–1600 // The Economic History Review. 1973. Vol. 26, № 1.

Lopez R. The Dollar of the Middle Ages // The Journal of Economic History. 1951. Vol. 11, № 3.

Lopez R., Miskimin H. The Economic Depression of the Renaissance // The Economic History Review. 1962. Vol. 14, № 3.

Lopez R. Market Expansion: The Case of Genoa // The Journal of Economic History. 1964. Vol. 24, № 4.

Lopez R. The Commercial Revolution of the Middle Ages. 950–1350. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Lukin P. Novgorod. Trade, Politics and Mentalities in the Time of Independence // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Lunden K. Money Economy in Medieval Norway // Scandinavian Journal of History. 1999. Vol. 24, № 3.

Malanima P. Italy in the Renaissance: a Leading Economy in the European Context, 1350–1550 // The Economic History Review. 2018. Vol. 71, № 1.

Małovist M. The Economic and Social Development of the Baltic Countries from Fifteenth to Seventeenth Centuries // The Economic History Review. 1959. Vol. 12, № 2.

Małovist M. The Problem of the Inequality of Economic Development in Europe in the Later Middle Ages // The Economic History Review. 1966. Vol. 19, № 1.

Martines L. Lawyers and Statecraft in Renaissance Florence. Princeton: Princeton University Press, 1968.

McLean P. The Art of Network. Strategic Interaction and Patronage in Renaissance Florence. Durham; London: Duce University Press, 2007.

Mundy J. Europe in the High Middle Ages. 1150–1309. London; New York: Longman, 1991.

Munro J. Spanish Merino Wools and the Nouvelles Draperies: An Industrial Transformation in The Late Medieval Low Countries // The Economic History Review. 2005. Vol. 58, № 3.

Nightingale P. Monetary Contraction and Mercantile Credit in Later Medieval England // The Economic History Review. 1990. Vol. 43, № 4.

Nightingale P. Alien Finance and the Development of the English Economy, 1285–1311 // The Economic History Review. 2013. Vol. 66, № 2.

Norwich J. J. A History of Venice. London: Penguin Books, 2003.

O'Callaghan J. A History of Medieval Spain. Ithaca; London: Cornell University Press, 1975.

O'Connell M. Venice. City of Merchants or City for Merchandise? // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Oldland J. The Allocation of Merchant Capital in Early Tudor London // The Economic History Review. 2010. Vol. 63, № 4.

Oldland J. Wool and Cloth Production in Late Medieval and Early Tudor England // The Economic History Review. 2014. Vol. 67, № 1.

Ormrod W. The English Crown and the Customs, 1349–63 // The Economic History Review. 1987. Vol. 40, № 1.

Ottaviani M. G. N. A Short History of Perugia. Pisa: Pacini Editire, 2010.

Padgett J., McLean P. Economic Credit in Renaissance Florence // The Journal of Modern History. 2011. Vol. 83, № 1.

Parks T. Medici Money. Banking, Metaphysics, and Art in Fifteenth-Century Florence. London: Profile Books Ltd, 2006.

Pécaut T. Marseille. A Supporting Role // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Pérotin-Dumon A. The Pirate and the Emperor: Power and the Law on the Seas, 1450–1850 // The Political Economy of Merchant Empires / Ed. J. Tracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Piccinno L. Genoa: a City with a Port, or Port City? // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Postan M. Spread of Techniques: Italy and the Economic Development of England in the Middle Ages // The Journal of Economic History. 1951. Vol. 11, № 4.

Reinert S., Fredona R. Merchants and the Origins of Capitalism // Harvard Business School: Working Paper 18–021. 2017.

Reynolds R. Origins of Modern Business Enterprise: Medieval Italy // The Journal of Economic History. 1952. Vol. 12, № 4.

Reynolds S. Kingdoms and Communities in Western Europe, 900–1300. Oxford: Clarendon Press, 1997.

Rice E. The Renaissance Idea of Wisdom. Cambridge, Mass.: Har vard University Press, 1958.

Robinson W. Money, Population and Economic Change in Late Medieval Europe // The Economic History Review. 1959. Vol. 12, № 1.

Rolnik A., Velde F., Weber W. The Debasement Puzzle: An Essay on Medieval Monetary History // The Journal of Economic History. 1996. Vol. 56, № 4.

Roover R. de. The Story of the Alberty Company of Florence, 1302–1348, as Revealed in Its Account Books // The Business History Review. 1958. Vol. 32, № 1.

Roover R. de. San Bernardino of Siena and Sant'Antonino of Florence. The Two Great Economic Thinkers of Middle Ages. Boston: Harvard Graduate School of Business Administration Soldiers Field, 1967.

Ruggiero G. Binding Passions. Tales of Magic, Marriage, and Power at the End of the Renaissance. New York; Oxford: Oxford University Press, 1993.

Schoenberger E. The Origins of the Market Economy: State Power, Territorial Control, and Modes of War Fighting // Comparative Studies of Society and History. 2008. Vol. 50, № 3.

Scott T. The City-State in Europe, 1000–1600. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Sicking L., Neele A. "The Goodlyest Haven Not of the Lowe Countries only, but of All Christendome". The Scheldt Estuar y as a Gateway system, 1300–1600 // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Smail D. Violence and Predation in Late Medieval Mediterranean Europe // Comparative Studies in Society and History. 2012. Vol. 54, № 1.

Spufford P. Money and its Use in Medieval Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Stevens M. The Economy of Medieval Wales. 1067–1536. Cardiff: The University of Wales Press, 2019.

Stoianovich T. The Conquering Balkan Orthodox Merchant // The Journal of Economic History. 1960. Vol. 20, № 2.

Stromer W. von. Commercial Policy and Economic Conjuncture in Nuremberg at the Close of the Middle Ages: a Model of Economic Policy // The Journal of European Economic History. 1981. Vol. 10, Iss. 1.

Stuard S. Gilding the Market: Luxury and Fashion in Fourteenth-Century Italy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Tai E. The Legal Status of Piracy in Medieval Europe // History Compass. 2012. № 10/11.

Thrupp S. Economy and Society in Medieval England // Journal of British Studies. 1962. Vol. 2, № 1.

Tranchant M. The Maritime Trade and Society of La Rochelle in the Late Middle Ages // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Unger R. Ships and Sailing Routes in Maritime Trade around Europe 1300–1600 // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Veitch J. Repudiations and Confiscations by the Medieval State // The Journal of Economic History. 1986. Vol. 46, № 1.

Vovin A., Krom M. The City of Pskov in Fourteenth and Fifteenth Centuries. Baltic Trade and Institutional Growth // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Vries J. de. Renaissance Cities // Renaissance Quarterly. 1989. Vol. 42, № 4.

Walsh W. Isabella of Spain. London: Sheed & Ward, 1935.

Wee H. van der. Structural Changes and Specialization in the Industry of Southern Netherlands, 1000–1600 // The Economic History Review. 1975. Vol. 28, № 2.

Werveke H. van. Industrial Growth in the Middle Ages: The Cloth Industry in the Flanders // The Economic History Review. 1954. Vol. 6, № 3.

Wild B. Royal Finance under King Henry III, 1216–72: The Wardrobe Evidence // The Economic History Review. 2012. Vol. 65, № 4.

Wolff P. English Cloth in Toulouse (1380–1450) // The Economic History Review. 1950. Vol. 2, № 3.

Wubs-Mrozewicz J. Danzig (Gdańsk). Seeking stability and Autonomy // The Routledge Handbook of Maritime Trade Around Europe, 1300–1600 / Eds. W. Blockmans, M. Krom, J. Wubs-Mrozewicz. London: Routledge, 2017.

Zimmern H. The Hansa Towns. London: T. Fisher Unwin, 1889.

Zorzi A. The "Material Constitution" of the Florentine Dominion // Connell W., Zorzi A. Florentine Tuscany: Structures and Practice of Power. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Художественная литература

Ариосто Л. Неистовый Роланд. Пер. М. Гаспарова.

Боккаччо Д. Декамерон. Пер. А. Веселовского.

Браччолини П. Фацетии. Пер. А. Дживелегова.

Булгаков М. Собачье сердце.

Гауф В. Холодное сердце. Пер. С. Шлапоберской.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. М. Лозинского.

Камоэнс Л. де. Лузиады. Пер. М. Травчетова.

Лопе де Вега Ф. Звезда Севильи. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Лопе де Вега Ф. Наказание – не мщение. Пер. Ю. Корнеева.

Лопе де Вега Ф. Периваньес и командор Оканьи. Пер. Ф. Кельина.

Лопе де Вега Ф. Фуэнте Овехуна. Пер. М. Лозинского.

Мазуччо Гвардатто. Новеллино. Пер. С. Мокульского, М. Рындина, А. Топоровой.

Марло К. Парижская резня. Пер. Ю. Корнеева.

Марло К. Тамерлан Великий. Пер. Э. Линецкой, Е. Полонской.

Марло К. Трагическая история доктора Фауста. Пер. Е. Бируковой.

Мидлтон Т., Роули У. Оборотень. Пер. Г. Кружкова.

Пушкин А. Песнь о вещем Олеге.

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. Пер. Н. Любимова.

Саккетти Ф. Триста новелл. Пер. А. Габричевского.

Тернер С. Трагедия мстителя. Пер. С. Таска.

Форд Д. Разбитое сердце. Пер. С. Таска.

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Пер. Д. Михаловского.

Шекспир У. Венера и Адонис. Пер. А. Курошевой.

Шекспир У. Венецианский купец. Пер. П. Вейнберга.

Шекспир У. Гамлет. Пер. М. Лозинского.

Шекспир У. Генрих IV. Пер. Б. Пастернака.

Шекспир У. Генрих V. Пер. Е. Бируковой.

Шекспир У. Генрих VIII. Пер. Б. Томашевского.

Шекспир У. Кориолан. Пер. Ю. Корнеева.

Шекспир У. Король Лир. Пер. Б. Пастернака.

Шекспир У. Макбет. Пер. Ю. Корнеева.

Шекспир У. Отелло. Пер. Б. Пастернака.

Шекспир У. Ричард II. Пер. М. Донского.

Шекспир У. Ричард III. Пер. А. Дружинина.

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Шекспир У. Троил и Крессида. Пер. Т. Гнедич.

Шекспир У. Укрощение строптивой. Пер. П. Мелковой.

Эко У. Баудолино. Пер. Е. Костюкович.

Рекомендуем книги по теме

Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия

Владимир Гельман

Самые странные в мире: Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Джозеф Хенрик

Россия в эпоху постправды: Здравый смысл против информационного шума

Андрей Мовчан

Кратчайшая история Советского Союза

Шейла Фицпатрик

Сноски

1

Компаративистика имеет большое значение для понимания важных проблем истории. Многие известные авторы так или иначе занимались сравнениями в своих научных трудах (Кром 2015).

2

Есть много типичных ошибок, которых следует избегать в размышлениях о том, почему Россия отстала. Но все здесь упоминать не стоит. Подробнее я написал о них в другом месте (Травин 2021).

3

О модернизации как научной категории можно прочесть в других моих работах (Травин, Маргания 2004а: 18–124; Травин 2015а: 11–19; Травин 2019а).

4

Подробный рассказ о первоначальном этапе набегов на Европу см., например, в книге А. Корсунского и Р. Гюнтера (Корсунский, Гюнтер 1984).

5

В Ахене норманны сожгли даже гробницу императора Карла Великого – этот своеобразный символ мощи европейцев (Ле Гофф 1992: 47).

6

Понятие «кочующий бандит» не означает обязательно кочевника, постоянно переселяющегося с места на место. Норманны, например, не были кочевниками. Имеется в виду, что кочевой бандит, в отличие от стационарного, приходит и уходит, не остается на захваченном месте.

7

Некоторые авторы, правда, полагают, что мадьяры наносили меньший ущерб Европе, чем викинги и сарацины, поскольку не умели штурмовать города и в связи с этим в основном ограничивались разорением сельской местности (Мюссе 2001: 33).

8

Возможно, в данном случае правильнее на русском языке использовать термин «нормандцы», поскольку речь идет о норманнах, осевших в Нормандии, а оттуда уже двинувшихся дальше.

9

В ортодоксальной марксистской литературе отмечалось, что этот перелом происходил в связи с ростом производительных сил, вызывающим разделение труда и отделение промышленности и торговли от сельского хозяйства (Вайнштейн, Косминский 1932: 71). Но, думается, последовательность событий была совершенно иной. Важнейшие изменения в средневековых производительных силах (тяжелый плуг, водяная мельница и лошадиный хомут) стали известны раньше X–XI вв. (Мокир 2014: 60–96), но они в полной мере не могли быть использованы для расширения производства из-за проблем, связанных с набегами и безопасностью. Лишь когда эти проблемы были разрешены, расширились города, промышленность и торговля стали отделяться в них от сельского хозяйства, возник значительный спрос со стороны бюргеров на продовольствие и сырье, а значит, новые производительные силы смогли быть использованы для увеличения предложения продукции аграрного сектора на городских рынках.

10

Своеобразный «поэтический» ответ на данный вопрос дал нам Лев Гумилев – сын двух великих русских поэтов Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Согласно его видению истории, на пространствах Евразии IX в. существовал мощный «жидо-норманнский» заговор. Евреи, управлявшие хазарским государством, договорились с варягами о проведении совместных акций, результатом чего стали разграбления французских городов, вторжение викингов в Англию и захват Киева Олегом (Гумилев 2009: 148–152, 162). Богатство фантазии автора, бесспорно, привлекает внимание, особенно в части раздела Восточной Европы на манер пакта Молотова–Риббентропа. Однако конспирологическая трактовка событий далеких веков вызывает даже больше сомнений, чем конспирологические построения, сооружаемые рядом «мыслителей» в отношении истории недавнего прошлого. Трудно, в частности, представить себе технологию секретных переговоров по разделу территорий от Атлантики до Волги, ведущихся «еврейскими интриганами» в IX столетии при весьма несовершенных средствах коммуникации и при том, что норманны, атаковавшие в разное время разные части Европы, не имели единого руководящего центра.

11

Подробный разбор данного вопроса можно посмотреть у польского историка Х. Ловмяньского (Ловмяньский 1985) и у российского автора И. Данилевского (Данилевский 2001а: 41–77).

12

«В IX веке скандинавские военные создали семейное охранное предприятие "Рюриковичи и Co", которое занялось эксплуатацией ресурсов на территории от Волхова до Днепра. Используя насилие или навязывая в обмен защиту от кочевников, они собирали дань со славянских и финно-угорских племен и конвоировали ее по рекам к рынкам сбыта» (Волков 2009: 95). Подобные оценки дают также авторы книги «История России: конец или новое начало?» (Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005: 61–67). Думается, данная трактовка давних событий гораздо лучше увязывает известные нам факты, нежели трактовка, предложенная Гумилевым.

13

«А князья сами на себя крамолу ковали, // а поганые, // с победами нарыскивая на Русскую землю, // сами брали дань по белке от двора» (Слово о полку Игореве 1983: 401).

14

Лев Гумилев полагал, что половецкая угроза постепенно как-то рассосалась: «Вплоть до 1200 г. Русская земля была страной изобильной, культурной и не угрожаемой ниоткуда» (Гумилев 2009: 295). Правда, чуть дальше автор отмечал, что «половцы, побежденные Владимиром Мономахом, предпочитали грабить Русскую землю не самостоятельно, а в союзах с враждующими князьями» (Там же: 296). Получается, что угроза лишь несколько трансформировалась.

15

Впрочем, запустение земель не всеми исследователями воспринимается как страшная беда. Один из ведущих идеологов евразийства Лев Гумилев полагал, что «отнюдь не степняки представляли на рубеже XI–XII веков основную опасность для Киевской Руси. В это время обозначило себя явление более грозное – падение нравов, отказ от традиционной русской этики и морали» (Гумилев 2004: 102). Выходит, что голод, разорения, убийства не столь значимы в сравнении с поддержанием правильного образа жизни. Надо сказать, что в столкновении взглядов евразийцев со взглядами других исследователей отражается важнейшая проблема сегодняшней России. Противопоставление экономического развития моральной традиции делит людей на тех, кто стремится к модернизации страны, и тех, кто ищет идеал в далеком утраченном прошлом (о месте Льва Гумилева в современном евразийстве см.: Дугин 1999: 52–162).

16

В науке, правда, высказывается еще и мнение, согласно которому татары вообще не стремились завоевывать Новгород (см.: Кривошеев 2003: 159–160).

17

Следует отметить, что в отдельных случаях (в Смоленском и Угличском регионах) археологи фиксируют значительное сокращение числа сельских поселений как результат татарского нашествия (Каргалов 1967: 183).

18

Очень сильным преувеличением представляется оценка историка Натана Эйдельмана, который потери от монгольского нашествия сравнил с возможными потерями от атомной войны (Эйдельман 1989: 31–32). Трудно представить себе проникновение по лесам и болотам своеобразной «татарской радиации», не оставляющей на своем пути ничего живого. Тем не менее, если монгольские завоевания (в целом, а не только на русских землях) сравнить с другими катастрофами в истории человечества по доле жертв в общей численности населения, то они выйдут на второе место по смертоносности, далеко обойдя мировые войны ХХ в., а также сталинские и маоистские репрессии (Пинкер 2021: 258–259). Понятно, что подобные оценки очень неточны, тем не менее даже «порядок цифр» многое нам говорит об ужасах XIII в.

19

Подробно о развитии городской культуры в Древней Руси см.: (Тихомиров 1956).

20

На стене одного из домов ломбардского города Брешия я лично видел своеобразное свидетельство действий «стационарного бандита». Там висит огромная каменная маска со сломанным носом, которая на местном диалекте называется mostasu (большое лицо). История ее, как рассказывает прикрепленная рядом табличка, такова. В 1311 г. император Генрих VII покорил город и в отместку за то, что брешианские гвельфы плохо обходились с гибеллинами, решил сломать не только все городские укрепления, но также носы всех горожан. Местное население было сильно огорчено подобным ходом событий и стало искать возможность задобрить императора. Это им удалось сделать с помощью значительной денежной суммы, а также вмешательства папского легата. В итоге Генрих, дабы совсем уж не отказываться от своего намерения и не ронять престиж грозного властелина, ограничился тем, что сломал носы всем статуям Брешии. В частности, тому mostasu, который нам по сей день это демонстрирует.

Возможно, конечно, что дела обстояли не совсем так и жители Брешии «брешут» относительно действий не любимого ими императора. Но, думается, подобная легенда не могла бы возникнуть, если бы для нее не имелось определенных оснований в характере войн той эпохи.

21

Следует заметить, что примерно так же миланцы ранее обходились с жителями не подчинявшегося им городка Лоди. Здания разрушали, вынуждая тем самым людей переселяться на новое место. Наказание Милана выглядит возмездием за содеянное, а отнюдь не актом грабежа. Даже сам механизм разрушения был организован соответствующим образом: Милан поделили на «зоны ликвидации», в каждой из которых орудовали жители какого-нибудь враждебного миланцам городка. В художественной форме эта история оказалась запечатлена в романе итальянского историка и писателя Умберто Эко «Баудолино» (главы 5, 8, 10).

22

В ходе своей Северо-Итальянской кампании Барбаросса наносил серьезные удары и по благосостоянию других городов региона. Например, в 1155 г. разрушению подверглась Тортона. Однако масштаб ущерба был невелик, поскольку уже через месяц после разрушения Тортона с миланской помощью оказалась восстановлена (Опль 2010: 65).

23

В данном случае имела место политическая конкуренция. Римские папы стремились раздавить гнездо своих соперников в борьбе за власть в регионе Лацио.

24

Деструктивные последствия набегов, разорений и обременения данью в основном не подвергаются сомнению среди исследователей. Однако существуют и оригинальные теории, согласно которым Русь от взимаемой с нее дани выигрывала. Так, Гумилев интерпретировал ее как «налог на содержание войска, которое ей самой (Руси. – Д. Т.) было нужно» (Гумилев 2004: 169). Мол, эффективно функционирующая татарская армия решала для нас задачу противостояния крестоносцам и литовцам. Интересно, готов ли был Гумилев с таких же позиций взглянуть на национал-социалистическую оккупацию в 1941 г. как форму противостояния англо-американскому капитализму? (Данилевский 2001б: 345). Думается, подобный подход – сомнительная крайность, противоположная столь же сомнительной оценке Эйдельмана. Истина лежит посередине. Однако, по всей видимости, теория Гумилева представляет собой сильный идеологический аргумент для евразийцев, противопоставляющих русских с татарами страшному, коварному Западу. Впрочем, даже если представить нас в виде своеобразной «унтер-офицерской вдовы», которая сама себя высекла, чтобы подорвать позиции врага, проблема экономической разрухи, связанной с набегами, никуда не девается. Запад, не плативший столь «полезного» налога татарам, долгое время имел больше возможностей для экономического развития.

Интересно отметить, что в раннем евразийстве не отрицался тот колоссальный материальный урон, который понесла Русь в результате татаро-монгольского нашествия. Это видно, в частности, из книги Георгия Вернадского «Монголы и Русь» (Вернадский 1997: 346–348), а также из писем Петра Савицкого Льву Гумилеву (Гумилев 2005: 479). Савицкий полагал, что величие Руси произросло из тяжести ига. Однако такого рода философская конструкция сложна для понимания широкими массами, а значит, не слишком подходит для идеологических целей. Концепция Гумилева в этом смысле оказывается значительно проще и доступнее.

25

Следует заметить, что четырьмя столетиями раньше подобная практика отмечалась и в Западной Европе. К примеру, граф Ламберт, стремясь установить свой контроль над Нантом, пригласил туда норманнов. Французские лоцманы провели корабли викингов через все мели и водовороты Луары, что было чрезвычайно важно, поскольку жители Нанта чувствовали себя в полной безопасности, полагая, будто в разгар жаркого лета ни один чужеземец не сможет дойти по реке до их города. В итоге викинги напали на совершенно не готовых к защите горожан и устроили страшную резню. Захватив богатую добычу, они к вечеру отчалили из Нанта, а изнасилованный город достался Ламберту. Причем этот случай с «благородным» графом был отнюдь не единственным в Западной Европе. В конце IX в. норманнов активно использовали в своих династических разборках представители валлийского королевского дома (Джонс 2007: 207, 375). Гумилев, кстати, всех этих историй не замечал, полагая, что «пятой колонной», сотрудничавшей с норманнами, были исключительно евреи.

26

Мысль об активной роли хана Узбека в разжигании вражды между русскими князьями содержится, например, в повести об убийстве в Орде Михаила Тверского (Черепнин 1960: 471).

27

Набег Тохтамыша интересен тем, что проясняет вопрос, хотели ли русские платить дань на содержание татарского войска, которое, по мнению Гумилева, было им самим полезно. Согласно оценке исследовавшего этот вопрос историка Антона Горского, на открытое неподчинение Орде (Куликовскую битву) Дмитрий Донской решился лишь потому, что Мамай являлся «нелегитимным правителем». С восстановлением же «законной» власти Тохтамыша «была предпринята попытка ограничиться чисто номинальным, без уплаты дани, признанием верховенства "царя", но военное поражение 1382 г. ее сорвало» (Горский 2000: 188). Словом, этот сильный русский князь с удовольствием бы оставил денежки при себе, да татары ему этого не позволили. Слабые же князья по понятной причине не делали даже попыток уклониться от уплаты дани.

28

Гумилев полагал, что этот набег Тохтамыша был бы совсем не страшен, но москвичи перепились, вылезли на стены, стали ругать татар и демонстрировать им свои половые органы. Неудивительно, что татары на москвичей за это очень обиделись (Гумилев 2004: 211–212; Гумилев 2005: 304). Отсюда, мол, и проистекают все проблемы российской истории: вежливее надо быть с оккупантами. Подобные объяснения кажутся курьезными. Однако для Гумилева как автора знаменитой теории этногенеза, объясняющей глобальные движения народов во всемирной истории, они чрезвычайно важны (Гумилев 1989). Крупнейший идеолог евразийства стремился, по всей видимости, доказать, что «запустение и "погибель Русской земли" произошли не по вине злых соседей, а вследствие естественного процесса – старения этнической системы, или (что то же самое) снижения пассионарного напряжения» (Гумилев 2005: 131). Если признать, что татарские набеги нанесли Русской земле значительный урон, то, по всей видимости, не будет хватать аргументов для обоснования теории этногенеза.

29

В отличие от этих кочующих бандитов Дмитрий Донской действовал уже как истинный государь своей страны и поведением напоминал западных современников. В частности, он отказался разорять Тверь, поскольку понимал, что тем самым подорвет собственную опору (Черепнин 1960: 581). Можно сказать, что европейская тенденция медленно пробивалась на Руси, однако общая атмосфера, создаваемая татарскими набегами, сильно препятствовала улучшению дел.

30

Гумилев полагал, что Запад на протяжении столетий формировал о монголах своеобразную «черную легенду», преувеличивая масштаб разорений, приносимых ими в Европу (Гумилев 2005: 274–275). Любопытно, однако, что сегодня именно некоторые западные историки вслед за современными евразийцами склонны «минимизировать ущерб», нанесенный Руси (см., например: Феннел 1989: 128–130), тогда как отечественные специалисты в основном придерживаются взгляда, согласно которому набеги затормозили экономическое развитие. Вряд ли «черная легенда» действительно так уж нужна Западу для каких-то своих таинственных целей. Во всяком случае, никаких рациональных задач, связанных с современной политикой, «наезды» на великое прошлое маленькой, скромной Монголии не решают. Впрочем, скептически оценивая некоторые выводы Гумилева, нельзя не признать важной методологической заслуги этого известного исследователя. Во-первых, он в своих трудах постоянно подчеркивал мысль о том, что нельзя мазать черной краской одни народы за «зверства», учиненные в прошлом, и превозносить другие, которые якобы выполняли исключительно цивилизаторскую миссию (см., например: Гумилев 2005: 219). Во-вторых, он отмечал, что нет народов полноценных и неполноценных. Просто одни, условно говоря, «моложе» в своем развитии, тогда как другие – «старше» (Там же: 35).

31

Первые монеты, отчеканенные на Руси, появились при Владимире Святом. Но для XII, XIII и большей части XIV в. никаких данных о чеканке нет, монет этого времени не найдено. Лишь Дмитрий Донской стал перечеканивать татарскую монету – денгу. Из двух татарских денег делалось три русских (Кулишер 2008: 16, 121). Похоже, инициатива князя Дмитрия была связана не с быстрым развитием экономики, а, напротив, с тем, что для слаборазвитого хозяйства, характеризующегося мелкими сделками, требовались лишь монеты небольшого достоинства.

32

Любопытно, что даже Гумилев фактически признаёт роль ослабления татарской опасности. Он отмечает: «…население Руси за первые 50 лет XVI в. выросло в полтора раза, достигнув девяти миллионов человек» (Гумилев 2004: 251). Частично этот рост, наверное, объясняется расширением территории государства. Но понятно и то, что до наступления XV столетия именно набеги, убийства и разорения препятствовали демографическому подъему.

33

Примерно так же обстояло дело в России последних десятилетий. Большое число налоговых льгот и неплатежей в бюджет при Ельцине было связано не только со слабостью властной вертикали, но и с тем, что в ситуации трансформационного кризиса многие предприятия действительно потеряли возможность платить. Однако с началом экономического роста платежная дисциплина заметно повысилась, поскольку производители встали на ноги.

34

Конечно, наряду с Русью страдали от набегов и восточноевропейские земли (в частности, Польша с Литвой). Особая проблема, которую здесь подробно обсуждать не будем, – проникновение турок на Балканы и в Венгрию, их пиратские действия в Средиземном море. Даже в отдельных регионах на самом Западе могли сохраняться набеги, но экономический ущерб от них не мог быть значительным. Скажем, шотландцы угрожали северным районам Англии, но важнейшими в экономическом плане были регионы южные, близкие к континенту.

35

Ров с мощным валом, перекрывавшим узкий перешеек, отделяющий полуостров от материка.

36

«Господство татар оказало воздействие на Россию не столько в политическом, сколько в культурном плане. Это влияние чувствуется и сегодня. И хотя оно затронуло только отдельные стороны жизни русских, тем не менее это воздействие изменило их нравы» (Шпулер 2019: 9).

37

Взгляды Карамзина и Костомарова подробно исследованы в (Кривошеев 2003).

38

Удачное образное понятие «колея» стало у нас употребляться для обозначения данной проблемы благодаря российскому экономисту Александру Аузану. Но правильнее все же говорить о зависимости от исторического пути.

39

Жорж Дюби полагал, что дело здесь было не в отдельных разбойных актах, а в больших междоусобных войнах (Дюби 2015: 189–190). Но, думается, одно не отрицает другого. На арене подобной войны никто не мог чувствовать себя защищенным от грабежа. Барон-разбойник не переставал быть таковым, если оказывался не грабителем-одиночкой, а членом воюющего клана.

40

Возможно, в Англии дела обстояли лучше, чем на континенте. Косвенным признаком этого являются сравнительно низкие затраты на городские укрепления (Gillingham 2001: 16–18). Английское бюргерство меньше опасалось проникновения бандитов в города, чем, скажем, итальянское.

41

Франсуа Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» вывел судью, который решает дела метанием костей, и так выходит честнее, чем в коррумпированных французских парламентах (Книга 3, главы XXXIX–XLIV). Но здесь ирония автора уже явно доминирует над отражением реальности. Общество просто не могло бы существовать без применения закона, пусть даже несовершенного.

42

Научные взгляды Гуревича восходили не к трудам классиков марксизма, почитавшихся в СССР, а к мнению классика французской медиевистики Марка Блока, написавшего в книге «Характерные черты французской аграрной истории»: «Было бы совершенно неверным видеть в отношениях сеньора и его подданных только экономическую сторону, как бы важна она ни была. Сеньор является господином, а не только руководителем предприятия. Он располагает по отношению к своим держателям политической властью, набирает из них в случае надобности свои вооруженные силы, а в качестве компенсации распространяет на них свое покровительство» (Блок 1957: 121). За свою монографию Гуревич подвергался жесткой критике в советское время (Гуревич 2004: 146–173, 176).

43

Другой вариант возникновения условной собственности в Риме – это прекарий. Мелкий земледелец (прекарист) работал на участке, полученном от богатого собственника. Тот, как правило, в любой момент мог вернуть себе землю обратно. Но уже в IV–V вв. прекарное держание стало длительным, в ряде случаев – пожизненным. Появились постановления церковных соборов о том, что длительность пользования не обеспечивает прав собственности. Из этого можно сделать вывод о том, что у прекаристов возникли представления, будто земля принадлежит им (Корсунский 1985а: 77). Но на самом деле она в полной мере не принадлежала ни хозяину, ни работнику.

44

Некоторые авторы полагают, будто подобное положение дел было характерно лишь для России, где существовала так называемая власть-собственность (подробнее об этих теориях см.: (Травин 2018а: 143–144)). Но на самом деле история данного понятия говорит совершенно о другом. Его ввел в оборот востоковед Леонид Васильев в 1982 г. Если внимательно почитать его статью, обнаружится, что он имел в виду совсем не то, что имеют в виду авторы, говорящие о принципиальном различии Востока и Запада. Васильев отмечал, что почти во всех древних обществах верховный вождь «присваивает и реализует право пожалования землями» (Васильев 1982: 83). Это и есть феномен власти-собственности. И частная собственность формируется лишь на этой базе. Всюду (кроме античной Греции и, может быть, Финикии) она возникает в результате таких пожалований (Там же: 88). Таким образом, никак нельзя говорить, будто власть-собственность – это феномен лишь восточных обществ. Но как на Востоке, так и на Западе может происходить в дальнейшем перераспределение земли. И вот здесь возникает, по мнению Васильева, кардинальное различие двух типов обществ. «Отношения редистрибуции в Европе были в структурном отношении второстепенными» (Там же: 91).

Что значит «второстепенными», он, правда, не объяснил. По-видимому, имелось в виду, что на Западе собственник чаще сохранял свои права, чем терял их в результате произвола правителя. Вряд ли мы обладаем достаточным числом источников, чтобы провести точные количественные оценки «редистрибуции» во всех древних и средневековых обществах.

Впрочем, если нас интересует не историческая картина прошлого, а возможности модернизации разных стран, то такая оценка и не понадобится. Ведь для того, чтобы воспрепятствовать хозяйственному развитию, не обязательно отнимать собственность у подавляющего большинства людей. Достаточно создать в обществе представление, что имущество человека не защищено законом и может быть отнято за какие-то провинности, а то и просто по произволу вождя. В подобной ситуации возникает массовый страх потери собственности, а значит, стремление «спрятаться», «не высовываться», «вывести активы», «уйти в тень». В современной России, которую сторонники теории власти-собственности относят к восточному типу обществ, перераспределение с формальной точки зрения второстепенно. Большая часть собственников не теряет имущества в результате грубых «наездов» или же передает его иному хозяину добровольно (за выкуп). Но и подобная незащищенность негативно влияет на экономику. Похожим образом обстояло дело практически во всех странах Европы в Средние века. Второстепенность «редистрибуции» оборачивалась тем не менее масштабными изъятиями собственности, что существенно тормозило развитие.

45

Когда видишь, что во всех крупных странах Европы в XI–XII вв. происходил передел земли, понимаешь, почему крестоносцы, захватившие Константинополь в 1204 г., так легко пошли на раздел попавших к ним в руки территорий Византии (Клари 1986: 75). Это был для них совершенно естественный акт, продолжавший ту «экономическую политику», которая давно велась на родине.

46

«На короля Англии можно было подать в суд, – отмечал Макс Вебер, – но это не защитило флорентийских банкиров в XIV в. от отказа в выплате огромных долгов» (Вебер 2018: 101).

47

Франко Саккетти сочинил забавную историю (Новелла CXLVII) о том, как один человек пытался без уплаты пошлины пронести во Флоренцию яйца, спрятав их в штанах, но таможенники предложили ему присесть за стаканчиком вина, и «контрабандист» потом долго отмывал свою задницу.

48

Иногда вместо протекционизма горожане использовали погромы. Так поступили, например, с итальянскими купцами Барди в 1322 г. (Эшли 1897: 120).

49

Естественно, извлечение ренты из своего монопольного положения было не единственной задачей цехов. Они выполняли еще и важные позитивные функции: защиты интересов производителей и торговцев от давления со стороны властей (Lindberg 2008: 644), а также подготовки учеников, способных выполнять работу, поддерживая должный уровень качества (Epstein 1998).

50

Один из флорентийских героев «Декамерона» начинал купцом, но, как только разбогател с помощью обмана, бросил торговлю и уехал в Феррару (День 8, Новелла X).

51

На Руси в домонгольское время князья жаловали целые волости своим «вассалам» и отнимали их, если те нарушали договоренности или гневили чем-то своего «сюзерена». Но так было скорее в теории, чем на практике. В реальности в отношениях князей часто царили произвол и право сильного. Летописи содержат много свидетельств постоянной борьбы за ресурсы (Котляр 2013: 133).

52

По оценке Мэддисона, среднегодовой темп роста ВВП Западной Европы в 1000–1300 гг. составлял лишь 0,28 % (Мэддисон 2012: 114). В первую очередь это говорит о вялой динамике в доминировавшем тогда сельском хозяйстве. На таком фоне особенно впечатляет «взлет» городов.

53

По мнению иного автора, в городах Северной Италии в это время жило 21 % населения региона, «что было примерно в три раза выше, чем в большинстве других частей Европы» (Bavel 2011: 505). Эта оценка, правда, слегка смущает, поскольку «другие части» чрезвычайно сильно различались между собой по степени урбанизации. Так, в Нидерландах, по той же оценке, городское население составляло 20 %, причем особенно большим оно было в Артуа и Фландрии (Там же.

54

Подробнее о теориях, ставящих во главу угла расу и этнос, см. (Уэйд 2018: 34–63; Щербак 2019).

55

В «Экономических рукописях 1857–1861 гг.» Маркс прямо пишет, что его в данной работе интересует разложение, превращающее массу индивидов в наемных рабочих (Маркс 1980: 499).

56

«Старые» марксисты могли порой в деталях изучать разнообразные общинные формы организации экономики, отыскивая в них прообраз коммунистического будущего, но при этом не уделять внимания объективным причинам развития общества (Люксембург 1926: 125–247). Советские марксисты могли вообще игнорировать проблему развития, «жонглируя» цитатами из Маркса, но не предлагая никакого объяснения перемен, происходивших в итальянских городах (Полянский, Жамин 1986: 97–104). А иногда марксистские теоретики игнорировали даже исторические факты, выстраивая свои книги исключительно на базе схоластических конструкций (Вазюлин 1988: 254–289).

57

Веберовское понимание рациональности подробно описано в книге «Хозяйство и общество» (Вебер 2016: 67–251). При этом суть того, что для нас сейчас важно понять, удачно и очень кратко выразил Эрнест Геллнер: «Разум – это, прежде всего, способность человека как вида живого существа постигать истину. Как таковая она в разных случаях противостоит: 1) традиции; 2) авторитету; 3) опыту; 4) эмоциям (чувствам, страстям); 5) методу подбора или проб и ошибок» (Геллнер 2003: 82).

58

Любопытно, что марксист Каутский в споре с Вебером именно рациональный характер организации труда счел несущественным для характеристики капитализма (Каутский 1931: 371).

59

Конечно, представление о возрастании рациональности не должно превращаться в представление, будто рациональность становится всепоглощающей. «Эмоции не могут быть полностью замещены разумом» (Миронов 2015б). Трудно представить себе человека, в котором нет иррационального.

60

Некоторые авторы полагают, будто веберианцы не могут говорить о развитии рационального капитализма без учета влияния религиозного фактора, поскольку лишь с его помощью преодолевается традиция и утверждается новое (Cohen 1980: 1351). Думается, что это слишком узкое толкование наследия Макса Вебера. Рациональность вполне способна преодолеть традицию, но вот степень сопротивления новому и, соответственно, темпы развития капитализма «во враждебном окружении» зависят, конечно, от того, насколько рационализируется сама религия. Причем следует заметить, что Вебер никогда на самом деле не утверждал, будто становление рационального капитализма начинается только после Реформации (Holton 1983: 166–171).

61

Не следует полагать в марксистском духе, будто бы это был классовый конфликт буржуазии с феодалами. Скорее это был конфликт групп интересов по конкретному вопросу безопасности. В городах формировался альянс разбогатевших простолюдинов с теми нобилями, которые раньше других обрели деловую хватку, прорвались к власти и составили бюргерскую элиту (Эрс 2019: 188–189, 192). Совокупными усилиями они подавляли тех, кто грабеж предпочитал заработкам.

62

Не нужно думать, будто такое положение дел могло существовать где-то еще в Европе, кроме Северной Италии. Скажем, в Англии XIV в. ситуация была противоположной. Более двух третей городов находилось под сеньоральным контролем (Hilton 1982: 11).

63

Зомбарт полагал, что первоначальный капитал образовался в Северной Италии, а также Фландрии-Брабанте за счет перекачивания денег из сельского хозяйства (Зомбарт 1904: 274–293). Возможно, складывавшийся там в давние времена альянс напоминал тот, который сложился в СССР эпохи реформ, когда красные директора, контролировавшие собственность, финансовые потоки и трудовые коллективы, начинали сотрудничать с предпринимателями, знавшими хорошие способы эффективного личного обогащения посредством номенклатурной приватизации.

64

Есть мнение, что такая рационализация правосудия с опросом свидетелей и сбором доказательств сначала (в XIII в.) произошла в итальянских городах-коммунах (Проди 2017: 140–141).

65

К полному отказу от осуждения ростовщичества пришли только иезуиты, спорившие на этот счет с ортодоксальными доминиканцами (Козловски 1996: 28). Но это произошло лишь в XVI–XVII вв., на пороге Нового времени. В Средние века необходимы были обходные маневры.

66

Лишь после 1437 г. лицензии на ростовщичество стали выдаваться в основном евреям.

67

Подобная практика появилась также в Германии, Франции, Скандинавии и Дубровнике (Рагузе) на Балканах (Кулишер 1926: 215–216; Kunčevič 2017: 148–149; Ewert, Selzer 2016: 88).

68

Термины эти могли в разных городах различаться. В Генуе, например, сторонников папы называли рампини, сторонников императора – маскератти (Epstein 1996: 124).

69

Возможно, города ориентировались на тот политико-правовой образец отстаивания прав, который давали им феодалы, противостоявшие своим сеньорам (Коцюбинский, Малинин 1994: 29–30).

70

Смысл демонстративного потребления подробно описан Торстейном Вебленом (Веблен 1984: 108–133).

71

Впоследствии итальянцы не только ввозили «блаженство» из-за моря, но и производили много предметов роскоши – окрашенных тканей, шелка, произведений искусства (Goldthwaite 1987).

72

Именно с Черного моря поставлялась основная масса рабов в Италию. Анализ списка невольников, имевшихся во Флоренции второй половины XIV в., показывает, что подавляющее большинство составляли татары, а кроме того, существовало некоторое количество русских и черкесов. В каталонских городах в середине XV в. доминировали мавританские рабы, но за ними по численности следовали рабы русские и татарские (Hay 1989: 78, 402–403).

73

Все это не означает, естественно, постоянного роста и неизменного процветания. Историк Роберт Лопес отмечал, что в эпоху Ренессанса в европейской экономике возникла депрессия (Lopez, Miskimin 1962). Существует понятие «экономический кризис XIV столетия», который, возможно, был связан с негативными климатическими изменениями и трудностями с производством продовольствия, что впервые проявилось во время голода 1315–1317 гг., а затем 1321–1322 гг. Постоянное недоедание могло ослабить европейцев и усилить воздействие чумы после 1348 г. А гибель множества людей от эпидемии, в свою очередь, повлияла на дальнейшее падение производства и торговли (Blockmans, Wubs-Mrozewicz 2017: 448–451; Hay 1989: 33). Это чрезвычайно важная тема, но она выходит за пределы круга проблем, анализируемых в данной книге.

74

По вопросу о влиянии госрегулирования на успех в Средние века остроумно высказался Роберт Лопес: «Возможно, если бы я официально являлся республиканцем, то подчеркнул бы, что инициатива генуэзцев не сковывалась правительством – одним из слабейших даже для той эпохи, когда все власти были слабыми. Но я "беспартийный демократ" и вижу, что у венецианцев, имевших одно из самых сильных правительств в истории, тоже неплохо получилось» (Lopez 1964: 447).

75

Голландцы самой природой вынуждены были переходить от пахоты к скотоводству и ремеслам, поскольку в результате интенсивной добычи торфа и осушения земель уровень почвы опустился столь низко, что трудно стало возделывать злаки (Дэвидс 2019: 66; Израэль 2018: 34).

76

Шутливые прозвища ганзейских городов четко отражают разнообразие их хозяйственной специализации: Любек – склад, Кёльн – винный погреб, Данциг – зерновой склад, Люнебург – соляной склад, Брауншвейг – арсенал, Штеттин – рыбная лавка, Ревель – склад воска и льна, Висбю – склад смолы и дегтя, Магдебург – пекарня (Доллингер 2020: 155–156).

77

В науке высказывалось даже мнение, что «победа Оттоманской империи символизировала в экономике уничтожение греками, турками, христианами-ренегатами, армянами, рагузинцами и евреями двухвековой коммерческой гегемонии венецианцев и генуэзцев» (Stoianovich 1960: 240). Гегемония эта действительно была разрушена, но скорее за счет коммерческой конкуренции в Западной Европе, чем за счет совместных действий «оттоманского интернационала».

78

Хотя русские земли находились на периферии, но по отдельным параметрам (в основном социально-политическим) некоторые наши города (Новгород, Псков) могли иметь значительные сходства даже с городами итальянскими (Вовин 2019: 314–367).

79

Встречаются упоминания о русских судах на Балтике, которые «вопреки привычке отправились со своими товарами по морям» в конце XIV в. (Винклер 2020: 76). Но, скорее всего, речь там идет не о русских судах в прямом смысле слова, а о зафрахтованных.

80

Похожие истории были в Смоленске, где даже договором с ганзейцами предусматривалось, что «каждый прибывающий в Смоленск немецкий "гость" должен дарить княгине штуку полотна, а чиновнику, который следит за волоком, – пару готландских перчаток» (Винклер 2020: 30).

81

Иногда не самим «работать больше», а интенсивнее эксплуатировать зависимых крестьян, чтобы встраиваться в рынок с продуктом, произведенным их трудом.

82

До сих пор эта книга выглядела работой по экономической истории, что, кстати, соответствует первичной квалификации автора-экономиста. Однако экономическая история, в которой нет человека, антиисторична, по справедливому замечанию Арона Гуревича (Гуревич 2004: 179). С этого момента книга станет совершенно иной. Попробуем взглянуть на развитие общества через человека и его чувства.

83

Редкий ученый в СССР решался оспорить доминирующий подход, основанный на мнении Энгельса. Но все же такое иногда случалось. Например, Алексей Лосев, которого называют порой последним представителем русской философии Серебряного века, отмечал, что «вошло в обычай безусловно превозносить всю возрожденческую эстетику, бесконечно умиляться ею, торжественно ее восхвалять и считать отсталыми людьми тех, кто с какой-нибудь стороны замечает отрицательные черты возрожденческого индивидуализма и не считает его явлением насквозь передовым» (Лосев 1978: 66). И дальше Лосев оговаривает, что было бы, конечно, дикостью и необразованностью сомневаться в титанах Возрождения, что такое сомнение даже невозможно фактически, но вместе с тем сами титаны осознавали ограниченность исповедуемого ими индивидуализма, а потому восторженность в этом деле представляет собой неправильный буржуазно-либеральный подход (Там же: 68–69).

84

На самом деле, конечно, подходов больше. Важной проблемой является, например, анализ того, в какой степени Ренессанс был именно возрождением прошлого (Панофский 2006), но это уже не входит в число вопросов, поставленных в данной книге.

85

Традиция детских игр с отрезанными частями тела казненного политического противника зафиксирована была в «прекрасной Флоренции» еще в XIV в. (Дюби 2015: 301).

86

Отход от симметрии начинается лишь с Тициана: «…с его легкой руки асимметрия композиции становится чуть ли не обязательной для европейской живописи» (Махов 2006: 74).

87

О том, насколько иначе мы в иную эпоху воспринимаем взгляды людей шекспировских времен, можно судить по высказыванию Фрэнсиса Бэкона – современника Шекспира. Философ отмечал, что человек во гневе, гордости и даже любви считает себя великолепным и величественным, но на самом-то деле он безобразен и смешон (Бэкон 1978а: 197). И непосредственно о театре: «Сцена более благосклонна к любви, чем человеческая жизнь. ‹…› В жизни она приносит много несчастий. ‹…› Великие умы и великие дела действительно не допускают развития этой страсти, свойственной слабым» (Бэкон 1978б: 372). Не являются ли, с точки зрения серьезного мыслителя той эпохи, все поставленные на сцене великолепные и величественные трагедии лишь изображением смешных, безобразных и слабых людей, поддающихся своим неконтролируемым страстям?

88

Здесь может возникнуть возражение, что действие «Звезды Севильи», если быть точным, относится не к ренессансным, а к чисто феодальным временам – как и действие большинства исторических хроник Шекспира. Но думается, что драматурги той эпохи, даже работая с историческим материалом, могли писать фактически только о нравах своего времени. Перенесение действия в глубь веков (и в другие страны) представляло собой некоторую условность. У Шекспира, например, анахронизмы порой чуть ли не намеренно подчеркиваются.

89

https://eusp.org/m-center/publications.

Комментарии

1

Травин 2023.

2

Сергеев 2023: 54.

3

Марасинова 2008: 258.

4

Ключевский 1989б: 308.

5

Гордон. 2005: 109.

6

Марасинова 2008: 257–258.

7

Там же: 259–260.

8

Ключевский 1989а: 103.

9

Тоуни 2023: 416.

10

Валлерстайн 2016: 112.

11

Дэвидс 2019: 82.

12

Кояма, Рубин 2024: 137.

13

Богданов 2020: 275–279, 595–612.

14

Коллманн 2001: 219–220.

15

Сен-Симон 2007: 405, 464–465.

16

Сен-Симон 2016б: 681–682.

17

Там же: 100–109, 129–131, 408–409, 430.

18

Сен-Симон 2016а: 76–79, 86–95, 121, 131.

19

Живов 2018: 79–80.

20

Травин 2023.

21

Анисимов 1999: 219.

22

Там же: 187.

23

Репина 1999: 95–96, 102.

24

Мосолкина 2017: 205–206.

25

Хачатурян 1999: 323, 326.

26

Травин 2023.

27

Кайзер 2024: 113.

28

Там же: 135.

29

Там же: 209–212, 223–225.

30

Ключевский 1989б: 375–376.

31

По 2024: 17–20.

32

Там же: 14.

33

Там же: 21.

34

Там же: 62.

35

Там же: 110.

36

Травин 2004; Травин 2008; Травин 2010а; Травин 2016а; Травин, Гельман, Заостровцев 2017.

37

Миронов 2015а: 623.

38

Травин 2018а.

39

Блок 1986: 29.

40

Тойнби 1991: 106–142.

41

Травин 2010б; Травин 2013; Травин 2014; Травин 2016б.

42

Фейерабенд 2007.

43

Травин, Маргания 2004а; Травин, Маргания 2004б; Травин, Маргания 2011.

44

Лихачев 1987: 245.

45

Оппенгеймер 2020: 76.

46

Маркс, Энгельс 1948: 8–39.

47

Маркс 1978: 773.

48

Хобсбаум 2020: 47–52.

49

Оппенгеймер 2020: 77–78.

50

Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011.

51

Бетелл 2008: 20.

52

Скотт 2020: 248.

53

Эрс 2019: 13.

54

Мюссе 2001: 141.

55

Гуревич 2007: 82.

56

Буайе 2017: 95.

57

Гуревич 2007: 100–101.

58

Хейвуд 2020: 75.

59

Джонс 2007: 39, 212, 241, 364, 373, 398, 400, 417, 422.

60

Сванидзе 2014: 162.

61

Джонс 2007: 204

62

Морган 2008: 84–101.

63

Арбман 2008: 111–112.

64

Там же: 136.

65

Цит. по: Гуревич 2007: 126.

66

Каппер 2003: 60.

67

Джонс 2007: 210.

68

Гуревич 2007: 137; Джонс 2007: 215.

69

Джонс 2007: 214.

70

Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008: 13–14.

71

Арбман 2008: 136.

72

Олсон 2012: 33–39.

73

Джонс 2007: 231.

74

Роэсдаль 2001: 208.

75

Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008: 114.

76

Дуглас 2003: 111.

77

Грегоровиус 2008: 379, 410–413; Ле Гофф 2007: 42; Мюссе 2001: 130; Рапп 2009: 23–24; Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008: 14; Norwich 2003: 32–33.

78

Рюкуа 2006: 25–29.

79

Гуревич 2007: 136.

80

Рюкуа 2006: 29.

81

Кёнигсбергер 2001: 143–144.

82

Контамин 2001: 43.

83

Цит. по: Альфан 2003: 446.

84

Контлер 2002: 49, 56]

85

Контамин 2001: 43.

86

Альфан 2003: 442; Грегоровиус 2008: 441; Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008: 14, 20, 74–75; Эрс 2019: 39.

87

Дуглас 2003: 108.

88

Гайдар 2005: 224.

89

Мак-Нил 2008: 37.

90

Norwich 2003: 93.

91

Грегоровиус 2008: 624–628; Дуглас 2003: 97–98.

92

Цит. по: Кёнигсбергер 2001: 166.

93

Уикхем 2019: 201.

94

Ле Гофф 2007: 71.

95

Гайдар 2005: 20.

96

Herlihy 1971: 162.

97

Мельянцев 1996: 83–84.

98

Пиренн 2001: 144, 146.

99

Бек 2002: 22–26.

100

Бродель 1992: 89.

101

Пинкер 2021.

102

Кардини 1987: 316.

103

Дживелегов 2002: 34–35.

104

Норт 2010: 186.

105

Рыдзевская 1978: 133.

106

Соловьев 1988а: 120.

107

Темушев 2011: 21.

108

Ивик, Ключников 2013: 39–62.

109

Ловмяньский 1985: 105.

110

Франклин, Шепард 2000: 163.

111

Цит. по: Нефедов 2010: 106.

112

Там же: 106–107.

113

Цит. по: Покровский 2005: 61.

114

Там же: 88.

115

Там же: 110.

116

Ключевский 1987: 155.

117

Лебедев 2005: 579.

118

Цит. по: Пашуто 1968: 92.

119

Соловьев 1988а: 134, 139, 144, 153.

120

Там же: 134.

121

Артамонов 2002: 377–382.

122

Константин Багрянородный 1991: 49–51.

123

Голубовский 2018: 65–71.

124

Ключевский 1987: 172.

125

Плетнева 1992: 465.

126

Соловьев 1988а: 210]

127

Голубовский 2018: 74–77.

128

Толочко 2003: 105.

129

Ключевский 1987: 283.

130

Каргалов 1967: 37.

131

Подробнее см.: Фроянов 1980: 59–63.

132

Толочко 2003: 110.

133

Ключевский 1987: 283–284.

134

Соловьев 1988б: 44.

135

Фроянов, Дворниченко 1986: 282, 286.

136

Соловьев 1988б: 37.

137

Соловьев 1988б: 137–138.

138

Цит. по: Лихачев 1987: 254.

139

Хрусталев 2008: 182.

140

Соловьев 1988б: 139–140, 165.

141

Цит. по: Греков, Якубовский 1998: 188–189.

142

Скрынников 2006: 150; Хорошкевич 1992: 438.

143

Хрусталев 2008: 92, 116, 147, 162, 189, 193.

144

Каргалов 1967: 175–176.

145

Толочко 2003: 143.

146

Горский 1996: 67.

147

Кучкин 1990: 73.

148

Франклин, Шепард 2000: 404.

149

Хрусталев 2008: 267.

150

Пиренн 2001: 185.

151

Грегоровиус 2008: 905.

152

Опль 2010: 81, 98–99, 323.

153

Эрс 2019: 201.

154

Камерон 2001: 84.

155

Опль 2010: 89, 181.

156

Вис 2005: 14–15.

157

Каратини 2010: 84–87, 97.

158

Там же: 84–87.

159

Там же: 228–230.

160

Там же: 253.

161

Вис 2005: 181.

162

Грегоровиус 2008: 848.

163

Там же: 753.

164

Там же: 952.

165

Соловьев 1988б: 480, 508.

166

Хорошкевич 1992: 439.

167

Хрусталев 2008: 273.

168

Каргалов 1967: 193.

169

Сахаров 1959: 28–32, 40–41, 46.

170

Карацуба, Курукин, Соколов 2005: 42.

171

Соловьев 1988б: 193–194.

172

Черепнин 1960: 562–568.

173

Насонов 2002: 217.

174

Шпулер 2019: 251, 326.

175

Черепнин 1960: 393–395.

176

Ключевский 1988: 11.

177

Соловьев 1988б: 224.

178

Насонов 2002: 289]

179

Ключевский 1988: 20.

180

Муравьев, Сахаров 1984: 115–116.

181

Соловьев 1988б: 279–281.

182

Соловьев 1988б: 542.

183

Там же: 346–348, 357, 361–362, 391–393.

184

Зимин 1991: 42.

185

Там же: 95, 101.

186

Соловьев 1988б: 502–503.

187

Там же: 542.

188

Каргалов 1967: 185.

189

Соловьев 1988б: 527.

190

Подробнее о нем см.: Клюг 1994: 116–118.

191

Цит. по: Черепнин 1960: 483.

192

Плано Карпини 1997: 57.

193

Рыбаков 1948: 527–534.

194

Шпулер 2019: 334–336, 352.

195

Рыбаков 1948: 534–537, 667–671; Хорошкевич 1992: 438]

196

Черепнин 1960: 400.

197

Шпулер 2019: 339.

198

Кучкин 1990: 73–78.

199

Там же: 77–78.

200

Там же: 78–81.

201

Кучкин 1991: 77–79]

202

Янов 2008: 68.

203

Цит. по: Зимин 1960: 158.

204

Скрынников 2006: 76–83, 147–151; Соловьев 1989: 78–79.

205

Каштанов 1988: 16, 21, 98–100; Коломиец 2001: 17–18.

206

Ключевский 1988: 197.

207

Хорошкевич 2001: 109.

208

Ключевский 1988: 198.

209

Бродель 2002: 264.

210

Ключевский 1988: 201.

211

Каргалов 1967: 178.

212

Карамзин 1993: 202–203.

213

Костомаров 1870: 497, 502.

214

Там же: 527.

215

Каррер д'Анкосс 2005: 37–38.

216

Травин 2018б: 98–105]

217

Доллингер 2020.

218

Будур 2005: 45.

219

Будур 2007: 75–76.

220

Там же: 77.

221

Буайе 2017: 93.

222

Кларк 2012: 213.

223

Заостровцев 2020: 111–112, 154–192.

224

Юрганов 1998: 223.

225

Подробнее об этих теориях см.: Травин 2018а: 83–87, 133–149.

226

Мельянцев 1996: 96.

227

Померанц 2017: 12.

228

Розенберг, Бирдцелл 2015: 147.

229

Блок 2003: 403.

230

Поньон 1999: 293.

231

Цит. по: Смирнов 2012: 25.

232

Тьерри 2011: 55–56.

233

Ли 2016: 241.

234

Эрс 2019: 465.

235

Люшер 1999: 228–229.

236

Доллингер 2020: 195.

237

Эксле 2007: 114–115.

238

Дживелегов 1904: 103.

239

Шерр 2005: 280.

240

Кулишер 1926: 195–196.

241

Эрдман 2018: 132–137; Поньон 1999: 139–142.

242

Хоскинг 2016: 100.

243

Вудс 2010: 225.

244

Дюби 2015: 97.

245

Хоскинг 2016: 103.

246

Аджемоглу, Робинсон 2021: 201–202.

247

Грейф 2013: 123.

248

Там же: 124.

249

Буассонад 2010: 318.

250

Февр 1991: 218.

251

Браун 2016: 62, 93–94, 99.

252

Уикхем 2019: 45.

253

Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011: 183.

254

Zimmern 1889: 28.

255

Доллингер 2020: 224.

256

Дживелегов 1904: 104.

257

Кроули 2015: 23; Norwich 2003: 52.

258

Оке 2006: 73.

259

Chaytor 1933: 259; O'Callaghan 1975: 623.

260

Kelleher 2016.

261

Tai 2012: 843.

262

Лейн 2017: 72, 95–101, 169–185; Эрс 2014: 225; Judde de Lariviere 2012: 80–82.

263

Epstein 1996: 120.

264

Пинкер 2021: 367.

265

Лейн 2017: 52.

266

Тудельский 2004: 74.

267

Pérotin-Dumon 1991: 210.

268

День 2, Новелла IV.

269

День 2, Новелла VI.

270

День 5, Новелла II.

271

Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008: 156.

272

Heebøll-Holm 2013: 39–48.

273

Доллингер 2020: 32.

274

Там же: 61–64.

275

Доллингер 2020: 81, 94, 99–103, 176–177.

276

Gelderblom: 13.

277

Доллингер 2020: 180.

278

Кеймен 2007: 364, 456.

279

Томас 2018: 264–267.

280

Данн 2011: 57; Моррис 2016: 461.

281

Воскобойников 2020: 204.

282

Ле Руа Ладюри 2001: 51.

283

Макьявелли 1987: 61.

284

День 2, Новелла V.

285

Новелла XL.

286

Котельникова 1967: 234.

287

Lane 1958: 410.

288

Brucker 1977: 15.

289

Осборн 2008: 284.

290

Epstein 1996: 89.

291

Воскобойников 2020: 219.

292

Gelderblom: 11–12.

293

Vovin, Krom 2017: 317.

294

Грейф 2013: 374–376, 383–384.

295

Там же: 389–390.

296

Доллингер 2020: 98.

297

Лукин 2012: 52–54.

298

Никитский 2011: 287–288.

299

Vovin, Krom 2017: 317–319.

300

Abulafia 1981: 379–382.

301

Bell, Brooks, Moor 2014: 128–129, 139.

302

Wild 2012: 1380–1381.

303

Keen 1973: 499.

304

Бурова 2001: 139.

305

Янин 1975: 72.

306

Там же: 114.

307

Там же: 124.

308

Там же: 228–229.

309

Кобрин 1985: 183.

310

Покровский 2005: 187.

311

Гордин 2018: 92.

312

Соловьев 1993: 84–85.

313

Пинкер 2021: 94.

314

Гуревич 1970: 59–60.

315

Подробнее см.: Травин 2018а: 81–87.

316

Валлерстайн 2015: 59.

317

Воскобойников 2020: 78.

318

Дюби 2015: 36.

319

Коммин 1986: 209.

320

Берман 1998: 296.

321

Гайдар 2009: 196.

322

Ле Гофф 1992: 126–127.

323

Гуревич 1985а: 111.

324

Котельникова 1986в: 479.

325

Бессмертный 1986а: 111.

326

Reynolds 1997: 111.

327

Удальцова, Осипова 1985: 399.

328

Корсунский 1976: 61.

329

Семенов 1949: 98–151.

330

Блок 1957: 183–184, 248.

331

Авдеева, Барг 1986: 47.

332

Корсунский 1985а: 78.

333

Блок 2003: 239.

334

Барг 1962: 259.

335

Гуревич 1985б: 289.

336

Корсунский 1976: 113.

337

Бессмертный 1985: 230; Мильская 1985: 267, 270.

338

Аджемоглу, Робинсон 2021: 45.

339

Барг 1962: 260.

340

Блок 1957: 183.

341

Корсунский 1985б: 454.

342

Люблинская 1978: 118.

343

Бессмертный 1986б: 314.

344

Блок 1957: 120.

345

Там же: 184.

346

Майер 1979: 130–131.

347

Корсунский 1976: 107.

348

Корсунский 1976: 110; Варьяш 1986а: 162.

349

Барг 1986: 127–129.

350

Черепнин, Назаров 1986: 279–280.

351

Покровский 2005: 26–27.

352

Котельникова 1967: 238–246; Котельникова 1986а: 148.

353

Сказкин 1968: 128.

354

Цит. по: Касатов 2019: 29.

355

Блок 1957: 184.

356

Гуревич 1970: 52.

357

Манн 2018: 566.

358

Касатов 2019: 240.

359

Вебер 2019: 251.

360

Морган 2008: 112.

361

Шайдель 2019: 271–272.

362

Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011: 156.

363

Барг 1962: 134.

364

Там же: 135.

365

Норвич 2005: 79.

366

Норвич 2005: 81; Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 158, 190.

367

Гольман 1980: 59–68, 90, 108–109.

368

Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011: 194.

369

Корсунский 1976: 102.

370

Эрс 2019: 79–81.

371

Корсунский 1976: 145.

372

Бродель 2003: 353; Бродель 2004: 210, 213.

373

Кеймен 2007: 261.

374

Лозинский 1914: 182.

375

Эрс 2007б: 293–301.

376

Зимин 1982: 78–79.

377

Флоря 2009: 199, 202, 231–233.

378

Покровский 2005: 230.

379

Там же: 264, 283.

380

Кан 1974: 192–193, 198, 232–233.

381

Андерсон 2010: 176.

382

Валлерстайн 2015: 34.

383

Гвиччардини 2018б: 346, 372–373, 441–443, 483–484.

384

Смирнов 2012: 60–64.

385

Эрс 2014: 158, 177–178.

386

Эрс 2019: 202–203, 417–418, 447.

387

Макиавелли 1982: 349.

388

Гвиччардини 2018а: 100.

389

Roover 1958: 16–17; Holmes 1960: 194–195.

390

Покровский 2005: 65.

391

Гвиччардини 2018а: 95.

392

Нил, Уильямсон 2021: 449.

393

Пиренн 2001: 440; Маркова 2011: 28.

394

Эрс 2014: 134.

395

Там же: 148, 163.

396

Джонс 2019: 192–193, 198, 236, 282.

397

Эрс 2014: 251–261.

398

Джонс 2019: 295–309, 313, 323–324.

399

Mundy 1991: 118.

400

Гуковский 1990: 106.

401

Доллингер 2020: 205, 232.

402

Клулас 2006: 34.

403

Эрс 2014: 285.

404

Там же: 286.

405

Хэммонд 2014: 229.

406

Lander 1974: 28.

407

Гриффитс, Томас 1997: 52, 59, 90–91.

408

Дюркгейм 1994: 319, 321.

409

Стратерн 2010: 99.

410

Кафенгауз 1969: 74.

411

Флоря 2009: 262–265.

412

Цит. по: Покровский 2010: 97.

413

Анисимов 2017: 98, 278.

414

Соловьев 1993: 487.

415

Ли 1999: 1162–1163, 1171, 1173; Проди 2017: 100.

416

Ли 1999: 1162–1170, 1178.

417

Там же: 1162–1185.

418

Там же: 1191, 1194.

419

Мадоль 2000: 149; Каратини 2010: 194.

420

Джонс 2019: 289–290; Дубнов 1911: 60–61; Thrupp 1962: 10; Veitch 1986: 33; Mundy 1991: 111.

421

Лозинский 1914: 18–19.

422

Перес 2012: 80–81.

423

Джонсон 2001: 261–262.

424

Зомбарт 1910: 22.

425

Walsh 1935: 277.

426

Бродель 2002: 191.

427

Джонсон 2001: 265.

428

Лозинский 1914: 177–179.

429

Израэль 2018: 116.

430

Там же: 121, 178.

431

Роке 2008: 269–270.

432

Морган 2008: 262–263; Чедвик 2011: 103, 108–114; Субботин 1974: 13.

433

Савин 2000: 173.

434

Там же: 368, 371, 474, 515–516.

435

Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011: 194.

436

Чедвик 2011: 107.

437

Андерсон 2010: 287.

438

Корсунский 1976: 199–200.

439

Caferro 1994: 94.

440

Epstein 1996: 111.

441

Лейн 2017: 324, 427.

442

Чичерин 2016: 238.

443

Савин 2000: 119.

444

Уикхем 2019: 223.

445

Гуковский 1990: 42, 226–232; Клулас 2007: 21; Стратерн 2010: 27.

446

Ле Гофф 2010: 113.

447

Делюмо 2006: 239.

448

Herre 2009: 26, 35, 41; Стейнметц 2016: 124–130.

449

Цит. по: Арриги 2006: 178.

450

Бродель 2004: 63; Делюмо 2006: 262.

451

Бродель 2004: 78–79.

452

Норден 1978: 162–164; Арриги 2006: 176–178; Кеймен 2007: 222; Herre 2009: 104–106.

453

Делюмо 2006: 265.

454

Смирнов 2012: 20–21.

455

Mundy 1991: 89.

456

Кулишер 1926: 198.

457

Дживелегов 2002: 76.

458

Nightingale 1990: 570–571.

459

Ormrod 1987: 39.

460

Bridbury 1981: 7.

461

Lopez 1951: 211.

462

Kaplanis 2003: 768.

463

Белов 2012: 97.

464

Кулишер 1926: 229.

465

Cipolla 1963: 418.

466

Lunden 1999: 249.

467

Gullbekk 2005: 6–7.

468

Джонс 2019: 288–289; Смирнов 2012: 97.

469

Rolnik, Velde, Weber 1996: 793.

470

Констан 2005: 208.

471

Ле Гофф 2010: 122–123.

472

Challis 1967.

473

Rolnik, Velde, Weber 1996: 793.

474

Арриги 2006: 253.

475

Поланьи 2002: 49, 67.

476

Cohen 1980: 1347–1348.

477

Вебер 2001: 140–143.

478

Stromer 1981: 125–127.

479

Conca Messina 2019: 119.

480

Munro 2005.

481

Friedrichs 2003: 98, 157.

482

Эшли 1897: 117, 264.

483

Там же: 267.

484

Лейн 2017: 293.

485

Дживелегов 1904: 111.

486

Epstein 1994: 473.

487

Манфред и др. 1972: 83.

488

Стам 1969: 202–204.

489

Кулишер 1926: 176, 181–182.

490

Лейн 2017: 89–90.

491

Маркова 2011: 45–49.

492

Zimmern 1889: 83.

493

Норден 1978: 105–106.

494

Herre 2009: 69–72.

495

Эшли 1897: 205–206, 271, 284.

496

Белов 2012: 101.

497

Лейн 2017: 83.

498

Бродель 2002: 450–451.

499

Афанасьев 1892: 1, 23.

500

Тойнби 2011: 145–146.

501

Ле Гофф 2010: 106.

502

Бродель 2003: 333.

503

Попова 2018: 103, 108–109.

504

Дефурно 2004: 85.

505

Бродель 1988: 482.

506

Лахман 2020: 54.

507

Goldthwaite 1968: 42–43, 49–50, 69, 246–249.

508

Бродель 2002: 459–460.

509

Бродель 2003: 536.

510

Гуковский 1990: 207.

511

Epstein 1996: 60.

512

Bell, Brooks, Killick 2019: 604–605.

513

Oldland 2010: 1074–1076.

514

Herre 2009: 107–112.

515

Кулишер 1926: 194.

516

Lukin 2017: 301.

517

Lane 1958: 412.

518

Берман 1998: 148.

519

Там же: 127.

520

Там же: 148.

521

Там же: 379.

522

Смирнов 2012: 53.

523

Там же: 55.

524

Там же: 57–58.

525

Тьерри 2011: 55–105.

526

Кром 2018: 132.

527

Там же.

528

Миронов 2015б: 390.

529

Миронов 2014: 144–148.

530

Ключевский 1988: 315.

531

Там же: 314.

532

Берман 1998: 291.

533

Канторович 2014: 172.

534

Там же: 173.

535

Там же: 174.

536

Мелин, Юханссон, Хеденборг 2002: 89–91.

537

Берман 1998: 268–269.

538

Морган 2008: 252–270.

539

Канторович 2014: 213.

540

Вис 2005.

541

Канторович 2014: 177.

542

Патнэм 1996: 153–154.

543

Берман 1998: 279.

544

Канторович 2014: 235.

545

Там же: 240.

546

Там же: 264, 271.

547

Там же: 321.

548

Там же: 326.

549

Там же: 75.

550

Вальденберг 1916: 359.

551

Алексеев 2010: 50.

552

Цит. по: Вальденберг 1916: 212.

553

Дьяконов 2013: 95–96.

554

Сергеевич 1900: 506–507.

555

Зимин 1982: 209.

556

Дьяконов 2013: 129–130.

557

Вальденберг 1916: 219.

558

Там же: 221.

559

Алексеев 2010: 45.

560

Дьяконов 2013: 99.

561

Вальденберг 1916: 225.

562

Там же: 237.

563

Борисов 1986: 173.

564

Скрынников 1990: 129.

565

Там же: 210–211.

566

Там же: 217.

567

Там же: 221.

568

Цит. по: Покровский 2005: 154.

569

Карташев 1992б: 144.

570

Вальденберг 1916: 261.

571

Там же: 287.

572

Иван Грозный 2000: 40.

573

Покровский 2005: 214.

574

Иван Грозный 2000: 44–49.

575

Там же: 53.

576

Там же: 57.

577

Там же: 91.

578

Миронов 2015а: 368.

579

Флоря 2009: 194–195.

580

Ахиезер, Клямкин, Яковенко 2005: 150.

581

Кром 2010: 166–167.

582

Цит. по: Вальденберг 1916: 371.

583

Янов 2008: 492.

584

Там же: 492–493.

585

Гордин 1994: 160–161.

586

Ключевский 1902: 5.

587

Муратов 2005а: 300.

588

Goldthwaite 2009: 19; Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 208.

589

Вальдес 2007: 5–6.

590

Грегоровиус 2008: 709, 735, 796, 920–922, 928–929.

591

Муратов 2005б: 247.

592

Ле Гофф 2007: 159–160; Лахман 2010: 104.

593

Britnell 1989: 168; Britnell 1991: 22; Zorzi 2000: 9; Malanima 2018: 8.

594

Scott 2012: 18.

595

Lopez 1976: 97.

596

Гизо 2007: 232–233.

597

Norwich 2003: 4–5.

598

Васильев 2007: 245–249, 260–261, 328.

599

Чичерин 2016: 384–389.

600

Зомбарт 1994: 78–82.

601

Маркс 1978: 725–773.

602

Маркс 1975: 648–668.

603

Каутский 1931: 257.

604

Вебер 2019: 398.

605

Гайдар 2005: 232–233.

606

Шацкий 1990: 306.

607

Вебер 2001: 320.

608

Вебер 2017: 61–63.

609

Парсонс 2000: 188, 298–299.

610

Вебер 1990: 80–88.

611

Scott 2012: 25.

612

Lopez 1976: 67.

613

Краснова 2018: 43–44, 49.

614

Mundy 1991: 89.

615

Краснова 2018: 223–225.

616

Цит. по: Там же: 227–228.

617

Там же: 49.

618

Bavel 2011: 513.

619

Scott 2012: 30.

620

Epstein 1996: 42–43.

621

Краснова 2018: 56–57.

622

Lane 1958: 412.

623

Martines 1968: 66.

624

Краснова 2018: 196–103, 162.

625

Там же: 103.

626

Там же: 190–192.

627

Там же: 154–155.

628

Там же: 69, 193–194, 321.

629

Элиас 2001а: 297.

630

Элиас 2001б: 237–253.

631

Велижев 2019: 119.

632

Элиас 2001а: 9–15.

633

Фукуяма 2004: 20–21.

634

Грейф 2013: 94–95; 110–114.

635

Макклоски 2018: 199.

636

Грейф 2013: 51.

637

Там же: 150.

638

Там же: 272–279; 288–290.

639

Там же: 284.

640

Там же: 337.

641

Там же: 339.

642

Берман 1998; Берман 2008.

643

Вебер 2019: 102–103.

644

Берман 2008: 49.

645

Берман 1998: 119.

646

Там же: 114.

647

Берман 2008: 48.

648

Берман 1998: 112.

649

Парсонс 1998: 49.

650

Там же: 51–52.

651

Блаженный Августин 1998а: 233–234.

652

Блаженный Августин 1998б: 351–352.

653

Коплстон 1999: 59–63; 223–224.

654

Пирсон 2020: 142–151, 174–184.

655

Ле Гофф 1991: 29–30.

656

Нисбет 2007: 172.

657

Берман 2008: 51.

658

Вебер 2018: 148.

659

Воскобойников 2020: 97, 103.

660

Roover 1958: 46–48; Cohen 1980: 1351.

661

Цит. по: Стейнметц 2016: 12.

662

Lopez 1976: 72.

663

Рота 2014: 63.

664

Стейнметц 2016: 111–112.

665

Рота 2014: 61.

666

Вебер 2019: 259.

667

Козловски 1996: 27–28.

668

Рота 2014: 40, 43.

669

Саватюгин 2019: 14.

670

Эрс 2014: 92.

671

Ли 2016: 176.

672

Рота 2014: 41, 44; Эрс 2014: 216.

673

Фергюсон 2010: 46.

674

Эрс 2014: 9.

675

Ли 2016: 302.

676

Roover 1967: 28.

677

Кулишер 1926: 247–248.

678

Рувер 2019: 21; Mundy 1991: 124.

679

Стейнметц 2016: 158–163.

680

Spufford 1988: 102–103, 398–410.

681

Kelleher 2018: 128.

682

Рота 2014: 38.

683

Рувер 2019: 22.

684

Там же: 30.

685

Там же: 153.

686

Эрс 2014: 93.

687

Лобье 2000: 61.

688

Стратерн 2010: 134, 142.

689

Эрс 2014: 91–92.

690

Рувер 2019: 26.

691

Эрс 2014: 105.

692

CXXX.

693

Рувер 2019: 144.

694

Jacobi 2016: 23.

695

Thrupp 1962: 9.

696

Mundy 1991: 113.

697

Reynolds 1952: 358.

698

Лейн 2017: 191–192.

699

Judde de Lariviere 2012: 85.

700

Лейн 2017: 76, 192–193; Делюмо 2006: 252; Epstein 1996: 55–57; Norwich 2003: 155–156; Reinert, Fredona 2017: 11–12.

701

Эрс 2014: 220, 227.

702

Лейн 2017: 202–203.

703

Ле Гофф 1991: 35.

704

Аджемоглу, Робинсон 2021: 205.

705

Фрейд 1991: 109.

706

Там же: 75.

707

Хиршман 2012: 76.

708

Там же: 62–85.

709

См., например: Вис 2005; Грегоровиус 2008; Ранке 2012: 18–27; Флекенштейн, Бульст-Тиле, Йордан 2008; Рапп 2009; Скиннер 2018: 23–42.

710

См., например: Макьявелли 1987: 33.

711

Эрс 2019: 187–188.

712

Гуковский 1990: 20–21.

713

Мак-Нил 2013: 708.

714

Фергюсон 2014: 78.

715

Лахман 2020: 50.

716

Даймонд 2010б: 529.

717

Цит. по: Аджемоглу, Робинсон 2021: 192.

718

Макьявелли 1987: 41–42.

719

Буркхардт 1996: 15.

720

Friedrichs 2003: 54–55.

721

Манн 2018: 584.

722

Макьявелли 1987: 56; Гуковский 1990: 54.

723

Norwich 2003: 97, 103, 112–117; Опль 2010: 100–126, 177.

724

Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 231.

725

Лейн 2017: 121–122.

726

Аджемоглу, Робинсон 2015: 71–82.

727

Оке 2006: 157–162; O'Connell 2017: 107.

728

Бернстайн 2014: 134.

729

Christ 2017: 126.

730

Бродель 1988: 403.

731

Лейн 2017: 382–383.

732

Бернстайн 2014: 151–152.

733

Сарайва 2007: 170.

734

Монтанари 2009: 79–81.

735

Лейн 2017: 45; Кроули 2015: 32–33.

736

Day 1977.

737

Epstein 1996: 150–151.

738

Piccinno 2017: 169.

739

Уикхем 2019: 217.

740

Epstein 1996: 158–159.

741

Citarella 1968.

742

Бродель 1992: 103.

743

Schoenberger 2008: 684–686.

744

Кроули 2015: 46.

745

Там же: 42–43, 51.

746

Лейн 2017: 50.

747

Зомбарт 1904: 248; Кулишер 1926: 223; Кроули 2015: 98–100; Гуковский 1990: 20; Бродель 1992: 106; Ле Гофф 1992: 67; Бек 2002: 44; Norwich 2003: 127–130, 141; Бартлетт 2007: 203–204; Goldthwaite 2009: 11.

748

Лейн 2017: 57.

749

Goldthwaite 2009: 12.

750

Norwich 2003: 85.

751

Вебер 2019: 253.

752

Даймонд 2010а: 255.

753

Грегоровиус 2008: 196.

754

Лал 2007: 104–105.

755

Цит. по: Лал 2007: 105.

756

Бальхаус 2012: 138.

757

Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 146.

758

Лал 2007: 106.

759

Буассонад 2010: 145.

760

Арриги 2006: 146.

761

Новелла 4.

762

Ле Гофф 2010: 70.

763

Гуковский 1990: 100–101.

764

Гуковский 1990: 104–105; Арриги 2006: 146; Douglas 2000: 33–38.

765

Mundy 1991: 117.

766

Клулас 2007: 19.

767

Лахман 2010: 119–120.

768

Кулишер 1926: 243.

769

Лахман 2010: 153.

770

Parks 2006: 47.

771

Клулас 2007: 31; Стратерн 2010: 42–54, 68; Ли 2016: 185; Parks 2006: 24, 48, 52.

772

Britnell 1989: 170.

773

Ли 2016: 201.

774

Талеб 2015.

775

Бродель 2002: 284.

776

Lopez 1976: 86.

777

Reinert, Fredona 2017: 5.

778

Sicking, Neele 2017: 366–367.

779

Postan 1951: 340.

780

Kunčevič 2017: 142–144.

781

Pécaut 2017: 192–198.

782

Igual Luis 2017: 217–218.

783

Blockmans, Wubs-Mrozewicz 2017: 447.

784

Бродель 2003: 113.

785

Lopez 1976: 87.

786

Vries 1989: 791.

787

Лейн 2017: 215–222, 410–413; Делюмо 2006: 222–223; Conca Messina 2019: 123; Stuard 2006: 182–183; O'Connell 2017: 106.

788

Бродель 1992: 123–124; Лейн 2017: 24–25, 223–226, 421; Britnell 1989: 169; Hay 1989: 413–414; Norwich 2003: 84.

789

Гуковский 1990: 107.

790

Kelleher 2016.

791

Kunčevič 2017: 145; Unger 2017: 28.

792

Andrade, Miranda 2017: 339.

793

Кеймен 2007: 111.

794

Hay 1989: 414.

795

Norwich 2003: 85.

796

Lopes 1964: 454.

797

Бродель 1986: 387, 390.

798

Уикхем 2019: 226.

799

Антонетти 2004: 161–165, 175; Гуковский 1990: 88–89; Данн 2011: 126; Ли 2016: 58; Roover 1958: 20–23.

800

Бродель 2002: 104–108; Рюкуа 2006: 164–166; Варьяш 1986б: 359–360; Davies 1954: 20; Israel 1980: 194–195; Klein 1920: 7, 32–33, 88–89; O'Callaghan 1975: 476–478, 617–622; Tranchant 2017: 355, 357.

801

Делюмо 2006: 290; Goldthwaite 2009: 39.

802

Котельникова 1986б: 341.

803

Faith 2012: 679.

804

Oldland 2014: 25–29; Тойнби 2011: 29.

805

Munro 2005: 448–449.

806

Kowaleski 2017: 383.

807

Nightingale 2013: 493.

808

Holmes 1960.

809

Аллен 2013: 36.

810

Britnell 1989: 177.

811

Дживелегов 1904: 179; Кулишер 1926: 186; Пиренн 2001: 147–148, 221–219; Уикхем 2019: 219; Houtte 1966: 40–42; Chorley 1987: 350–366; Bavel, Zanden 2004: 506–509; Gelderblom: 6–10, 17–23; Sicking, Neele 2017: 370–374; Wee 1975: 205–206.

812

Делюмо 2006: 289; Keen 1973: 178–185.

813

Bowden 1956: 49.

814

Munro 2005: 454–456.

815

Dyer 1989: 325.

816

Кулишер 1926: 165.

817

Стам 1969: 184.

818

Lopez 1976: 102.

819

Epstein 1993: 468–469.

820

Drendel: 5.

821

Wolff 1950: 291.

822

Эрс 2014: 234.

823

Epstein 1989: 150–151.

824

Epstein 1989: 156–157; Бродель 1986: 349.

825

Норден 1978: 16–22.

826

Бродель 2002: 284.

827

Дживелегов 1904: 76; Бродель 1988: 306; Dowd 1961: 155–156; Goldthwaite 1987: 20; Goldthwaite 2009: 20, 39; Lopez 1964: 455.

828

Stuard 2006: 150, 156, 166.

829

Ле Руа Ладюри 2004: 57; Делюмо 2006: 194.

830

Зомбарт 1904: 118.

831

Стам 1969: 184.

832

Hay 1989: 411.

833

Дживелегов 1904: 214; Бродель 1986: 406, 420; Lopez 1964: 450; Bartlett 1959: 19.

834

Бродель 1986: 409.

835

Клинге 1995: 41–42; Доллингер 2020: 51–52.

836

Hatcher 1969: 209–210.

837

Буассонад 2010: 211.

838

Childs 1981: 39–40.

839

Зомбарт 1904: 116.

840

Эрланже 2005: 103.

841

Chaytor 1933: 123.

842

Stuard 2006: 158, 173.

843

Скалини 2005: 195.

844

Robinson 1959: 63–64.

845

Spufford 1988: 74–98; Stromer 1981: 121–123.

846

Griep 2010: 6–10, 36–37.

847

Berend, Urbańczyk, Wiszewski 2013: 449–452; Spufford 1988: 110, 124–125.

848

Małovist 1966: 20.

849

Кулих (б. г.).

850

Spufford 1988: 110–122; Goldthwaite 2009: 18; Allen 2011; Ле Гофф 2010: 51; Эрс 2014: 31–33.

851

Spufford 1988: 123, 268; Контлер 2002: 112–113.

852

Уикхем 2019: 238.

853

Норден 1978: 27–37; Бродель 1992: 147–148; Herre 2009: 16–17, 82.

854

Цит. по: Herre 2009: 18.

855

Эрс 2019: 146.

856

Буассонад 2010: 195.

857

Ле Гофф 2010: 24.

858

Кулишер 1926: 171; Reinert, Fredona 2017: 7.

859

Lopez 1976: 90.

860

Эрс 2014: 127.

861

Werveke 1954: 241–242.

862

Jenks 2017: 48; Камерон 2001: 100.

863

Бродель 2003: 224–229.

864

Бродель 1988: 72; Jenks 2017: 48–49.

865

Epstein 1994: 461–466.

866

Делюмо 2006: 249.

867

Барбье 2018: 116–131.

868

Барбье 2018: 192–226; Делюмо 2006: 216–217]

869

Buringh, Zanden 2009: 415.

870

Барбье 2018: 235, 298, 311–320, 356–357; Бродель 1986: 427.

871

Барбье 2018: 156.

872

Маклюэн 2005: 236.

873

Рутенбург 1987: 14–15.

874

Эрс 2014: 238–241; Эрс 2007а: 30–31.

875

Перес 2012: 37.

876

Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 212.

877

Делюмо 2006: 224.

878

Goldthwaite 2009: 7.

879

Stuard 2006: 168, 178.

880

Дживелегов 1904: 183.

881

Рутенбург 1987: 113.

882

Уикхем 2019: 263; Mundy 1991: 328–329.

883

Барбье 2018: 52–53.

884

Britnell 1989: 169.

885

Бродель 1986: 406.

886

Britnell 1991: 31.

887

Bavel 2011: 523.

888

Epstein 1993.

889

Доллингер 2020; Кулишер 1926: 172–179.

890

Доллингер 2020: 19.

891

Lindberg 2008: 657.

892

Бродель 1986: 393.

893

Там же: 73.

894

Савин 2000: 205–206.

895

Кеймен 2007: 239.

896

Сказкин, Котельникова, Рутенбург 1970: 166; Котельникова 1986б: 343; Бродель 2003: 342; Abulafia 1983: 4–5; Mundy 1991: 89.

897

Бродель 2002: 163, 294, 437.

898

Бродель 1986: 139–141; Камерон 2001: 80; Hybel 2002: 224–240.

899

Бродель 2002: 77–78.

900

Смирин, Майер 1986: 380.

901

Маккенни 2004: 53.

902

Клинге 1995: 49; Бродель 2002: 269; Кёнигсбергер 2006: 58; Якубский 1986: 391; Małovist 1959: 182–187; Wubs-Mrozewicz 2017: 255–258.

903

Loewe 1973: 31–32.

904

Израэль 2018: 125.

905

Цит. по: Дыбковская, Жарын, Жарын 1995: 77.

906

Fara 2017: 148–149.

907

Тымовский, Кеневич, Хольцер 2004: 128.

908

Бродель 1986: 209.

909

Carter 1971: 376–382; Earle 1969: 34–44.

910

Фрейдзон 2001: 49.

911

Монтанари 2009: 101.

912

Лавис 2011: 138–139.

913

Доллингер 2020: 53.

914

Бродель 1986: 234, 236.

915

Kowaleski 2000: 432–438.

916

Буассонад 2010: 211; Scott 2012: 86; Hay 1989: 398–399.

917

Бродель 1986: 253; Доллингер 2020: 21; Смирин, Майер 1986: 367; Рюкуа 2006: 162; Britnell 1989: 177; Heebøll-Holm 2013: 77–79; Tranchant 2017: 353–354; James 1951.

918

Дживелегов 1904: 204.

919

Bavel, Zanden 2004: 505.

920

Бродель 1986: 227, 230.

921

Бродель 1988: 181; Goldthwaite 2009: 7.

922

Бродель 1988: 24–25.

923

Бродель 1986: 204–205.

924

Чемберлин 2006: 62.

925

Бродель 1986: 325.

926

Бродель 1988: 173.

927

Lopez 1976: 120.

928

Ле Гофф 2010: 136.

929

Бродель 2002: 293.

930

Goldthwaite 1968: 239.

931

Делюмо 2006: 265.

932

Lopez 1964: 461–462.

933

Arany 2017: 8.

934

Бродель 2002: 274, 287, 289.

935

Kunčevič 2017: 150.

936

Herre 2009: 20.

937

Berend, Urbańczyk, Wiszewski 2013: 252.

938

Бартлетт 2007: 199–202, 211–216; Майер 1986: 180; Эрс 2019: 94; Ewert, Selzer 2016: 29–98.

939

Цит. по: Томас 2016: 60.

940

Родрик 2019: 65.

941

Lopez 1976: 92.

942

Бродель 1992: 32–51, 121–122; Валлерстайн 2001: 35–38; Валлерстайн 2006: 74.

943

Франклин, Шепард 2000: 469; Назаренко 2001: 102; Кулишер 2008: 114–115.

944

Кагарлицкий 2012: 42–68.

945

Покровский 2005: 76.

946

Кагарлицкий 2012: 61.

947

Доллингер 2020: 44–45.

948

Пронштейн 1957: 134.

949

Lukin 2017: 296.

950

Ключевский 1988: 61.

951

Хорошкевич 1963: 337.

952

Бережков 1879: 97; Голубовский 2011: 126; Хорошкевич 1963: 75, 87, 93, 97, 156–157; Власов, Элькин 2011: 181; Leimus, Münd 2017: 280; Vovin, Krom 2017: 316.

953

Бережков 1879: 163; Никитский 2011: 164.

954

Крылов 2019: 27.

955

Lukin 2017: 299.

956

Барбье 2018: 41.

957

Бережков 1879: 151–153; Доллингер 2020: 37, 41, 169–170; Никитский 2011: 144.

958

Доллингер 2020: 54.

959

Leimus, Münd 2017: 276; Хорошкевич 1963: 111.

960

Vovin, Krom 2017: 313.

961

Бережков 1879: 93–98; Кулишер 2008: 172.

962

Никитский 2011: 141.

963

Lukin 2017: 300.

964

Винклер 2020: 56, 58, 61–63, 69–70, 84–85, 114–117; Leimus, Münd 2017: 277.

965

Аракчеев 2004: 23–24.

966

Vovin, Krom 2017: 315–317.

967

Никитский 2011: 173–174; Vovin, Krom 2017: 316; Zimmern 1889: 125.

968

Цит. по: Лукин 2012: 37.

969

Доллингер 2020: 243.

970

Никитский 2011: 152–153.

971

Никитский 2011: 257; Крылов 2019: 55.

972

Ле Гофф 2010: 57–58, 118–120.

973

Винклер 2020: 108.

974

Kallioinen 2017: 1136.

975

Крылов 2019: 81.

976

Виттрамм 2020: 66–71.

977

Гуревич, Кан, Роздорожный, Рогинский 1980: 166–167; Бродель 1992: 100; Кулишер 2008: 125; Ersland 2017: 430–441; Lunden 1999: 247.

978

Frankot 2017: 413–420.

979

Campbell 2008: 919.

980

Stevens 2019: 56–59.

981

Ле Руа Ладюри 2001: 490–491; Чаянов 1989: 232–252, 290.

982

Чезари 2003: 66–71.

983

Божественная комедия. Ад. Песнь пятая, стихи 127–138.

984

Божественная комедия. Ад. Песнь пятая, стихи 67–69.

985

Чезари 2003: 16.

986

Лихачев 1962: 18.

987

Там же: 161.

988

Биллингтон 2001: 65, 69.

989

Арутюнян 2001: 96.

990

Hadfield 2001: 7.

991

Burke 2007: 192.

992

Данилова 1984: 21.

993

Энгельс 1961: 346.

994

Хлодовский 1975: 91; Брагина 1977: 106–107; Горфункель 1980: 48; Нессельштраус 1982: 158; Сунягин 1987: 130; Ревуненкова 1988: 18, 23, 31; Баткин 1989: 5, 35; Петров 1989: 153; Абрамсон 2005: 213–214.

995

Бурдах 2004: 95.

996

Дворжак 1978а: 96.

997

Данилова 1984: 206.

998

XXVI.

999

XVIII.

1000

XXXVI.

1001

XXIII.

1002

XXIV.

1003

VI, 29.

1004

IX, 69.

1005

Ли 2016: 16.

1006

Эрс 2019: 252.

1007

Лосев 1978: 120–137.

1008

Хёйзинга 1988: 22.

1009

Smail 2012: 10–11.

1010

Эксле 2007: 106.

1011

Грёнбек 2019: 7–87, 279.

1012

Дюби 2015: 53.

1013

Скиннер 2018: 103–107.

1014

Norwich 2003.

1015

Новелла CCI.

1016

Стратерн 2010: 21–24, 202.

1017

Parks 2006: 213–215.

1018

Клулас 2007: 132–145.

1019

Parks 2006: 220.

1020

Макьявелли 1987: 56–57, 76.

1021

Коллинсон-Морлей 2005: 229.

1022

Там же: 136–142.

1023

Там же: 249–250.

1024

Ottaviani 2010: 39–44.

1025

Муратов 2005в: 67–81.

1026

Ottaviani 2010: 46.

1027

Дюверже 2005: 18.

1028

Epstein 1996: 80–81.

1029

Грегоровиус 2008: 790–794, 948–953.

1030

Ле Руа Ладюри 2001: 64–66, 81.

1031

Вазари 2017: 405.

1032

Ли 2016: 93, 108.

1033

Douglas 2000: 167.

1034

Констан 2005: 145.

1035

Лосев 1978: 135.

1036

XXXIV, XXXIX.

1037

Пинкер 2021: 52.

1038

Дюби 2015: 202–203.

1039

Эрс 2019: 186; Epstein 1996: 153–154.

1040

Kent 1977: 63–163; Дюби 2015: 291; Эрс 2019: 200.

1041

Brucker 1977: 21–22; Ruggiero 1993: 14; Эрс 2019: 194.

1042

Ли 2016: 116.

1043

Дюби 2015: 358.

1044

Там же: 613.

1045

Там же: 250–255, 348, 427.

1046

Новелла LXXXVI.

1047

Эрс 2019: 191–193, 205, 222–228, 242–244; Дюби 2015: 295–297; Фоссье 2010: 104.

1048

Piccinno 2017: 169.

1049

Kent 1977: 15, 25–26.

1050

Эрс 2019: 208.

1051

Дюби 2015: 206.

1052

Padgett, McLean 2011: 2; Паджет, Ансел 2016: 72.

1053

Эрс 2019: 247.

1054

McLean 2007: 170–192.

1055

Дюби 2015: 279.

1056

Хёйзинга 1988: 20.

1057

Коплстон 1999: 215.

1058

Скиннер 2018: 251.

1059

Буркхардт 1996: 408.

1060

Виллари 2004: 502–545.

1061

Rice 1958: 213.

1062

Монтень 1981: 307.

1063

Гвиччардини 2004: 127.

1064

Делюмо 2006: 421.

1065

Kristeller 1961: 7.

1066

Бахтин 2015: 123–124, 333.

1067

Голенищев-Кутузов 1967: 193–194.

1068

Лихачев 1962: 84.

1069

Скиннер 2018: 43–46.

1070

Данте Алигьери 1999: 136–137.

1071

Петрарка 1999.

1072

День 10, Новелла VIII.

1073

Скиннер 2018: 128–129.

1074

Baron 1955: 363–365.

1075

Цит. по: Данилова 1984: 170.

1076

Цит. по: Гарэн 1986: 177.

1077

Kircher 2012: 1–2.

1078

Альберти 2012: 178.

1079

Оссовская 1987: 375.

1080

Зомбарт 1994: 85–87.

1081

Гарэн 1986: 190–191.

1082

Иовчук, Ойзерман, Щипанов 1975: 137.

1083

Мор MCMXLVII: 101–162.

1084

Яковенко 1891: 15.

1085

Эразм Роттердамский 1963: 43–46.

1086

Данилова 1984: 143–144.

1087

Гринблатт 2014: 165–166.

1088

Лосев 1978: 133.

1089

Там же.

1090

Эразм Роттердамский 2001: 150.

1091

Там же: 221–222.

1092

Эразм Роттердамский 1987: 148.

1093

Лихачев 1962: 75–76.

1094

Там же: 71, 152.

1095

Цит. по: Яковенко 1891: 13.

1096

Монтень 1981: 224.

1097

Лихачев 1962: 81–82; Лихачев 1987: 27, 276.

1098

Монтень 1981: 244.

1099

Там же: 492, 508, 511.

1100

Chartier 1989: 164.

1101

Крузе 2014: 219.

1102

Там же: 35.

1103

Жиль 2005: 171–172.

1104

Вебер 2019: 182.

1105

Макиавелли 1982: 304, 317.

1106

Там же: 306, 314.

1107

Там же: 321, 329.

1108

Там же: 352, 356.

1109

Chartier 1989: 16.

1110

Дворжак 1978а: 55–57.

1111

Данилова 1984: 139–141.

1112

Дворжак 1978а: 61.

1113

Вазари 2017.

1114

Burke 1986: 2–4.

1115

Ли 2016: 162.

1116

Степанов 2009: 197.

1117

Burke 1986: 147–148.

1118

Дворжак 1978б: 48.

1119

Дворжак 1978а: 135.

1120

Filipczak 2004: 71.

1121

Степанов 2005: 218.

1122

Дворжак 1978а: 130.

1123

Вёльфлин 2004: 84.

1124

Зарницкий 2007: 233.

1125

Махов 2006: 292.

1126

Данилова 1984: 81.

1127

Степанов 2009: 143.

1128

Рёскин 2007: 36–37.

1129

Дворжак 1978а: 128.

1130

Фукс 1993: 473–479.

1131

Данилова 1984: 223.

1132

Худеков 1914: 131.

1133

Данилова 1984: 124.

1134

Ли 2016: 37.

1135

Эрс 2019: 452.

1136

Friedrichs 2003: 26.

1137

Лисовский 2007: 41.

1138

Di Francesco, Borella: 106.

1139

Там же: 107.

1140

Дворжак 1978а: 62.

1141

Лисовский 2007: 39.

1142

Дворжак 1978а: 60.

1143

Лисовский 2007: 255.

1144

Лихачев 1991: 72.

1145

II, 3.

1146

Тэн 1898: 5–6, 37.

1147

Лосев 1978: 61–62.

1148

Вебер 1999: 398–410.

1149

Акройд 2010: 176.

1150

Варга 2008: 305.

1151

Акройд 2010: 207.

1152

Там же: 287–288, 539–540.

1153

Там же: 488–489.

1154

Бартон 2005: 171.

1155

Варга 2008: 339–341.

1156

Акройд 2010: 546–549.

1157

Там же: 65, 614–615, 693–694.

1158

Там же: 552.

1159

Варга 2008: 78–93, 148–151, 210–211, 288–295.

1160

Там же: 131–132.

1161

I, 2.

1162

II, 1.

1163

II, 1.

1164

II, 2.

1165

V, 3.

1166

IV, 1.

1167

I, Зал во дворце, 5.

1168

I, 5.

1169

II, 4.

1170

Аникст 1964: 96–97.

1171

Цит. по: Аникст 1964: 199–200.

1172

Часть II, IV, 2.

1173

Часть II, V, 3.

1174

I, 1.

1175

II, 2.

1176

I, 2.

1177

III, 7.

1178

IV, 13.

1179

I, 4.

1180

II, 15.

1181

IV, 3.

1182

Норвич 2013: 385.

1183

I, 1.

1184

V, 3.

1185

2.

1186

I, 4.

1187

Аникст 1964: 158.

1188

Барг 1979: 88.

1189

Там же: 95, 97.

1190

I, 1.

1191

IV, 1.

1192

V, 2.

1193

II, Поле близ Фуэнте Овехуна, 2.

1194

II, Мастерская художника в Толедо, 5.

1195

Часть 1, V, 2.

1196

Часть 1, V, 3.

1197

III, 2.

1198

II, 3.

1199

V, 3.

1200

I, 3.

1201

III, 1.

1202

III, 1.

1203

I, 2.

1204

V, 1.

1205

Хёйзинга 1988.

1206

Нести 2000: 30.

1207

Карташев 1992а: 349–356.

1208

Травин 2015б; Травин 2017; Травин 2018в; Травин 2019б; Травин 2020.

1209

Эйнштейн 1965: 162.

Content

Дмитрий Травин
Почему Россия отстала? Исторические события, повлиявшие на судьбу страны

Интеллектуальная разминка: предисловие ко второму изданию

Предисловие. Сюрпризы для читателя

Интерлюдия 1. Снег в храме

Глава 1. Набеги и кочующие бандиты

В кольце врагов

Отмстить «неразумным» хазарам

Смирилось величие наше, погибла красота…

Положили пусту всю землю Русскую

Есть ли еще люди в тех странах?

Интерлюдия 2. Таинственная надпись

Глава 2. «Наезды» и силовые захваты

Грабеж – не позор

Земля божья да государева, а роспаши и ржи наши

«Прихватизация» собственности

Рентоориентированное поведение

Закон – тайга, прокурор – медведь

Два тела короля

А царь-то ненастоящий?

Интерлюдия 3. Два странных города

Глава 3. Во имя Бога и прибыли

Укрощение строптивых

Итальянский прорыв

Костры процветания

Включение периферии

Российский угол

Интерлюдия 4. Красный рассвет Градары

Глава 4. Власть, страсть и месть

Утраченный «золотой век»?

Крестные отцы и их семьи

Смирение страстей

Все будет хорошо!

Бесстрастный город

«Да будет проклята любовь!»

«Все из-за наших ссор и несогласий»

«Не ослепляйся увлеченьем ложным»

«Будь власть моею, выплеснул бы в ад я сладостное молоко согласья»

«Дальше – тишина»

Интерлюдия 5. Прощание с волхвами

Вдогонку за волхвами

Библиография

Научная литература

Художественная литература

Рекомендуем книги по теме

Сноски