Василий Краснопёров

Анатомия “кремлевского дела”

После разгрома ЦИКа и кары, достойной кары, которую понес Авель, я твердо верю, что мы идем к великому лучезарному будущему, – это гнездо измен, беззаконий и узаконенной грязи меня страшило. Теперь стало светлее, всё дурное будет сметено, и люди подтянутся, и всё пойдет в гору.

Из дневника М. А. Сванидзе, запись от 29 апреля 1935 года

© В. Краснопёров, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

Предисловие

К осени 1933 года в СССР сложился объединенный нелегальный руководящий центр (так называемый центр центров), сплотивший троцкистско-зиновьевскую и правую оппозицию, а также представителей других враждебных советскому строю течений. Эти силы смогли активизироваться и объединиться на фоне временных экономических трудностей, переживаемых страной в период коллективизации. В центр вошли такие видные представители бывших оппозиционных сил, как Каменев и Сокольников от зиновьевцев, Пятаков от троцкистов, Бухарин, Рыков и Томский от правых, а также представители военных – Корк и Тухачевский. Важную роль в деятельности центра играли секретарь ЦИК СССР Енукидзе и заместитель председателя (и фактический руководитель) ОГПУ Ягода.

Центр планировал устроить в Кремле военный переворот, арестовать и уничтожить советское правительство, поднять вооруженное восстание при поддержке интервентов и захватить власть в СССР. Для реализации этого плана центр наладил связь с иностранными разведками и представителями антисоветских партий за рубежом и подготовил широкую сеть террористических и диверсионных групп. В Кремле за подготовку террористов отвечал Енукидзе: действуя через своих подчиненных, он завербовал группу военных из комендатуры Кремля. Другую террористическую группу в Кремле с ведома Енукидзе создал Каменев, воспользовавшись тем, что в кремлевской библиотеке работала бывшая жена его брата.

В первую очередь террористы намеревались убить вождя мирового пролетариата И. В. Сталина, которому ставили в вину разгром оппозиции в СССР. К счастью для трудящихся всего мира, товарищ Сталин террористический заговор обнаружил и поручил НКВД выявить и арестовать заговорщиков. Хотя нарком внутренних дел Ягода и сам был участником заговора, ему пришлось по требованию Сталина провести расследование. Ягода постарался отвести подозрение от главарей оппозиции, чтобы сохранить их на свободе. Для этого пришлось пожертвовать рядом террористических групп, членов которых следствие и объявило главными заговорщиками.

Так, по официальной версии, возникло “кремлевское дело”…

На первый взгляд дело это – лишь одно из бесконечной череды чекистских фальсификаций. Но оно всё же выделяется из общего ряда тем, что сам вождь Страны Советов стал его инициатором и с его помощью расправился с одним из впавших в немилость действующих членов высшего руководства – Авелем Сафроновичем Енукидзе, которого никак нельзя было пристегнуть к оппозиционерам, уже давно подвергавшимся репрессиям. Впрочем, через два года возможностей объявить кого угодно кем угодно будет в достатке, и Енукидзе уничтожат уже физически.

“Кремлевское дело” пришлось на промежуточный период между убийством Кирова, положившим начало новой волне репрессий, и теми событиями, что впоследствии стали именоваться “1937 годом” или “Большим террором”. Дело это, как и многие другие, не имело под собой ни малейшей реальной основы и было полностью выдумано и сконструировано советскими рыцарями плаща и кинжала. Бессмысленная расправа с секретарем ЦИК СССР, не представлявшим для Сталина никакой опасности, обернулась чудовищной трагедией более чем для сотни человек. Одних убили, другим сломали жизнь попросту ни за что – как это часто бывает, когда речь идет об “интересах безопасности государства”, а на деле – о прихотях страдающего паранойей диктатора.

Часть первая

1

Многолетний секретарь ЦИК СССР Авель Сафронович Енукидзе не жаждал высшей власти, вполне довольствуясь тем значительным постом, который занимал, и не был столь кровожаден по отношению к однопартийцам, как того требовала обстановка, сложившаяся в стране к середине 1930‐х годов. По натуре сей большевик был не слишком “пламенным”, а его высокое положение открывало перед ним множество соблазнов, устоять перед которыми он не мог и не пытался. Будучи, к примеру, убежденным холостяком, любил Авель Сафронович женское общество и по счастливому стечению обстоятельств имел возможность наслаждаться им в полной мере, не опасаясь серьезных последствий.

Находясь формально в подчинении у председателей ЦИК, он – благодаря давнему знакомству – был вхож к Сталину и обласкан им (в декабре 1932 года награжден орденом Ленина, а 27 февраля 1934‐го в его честь переименовали Амбролаурский район Грузии в Енукидзинский, а село Амбролаури – в город Енукидзе), чувствовал себя самостоятельной фигурой, не зависящей ни от кого, кроме “хозяина” (к которому обращался на “ты”, а в письмах – “Сосо”). В то время как председатели ЦИК (к примеру, М. И. Калинин, бессменный председатель ВЦИК с 1919 года), занимая высший государственный пост в стране, на практике осуществляли чисто представительские функции и реальной власти не имели, секретарь ЦИК обладал всей полнотой власти над аппаратом Секретариата Президиума ЦИК (штатная численность на 5 марта 1935 года – 128 человек) да и всего ЦИК; поскольку учреждения ЦИК располагались в Кремле (и частично в здании ГУМа со стороны Красной площади), секретарю в какой‐то мере подчинялся и кремлевский комендант (Рудольф Петерсон), и, соответственно, школа ВЦИК, курсанты которой несли охрану Кремля (формально военные, конечно, подчинялись и наркому обороны).

Впрочем, влияние секретаря ЦИК распространялось далеко за пределы бывшей резиденции московских царей. В его ведении были многочисленные дачи, дома отдыха и санатории, которыми пользовались высокопоставленные советские и партийные чиновники. В его ведении были академические театры. В его же ведении находилось распределение значительных сумм, ассигнуемых ЦИК из бюджета на различные расходы, включая так называемые особые (секретные) фонды (часть этих тайных денег шла на поддержание Мавзолея Ленина и его обитателя в “рабочем состоянии”, а остальные – на “материальную помощь” сотрудникам ЦИК и другим полезным и ответственным товарищам).

Только этот факт, вкупе с близостью к “вождю народов”, заставлял множество людей (из всех слоев общества) искать расположения Енукидзе, чем Авель Сафронович тоже находил возможным пользоваться. Холостяцкое положение полностью развязывало ему руки для всяческих столь любимых им амурных интрижек. Был Авель Сафронович тонким ценителем искусств и любил окружать себя женщинами интересными во всех отношениях (поэтому нередко тянуло его отнюдь не к членам партии, а к прелестным созданиям, вышедшим из прежнего высшего общества). Но составить “донжуанский список” Енукидзе можно лишь на основе слухов и сплетен – точных сведений на этот счет не осталось. Сам Енукидзе, уже попав в опалу, большинство обвинений подобного рода категорически отвергал, но ему в этом вопросе тоже полностью доверять нельзя.

Нельзя не отметить, впрочем, что после падения Енукидзе слухи о его амурных похождениях стали циркулировать с новой силой. В качестве примера можно привести известную и часто цитируемую запись в дневнике Марии Сванидзе, супруги сталинского шурина. Описывает Мария Анисимовна поездку 23–24 июня 1935 года на ближнюю дачу к Сталину, где вождь задал ей вопрос, довольна ли она, что “Авель понес наказание” (еще не были вынесены приговоры по “кремлевскому делу”, но уже прошел июньский пленум ЦК, на котором Енукидзе исключили из ВКП(б). В ответ раздался, судя по дневниковой записи, страстный монолог:

…Я не верила в то, что наше государство – правовое, что у нас есть справедливость, что можно где‐то найти правый суд (кроме ЦК, конечно, где всегда всё правильно оценивалось), а теперь я счастлива, что нет этого гнезда разложения морали, нравов и быта. Авель, несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на н[аш] быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив, он смрадил всё вокруг себя – ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для других, в особенности в первые годы после революции, он использовал всё это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек. Тошно говорить и писать об этом, но, будучи эротически ненормальным и очевидно не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на всё более и более юных и наконец докатился до девочек 9–11 лет, развращая их воображение, растлевая их если не физически, то морально.

Это фундамент всех безобразий, которые вокруг него происходили. Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем, девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирался штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтоб оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем – шел широко навстречу мужу, бросавшему семью, детей, или просто сводил мужа с ненужной ему балериной, машинисткой и пр. Чтоб не быть слишком на виду у партии, окружал себя беспартийными (а аппарат, секретарши, друзья и знакомые из театрального мира). Под видом “доброго” благодетельствовал только тех, кто прямо или косвенно импонировал ему чувственно. Контрреволюция, которая развилась в его ведомстве, явилась прямым следствием всех его поступков – стоило ему поставить интересную девочку или женщину, и всё можно было около его носа разделывать[1].

Многие принимают всё сказанное выше за чистую монету, невзирая на свойственные Марии Сванидзе несколько даже истерические преувеличения и ее пиетет перед Сталиным. Но имеет смысл сопоставить эти строки с тем, что она писала в дневнике по итогам первого московского процесса (“объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра”):

…Аркуса, Шлейфера, Радека и др. людей, которых я знала, с которыми говорила и которым всегда не доверяла, не скрывая этого, но то, что развернулось, превзошло все мои представления о людской подлости. Всё – включая террор, интервенцию, гестапо, воровство госуд[арственных] средств, вредительство и разложение вокруг себя, и всё это без политической программы, а только из карьеризма, из алчности, из желания жить, иметь любовниц, заграничные поездки, широкую жизнь и туманные перспективы захвата власти дворцовым переворотом, без опоры на массы, чтоб разрушить то, что создано революцией идей… Эти моральные уроды заслужили своей участи… Как мы могли всё проворонить, как мы могли так слепо доверять этой шайке подлецов! Непостижимо. Они пустили корни в самые ответственные учреждения, они имели заслоны в самых высоких постах. Шутка сказать, Пятаков да и другие. Я вспоминаю все встречи, все фразы, всё случайное, что наблюдала, сопоставляю, перекрещиваю, тяну нити и прихожу к новым и новым людям, которые еще ходят на свободе, но которые, конечно, замешаны и должны быть выведены на чистую воду. Как же это всё могло жить и отравлять атмосферу своим смрадом больше 10 лет? Непостижимо[2].

Как видим, Мария Анисимовна полностью доверяла официальной пропаганде, но в той же истерической манере дополняла искусственно созданную реальность рядом “особенностей”, известных ей благодаря положению в советском “истеблишменте”. Почти нет сомнений в том, что и предыдущая дневниковая запись строилась не на фактах, а на картине, созданной официальной пропагандой и приправленной эмоциями, которые подпитывались личной антипатией и всевозможными слухами и сплетнями, в изобилии циркулировавшими среди “истеблишмента” того времени за отсутствием даже в этой среде надежной информации. Мы не знаем, почему Мария Анисимовна столь враждебно относилась к Енукидзе, возможно, были и какие‐то личные причины, но так или иначе она явно сгустила краски, бичуя его реальные и мнимые пороки.

Оставил воспоминания о Енукидзе и Лев Давидович Троцкий. Будучи в изгнании в Мексике, он в начале 1938 года написал очерк об Авеле Сафроновиче, в котором дал его достаточно детальный портрет:

Енукидзе был политически второстепенной фигурой, без личных амбиций, с постоянной способностью приспособляться к обстановке… человек доброй души… Оратором он не был, но русским языком владел хорошо и, в случае нужды, мог сказать речь с меньшим акцентом, чем большинство грузин, включая Сталина. Лично Енукидзе производил очень приятное впечатление – мягкостью характера, отсутствием личных претензий, тактичностью. К этому надо прибавить еще крайнюю застенчивость: по малейшему поводу веснушчатое лицо Авеля заливалось горячей краской…

Приведенная выше характеристика относится к дореволюционному периоду. Троцкий считал, что Енукидзе не проявил себя стойким большевиком в “годы реакции” после 1905 года и в период между февралем и октябрем 1917‐го. А после Октябрьской революции

те “старые большевики”, которые в период реакции порывали с партией, допускались… на советские посты, но не партийные. К тому же у Енукидзе, как сказано, не было никаких политических претензий. Руководству партии он доверял полностью и с закрытыми глазами. Он был глубоко предан Ленину, с оттенком обожания, и – это необходимо сказать для понимания дальнейшего – сильно привязался ко мне. В тех случаях, когда мы политически расходились с Лениным, Енукидзе глубоко страдал. Таких случаев, к слову сказать, было немало.

Не играя сколько-нибудь значительной политической роли, Енукидзе занял, однако, важное место если не в жизни страны, то в жизни правящих верхов. Дело в том, что в его руках сосредоточено было заведование хозяйством ЦИК: из кремлевского кооператива продукты отпускались не иначе как по запискам Енукидзе.

Рассказывая о том, как Енукидзе занимался устройством быта кремлевской верхушки и лично Сталина, Троцкий отмечал, что Авель Сафронович

относился к земляку не только без “обожания”, но и без симпатии, главным образом, из‐за его грубости и капризности.

Уверенными мазками рисует Троцкий и послереволюционный портрет Енукидзе:

Енукидзе жил в том же Кавалерском корпусе, что и мы. Старый холостяк, он занимал небольшую квартирку, в которой в старые времена помещался какой‐либо второстепенный чиновник. Мы часто встречались с ним в коридоре. Он ходил грузный, постаревший, с виноватым лицом. С моей женой, со мной, с нашими мальчиками он, в отличие от других “посвященных”, здоровался с двойной приветливостью. Но политически Енукидзе шел по линии наименьшего сопротивления. Он равнялся по Калинину… По своему характеру, главной чертой которого была мягкая приспособляемость, Енукидзе не мог не оказаться в лагере Термидора [то есть Сталина. – В. К.]. Но он не был карьеристом и еще менее – негодяем. Ему было трудно оторваться от старых традиций и еще труднее повернуться против тех людей, которых он привык уважать. В критические моменты Енукидзе не только не проявлял наступательного энтузиазма, но, наоборот, жаловался, ворчал, упирался. Сталин знал об этом слишком хорошо и не раз делал Енукидзе предостережения… – Чего же он (Сталин) еще хочет? – жаловался Енукидзе [Л. П. Серебрякову. – В. К.]. – Я делаю всё, чего от меня потребуют, но ему всё мало. Он хочет еще вдобавок, чтобы я считал его гением[3].

Подчеркивая терпимость Енукидзе к оппозиции, Троцкий упоминает в очерке и о том, как Енукидзе в 1925 году выделил самолет, чтобы И. Н. Смирнов и Х. Г. Раковский смогли прилететь к нему в Сухуми для переговоров о примирении Сталина с оппозицией. Однако надежды на мирный договор не сбылись. Далее Троцкий описывает роль Енукидзе в ЦКК в период борьбы с “новой оппозицией” (1928 год), указывая, что Авель Сафронович и тогда склонялся к необходимости хоть какого‐то примирения в рядах партии. Этого, как известно, и в тот раз не произошло – напротив, оппозиционеры были исключены из ВКП(б) и отправлены в ссылку. В 1929 году Троцкий и сам был выслан из СССР, и ценность его дальнейшего повествования о Енукидзе сходит почти на нет.

В конце 20‐х годов Енукидзе уже страдал от ожирения, а в начале 30‐х у него на этой почве начались проблемы с сердцем. Здоровье Авель Сафронович, как и многие другие представители кремлевской элиты, предпочитал поправлять в Германии и Австрии (зачастую в клинике доктора Карла фон Ноордена, фактически ставшего “лейб-медиком” при дворе “красного царя”). Работник аппарата ЦИК СССР Михаил Яковлевич Презент записал в своем (ныне знаменитом) дневнике 23 апреля 1929 года:

Сегодня в 1 ч. 10 м. дня вернулся из Германии Ав[ель] Сафр[онович]. Он совсем поправился и, так как сбавил 18 кило (или фунтов?), то выглядит значительно лучше, чем при своей апоплексической толщине. Он поехал домой, переоделся, переменил европейский вид на рубашку и сапоги и пошел на пленум ЦК, куда попал к последнему голосованию. Пришел, когда подымали руки, и поднял руку. Потом с пленума ЦК пришел в ЦИК и рассказывал нам свои германские впечатления. – Ни за что бы не жил в Европе, где живут и работают для единиц, где нет никакой перспективы. Жить можно только в СССР, – сказал А. С. Но, добавил он, только союз Германии и СССР может спасти и ту и другую сторону.

И видимо, ради того, чтобы приблизить этот союз, Енукидзе прилагал все силы, продолжал набирать лишний вес и ездить в Германию от него избавляться. Сталин писал ему туда летом 1933 года с “партийной прямотой”:

У тебя, оказывается, не склероз сердца (“жаба”), как уверяли московские врачи, а ослабление сердеч[ной] деятельности ввиду обилия жира. Это уже не так опасно: нужно сбросить жир – и будешь здоров[4].

Но “сбросить жир” если и удалось Авелю Сафроновичу, то уже отнюдь не в Германии.

2

Шестого декабря 1934 года Енукидзе как председатель похоронной комиссии открыл на Красной площади траурный митинг, посвященный памяти Кирова. В кратком выступлении он выразил гнев всего союза трудящихся по поводу “предательского” убийства руководителя ленинградских большевиков. И ни словом не обмолвился о причинах убийства, не помянул и “классовых врагов”.

Это не осталось незамеченным. Близкий к Енукидзе Лев Карахан (в то время полпред СССР в Турции) писал ему из далекой Анкары:

Дорогой Авель, как я волновался, слушая твой голос на Красной площади… твое короткое слово меня больше всего растрогало, оно было просто, по‐человечески сказано, без трафаретных слов, и доходило и должно было дойти до каждого, в отличие от всех других… Несмотря даже на глупый выкрик Мануильского, что мы не умеем плакать, а умеем “мстить”[5].

Если верить отчету “Правды”, Дмитрий Захарович Мануильский (член Президиума Исполкома Коминтерна) сказал: “Но большевики-пролетарии не умеют плакать: они умеют ненавидеть классовых врагов, они умеют претворять свою ненависть в железную волю к новым победам”[6]. О мщении, однако, говорили другие ораторы. Молотов:

Ответим на вылазки наших смертельных врагов беспощадной расправой с контрреволюционными выродками[7].

Чудов (секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), заместитель Кирова):

Над прахом дорогого вождя, учителя и друга мы клянемся жестоко отомстить за его смерть жалким охвостьям гибнущего старого мира, предательски, из‐за угла убившим нашего дорогого товарища[8].

Каганович:

Мы еще решительнее будем расправляться с подлыми врагами, пускающими свои стрелы в самое сердце пролетарской революции[9].

Атмосферу, царившую в те дни в верхах, отлично передает напечатанное в том же номере “Правды” стихотворение Михаила Голодного “У гроба”:

…Нет, боль и горечь слов Убийцам нипочем! И я давно готов Разящим быть мечом…[10]

А также заметка пропагандиста Михаила Кольцова “Величие и низость”, заканчивавшаяся следующим пассажем:

А тебя, кровавый зверь, мы уничтожим. Мы задушим тебя, гадина![11]

Енукидзе же, по всей видимости, были чужды подобные настроения. Историк Мэтью Лено цитирует в своей книге некий документ, полученный им в РГАНИ в 1996 году (не приводя, к сожалению, архивного шифра, который, по его словам, был им безвозвратно утерян, но ссылаясь на имеющуюся у него фотокопию). Документ этот представляет собой донесение осведомителя (его Лено, на наш взгляд, ошибочно называет работником НКВД) от сентября 1936 года о разговорах, ведшихся в декабре 1934‐го в кругу знакомых Енукидзе (приходится цитировать в обратном переводе с английского):

Ранее, в 1935 году, я уже доносил о том, как Енукидзе реагировал на убийство Кирова в своем ближнем кругу. С точки зрения фактов, вскрывшихся во время суда над троцкистско-зиновьевским блоком, некоторые моменты в высказываниях А. С. Енукидзе того времени приобретают новый интерес.

В декабре 1934 года, когда вся страна ждала опубликования результатов следствия по делу об убийстве Кирова, член правительства Енукидзе распространил среди своих знакомых, проживавших в 1‐м доме ЦИК, в частности в семействе Ветошкиных [Михаил Кузьмич Ветошкин – многолетний ответственный секретарь бюджетной комиссии ЦИК СССР. – В. К.], контрреволюционную версию о причинах преступления Николаева.

Официальному заявлению о том, что Киров погиб “от руки классового врага”, Енукидзе противопоставил свою собственную версию, утверждая, что никакой политики в преступлении Николаева будто бы не было, что Николаев убил Кирова по личным мотивам, якобы в результате “кровной обиды”, нанесенной ему Кировым. Енукидзе утверждал, что Киров якобы “ухаживал” за женой Николаева, которая работала в аппарате Ленинградского обкома партии, и из‐за этого Николаев был направлен на периферию. Николаев отказался ехать, за что его исключили из партии. По словам Енукидзе, это и послужило основанием для “личной мести” Николаева…

“Странное” поведение Енукидзе в связи с убийством Кирова нельзя объяснить одним лишь его либерализмом да обывательскими сплетнями. Имеются неоспоримые факты, косвенно указывающие на то, что “аполитичное” отношение Енукидзе к преступлению Николаева имеет более глубокие корни, что видно из нижеследующего примера: в день похорон Кирова в Москве, в декабре 1935 года [так в тексте, на самом деле 6 декабря 1934 года. – В. К.], Енукидзе открыл митинг на Красной площади вступительной речью. В этой речи… в отличие от всех без исключения других ораторов, он ни единым словом не обмолвился о том, что Киров погиб от руки классового врага. Всё содержание речи свидетельствует о том, что даже в день похорон, когда многое уже было ясно, Енукидзе не отказался от своей версии событий. Учитывая, что сам Авель Енукидзе принадлежит к кругу лиц, очень хорошо информированных, его упорство не сводится к пустой болтовне. Факты указывают, что здесь, по всей вероятности, мы наблюдаем именно его политическую позицию[12].

Не верил Авель Сафронович официальной версии убийства. И вполне понимал, что происходит. Об этом можно косвенно судить по показаниям, данным на следствии 22 февраля 1937 года его давней знакомой Александрой Петровной Лицинской. Когда следователь спросил ее, что говорил Енукидзе в связи с арестом Каменева и Зиновьева, Александра Петровна ответила:

На мой вопрос, действительно ли Каменев и Зиновьев имели отношение к убийству С. М. Кирова, Енукидзе А. С. зло махнул рукой и ответил: “Не верю я этому, давно я знаю этих людей. Здесь просто начинается расправа над противниками нынешнего руководства партии, для чего используется убийство Кирова”[13].

Из всего сказанного, однако же, ни в коем случае не вытекает, что Енукидзе был какой‐то белой вороной среди большевистских вождей. Он, например, с 1924 года в течение 10 лет состоял сначала членом, а потом и членом президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) (по сути, партийной инквизиции). Его подпись стоит под постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года об упрощенном порядке ведения дел о подготовке и совершении терактов. Просто он по натуре был достаточно миролюбивым человеком, ценившим жизненные блага, комфорт и спокойствие. Находясь бессменно на своем высоком посту в течение долгого времени, Авель Сафронович сумел, казалось бы, всё это себе обеспечить. Однако убийство Кирова враз положило конец безмятежной жизни Енукидзе.

В 1934 году вышло третье издание воспоминаний Енукидзе, озаглавленных “Большевистские нелегальные типографии”. А в конце года, 29 декабря, “Правда” опубликовала материалы о бакинской забастовке 1904 года, после чего разразился скандал. 4 января 1935 года главред “Правды” Лев Мехлис направил Сталину записку, где признал, что газета при публикации этих материалов допустила ошибки “исторически-фактического” характера, но вместо слезных оправданий вдруг сообщил, что редакция “попыталась выяснить первоисточники этих ошибок”[14]. Скорее всего, этому письму предшествовала личная беседа Сталина с Мехлисом 31 декабря 1934 года[15], и Мехлису было приказано ошибки исправить (после бессонной новогодней ночи он опубликовал исправления в “Правде” 1 января 1935 года) и дано время для подготовки атаки на Енукидзе. Смысл записки Мехлиса сводился к тому, что Енукидзе сильно преувеличил свои заслуги в революционном движении начала века за счет умаления заслуг других, а воспоминания Енукидзе в том виде, в каком они до сих пор выходили в свет, издавать более нельзя.

Шестого января Сталин разослал эту записку членам и кандидатам Политбюро, секретарю ЦК Жданову и самому Енукидзе. Енукидзе тут же сочинил ответ, который дошел до Сталина 8 января и был разослан аналогичным образом. В тот же день от Мехлиса Сталину поступила та самая брошюра о бакинских типографиях с отмеченными “сомнительными” местами. Сталин внимательно просмотрел ее и оставил свои замечания. Например, над пассажем “Сравнительно недавно на историческом фронте обнаружилось, как люди извращают историю нашей партии. Даже такие события, которые у всех еще в памяти… некоторые “историки” пытаются извратить…” – Сталин саркастически выводит: “Именно!” Или рядом с описанием встречи Енукидзе с “молодым тогда членом партии – товарищем Сталиным, Кобой или Сосо, как он тогда назывался”, – Сталин пишет на полях: “А сам был немолодой член партии?”[16] Вождь и не думал скрывать своего раздражения по поводу писаний Енукидзе, и тот понял, что нужно срочно оправдываться (Енукидзе в то время приходилось параллельно работать над проектом постановления VII съезда Советов, посвященного внесению в Конституцию СССР поправок, касающихся изменения системы порядка выборов органов власти; проект был направлен Сталину 10 января). Шестнадцатого января в “Правде” появляется пространная статья Енукидзе с очередным исправлением ошибок. Но по зловещему стечению обстоятельств в этом же номере главного партийного органа напечатаны сообщения об открывшемся 15 января 1935 года в Ленинграде процессе “Московского центра” (который 16 января и закончился) и о приговорах к различным тюремным срокам и ссылке, вынесенных Особым совещанием НКВД семидесяти восьми сторонникам Зиновьева. И все же казалось, наверное, Авелю Сафроновичу, что досадное недоразумение ликвидировано и вопрос закрыт.

Но для Енукидзе это было лишь началом большого пути – вниз.

3

Историк Юрий Жуков, получивший широкую известность благодаря апологитической концепции “иного Сталина”, связывает начало “кремлевского дела” с доносом “о существовании заговора с целью отстранения от власти узкого руководства, к которому якобы были причастны Енукидзе и Петерсон”; об этом Сталину будто бы по‐родственному сообщил его шурин Александр Сванидзе в первых числах января 1935 года[17]. Жуков, впрочем, точных ссылок на источник этих знаний не приводит, ограничиваясь туманной формулой “ЦА ФСБ”. Ввиду серьезных сомнений в добросовестности этого историка, верить ему на слово нет никаких оснований. Поэтому зададимся вопросом: что именно могло побудить А. С. Сванидзе (в то время заместителя председателя правления Внешторгбанка) донести на Енукидзе? Пожалуй, единственным поводом для написания доноса могли стать сведения, полученные Александром Семеновичем от сестры, Маро (Марии) Сванидзе, сотрудницы Секретариата Президиума ЦИК, трудившейся под началом Енукидзе (по воспоминаниям Ирины Гогуа, Маро “работала секретарем у Енукидзе по линии Грузии”[18], однако официально числилась переводчицей с 10 ноября 1928 года). Теоретически М. С. Сванидзе как секретарь-переводчица могла каким‐то образом увидеть донесения осведомителя комендатуры Кремля о слухах, распространяемых кремлевскими уборщицами, и сообщить брату о том, что Енукидзе не желает принимать мер для пресечения сплетен. Однако от сплетен уборщиц до “заговора с целью отстранения от власти” путь длинный, и проделать его в одиночку А. С. Сванидзе вряд ли бы дерзнул. Но если бы был иной повод, то и чекисты должны были бы реагировать иначе – начинать следственные действия не с арестов и допросов уборщиц, а с работы по другим “фигурантам”, которые могли быть указаны в доносе Сванидзе. Впрочем, насколько мы знаем, никто из современников публично не упоминал о том, что поводом к созданию “кремлевского дела” стал донос Сванидзе; например, Ежов в ходе многочисленных докладов о следствии по “кремлевскому делу”, говоря о его истоках, использовал нейтральные фразы вроде “стало известно”, “было обнаружено” и т. п. В любом случае в архиве Ежова никаких данных о доносе Сванидзе не имеется. Неужели факт существования доноса чекисты держали в тайне от Ежова? В это трудно поверить – ведь Ежову (чья карьера после февральского пленума 1935 года продолжала стремительный взлет к постам секретаря ЦК и председателя КПК ВКП(б)) дублировали все важнейшие документы по “кремлевскому делу”, направляемые Сталину. К тому же Ежов и сам был в приятельских отношениях с А. С. Сванидзе. Арестованный много позже по делу самого Ежова его племянник А. Н. Бабулин (который постоянно жил у Ежова с 1925 по 1935 год) рассказывал на допросе 18 апреля 1939 года:

У Ежова и его жены Евгении Соломоновны был обширный круг знакомых, с которыми они находились в приятельских отношениях и запросто их принимали в своем доме. Наиболее частыми гостями в доме Ежова были: Пятаков; быв. директор Госбанка СССР – Марьясин; быв. зав. иностранным отделом Госбанка – Сванидзе, быв. торгпред в Англии – Богомолов, редактор “Крестьянской газеты” – Урицкий Семен; Кольцов Михаил; Косарев А. В.; Рыжов с женой; Зинаида Гликина и Зинаида Кориман[19].

Судя по всему, “кремлевское дело” родилось на свет примерно в то время, когда большая статья Енукидзе с признанием ошибок была напечатана “Правдой”. Тогда же, видимо, до Сталина через НКВД дошли сведения о вялой реакции Енукидзе на антисоветские высказывания, прозвучавшие на подведомственной ему территории (особую ярость вождя, наверное, вызвали слова уборщицы Авдеевой о том, что он якобы убил свою жену). Видимо, совпадение по времени этих двух событий значительно усилило раздражение Сталина. 19 января Енукидзе и комендант Кремля Петерсон побывали в кабинете у вождя, встретившись там с Ягодой и Паукером (начальником Оперативного отдела Главного управления государственной безопасности НКВД). Тогда и последовало, по‐видимому, распоряжение Сталина шефу тайной полиции разобраться, кто же является источником подлых сплетен и не стоит ли за клеветой нечто большее (о том, что первопричиной возникновения “кремлевского дела” было именно недовольство Сталина сплетнями о его персоне, свидетельствует не прекращавшийся на протяжении всего следствия интерес чекистов к “клевете” на вождей, а также упорная и подробная фиксация этих “наветов” в протоколах допросов). Так началось следствие по делу под кодовым названием “клубок” (такие названия чекисты обычно давали агентурным делам, разработка которых предшествовала аресту лиц, по этим делам проходящих; в настоящее время неизвестно, когда именно это агентурное дело было заведено и какой круг лиц оно охватывало). Само кодовое название стало известно благодаря публикации протокола допроса Ягоды от 26 мая 1937 года, хотя уже на июньском (1935 г.) пленуме ЦК член политбюро С. В. Косиор в своем выступлении в прениях на заседании, посвященном “кремлевскому делу”, подчеркнул:

Несомненно, что здесь мы имели дело не только с одними троцкистами и зиновьевцами. В деле Кирова и здесь сейчас же протягивается рука иностранной контрразведки, шпионов, – это один общий клубок[20].

Чекисты еще и потому рьяно взялись за дело, что уже давно точили зуб на Енукидзе, который не только зачастую игнорировал их “сигналы” в отношении тех или иных работников Секретариата ЦИК, но, как жаловался Ягода на июньском пленуме 1935 года, еще и “завел в Кремле свое параллельное “ГПУ”, и как только выявлял нашего агента, он немедленно выгонял его”[21]. Некоторые исследователи считают, что интерес Ягоды заключался в стремлении переподчинить себе охрану Кремля, которая с давних пор находилась в ведении коменданта Р. А. Петерсона (впрочем, еще в 1925 году именно Дзержинский предложил подчинить охрану всех без изъятия помещений Кремля исключительно Петерсону). К тому же, когда самого Ягоду допрашивали в НКВД 26 мая 1937 года, он признался:

Я сообщил тогда же в ЦК, что Петерсон подслушивает правительственные разговоры по кремлевским телефонам (кабинет Петерсона находился рядом с телефонной станцией Кремля). Узнал я об этом из агентурных материалов, и мне вовсе не хотелось, чтобы и мои разговоры по телефонам контролировались Петерсоном[22].

Однако где тут причина, где следствие и как развивались дальнейшие события, к сожалению, доподлинно не известно, и ход событий прослеживается лишь фрагментарно. Вот что рассказывал об истоках “кремлевского дела” Н. И. Ежов на июньском пленуме ЦК:

В начале текущего года было обнаружено, что ряд служащих Секретариата ЦИК СССР и комендатуры Кремля систематически распространяет контрреволюционную клевету с целью дискредитации руководителей партии – Сталина, Молотова, Калинина, Ворошилова. Острие этой клеветы было направлено прежде всего против товарища Сталина. Характер распространяемой клеветы не вызывал сомнений в том, что она исходит из среды наиболее политически враждебных нам элементов и имеет своей целью создать обстановку озлобленности вокруг товарища Сталина. Комендант Кремля тов. Петерсон, который получил сведения о лицах, распространявших эту клевету, доложил о них тов. Енукидзе. Вам известно, что тов. Енукидзе фактически отвечал за весь порядок в Кремле, в том числе и за охрану. Сообщениям Петерсона он не придал никакого серьезного значения и отнесся к ним самым преступным, недопустимым для коммуниста, легкомысленным образом. Совершенно случайно все эти сведения дошли до Политбюро ЦК. ЦК предложил тщательно расследовать все эти факты, совершенно правильно считая, что за ними кроются более серьезные вещи[23].

Не случайно, впрочем, что слова “совершенно случайно” не попали в отпечатанный типографским способом текст стенографического отчета о пленуме. Ведь иначе вышло бы, что из‐за простой “случайности” могли прошляпить опасный заговор и потерять самое ценное – вождя мирового пролетариата. Признание самой возможности такого развития событий выставило бы партию и органы пролетарской диктатуры в невыгодном свете.

Выступая на том же пленуме, Енукидзе в целом подтвердил нарисованную Ежовым картину:

…Я, например, не сделал немедленного соответствующего вывода тогда, когда мне комендант Кремля сообщил, что вот такая‐то уборщица ведет контрреволюционные разговоры, в частности, против товарища Сталина. Я вместо того, чтобы немедленно арестовать и передать эту уборщицу в руки Наркомвнудела, сказал Петерсону – проверьте еще раз, потому что было очень много случаев оговора, зря доносили про того или другого… Это мое распоряжение попало в руки Наркомвнудела и затем товарищу Сталину. Товарищ Сталин первый обратил на это внимание, что это не просто болтовня, что за этим кроется очень серьезная контрреволюционная работа[24].

Некоторые дополнительные сведения о дальнейшем развитии “кремлевского дела” можно получить из уже цитированного выше протокола допроса Ягоды от 26 мая 1937 года, где зафиксирован его рассказ о том, как “по прямому предложению Сталина” он вынужден был заняться делом “клубок” и как к нему попали “материалы о заговоре”. Якобы у него состоялся разговор с кремлевским комендантом Петерсоном, который выразил шефу тайной полиции свое и Енукидзе беспокойство по поводу наличия у НКВД сведений о заговоре в Кремле (в протоколе допроса упомянутый разговор отнесен к весне 1935 года, но это явная оговорка Ягоды или, что более вероятно, недосмотр следователей Л. В. Когана и Н. М. Лернера, которые составляли и корректировали “обобщенные” показания).

Он говорил мне, что некоторые факты об их заговорщической деятельности, которые прорывались в стенах Кремля, он задержал у себя и никому их, конечно, не показывал. Я ознакомил его с данными НКВД, сказал ему, что особых причин к беспокойству нет, что я стараюсь выгородить его и Енукидзе. Наряду с этим я попросил, чтобы он прислал мне все имеющиеся у него материалы. Петерсон прислал. Это были отдельные рапорта и сводки о контрреволюционных высказываниях сотрудников Кремля и т. п. О материалах этих я докладывал в ЦК, заявив, что они были мною изъяты при нелегальном обыске в столе у Петерсона[25].

Не исключено, что доля правды в этих показаниях есть (если не считать того, что контекстом показаний Ягоды являлся мнимый заговор правых, в коем Енукидзе якобы играл одну из важнейших ролей), и примерно таким путем (в результате “нелегального”, т. е. негласного, обыска в столе у коменданта) первичные материалы дела и попали к чекистам (кстати, из этого рассказа, да и из пометок на самих изъятых документах, следует, что НКВД взялось за уборщиц еще до того, как эти документы попали в руки чекистов). В архиве Ежова отложились три кратких доноса на кремлевских уборщиц, поступивших коменданту Кремля от некоего осведомителя. Первый:

Работающая в здании Правительства уборщица Константинова Анастасия Митрофановна в присутствии Катынской говорила: “Вот посмотри И. С. “хорошо ест, а работает мало. За него люди работают, поэтому он такой и толстый. Имеет себе прислугу и всякие удовольствия”[26].

Второй:

Работающая в здании Правительства уборщица Авдеева А. Е. в присутствии уборщицы Мишаковой говорила: И. С. “убил свою жену. Он не русский, а армянин, очень злой и ни на кого не смотрит хорошим взглядом. А за ним‐то все ухаживают. Один дверь открывает, другой воды подает и т. д.”[27].

Третий:

Работающая в здании Правительства уборщица Катынская Бронислава Яковлевна 13‐го октября в присутствии одной работницы выражала недовольство и говорила: “Вот тов. “С.” получает денег много, а нас обманывают, говорят, что он получает 260 р.?!! Он сам хозяин, что хочет, то и делает. Может, он получает и несколько тысяч, да разве узнаешь об этом”[28].

Эти доносы легли на стол Енукидзе 16 декабря 1934 года. После доклада секретарю ЦИК комендант Кремля Р. А. Петерсон передал начальнику Секретного отдела Управления комендатуры Кремля Н. Н. Мищенко распоряжение Енукидзе: проверить сообщенные сведения через другого осведомителя. Сам Петерсон в письме Ежову от 24 мая 1935 года излагал причины такого решения следующим образом:

16 декабря 1934 г. я докладывал т. Енукидзе полученный от осведомительницы Секретного отдела Комендантского Управления материал на уборщиц ЦИК Союза Катынскую и Авдееву о распространении ими клеветы на т. Сталина. Осведомительный материал на Катынскую и Авдееву был почти тождественен, что вызвало некоторое сомнение в правильности материала, то было решено проверить еще раз Катынскую и Авдееву через другого осведомителя. Такое задание мною было дано Секретному Отделу Управления [комендатуры Кремля][29].

Может быть, Енукидзе решил не выносить сор из избы, рассчитывая, что неприятный инцидент как‐нибудь сам собою рассосется. Пока суд да дело, пока Мищенко организует перепроверку, и что еще эта проверка покажет… Тем более что никаких, даже отдаленных намеков на “террористические намерения” в высказываниях уборщиц не содержалось. Речь шла лишь о том, что уборщицы Константинова (35 лет), Авдеева (22 года) и Катынская (50 лет), забыв о всякой субординации, позволяют себе слишком вольные и крайне обывательские оценки гениального пролетарского вождя. Самая молодая из уборщиц Авдеева в 1932 году (т. е. в самый разгар устроенного ВКП(б) голода) приехала в Москву из деревни (в нынешней Рязанской области) и поначалу устроилась домработницей, а потом родственник, кремлевский служащий, нашел ей более выгодное место. Год проработала она швейцаром в школе ВЦИК, зиму 1933/34 года пробыла истопницей в здании правительства, а затем ее перевели в уборщицы; она даже успела записаться на общеобразовательные курсы “при гражданском отделе Управления [комендатуры московского] Кремля”. (Про двух других политически невыдержанных уборщиц подробных сведений нет, так как протоколы их допросов Сталину не направлялись.)

4

Двадцатого января чекисты вызвали уборщиц на допрос. Об огромном значении, которое придавалось делу, можно судить по тому, что несчастных уборщиц не погнушались допросить начальник СПО ГУГБ Г. А. Молчанов и начальник Оперода К. В. Паукер! Для начала Сталину прислали протоколы допросов трех уборщиц: М. Жалыбиной-Быковой, Е. Мишаковой и А. Авдеевой. Из всех лишь к 22‐летней Жалыбиной следователи обратились “товарищ”, что позволяет сделать вывод об отсутствии у чекистов намерения ее арестовывать и вынуждает подозревать в ней того самого осведомителя, который и положил начало всему делу. Попутно заметим, что из трех уборщиц, протоколы допросов которых от 20 января были направлены Сталину (и впоследствии Ежову), лишь одна – Авдеева – была по итогам допроса арестована.

У Жалыбиной следователи спросили, от кого та слышала антисоветские высказывания. Жалыбина показала на тех же Авдееву, Константинову и Катынскую, простодушно признавшись: “При разговоре с Катынской кроме меня никто не присутствовал”. Катынская, по словам Жалыбиной, “говорила о том, что за границей рабочие живут лучше, а в нашей стране рабочие голодают, а писать об этом не пишут; половина померло с голоду, а наше правительство обжирается”. Константинова “допускала выпады против тов. Сталина, говоря о том, что наши рабочие умирают с голода”, причем Катынская ее поддерживала. Авдеева же в присутствии уборщицы Мишаковой

распространяла провокации в отношении тов. Сталина. Я ей говорила, что это неправда, и спрашивала, откуда это ты знаешь. Она на это ответила: “Ты не знаешь и молчи, а я знаю, что он ее убил”[30].

Дополнительно Жалыбина донесла следователям на 22‐летнюю уборщицу (и по совместительству письмоносицу) А. Орлову, которая “допускала выпады против советского правительства”.

В тот же день Молчанов с Паукером дважды допросили 22‐летнюю Мишакову, которая на второй раз, очевидно под влиянием показаний Жалыбиной, подтвердила показания последней относительно Авдеевой:

Был такой случай: мы сошлись в маленькой комнатке здания Правительства, на 1‐м этаже, сидели и пили чай. Авдеева стала говорить, что нам плохо живется, что начальство наше ест хорошо, а мы плохо. Я ей возразила и сказала, что она говорит неправду, что мы теперь живем лучше, чем раньше. Авдеева еще говорила, что у тов. Сталина 1‐я жена умерла, а другую, говорят, что он застрелил. Я на это ей ответила: “Неправда, неужели тов. Сталин будет стрелять свою жену, бросьте об этом говорить, давайте закончим эти разговоры”[31].

После этого Молчанов с Паукером перешли к допросу Авдеевой и крепко на нее нажали по всем правилам чекистского “искусства”. Сначала Авдеева отнекивалась и ссылалась на плохую память. Когда следователи пригрозили ей, она стала утверждать, что во время чаепития антисоветские высказывания допускала не она, а Жалыбина:

Сама я ничего антисоветского не говорила, никаких выпадов по отношению к руководителям соввласти и партии не допускала. Сейчас вспоминаю, что во время чаепития Жалыбина говорила, что тов. Сталин не русский, что якобы его жена не умерла, что я слышала, что он свою жену застрелил[32].

Возникло противоречие в показаниях, которое опытные следователи тут же взялись устранить, устроив очную ставку между Авдеевой и присутствовавшей во время чаепития Мишаковой. Но на очной ставке Авдеева, несмотря на совпадение показаний Мишаковой с показаниями Жалыбиной, продолжала твердить свое:

Я утверждаю, что я все, о чем говорила Мишакова, не говорила; все это говорила Жалыбина[33].

Однако для следователей все было ясно. Перехитрить матерых гепеустов у молодой девушки-крестьянки никаких шансов не было. Авдеева была тут же арестована, чуть позже были взяты под стражу Константинова и Катынская.

Двадцать шестого января уже арестованную Авдееву вновь вызвали на допрос. Теперь с ней “работал” начальник 2‐го отделения СПО ГУГБ М. А. Каган, напарник и подчиненный заместителя начальника СПО Г. С. Люшкова. Он быстро зафиксировал в протоколе показания Авдеевой на телефонистку Марию Кочетову. Раньше девушки вместе работали швейцарами в школе ВЦИК, а зимой 1933/34 года – истопницами в здании правительства.

Мария Кочетова к Советской власти относится враждебно. В начале 1934 года, в каком точно месяце, не помню, мы вместе складывали дрова для печей на третьем этаже в доме правительства. Кочетова завела со мной разговор о том, как живет тов. Сталин, сколько у него прислуги и кто их оплачивает. После этого Кочетова мне сказала, что рабочие плохо питаются, а начальство обжирается. Во время этого же разговора Кочетова мне рассказала, что ей известно, что у тов. Сталина было две жены, одна умерла, а другую тов. Сталин застрелил[34].

Таким образом выяснилось, что источником вражеских разговоров на самом деле является 20‐летняя телефонистка Кочетова. Ставший уже легендарным, разговор за чаепитием заиграл новыми красками:

Осенью 1934 г. я пила чай в маленькой комнате на 1‐м этаже в [кремлевском] доме правительства с уборщицами Жалыбиной и Мишаковой. В разговоре с ними я им рассказала то, что слышала от Кочетовой о тов. Сталине, но не сказала, что мне об этом говорила Кочетова. В этом разговоре и я, и Жалыбина говорили, что рабочих кормят хуже, чем начальство. Мишакова с этим тоже соглашалась. Кроме того, Жалыбина мне сказала, что она тоже слышала, что тов. Сталин застрелил свою жену[35].

Но утянуть за собой Жалыбину и Мишакову Авдеевой не удалось. Следователь только спросил, почему же Авдеева все отрицала на предыдущих допросах и очной ставке, и получил ответ:

Я боялась рассказать, потому что опасалась строгого наказания. Сейчас я решила, что надо рассказать всю правду, ничего не утаивая[36].

Следователь Каган был, наверное, преисполнен гордости – ведь нить серьезнейшего дела начала было разматываться. За Кочетову сразу же взялись, но чекистам пришлось столкнуться с неожиданным препятствием. Добиться от Кочетовой показаний, годных для оформления хоть какого‐то – пусть и плохонького – протокола, удалось лишь 20 марта. Результаты оказались более чем скромными – Кочетова не подтвердила сказанное Авдеевой, утверждая, что говорила лишь о том, будто “Сталин никуда не выходит, так как боится, чтобы его не убили”, и даже виновной себя не признала. Правда, донесла на тетку Авдеевой Смольцову (сообщила, что та – дочь раскулаченного, что привело к аресту Смольцовой) и поведала, что как‐то раз встретила в парке Тимирязевской академии бывшего соседа по деревне Алексея Дьячкова. Семья Дьячковых была раскулачена, и им грозило выселение, но глава семьи Петр Дьячков якобы скрылся из деревни вместе с сыном Алексеем (на самом деле был арестован в 1928 году и выслан на 3 года в Марийскую область, откуда, возможно, бежал), и оба устроились в Москве при Тимирязевской академии. Впрочем, к 20 марта следствию не было нужды вытягивать из Кочетовой показания об источнике антисоветских сплетен – чекисты уже определили его и интенсивно разрабатывали.

Уборщицы Константинова и Катынская, как было указано в спецсообщении Я. С. Агранова Сталину от 2 февраля 1935 года[37], признались лишь в том, что вели друг с другом антисоветские разговоры, да и то пошли на это под нажимом следователей, которые трясли перед ними показаниями доносчицы Жалыбиной.

Тридцатого января допросили кремлевскую письмоносицу – 22‐летнюю А. Орлову. Она призналась, что в присутствии Жалыбиной возводила хулу на партийное руководство и лично на вождя всех трудящихся. Поскольку Орлова отметила, что кроме Жалыбиной она ни с кем подобных разговоров не вела (что не помешало Агранову квалифицировать ее действия как “распространение провокаций”), все более правдоподобным выглядит предположение, что именно Жалыбина и являлась тем самым осведомителем, тем самым первым камушком, вызвавшим горный обвал “кремлевского дела”[38].

Немного особняком стоит дело Александры Корчагиной, которую допрашивал следователь М. Каган 23 марта 1935 года[39]. Корчагина, член ВКП(б) с 1931 года, работала уборщицей в квартире самого Сталина. Следователь обвинял ее в распространении слухов о самоубийстве Н. С. Аллилуевой, она же утверждала, что о смерти Аллилуевой она всем рассказывала то, что передала ей экономка Сталина Каролина Тиль: Надежда Сергеевна‐де умерла от разрыва сердца.

На основании доступных нам документов можно констатировать, что по линии уборщиц и обслуги следствие зашло в тупик. Ни одна из женщин не дала показаний, которые следователи могли бы использовать для серьезного разворота дела. Всего по “кремлевскому делу” было осуждено 11 “уборщиц”: А. Корчагина (3 года лагеря, прошение о помиловании отклонено Калининым 8 марта 1936 года), М. Кочетова (3 года тюрьмы), А. Авдеева (2 года тюрьмы по приговору ВКВС), Б. Катынская (3 года ссылки), М. В. Мещерякова-Тимофеева (3 года ссылки), А. Константинова (2 года ссылки), Д. Смольцова (тетка А. Авдеевой, 2 года ссылки), А. Орлова (2 года ссылки), Ю. Симак (2 года ссылки), Е. Мельникова (2 года ссылки), Н. Жукова (2 года ссылки) – последние две были домработницами у В. В. Куйбышева.

5

Но чекисты чистых рук не опускали; горячие сердца продолжали размеренно биться, а холодные головы настойчиво искали решения. И оно нашлось: каким‐то образом следствие вышло на библиотекарш Правительственной библиотеки, в частности на Клавдию Синелобову (которая раньше работала уборщицей). Из тех документов по делу, которыми мы располагаем в настоящий момент, понять, как это произошло, не удается. Фамилия Синелобовой впервые упоминается в спецсообщении Агранова Сталину от 2 февраля 1935 года, при этом фактически пересказывается содержание протокола ее допроса, датированного 10 февраля. В принципе, в этом нет ничего удивительного, ибо во многих случаях допросы оформлялись протоколами лишь тогда, когда удавалось получить нужные показания в полном объеме. К тому же на этот раз чекистам понадобилось замаскировать источник своей осведомленности, поэтому сообщение вышло несколько нелогичным. Сначала перечислялись лица, которых Синелобова “изобличила” своими показаниями, а затем делался вывод: “Таким образом, установлено, что одним из источников распространения провокации среди сотрудников Правительственной библиотеки и уборщиц была Синелобова К. И.”. И ни слова не было сказано о том, кто же “изобличил” саму Синелобову. В следствии зияла огромная дыра, но никто из начальства, казалось, не обратил на это внимания, не до того было: ведь Синелобова назвала в своих показаниях, среди прочих, бывшую жену брата Л. Б. Каменева Нину Александровну Розенфельд, “изобличив” ее в распространении клеветы и участии в “антисоветских разговорах”. Разумеется, при необходимости чекисты могли предоставить дополнительные разъяснения по делу устно во время приема в Кремле (как раз 10 февраля Ягода вместе с начальником СПО ГУГБ Молчановым посетили сталинский кабинет[40], и этим же днем были оформлены протоколы допросов ряда подозреваемых, арестованных ранее).

6

Клавдия Ивановна Синелобова, 28 лет, уроженка подмосковной Вереи, начала работать в здании Правительства СССР в 1929 году в скромной должности уборщицы. В “сердце страны победившего пролетариата” ее допустили по протекции брата – члена ВКП(б) и порученца при Управлении комендатуры Кремля. Алексей Иванович обратился к своему земляку – коменданту здания Правительства Петру Ивановичу Озерову, и тот оказал содействие. Сначала Клавдия убиралась в коридоре 3‐го этажа этого здания, затем – в Правительственной библиотеке. Но видимо, убедившись, что работать в библиотеке с книгами намного приятней и легче, чем махать веником, да и уважения к труду библиотекаря больше, чем к труду уборщицы, Клавдия (возможно, не без посторонней помощи) сменила профессию, став, по меткому выражению Ильи Ильфа, настоящей “выдвиженщиной”, и в 1930 году уже работала библиотекаршей (этот факт чрезвычайно рассмешил Сталина – он, читая протокол допроса Синелобовой, в соответствующем месте резюмировал на полях: “Ха-ха-ха. Уборщица-библиотекарь?”). Добавим, что аналогичным образом на должность библиотекаря были “выдвинуты” Е. О. Симак, бывшая курьерша, и комсомолка А. И. Конова, работавшая до этого уборщицей и курьершей. В протоколе допроса Клавдии Ивановны от 10 февраля 1935 года[41] не поясняется, как именно Клавдия добилась столь впечатлительного карьерного роста.

Не считая уборщиц, Клавдия Ивановна Синелобова была арестована одной из первых, если не самой первой. Понятно, что фактически ее допросы были проведены не 10 февраля, а гораздо раньше, никак не позднее 31 января (в сообщении Агранова утверждается, что после того, как Клавдия показала на брата, тот был арестован и дал показания 31 января 1935 года), а вот протокол оформляли, видимо, в большой спешке и даже забыли указать фамилии следователей, его проводивших. Если верить протоколу, Клавдия Ивановна, в отличие от своих бывших коллег-уборщиц, тут же признала свою вину в распространении “провокационных слухов”, что “Н. С. Аллилуева не умерла от аппендицита, а что ее отравил тов. Сталин”. Назвала она и источник этих слухов – своего брата Алексея. Тот якобы рассказывал в ее присутствии эту “клевету” и еще другие “гнусные сплетни и провокации о личной жизни тт. Сталина, Молотова, Ворошилова и Калинина” члену ВКП(б), командиру РККА И. Д. Гаврикову. Кроме Гаврикова в гости к Алексею Синелобову заходили и другие товарищи: например, работавшие в комендатуре Кремля В. Г. Дорошин, П. Ф. Поляков и П. И. Жиромский. Призналась Клавдия и в том, что услышанную ею “клевету о смерти Н. С. Аллилуевой” передавала сотрудницам Правительственной библиотеки Коновой А. И., Бурковой Л. Е., Симак Е. О., Раевской Е. Ю., Гордеевой П. И., Мухановой Е. К. и уборщице Сталина А. Корчагиной. Показала она к тому же, что библиотекарши Е. Ю. Раевская и Н. А. Розенфельд расспрашивали ее, где живут Сталин и другие члены правительства. Все названные в ее показаниях лица были арестованы. Однако, поскольку точная дата ареста Синелобовой пока что неизвестна, нельзя утверждать, что все перечисленные лица были арестованы после ее ареста или же на основании ее показаний. Чекистам было прекрасно известно, чьей родственницей являлась Н. А. Розенфельд. Поэтому она могла быть арестована еще до получения от Синелобовой показаний. В один день с Розенфельд, 27 января 1935 года, был арестован и ее сын Борис Розенфельд (дата его ареста зафиксирована в протоколе допроса от 2 марта 1935 года). Без опоры на показания Синелобовой могла быть арестована и совсем молоденькая работница библиотеки Лёна (Елена) Раевская (урожденная княжна Урусова) – возможно, именно ее чекисты первоначально наметили на роль главной “террористки”. Ее муж С. П. Раевский в своих воспоминаниях, похоже, путается в датах – он пишет так: “В канун Нового, 1935 года моя Лёна, возвратясь с работы, с явным волнением, ей совсем не свойственным, сообщила об аресте двух своих сослуживиц (Розенфельд и Мухановой). Я понял, что она ждет своей очереди… В середине января в час ночи позвонили в квартиру. Мы еще не спали, это было накануне выходного дня, скорее всего семнадцатого числа”[42]. Отметим, что в 1935 году субботы (тогда – рабочие дни) приходились на 19 и 26 января и 2 февраля. Если верить Раевскому, то получается, что Е. Ю. Раевскую арестовали раньше всех, но это не так. На тюремной фотографии Лёны, сделанной в день ареста, указана дата 29.1.1935. Да и ордер на обыск в комнате у Раевских датирован тем же числом. И уж совсем неправдоподобно выглядит рассказ Сергея Петровича о том, что об арестах Н. А. Розенфельд и Е. К. Мухановой Лёне стало известно еще до Нового года! Нина Розенфельд действительно была арестована чуть раньше Лёны, а вот библиотекаршу Екатерину Муханову, одну из основных фигуранток будущего “кремлевского дела”, арестовали в первой декаде февраля (не позднее 9–10 числа – это зафиксировано в протоколе допроса Марии Мухановой, сестры Екатерины; это же подтвердил на допросе 8 марта 1935 года брат Екатерины Константин Муханов, заявив, что последний раз виделся с ней 6 февраля, а 11‐го узнал о ее аресте), тогда же, скорее всего, были арестованы и остальные библиотекарши; по линии же комендатуры Кремля (на основании показаний брата и сестры Синелобовых) были “изъяты” чекистами В. Г. Дорошин (помощник коменданта Кремля), И. П. Лукьянов (комендант Большого Кремлевского дворца), И. Д. Гавриков (приятель Алексея Синелобова, начальник химической службы 2‐го полка Московской пролетарской стрелковой дивизии), И. Е. Павлов (помощник коменданта Кремля, ведавший “спецохраной”), П. Ф. Поляков (начальник АХО Управления комендатуры Кремля). Таким образом, как минимум с 31 января 1935 года официально оформляются три новых направления следствия: родственники Л. Б. Каменева, Правительственная библиотека и комендатура Кремля (арест Гаврикова, не имевшего отношения к комендатуре, тоже получил продолжение). Однако трудно отделаться от подозрения, что аресты членов семейного клана Каменевых-Розенфельдов были проявлением воли одного человека, ясно выраженной еще до того, как чекисты смогли их хоть как‐то запланировать и “обосновать” вымученными из арестованных показаниями. Правда, не совсем ясно, был ли сам Л. Б. Каменев изначально намечен в качестве жертвы, или же к его осуждению по “кремлевскому делу” привела “логика” следствия. Ведь по итогам только что закончившегося процесса “Московского центра” Каменев получил удивительно мягкий приговор – 5 лет политизолятора; в приговоре это объяснялось тем, что Лев Борисович “в последнее время” не принимал “активного участия” в деятельности “центра”. Нет никакого сомнения, что приговор был согласован со Сталиным, который и распорядился насчет “смягчения” наказания – ведь, пользуясь тем, что процесс был закрытым, чекисты легко могли подвести Каменева и под более тяжкую меру ответственности, не особо заботясь об убедительности доказательств его контрреволюционной деятельности.

7

В описываемый период Правительственная библиотека располагалась в Кремле в здании Правительства СССР (Сенатский дворец). Там же, на 2‐м этаже, рядом с пересечением двух крыльев здания бывшего Сената с 1930 года располагался кабинет Сталина, именуемый “уголок”, под ним на первом этаже в левом крыле здания находилась и квартира Сталина (до 1933 года ее занимал Бухарин, а после переезда туда Сталина в служебных помещениях второго этажа сделали перепланировку). Как следует из протокола допроса М. Я. Презента (о котором речь пойдет ниже) и из других документов “кремлевского дела”, библиотеку ЦИК СССР основал директор ИМЭЛ Д. Б. Рязанов (он и сам был членом ЦИК СССР и входил в состав его бюджетной комиссии). Рязанов же в 1922 году пригласил Презента на должность ответственного секретаря библиотеки, который и был призван руководить ее повседневной деятельностью. Рязанов же сохранял влияние на подбор персонала как минимум до 1927 года. В конце 1930 года произошло слияние трех библиотек – СНК СССР, ЦИК СССР и Президиума ВЦИК РСФСР – в одну Правительственную библиотеку СССР и РСФСР, ответственным секретарем которой стал все тот же Михаил Яковлевич Презент. Эти обязанности он выполнял до 19 февраля 1931 года. “Правление” Презента закончилось одновременно с внезапным падением Д. Б. Рязанова, которому припомнили его меньшевистское прошлое (ОГПУ в то время готовило фальшивый “процесс союзного бюро меньшевиков”) и излишний либерализм. Рязанов был снят со всех постов, исключен из ВКП(б), изгнан из академиков, арестован и сослан в Саратов (Презент же, утратив контроль над библиотекой, оставался, однако, в аппарате ЦИК СССР до апреля 1932 года и, даже перейдя на другую работу, продолжал поддерживать дружеские отношения с А. С. Енукидзе). Новой заведующей библиотекой стала старая большевичка Елена Демьяновна Соколова, член ВКП(б) с 1902 года. Ко времени ее назначения, по ее словам, коллектив библиотечных работников состоял из 13 человек, среди которых было 4 комсомольца и ни одного партийца. Эту цифру уточняет заведующий секретариатом Президиума ЦИК СССР С. П. Терихов в своем объяснении М. Ф. Шкирятову: штат библиотеки 15–20 единиц, огромная текучка кадров (до 1935 года уволено 33 человека, 10 из них “в порядке прямой чистки”)[43]. В протоколе допроса М. Я. Презента от 11 февраля 1935 года следователь Каган зафиксировал вполне откровенное высказывание:

Подбор людей в аппарат ЦИКа в значительной степени происходил благодаря личным связям тех, кто поступал. Люди, работавшие в Кремле, тянули за собой своих знакомых, родных, близких и т. д. Достаточно критического подхода к приему в Кремль людей не было. Понятно, что такой порядок открывал возможность широкого проникновения чуждых элементов в аппарат[44].

Следователь подводил Презента к выводу, что в результате его попустительства и протекционизма библиотека оказалась “укомплектована” чуждыми элементами, выходцами из дворянских кругов, буржуазных и социал-демократических партий и т. п. Но истина заключалась в том, что Презент и сам не стал бы принимать таких людей на работу, если бы не крайняя нужда в образованных и грамотных сотрудниках со знанием иностранных языков (например, для разбора зарубежной периодики). Комсомольцы на эти роли явно не годились, поэтому их присутствие среди сотрудников библиотеки было сведено к минимуму. Но, как говорится, мал клоп, да вонюч: между комсомольцами и беспартийными (а особенно “дворянским гнездом”) постоянно вспыхивали склоки: первые прилагали все усилия для изгнания “чуждых элементов” из Кремля, но ни Презент, ни даже назначенная после его ухода в 1932 году новая заведующая библиотекой Соколова не шли на это, понимая, что иначе просто некому будет работать. Енукидзе тоже редко давал “чуждых” в обиду, не желая множить интриги в подведомственном ему учреждении. Он хотел, чтобы работа библиотеки шла своим чередом без досадных сбоев, и был уверен, что ему своим авторитетом удастся погасить все конфликты, время от времени инициируемые партийной и комсомольской ячейками.

Историю некоторых из этих конфликтов можно проследить по отложившимся в архиве Ежова документам. Эти документы были собраны Ежовым во время проверки аппарата ЦИК, инициированной Сталиным в рамках будущего “кремлевского дела”.

8

Девятнадцатого июня 1933 года 38‐летний сотрудник Секретного отдела (который совсем скоро будет преобразован в Особый сектор) ЦК ВКП(б) Степан Никитич Цыбульник написал донос на некоторых работников Правительственной библиотеки[45]. Секретный отдел (он же Особый сектор) ЦК, упрощенно говоря, являлся как бы “секретариатом Сталина”; там, в числе прочего, велось секретное делопроизводство Центрального Комитета. В исторической литературе нередко можно столкнуться с некоторой демонизацией этого подразделения – ведь все секретное притягивает внимание и зачастую внушает священный трепет. Но ни в Секретном отделе, ни затем в Особом секторе никакой чертовщины не водилось, а сидели там обычные делопроизводители и корпели над ворохами бумаг, которые шли к ним потоком. Однако из‐за сугубо конспиративного характера деятельности этой структуры принимались туда на работу особо доверенные и проверенные лица (с 1930 года все они трудились под началом А. Н. Поскребышева). Одним из этих доверенных лиц и был Степан Никитич. Свой донос он адресовал заведующему Секретным отделом ЦИК СССР В. К. Сотскову (на самом деле Сотсков занимал пост заместителя заведующего секретариатом Президиума ЦИК СССР с 1926 года и курировал секретную часть, которой заведовал Н. Ф. Обухов). Аккуратно и грамотно изложил Степан Никитич суть дела: работая в Правительственной библиотеке в вечерние часы, стал он невольным свидетелем творившихся там безобразий. А именно – непорядка в работе с “буржуазной” прессой. Вопреки распоряжению заведующей библиотекой Соколовой некоторые сотрудницы занимались разборкой иностранной прессы во внеурочное время (по вечерам) и даже забирали некоторые материалы на дом под смехотворным предлогом “повышения квалификации”. Узнав об этом, Степан Никитич задумался: ведь “материал использовывается в какой‐то форме и для чего‐то”. Ох, нехорошо… Но опытный секретчик не растерялся, он знал, как вывести врага на чистую воду:

Я попытался очень осторожно выяснить – кто из сотрудников библиотеки занимается обработкой материала, и оказалось, что работает определенная группа и систематически[46].

Выяснилось, что “группа” состояла из гражданок Мухановой, Розенфельд и гражданина Барута, которым, в свою очередь, “способствовали” гражданки Бураго, Давыдова, Нелидова и Петрова. “Кто же эти люди?” – задался вопросом бдительный Степан Никитич. Ответ на этот вопрос был вскоре получен им от 28‐летней беспартийной работницы библиотеки Людочки Бурковой, с которой у него, видимо, сложились особенно доверительные отношения (это, конечно, из области догадок – впоследствии на допросе Буркова призналась, что в 1934 году сожительствовала с неким П. И. Пецюкевичем, консультантом комиссии частных амнистий ЦИК СССР, и, отвечая на вопрос следователя Голубева, который одним своим видом внушал страх, заверила следствие, что больше из кремлевских мужчин ни с кем связи не имела). Невероятно, но факт: в те годы некоторые отдельные граждане и гражданки могли соперничать с ОГПУ в умении собирать и анализировать информацию. Поражает объем компромата, который удалось собрать Людмиле Бурковой о своих сослуживицах, – в ее лице Степан Никитич нашел просто кладезь полезной информации, обогатившей и щедро украсившей его донос от 19 июня 1933 года. Возможно, как это часто практиковалось в то время, Степан Никитич попросил Людмилу изложить все в письменном виде, а уже потом переработал материал, придав ему более связный характер (Степан Никитич, по роду своей службы, блистал гораздо большей грамотностью, чем простоватая Людмила). Об этом можно говорить с некоторой долей уверенности, так как в архиве Ежова сохранился и второй донос, написанный рукой самой Людмилы Бурковой 29 сентября 1933 года и адресованный комиссии по чистке ячейки ВКП(б) ЦИК СССР (и ее председателю Е. Н. Васильеву)[47]. Донос № 2 был написан по совету неутомимого Цыбульника, который также попросил Буркову приложить к нему копию первого доноса. Вышедший из‐под руки Бурковой донос напоминает глас вопиющего в пустыне – Людмила и стоящий за ней Цыбульник явно не желали мириться с тем, что предыдущая кляуза не возымела никакого действия. Как вспоминал впоследствии заведующий Секретариатом Президиума ЦИК СССР С. П. Терихов, который присутствовал при беседе своего заместителя В. К. Сотскова с Цыбульником,

т. Сотсков ответил ему как члену партии, что, поскольку в заявлении сообщаются факты, требующие агентурной проверки, оно направлено по принадлежности в соответствующие органы, и от дальнейших объяснений с ним отказался, порекомендовав вести дальнейшие разговоры по этому вопросу со мной[48].

В написанном позже объяснении, адресованном в КПК М. Ф. Шкирятову, Сотсков подтвердил, что передал донос Цыбульника в ОГПУ. Самого же Цыбульника он отфутболил к начальству. Пришлось с Цибульником общаться и С. П. Терихову:

Когда я установил в беседе с т. Цыбулькиным, что он в данном случае пользуется и имеет сведения только от Бурковой, я заявил ему, что значительно лучше иметь дело с первоисточником, и просил его передать Бурковой, чтобы она со всем имеющимся материалом зашла ко мне, после чего я приму необходимые меры. На заявление т. Цыбулькина, что на Буркову уже начинается “гонение” со стороны т. Соколовой (“загоняют на худшую, тяжелую, работу”, “наблюдаются резкие отношения к ней”), я заверил его, что приму все меры не допустить репрессии[49].

По утверждению же самого “Цыбулькина”, Терихов хоть и пообещал, что “дворянка” Е. К. Муханова будет снята с работы, но тут же вдруг с руганью обрушился на Буркову, заявив, что та уже “изолирована” от работы по выдаче книг, “чтобы она не болтала всякому и каждому об аппарате тов. Енукидзе”. Вообще, создается впечатление, что Сотсков и Терихов отнеслись к Степану Никитичу с некоторой брезгливостью; ведь в 1935 году, давая объяснения Ежову, они даже не смогли точно припомнить фамилию доносчика и называли его то Цыбульский, то Цыбулькин.

Тем не менее, по словам Терихова,

вскоре после этого т. Буркова была у меня. Сначала передала устно содержание заявления, мы поговорили с ней по существу сообщаемых ею сведений, а на следующий день она принесла мне копию заявления. Отметив для себя основные моменты заявления, я передал его т. Сотскову с просьбой вновь направить в ОГПУ и ускорить проверку[50].

Как следует из вышеизложенного, ОГПУ, хоть и было до 1935 года отстранено от непосредственной охраны Кремля, все же играло определенную роль в проверке принимаемых на работу сотрудников аппарата. Этим ведал Оперативный отдел ОГПУ, а конкретно – помощник начальника Оперода Гулько. Правда, из документов следует, что проверка зачастую проводилась формально и фиксировала лишь наличие или отсутствие судимости у работников. Более того, как парадоксально это ни звучит, формальный характер проверки ОГПУ даже затруднял увольнение “классово чуждых элементов”, которого так добивались “классово близкие”. Секретарь партячейки ЦИК СССР П. Ф. Зайцев (с 1928 года он официально числился в ЦИК на посту секретаря Центризбиркома) впоследствии писал Н. Ежову:

Ввиду того, что, по сообщению зав. секретариатом, эти лица прошли специальную проверку органов ОГПУ, у ячейки и месткома не было оснований для отвода[51].

Второй донос, обнародованный комиссией по чистке в ноябре 1933 года, был передан членом комиссии Е. Д. Соколовой С. П. Терихову и А. С. Енукидзе (а председатель комиссии Ефим Васильев переслал донос в Ленинский райотдел ОГПУ) и имел более серьезные последствия (с кляузой был также ознакомлен Сотсков прямо в тот день, когда он проходил чистку, т. к. претензии предъявлялись и ему. Но он отговорился тем, что библиотека находится не в его ведении). Упомянутые выше доносы, а также показания арестованных по “кремлевскому делу” и мемуары лиц, проходивших по “кремлевскому делу”, могут быть – с известной долей осторожности – использованы в качестве источников биографических данных некоторых кремлевских сотрудников, в частности – трех главных “террористок” из Правительственной библиотеки.

9

Екатерина Муханова – потомственная дворянка (она происходила из I калужской линии древнего дворянского рода Мухановых, выходцев из знати Казанского и Астраханского ханств, покоренных Иваном Грозным). Дед Екатерины обосновался в Самаре, где был уездным предводителем дворянства, затем пошел по судебной линии (благо в юности окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета) и в итоге был назначен губернским прокурором. Впрочем, отец Екатерины, Константин Николаевич, хоть и имел университетское образование, до революции служил земским агрономом (на допросе в НКВД 12 марта 1935 года брат Екатерины Константин сообщил о нем некоторые подробности, которые впоследствии подтвердила и Екатерина на допросе 28 марта: отец в молодости служил в царской армии, принадлежал к партии кадетов и даже баллотировался от нее в Учредительное собрание. Вместе с белыми ушел из Самары, служил артиллерийским офицером в армии Колчака, был взят в плен красными под Красноярском, но бежал, вернулся в Самару, где, скрыв пребывание в рядах белой армии, устроился на советскую службу в земельные органы). Умер Константин Николаевич в 1922 году. Его жена, Елена Петровна Сокальская, пережила и мужа и, наверное, старшую дочь (на момент ее ареста она проживала в Москве, зарабатывая на жизнь частным преподаванием немецкого языка). Екатерина родилась 10 ноября 1898 года, у нее был младший брат Константин (родился 7 августа 1903 года, инженер) и младшие сестры Мария (родилась 14 мая 1902 года, певица) и Наталья (родилась 17 июня 1905 года, преподавательница физкультуры на заводе “Шарикоподшипник”)[52]. Марию и Константина ждал арест по “кремлевскому делу” вслед за Екатериной, но судьба их сложилась удачней – суждено было им пережить (если можно лагерное существование назвать жизнью) Большой террор. Екатерина поступила учиться в Петроградский университет (проживая у дяди, Николая Николаевича Муханова, уроженца Самары, который в 1908 году был пожалован в звание камергера Двора его Императорского Величества), потом вернулась в Самару и при белых училась в Самарском университете. Был у нее в Самаре и жених – Борис Степанович Бузков, сын друга отца Екатерины. По показаниям ее брата Константина, он “был офицером царской армии, в Самаре он появился неожиданно, перед самим приходом чехов, принимал активное участие в перевороте и служил затем офицером в отряде генерала Каппеля”. На допросе в НКВД 28 марта 1935 года Екатерина сообщила со ссылкой на отца, что Бузков “погиб в боях с красными”. Здесь же она показала, что приехала в Москву из Самары в 1922 году (видимо, после смерти отца) для учебы в Московском университете на факультете общественных наук; ее подруга Лидия Перельштейн, приехавшая вместе с ней, утверждала, что это произошло в 1921 году. На допросе в НКВД она рассказывала:

В Москву я приехала в 1921 г. для продолжения образования и была зачислена слушательницей в 1‐й МГУ на ФОН. Вместе со мной из Самары в Москву приехала моя подруга, Муханова Екатерина Константиновна, и наш общий знакомый – Осташев Матвей. Все мы втроем получили одну маленькую комнату на Малой Никитской улице. В 1922 г. мы встретили в Москве нашего близкого знакомого по Самаре – Скалова, Георгия Борисовича, который предложил мне и Мухановой переселиться к нему на квартиру по Армянскому пер., куда мы и переехали[53].

Подруги поселились в одной из пяти комнат служебной квартиры Г. Б. Скалова, который в самом конце 1922 года был ненадолго назначен ректором Института востоковедения. Благодаря доносу Бурковой мы знаем, что Екатерина в начале 20‐х работала в Центросоюзе и Кирпичстрое, затем в 1923 или 1924 году они вместе с Л. Перельштейн поступили в библиотеку Института им. Ленина (которым руководил Л. Б. Каменев). Знавший Екатерину в конце 20‐х – начале 30‐х годов по работе в этой библиотеке драматург Алексей Симуков (который чудом не попал в число арестованных по “кремлевскому делу”, его фамилия фигурирует в протоколах допросов) – похоже, единственный, кто оставил о ней воспоминания: “Катя напоминала мне женщину из какого‐нибудь индейского племени: крепко вылепленный профиль, низкий голос, безапелляционность, с которой она выражала свои мысли, не обращая внимания на условности”[54]. Сын А. Симукова, готовя его воспоминания к публикации, нашел фотокарточку Екатерины на пляже в Туапсе в 1927 году (там, если верить доносу Бурковой, Мухановы до 1931–1932 года имели “собственную дачу на имя матери”) и выполненный отцом карандашный набросок – и это все, что у нас есть на сегодняшний день для воссоздания облика русской Шарлотты Корде.

Из доноса Бурковой мы узнаем, что, работая в библиотеке Института Ленина, Екатерина в 1924 году познакомилась и подружилась с некоей Анной Васильевной Журавлевой (по словам Мухановой, “бывшей эсеркой”), с которой вела откровенные беседы и много рассказывала о себе. Журавлева вскоре уволилась из института, но Екатерина продолжала поддерживать с нею связь и бывать у нее в гостях до 1931 года. В 1931 году, как рассказывала Екатерина на допросе 10 февраля 1935 года (вскоре после ареста), она от Журавлевой “узнала, что в Правительственную библиотеку требуются работники и что нужно обратиться к Презенту”[55]. И не только к Презенту. На допросе 12 февраля 1935 года близкая подруга Мухановой Нина Розенфельд показала, что Муханова устроилась в Кремль по рекомендации некоего Медведева, работавшего в газете “Известия”, а также, предположительно, и в оргкомиссии Секретариата Президиума ЦИК СССР (вряд ли речь идет о секретаре Союзного совета ЦИК СССР с 1929 года А. В. Медведеве, который, скорее всего, был лишь однофамильцем благодетеля Мухановой; он занимал слишком высокий пост, чтобы раздавать рекомендации “бывшим людям”, да и о его работе в “Известиях” ничего не известно). Судя по доносу Бурковой, у Екатерины были какие‐то проблемы с анкетой, заполненной ею при первом поступлении на советскую работу, – вроде бы она скрыла или исказила какие‐то данные об отце и о своем происхождении. Теперь, пишет Буркова, она “боялась поступления в Кремль из‐за анкеты, зная, что ОГПУ проверяет состав сотрудников”. Но все обошлось, и “она приходит сияющая к Журавлевой и говорит, что Презент не обращает внимания на происхождение”. В то время Журавлева, по словам Бурковой, сама еще не работала в Правительственной библиотеке. Однако уже в июне 1931 года, пользуясь, видимо, давним знакомством с Е. Д. Соколовой, Журавлева влилась в “дружный” коллектив в качестве руководителя группы, и Е. К. Муханова оказалась у нее в подчинении. И после этого между женщинами будто черная кошка пробежала. Собственно, Анна Журавлева и явилась источником львиной доли компромата на Екатерину Муханову, вываленного Бурковой в доносе. По сведениям Бурковой, Журавлева сама начала жаловаться на Муханову начальству: “…Вследствие плохой по качеству и недобросовестной работы Мухановой и ее систематических прогулов Журавлева как ответственный руководитель по группе представила эти факты Соколовой, чтобы последняя воздействовала на Муханову”[56], но

Муханова находит поддержку со стороны Розенфельд, Барута и Бураго… Вся эта компания, видя, что Журавлева не примыкает к их группе и будет всячески тормозить их антисоветскую работу и может раскрыть их карты, начала общими усилиями травить ее, мешать ей в работе и восстанавливать против нее Соколову[57].

Журавлева пробовала и с другой стороны заходить – обвинила Муханову в краже книг из библиотеки. В пересказе Бурковой этот эпизод выглядит так:

Почему в библиотеке исчезают книги. Еще в 1931 г. Муханова взяла не записанную и не внесенную в библиотечный инвентарь ценную книгу из‐за границы – “Берлин” – по строительству городов, о чем Журавлева поставила в известность Соколову, и был скандал и истерика Мухановой. Факт повторившийся, т. к. еще в Институте Ленина Муханова взяла без спроса ценную английскую книгу и забыла ее на вешалке под своим пальто. Швейцар обнаружил эту книгу и заявил библиотечному начальству. Выяснили, почему эту книгу взяла Муханова, но до признания Муханова сваливала вину на других сотрудников[58].

“Истерика” случилась, скорее всего, потому, что обвинение не нашло подтверждения. Даже на допросе в НКВД Муханова категорически отрицала свою причастность к “хищению книг”, в чем ее обвинял следователь Каган. Найденная при обыске у Мухановой книга Sturm über Russland не имела библиотечного штампа, из‐за чего обвинения следователя выглядят неубедительными.

Но Журавлева не думала сдаваться, в ход пошла “тяжелая артиллерия”, и “противник” дрогнул,

когда Журавлева, не желая разговаривать с Мухановой, лично написала записку: “От такой дворянки и белогвардейки ничего другого ожидать нельзя”. До этого у Мухановой была истерика вследствие разговора с Соколовой. Записка была оставлена на столе у Мухановой под прессом. После прочтения этой записки у Мухановой была вторая истерика. (Причины ее от др[угих] сотрудников скрыли.) Она ушла со службы и на другой день совсем не явилась. Она говорила своей заместительнице в Кирпичстрое (Женя), что если комсомол прочтет эту записку и узнает, кто она, то грозит опасность не только ей, но и ее брату и семье. Может быть, ей не следует совсем являться на работу. (Исчезнуть – по ее словам.) После отпуска Муханова решила не возвращаться на работу совсем. Прогуляла 10 лишних дней. (Взяла записку у знакомого врача.) Журавлеву общими усилиями эта компания заставляет уйти. Перед уходом Журавлева подавала письменное заявление в ячейку ВКП(б) и местком, осветив факты своего ухода. Зайцеву [секретарю ячейки ВКП(б) ЦИК СССР. – В. К.] посылалось вышеизложенным материалом письмо через Троицкую будку. Об этом же говорилось Акопову [Сурену, председателю месткома, умершему до начала “кремлевского дела”]. Журавлева поступила в Правительственную библиотеку из Института библиотековедения [где Е. Д. Соколова была директором с июля 1928 г. по начало 1931 г. – В. К.]. Была приглашена Соколовой как хороший библиотечный специалист. Соколова знала Журавлеву с 1920 г. по Сибирскому ревкому. Вначале (в Правительственной библиотеке) она относится к Журавлевой хорошо. Предупреждает ее, что в библиотеке существуют две партии – комсомол и беспартийные, – между ними антагонизм, вследствие чего возник этот антагонизм, Соколова не сказала, но просила Журавлеву не примыкать ни к одной из партий. При воздействии дворянской группы Соколова переменила образ действий. Так, Журавлевой она говорила, что уволит Муханову, а последней наоборот[59].

Этот пассаж из доноса Бурковой ярко характеризует обстановку, сложившуюся в библиотеке.

Буркова оживляет свое повествование и другими подробностями биографии Мухановой, частично полученными от Журавлевой:

Муханова – дворянка, имеет собственную родословную книгу – “Род дворян Мухановых”, где занесены последние она и ее семья. Род Мухановых записан в Шестую дворянскую книгу. Книга рода Мухановых находится в Ленинской библиотеке, другая тщательно хранится у ее брата инженера Константина Муханова. Сестры хотели эту книгу сжечь (боясь обысков), но брат отказался и спрятал ее, надеясь, видимо, на восстановление его дворянских привилегий, когда существовала подпольная Промпартия… Брат Мухановой ушел с одного завода и при поступлении на второй завод скрыл свое происхождение перед Завкомом и на вопрос: “Из тех ли он Мухановых”, – ответил: “Нет, нет”. Сестру Мухановой Наталью вычистили в Самаре с рабфака с последнего курса за происхождение. Мать Мухановой жила у Галины Мариановны [Ивановой. – В. К.], район Замоскворечье – Полянка или Пятницкая. Муж Галины Мариановны, инженер-вредитель [А. П. Иванов. – В. К.], осужден на 10 лет конц[ентрационного] лагеря внутренней тюрьмы ОГПУ (по процессу Промпартии), причем при допросе он скрыл привоз долларов из заграничной командировки. Муханова говорила, что ему при обнаружении этого факта грозил расстрел. Эти доллары прятала Муханова у себя и у брата в квартире в грязном белье. И, смеясь, говорила, что ни один чекист не подумает искать зашитые доллары в грязных тряпках. Мать Мухановой жила у Галины в продолжение ряда лет. Знакомства Мухановой – инженеры (через брата), артисты (через сестру)[60].

Далее Людмила Буркова просто вываливает на своих предполагаемых читателей все сплетни, известные ей от охваченной ревностью и классовой ненавистью Журавлевой:

У Галины Мариановны до ареста ее мужа производились банкеты и вечера, где Муханова с сестрой и братом участвовали. Надо заметить, что ее брат там не пил и всегда привозил пьяную до потери сознания Муханову домой. Так же возил ее муж – доктор Михайлов М. М. – гинеколог [на самом деле рентгенолог. – В. К.], бывавший на этих банкетах. В то время Муханова нюхала кокаин, от чего потом лечилась[61].

Не осталась без внимания, как видим, и интимная жизнь Екатерины Мухановой. Сам Михайлов на момент ареста его органами НКВД по “кремлевскому делу” преподавал во 2‐м Московском медицинском институте и занимал должность старшего государственного санитарного инспектора. Следователям СПО он, путаясь в датах, показал, что состоял в близких отношениях с Мухановой с 1927 по 1931 год. Подтвердил, что Муханова просила его выписать ей лекарство с содержанием кокаина, но он ей в этом отказал[62].

Вдобавок к упоминанию о “гражданском муже” докторе Михайлове Буркова “инкриминировала” Екатерине еще и служебный роман с сотрудником библиотеки Владимиром Адольфовичем Барутом:

Барут знал Муханову до поступления в Правит[ельственную] б[иблиоте]ку (личное знакомство). У Барута с Мухановой были неслужебные отношения, перенесенные в служебную обстановку[63].

На допросе в НКВД 26 февраля 1935 года и сам Барут не стал скрывать связь с Екатериной Мухановой:

В наиболее близких отношениях я находился с Мухановой Екатериной Константиновной, с которой я сожительствовал на протяжении 1931–1932 гг. Время от времени я бывал на квартире у Мухановой на Электрозаводской улице[64].

Кстати, имелся у Екатерины Мухановой и другой “сожитель”, которого чекисты считали ее “официальным” мужем, – Даметий Симонович Кизюн, член ВКП(б) с 1924 года; с ним она разошлась в 1934 году, уже после увольнения из Правительственной библиотеки. Кизюн работал заместителем редактора журнала “Красный профинтерн”. После осуждения Екатерины по “кремлевскому делу” летом 1935 года Кизюн в ходе чистки аппарата Профинтерна был снят с работы и исключен из ВКП(б).

Арестованный В. А. Барут на допросе 26 февраля 1935 года под чутким руководством следователя С. Г. Гендина дополнительно охарактеризовал Екатерину и подтвердил сведения о противостоянии “комсомольцев” и “дворян” в Правительственной библиотеке.

По своим политическим взглядам она является человеком, настроенным антисоветски. О настроении Мухановой я сужу на основе ее поведения в библиотеке, где она всегда стремилась противопоставить себя и группу других сотрудниц (Розенфельд, Бураго) общественным организациям библиотеки и комсомолу. Бывая у Мухановой, я слушал написанные ею стихотворения явно упадочнического содержания. Как‐то был случай, когда Муханова зачитывала на службе Розенфельд одно из своих стихотворений, носившее характер политического памфлета, направленного по адресу А. С. Енукидзе. Фабулой для этого стихотворения послужило совместное посещение А. С. Енукидзе Мухановой и Розенфельд. В отдельных беседах Муханова жаловалась на переживаемые ею материальные затруднения, противопоставляя этому дореволюционный период, когда ее отец владел имением и она жила, не испытывая ни в чем нужды[65].

Барут и на следующем допросе настаивал на том, что Муханова посещала дачу Енукидзе вместе с Розенфельд. Сама же Муханова отрицала личное знакомство с Енукидзе. Возможно, Барут перепутал и речь шла о Е. Ю. Раевской, которая действительно ездила вместе с Розенфельд на дачу к Енукидзе. Да и насчет имения допущена явная натяжка – по всем данным, отец Екатерины зарабатывал на жизнь трудом агронома. Более точно ситуацию описывает Буркова:

До приезда в Москву семья Мухановых жила в Самаре, проводя лето в родовом поместье – д[еревне] Мухановке. Так было до ухода из Самары чехов[66].

Похоже, воображение Барута превратило летний деревенский дом в родовое имение.

Еще один эпизод из биографии Екатерины Мухановой достоин упоминания. Буркова пишет:

Муханова изучала (и изучает) усиленно персидский язык, чтобы бежать за границу в Персию (беседа ее с Журавлевой).

Этот эпизод подтвердил на допросе брат Мухановой Константин:

Она говорила даже, что готова выйти замуж за любого иностранца – лишь бы выехать за границу. Как я уже показывал, Ек. Муханова являлась сторонницей буржуазного строя. Она не желала мириться с советской действительностью… Она говорила, что в случае, если ей представится возможность выехать за границу, то в СССР она возвращаться не намерена. Это ее заявление относится к 1931 г., когда она высказывала особо сильное желание выехать за пределы СССР… В 1932 г. Ек. Муханова говорила, что намечается ее поездка, для работы в одном из советских учреждений, в Персию (полпредство или торгпредство). В этом вопросе ей протежировал Кизюн. Она усиленно изучала в связи с этим персидский язык. Позднее поездка в Персию расстроилась по неизвестным мне причинам…[67]

То же самое подтвердил и Барут, отвечая на вопрос следователя о том, не было ли у Мухановой намерения выехать за пределы СССР:

Муханова действительно стремилась уехать за границу и как‐то даже заявила, что вышла бы с удовольствием замуж за какого‐нибудь иностранца, чтобы таким путем выбраться из СССР. В другом случае, как будто в 1932 г., Муханова глухо рассказала о том, что ей представляется возможность попасть на работу, связанную с выездом за границу. В дальнейшем Муханова к этому вопросу не возвращалась… Я понял Муханову так, что ей предлагают службу в одном из советских учреждениях за границей[68].

Сигналом к увольнению Екатерины Мухановой из Правительственной библиотеки стали слухи, а потом и заявление Журавлевой о ее работе в чешской контрразведке. Буркова доносит:

Сама Муханова служила у чехов, Журавлева подозревает работу Мухановой в контрразведке, видимо, имеет какие‐то данные, но точно не говорила. При последнем разговоре (28.9.33 г.) Журавлева сказала: “Если документально доказать, что Муханова работала в контрразведке, – ваша ячейка не поверит и ничего не сделает”[69].

Чувствуется отчаяние Анны Васильевны, проигравшей в схватке с соперницей. Но Журавлева напрасно сомневалась и отчаивалась – Екатерине все‐таки пришлось подать заявление об уходе по собственному желанию и перейти на работу в библиотеку Кинокомбината. Травля Мухановой началась всерьез со статьи в стенгазете с характерным названием “Зоркий глаз”, написанной все той же неутомимой доносчицей Бурковой. Правда, как не совсем внятно утверждала впоследствии Буркова, “статью не поместили. Она была использована в газете, но в искаженном виде. Основное было выпущено. Впоследствии я узнала, что статья не была пропущена по распоряжению Енукидзе”. Но Буркова не унималась: как вспоминал впоследствии С. П. Терихов,

на чистке в конце 33 года… т. Буркова выступила на собрании с указанием на недостаточную борьбу за очищение аппарата от чуждых элементов и как пример привела Муханову. Узнав об этом на следующий день от сотрудников, я спросил у т. Соколовой – какие она сделала выводы из выступлений на чистке и что она может практически предложить в отношении библиотеки, которой касались выступления. Вновь [от Соколовой. – В. К.] последовали обвинения в “клевете”, “склочничестве” и прочем отдельных сотрудников. Мною было предложено, не дожидаясь проверки сообщенных сведений (выступление на чистке само уже является ответственным), уволить Муханову, что и было сделано 21 декабря 1933 г.[70].

Надо сказать, что Терихов действительно 27 октября 1933 года направил Паукеру в Оперод ОГПУ анкету Мухановой с просьбой “в возможно короткий срок дать Ваше определенное заключение о возможности работы ее в условиях Кремля, тщательно проверив ее социальное положение в прошлом, так как у нас имеются непроверенные данные, что родители ее имели родовое имение в бывшей Самарской губернии и отец ее добровольно бежал с чехами”. Но результатов проверки, как уже сказано, дожидаться не стал (может быть, потому, что Паукер с проверкой не торопился).

Это подтвердила Н. А. Розенфельд на допросе 12 февраля 1935 года:

Мухановой было предложено заведующей библиотекой Соколовой подать заявление об уходе с работы… в связи с тем, что стенгазета ее разоблачила как социально чуждую, якобы служившую у белых[71].

Сама Екатерина на допросе в НКВД дала следующие показания об увольнении из Кремля:

Официально я ушла по собственному желанию; на самом деле мне предложили подать заявление об уходе в связи с поступившим на меня заявлением о моей якобы службе в чешской контрразведке… Заведующий Секретариатом ВЦИК [на самом деле заведующий Секретариатом Президиума ЦИК СССР] тов. Терихов и заведующая библиотекой Соколова верили мне, что я в чешской контрразведке не работала, поэтому был избран такой путь моего ухода из библиотеки[72].

На вопрос следователя о том, кто заявил о ее работе в контрразведке, Муханова ответила: Журавлева. Возможно, имелся в виду как раз донос Бурковой в комиссию по чистке со ссылками на Журавлеву (в доносе Цыбульника упоминаний о контрразведке нет).

Тут следует заметить, что и судьба доносчика порой горька. Старая большевичка Соколова возненавидела излишне болтливую и недалекую подчиненную, осмелившуюся к тому же поставить под сомнение результаты партийной чистки своей непосредственной начальницы (так и написала в доносе: “Комиссия Областная сочла т. Соколову проверенной. Считаю это неправильным”[73]). С. П. Терихов позже вспоминал, что после беседы с С. Н. Цыбульником им

была вызвана т. Соколова для намечения конкретных мероприятий по бесспорным моментам заявления, в частности, некоторой перестановки на работе (до окончания проверки) сотрудников, которые опорочиваются заявлением. Т. Соколова в этой беседе проявила крайнюю несдержанность в отношении Бурковой, называя ее “тупицей, склочницей” и пр. и требуя ее увольнения. Стоило больших трудов отговорить ее от резкой, политически недопустимой постановки вопроса “или я – или Буркова”[74].

Такое отношение к доносчице подтверждается и объяснениями, направленными Е. Д. Соколовой С. П. Терихову; Соколова, сообщив об увольнении Мухановой (“больной и расслабленный человек, типичный осколок отжившей буржуазной семьи и также недостаточно умный. Перевоспитанию не поддается”), приоткрыла подоплеку всей склоки:

Считаю необходимым сказать и о Бурковой. Ничего из изложенного в материалах, кроме того, что Розенфельд – бывшая кавказская княжна Бебутова, Буркова мне не заявляла. Ничего не говорила и Журавлева, недолго работавшая у нас в Библиотеке, которая все время очень хорошо относилась к Баруту. Плохо она относилась к Мухановой якобы на почве ревности к ней Барута. Что произошло в дальнейшем ходе их взаимоотношений, я не знаю. Непонятно также для меня и то, откуда получилась бы осведомленность у Бурковой, если бы она не поддерживала знакомства с теми лицами, о которых она пишет. У меня возникает предположение, что, по‐видимому, это когда‐то была одна компания, впоследствии чего‐то не поделившая и поссорившаяся. Так ли это, конечно, сказать трудно, так как все эти лица во внеслужебной обстановке мне неизвестны[75].

И далее Елена Демьяновна дает Бурковой крайне негативную характеристику:

Сама Буркова – малоразвитой человек и слабый работник[76].

И это не все. Оказывается, Соколова считала, что наряду с необходимостью проверки лиц, фигурировавших в доносе, следует поставить вопрос

об увольнении наравне с другими и Бурковой как человека обывательского толка, лживой, неумной, плохого работника и занятого исключительно болтовней и собиранием различных информаций[77]

(но согласия на это от начальства не получила). Возможно, такое отношение зав. библиотекой к Бурковой и послужило одним из поводов для последующего ареста доносчицы вместе с теми, на кого она доносила.

10

Сведения, приведенные в доносах и полученные на допросах, живописуют нам во всей красе все прелести существования “бывших людей” в СССР 20–30‐х годов. Просто из‐за происхождения в категорию “бывших” попадали вполне молодые люди из поколения 20–30‐летних. Пытаясь вписаться в новую жизнь (а это прежде всего означало службу в советских учреждениях или труд на советских промпредприятиях), они постоянно находились под угрозой всевозможных “чисток соваппарата”. Особой свирепости эти чистки достигли ко времени окончательного разгрома партийных оппозиций в конце 1920‐х годов (и именно в 1929 году была сделана первая безуспешная попытка ликвидировать “дворянское гнездо” в Правительственной библиотеке с помощью анонимки и заметки в стенгазете “Зоркий глаз”). Чистки бывали как плановыми (с предварительным оповещением), так и внезапными, персональными (с участием так называемых летучих бригад и легкой кавалерии). Результат чистки зачастую невозможно было предсказать, зато последствия при неудачном исходе дела были хорошо известны – увольнение с работы вкупе с резким понижением социального статуса. Во многом чистки были нацелены на выявление “окопавшихся в соваппарате” лиц с “чуждым или подозрительным социальным происхождением”. А большинство “бывших” как раз вынуждены были скрывать те или иные биографические данные, но при необходимости заполнения множества анкет несложно было запутаться в выдуманных фактах или умолчаниях. Еще больше осложняло их положение расцветшее пышным цветом (и поощрявшееся сверху) доносительство, зачастую подпитывавшееся банальной завистью или ревностью. Получая приглашение на престижную и высокооплачиваемую работу, “бывший” человек всегда оказывался перед непростым выбором – чем “лакомее” была позиция, тем более пристального внимания к подробностям биографии можно было ожидать от отдела кадров и местных партийной и комсомольской ячеек. При поступлении на работу в столь важные учреждения, как, например, Кремль или Коминтерн, требовались рекомендации от членов ВКП(б), что предопределяло необходимость личных связей в среде коммунистов. Но и успешное поступление на службу отнюдь не гарантировало “бывших” от дальнейших неприятностей, а уж после убийства Кирова в конце 1934 года служба в престижных учреждениях стала для большинства из них серьезнейшим риском. До 1934 года способом защитить себя от катастрофического исхода чистки было превентивное увольнение с работы по собственному желанию, позволявшее хотя бы избежать клейма “классово чуждого элемента”. Подобным образом поступила и Екатерина Муханова, лишившись престижной работы в Кремле, дававшей ей существенные материальные привилегии. Но такой шаг, разумеется, не мог спасти от гибели человека, ставшего волею случая мишенью для органов государственной безопасности СССР.

11

Нина Розенфельд, урожденная Есаева. Сведений о ней немного, а те, что есть, исходят из чекистских источников. В краткой справке, предваряющей протоколы ее допросов, указаны следующие данные. Родилась в Тифлисе в 1886 году, армянка по национальности. Отец – Александр Есаев, был инженером-путейцем, беспартийным, служил в Управлении Средне-Азиатской дороги, умер в 1928 году. Мать – княжна Бебутова, к описываемому времени тоже умерла. О родителях Нины Александровны имеются лишь отрывочные сведения – например, на допросе 21 марта 1935 года секретарша Енукидзе Л. Минервина, показывая о том, как Н. А. Розенфельд в тяжелых жизненных ситуациях обращалась за помощью к Енукидзе, вспоминала: “Когда у нее была тяжело больна мать, она прибежала в слезах к Енукидзе просить его о врачебной помощи для матери, но его не застала. Тогда же она мне в разговоре о своей матери сообщила, что ее отец получает персональную пенсию”[78]. (При этом отметим, что все попытки назвать и Нину Александровну княжной Бебутовой или бывшей княжной Бебутовой были лишены смысла, так как княжеский титул не передавался по материнской линии.) Брат – Константин Александрович, 45 лет, преподаватель Промышленной академии в Москве, беспартийный, бывший офицер. Сын – Розенфельд, Борис Николаевич, 1908 года рождения, беспартийный, в 1927 году исключен из членов ВЛКСМ как троцкист, инженер, работник Московской теплоэлектроцентрали. Друг семьи Розенфельдов М. В. Корольков на допросе 11 марта 1935 года упомянул еще одного здравствовавшего на тот момент родственника Нины Розенфельд – некоего П. А. Бебутова, “бывшего князя”. Нет смысла гадать над тем, кто это такой, тем более что при перепечатке рукописного протокола допроса инициалы могли быть переданы неверно, как это произошло с инициалами брата Константина (например, в протоколе упомянутого выше допроса Королькова буква “К” превратилась в “Н”). Можно предположить, что Нина Александровна была побочным отпрыском знатного грузинского княжеского рода с армянскими корнями. Из протокола того же допроса узнаем, что Нина в 1907 году училась в Мюнхенской художественная школе Шимона Холлоши (в “студии Голлаши”, как на слух записал следователь). Неудивительно, что вскоре она вышла замуж за художника Николая Розенфельда – в 1908 или (если предположить, что сын Борис был рожден до брака) в 1909 году, как утверждал в показаниях от 27 марта 1935 года бывший муж второй жены Н. Б. Розенфельда Л. Е. Хосроев. Брак с Николаем Борисовичем распался в 1922 году.

Реагируя на донос Бурковой, заведующая библиотекой Е. Д. Соколова в объяснительной записке, адресованной заведующему Секретариатом Президиума ЦИК С. П. Терихову, дала Нине Розенфельд следующую характеристику:

Лживый и изворотливый человек. Старается всегда противодействовать и к этому же склоняет своих сторонников[79].

На допросе в НКВД, куда ее пригласили в качестве свидетеля, Елена Демьяновна повторила свою характеристику Н. А. Розенфельд (да и что другое могла она сказать следователю Кагану):

Я считала всегда, что Розенфельд мерзкий человек, лживый и изворотливый… Розенфельд не производила никогда впечатления советского человека, хотя у меня нет формальных данных обвинять ее в антисоветской деятельности… Я повторяю, что Розенфельд, насквозь лживый человек, при мне маскировалась под советского человека, но я лично внутренне представляла ее себе совершенно иной и ей не доверяла[80].

Но что же поделать, если этот нехороший человек, сокрушалась Соколова в объяснительной записке, а также многие другие сотрудники

работали в библиотеке задолго до моего прихода. А некоторые прибыли с аппаратом Правительства еще из Смольного[81].

Тут надо отметить, что из доноса Бурковой мы как раз и узнаем, что Нина Розенфельд и есть тот сотрудник, который “прибыл из Смольного”. Енукидзе же в письме Н. И. Ежову от 29 мая 1935 года упоминает Н. А. Розенфельд как “работавшую у нас еще с 1917 г.”[82].

Это последнее обстоятельство, а также трудность нахождения в Кремль работников со знанием 2–3‐х иностранных языков служило серьезным препятствием для снятия их с работы[83].

Так что до поры до времени Елене Демьяновне, как и М. Я. Презенту до нее, приходилось мириться с засильем “чуждых элементов”. На момент возникновения “кремлевского дела” Н. А. Розенфельд являлась одним из “ветеранов труда” в Правительственной библиотеке; вплоть до самого ареста она работала в должности старшего библиотекаря, занимаясь разбором иностранных книг и прессы (и, естественно, специальным их хранением). Но все же после ухода Екатерины Мухановой Соколова “созрела” и для увольнения Н. Розенфельд. В новой записке от января 1934 года, адресованной С. П. Терихову, она предлагает уволить Нину Александровну “как чуждого человека и не поддающегося влиянию”. Но (благодаря очередному вмешательству Енукидзе) вопрос с увольнением так и не был решен вплоть до ареста Н. А. Розенфельд по “кремлевскому делу”.

В Кремле Н. А. Розенфельд, по ее собственному утверждению, работала с 1918 года. На допросе 1 марта 1935 года она показала, что вначале была

делопроизводителем во ВЦИКе, а затем в ЦИКе Союза с 1918 по 1927 г., а с 1927 г. я перешла на работу в Правительственную библиотеку СССР и РСФСР, где и работала по день ареста в должности сперва библиотекаря, а затем старшего библиотекаря… [На работу в Кремль] меня рекомендовал Лев Борисович Каменев, с которым я была в родстве, – была замужем за его родным братом[84].

В библиотеку Н. А. Розенфельд решила устроиться, так как захотела сменить канцелярскую работу на более квалифицированную. Она обратилась с соответствующей просьбой к М. Я. Презенту, которого знала по совместной работе в ЦИК СССР. В библиотеке Н. А. Розенфельд ведала, как это ни странно для “дворянки” и “княжны”, спецхраном, что несомненно говорит о доверии к ней со стороны начальства. В последнее время вместе с недавно принятой в библиотеку сотрудницей А. П. Егоровой (женой начальника Школы имени ВЦИК, то есть кремлевского военного командного училища, курсанты которого несли охрану Кремля) Нина Александровна занималась регистрацией и каталогизированием книг и газет, подлежащих, согласно указанию Главлита, передаче на специальное хранение.

Вероятно, Нина Розенфельд была фавориткой Енукидзе, который знал ее с 1917 года. Неизвестно, были ли между ними интимные отношения, но если и были, то, скорее всего, к началу 30‐х годов сошли на нет. С 1933 года у Енукидзе появилась новая молодая фаворитка – Елена Юрьевна Раевская. Опытная Нина Александровна понимала, что враждовать с молодой соперницей бессмысленно, будет только хуже. Поэтому она агрессии по отношению к Раевской не проявляла, и это помогло ей сохранить добрые отношения с Авелем Сафроновичем. Как следует из показаний арестованной старшей библиотекарши П. И. Гордеевой на допросе 10 февраля 1935 года,

Розенфельд и Раевская афишировали свои близкие отношения с А. С. Енукидзе. Обе говорили мне и другим сотрудникам библиотеки, что он к ним хорошо относится и что они могут через него все устроить… Мне известно, что Енукидзе устроил Раевской комнату, Розенфельд получала у него же для своего сынка-троцкиста путевки на курорт[85].

Что касается настроений Н. А. Розенфельд после 1 декабря 1934 года, то некоторое представление об этом дают показания на следствии М. В. Королькова, друга семьи Розенфельдов. Понятно, что к таким сведениям нужно подходить с крайней осторожностью, так как все сказанное арестованным на допросе изрядно искажается при отражении в протоколе (из‐за применения следователем специфических формулировок и избирательной фиксации показаний). Однако в данном случае, думается, показания близки к истине. На допросе 14 марта 1935 года Корольков вспоминал:

Когда в печати был оглашен приговор по делу Каменева и Зиновьева, – Н. А. Розенфельд, Н. Б. Розенфельд и Борис Розенфельд выражали свою радость по поводу того, что Каменев был приговорен к заключению на 5 лет… Вспоминаю такой характерный штрих – Розенфельды выражали свое возмущение тем фактом, что согласно приговору суда у Каменева было конфисковано его имущество и, в частности, его библиотека… Н. А. Розенфельд до своего ареста в разговорах со мной выражала свое опасение, что ее арестуют, когда придут арестовывать Бориса. Вспоминаю эту ее фразу почти текстуально… Этот разговор у нас с нею был наедине[86].

Отметим, что Нина Александровна оказалась совершенно права.

Семнадцатого марта 1935 года Корольков дал новые показания:

…Н. А. Розенфельд говорила мне о том, что она могла бы использовать… яд стрихнин, который она достала пару лет тому назад. Этот яд она хранила у себя в комнате – в шкафу. Она говорила также (что было незадолго до ее ареста) о том, что она использует этот яд для себя в момент, когда ее будут арестовывать… Яд она достала года два тому назад[87].

Из последней цитаты нами изъяты все фрагменты, связанные с выдуманным чекистами сюжетом о намерении Нины Александровны отравить Сталина. Думается, что после этих купюр показание Королькова стало более точно отражать трагическую реальность: с момента ареста Каменева все его родственники, близкие и дальние, в одночасье стали заложниками режима. Ожидание расправы было поистине тяжелейшим испытанием.

До октября 1934 года Нина Александровна жила с сыном в 5‐м доме Советов (Романов переулок, недалеко от Кремля), а потом (получив от Енукидзе в качестве пособия 500 рублей) переехала в дом “Кремлевский работник” на Малой Никитской улице. Оттуда ее и увезли на Лубянку. Дату ареста Н. А. Розенфельд можно попытаться подтвердить документально. М. В. Корольков на допросе 14 марта 1935 года показал о том, что 30 января узнал об аресте Нины Александровны от ее бывшего мужа; вскоре и сам он был арестован – по‐видимому, в ночь на 1 февраля 1935 года. А вот муж Е. Ю. Раевской, С. П. Раевский, на допросе 21 марта 1935 года сообщил, что

после ареста Розенфельд Н. А. жена мне сообщила об этом, причем она объяснила арест Розенфельд тем, что последняя была связана с Каменевым Л. Б.[88].

Значит, Нина Александровна была арестована раньше Лёны Раевской, то есть до 29 января 1935 года (дата ареста Лёны подтверждена документально). Поэтому логично предположить, что Розенфельд была арестована одновременно с сыном Борисом 27 января. Отметим, что в краткой справке, предваряющей протоколы допросов Нины Александровны, в качестве даты ареста Бориса почему‐то указано 31 января 1935 года. Однако, как зафиксировано в одном из протоколов его допроса, арестован он был все же 27‐го (да и сам протокол начинается с вопроса следователя: “На допросах от 28 и 29 января сего года Вы показали, что в 1928 г. Вы порвали с троцкизмом”[89]).

12

Елена (Лёна) Раевская, урожденная княжна Урусова, родилась в Москве 9 августа 1913 года (по старому стилю). Отец – Юрий Дмитриевич Урусов, представитель княжеского рода Урусовых. Перед революцией занимал должность товарища прокурора Московского окружного суда, а после февраля 1917‐го состоял и членом Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, учрежденной Временным правительством. Мать – Евдокия Евгеньевна Урусова, урожденная Салиас‐де-Турнемир. Старшая сестра – Евдокия (Эда) Урусова – актриса, впоследствии народная артистка РСФСР (дважды арестовывалась, в 1938 и 1947 годах). В семье также было два сына – Никита и Кирилл. Лёна училась в школе № 5 им. Калинина Хамовнического района (Знаменка, 12). Эта школа находилась недалеко от ее дома, расположенного по Большому Знаменскому переулку; изначально она была опытно-показательной, но к 1928 году была преобразована в простую семилетку. В 1929–1930 годах обучалась Лёна на спецкурсах иностранных языков (немецкого и английского) при школе № 25 Бауманского (тогда – Баумановского) района. С будущим мужем, Сергеем Раевским, она познакомилась в 1928 году, а в 1930 году, 13 июля, не дожидаясь 17‐летия Лёны, они с Сергеем объявили себя женихом и невестой. 20 января 1931 года обвенчались, а 27‐го официально зарегистрировали брак. В 1931 или 1932 году Лёна окончила еще и библиотечные курсы и поступила на работу в библиотеку Наркомата связи, располагавшуюся в здании Телеграфа на Тверской улице. Квартирный вопрос решили с помощью сестры отца Лёны – та уступила им одну из комнат в собственной кооперативной квартире по адресу Кропоткинский (бывший Штатный) переулок, д. 5а. 2 декабря 1931 года у супругов родился сын Кирилл. В 1932 году Лёне предложили место библиотекаря в Институте красной профессуры с более высоким окладом. В этот же год и Сергей перешел на должность инженера во Всесоюзном электротехническом институте (и даже добился в связи с этим установки в квартире телефона). Казалось бы, жизнь начала налаживаться. Однако эти события происходили на фоне “сплошной коллективизации”, вызвавшей страшный голод в ряде областей страны. В полной мере ощущался голод и в Москве. Вдобавок ко всему молодая семья столкнулась с жилищной проблемой – им по решению суда угрожало выселение из комнаты в ставшей коммунальной квартире по Кропоткинскому переулку (мужа тетки арестовало ГПУ, и хозяйка квартиры, автоматически ставшая “лишенкой”, потеряла право на жилище). Пришлось понервничать и из‐за паспортизации – опасались, что им как “классово чуждым элементам” могут не выдать паспорта и тем самым вынудят уехать из Москвы. Летом 1933 года в жизни супругов произошло событие, роковым образом изменившее их жизнь. Более полувека спустя Сергей Раевский вспоминал:

Мы еще жили на даче, когда моя жена вернулась с работы и сообщила, что библиотека Института красной профессуры ликвидируется и всех ее сотрудников распределяют по разным местам. В то время не существовало безработицы, и каждый из работников библиотеки мог получить подходящую для себя работу… Моей жене дали направление в библиотеку ЦИК СССР, расположенную в здании правительства в Кремле. Место весьма престижное, но не вполне подходящее для дочери князя Урусова. Вопрос обсуждался на семейном совете при участии моего тестя Юрия Дмитриевича Урусова. Он как арбитр высказался так: “Все зависит от решения, которое примет ЦИК, учитывая анкету, в которой будут отмечены все сведения, в том числе и происхождение. И если Лёнушку зачислят на работу, невзирая на происхождение, то тогда бояться нечего”. Юрий Дмитриевич добавил, что ему известно о ряде лиц дворянского происхождения, работающих в аппарате ЦИК[90].

Возможно, отсутствие решительных возражений Ю. Д. Урусова по поводу работы Лёны в Кремле объясняется некоторыми фактами биографии Юрия Дмитриевича и его брата Сергея Дмитриевича. Последний, несмотря на былой княжеский титул и должность товарища министра внутренних дел Временного правительства, в 1929 году добился от Президиума ВЦИК назначения ему пенсии, о чем перед Н. А. Углановым ходатайствовал сам Ю. Л. Пятаков[91]. Юрий же Дмитриевич по постановлению Президиума ВЦИК был в 1923 году в составе коллектива награжден орденом Трудового Красного Знамени за исследование Курской магнитной аномалии, а годом позже получил удостоверение о распространении на него привилегий звания “Герой труда”[92]. Так что на семейном совете вопрос с трудоустройством Лёны решился положительно. На допросе в НКВД 8 февраля 1935 года Лёна уточнила обстоятельства перехода на работу в Кремль:

Рекомендовал меня покойному [председателю месткома ЦИК СССР. – В. К.] Акопову Сурену тов. Измайлов, бывший заведующий культпропом ЦК Азербайджанской компартии, который сейчас учится в ИКП. Измайлова я знаю с 1932 г., познакомилась с ним в Москве, когда работала в библиотеке ИКП[93].

На новом месте работы Лёна, похоже, несмотря на титул “бывшей княжны”, не вполне поладила с другими представительницами “дворянского гнезда” – возможно, из‐за разницы в возрасте. Она была совсем молоденькой – на момент поступления на работу в Кремль ей едва исполнилось 20 лет. Один только этот факт вполне мог вызвать неприязнь со стороны 47‐летней Нины Розенфельд и 35‐летней Екатерины Мухановой. На допросе 10 февраля 1935 года Муханова показала:

Мне известно, что эта женщина легкого поведения; на работу в Кремль она поступила благодаря сожительству с покойным Акоповым. Работая в библиотеке, Раевская была в интимных отношениях с рядом сотрудников Кремля (Губерманом, Уваровым). Обо всем этом мне говорила Бураго[94].

А Нина Розенфельд 12 февраля 1935 года осторожно подтвердила показания Мухановой:

Действительно, в последнее время среди сотрудников Кремля было много отрицательных разговоров о поведении Раевской[95].

Разумеется, и бывшая дворянка Н. И. Бураго, сотрудница кремлевской библиотеки, арестованная по “кремлевскому делу”, вынуждена была подтвердить показания Мухановой на допросе 8 марта 1935 года:

Раевская – женщина легкого поведения и заводила широкие связи среди сотрудников кремлевских учреждений.

Ей вторила сотрудница аппарата ЦИК СССР Р. Г. Миндель, охарактеризовавшая Лёну на допросе 16 марта 1935 года следующим образом:

Раевская – бывшая княжна, сотрудница Кремлевской библиотеки, женщина легкого поведения[96].

Такая схожесть показаний говорит либо о намерении чекистов назначить Лёне Раевской определенное амплуа для дальнейшего использования в разворачивающемся на глазах сценарии, либо о действительности некоторых фактов, на которых строились показания. Кроме того, женщины (за исключением Натальи Бураго) могли испытывать по отношению к Лёне чувство ревности, воспринимая ее как возможную соперницу по влиянию на любвеобильного Енукидзе, на расположении которого зиждилось их зыбкое благополучие.

При оформлении Лёны на новую работу сама судьба, казалось, преподнесла ей грозное знамение, вняв которому она, возможно, смогла бы предотвратить трагический исход: ОГПУ выступило против ее зачисления на работу в Кремль из‐за “чуждого” соцпроисхождения, и комендант Кремля все тянул и тянул с выдачей ей постоянного пропуска в цитадель мировой революции. Но Енукидзе уже заметил ее – циковские красотки тревожились не зря. Не имея постоянного пропуска, Лёна была вынуждена все время заходить в Секретариат ЦИК, чтобы ставить штемпель на выдаваемые ей разовые пропуска. Не мог Авель Сафронович остаться равнодушным к появлению новой молодой и симпатичной сотрудницы в подведомственном ему учреждении. Он распорядился, чтобы комендант пропуск выдал вопреки настояниям чекистов, а от их предупреждений о неподходящем соцпроисхождении новой сотрудницы попросту отмахнулся. События развивались довольно быстро. Муханова рассказывала на допросе:

[Старший референт по протокольным делам Секретариата Президиума ЦИК. – В. К.] Трещалина сообщила Розенфельд, что А. С. Енукидзе понравилась Раевская, и он просил ее привезти к нему на дачу. Аналогичное приглашение от Енукидзе получила через Трещалину и Розенфельд. Это приглашение было принято, и поездка на дачу состоялась… Мне известно, что после посещения Раевской дачи А. С. Енукидзе она получила приглашение и была в правительственной ложе Большого театра, а также получала билеты на Красную площадь[97].

Похоже, однако, что первоисточником этих сведений была опять‐таки Людмила Буркова, чьи неумеренное любопытство и склонность к сплетням не знали границ и явно носили болезненный характер: на допросе, официально датированном 10 февраля, а фактически состоявшемся еще в январе, Клавдия Синелобова показывала:

От Бурковой знаю, что Раевская с Акоповым сожительствовала… Раевская вообще старалась заводить связи, которые помогли бы ей укрепить ее положение. Она в разговорах со мной ссылалась на то, что имеет влиятельных друзей, которые оказывают ей содействие в различных вопросах. Среди них называла А. С. Енукидзе. Буркова мне говорила, что Раевская сожительствует с А. С. Енукидзе и ездит к нему на дачу. Через него она получила квартиру и билет на Красную площадь в 1934 г.[98].

Имея на руках все эти показания, следователь Каган (под руководством заместителя СПО ГУГБ Г. С. Люшкова) нажал на Розенфельд, пытаясь заставить ее признаться в том, что она играла роль “сводницы в отношении Раевской”, “поставщика живого товара” для Енукидзе. Однако Нина Александровна отвергла это утверждение:

Еще раз заявляю, что близких отношений с Раевской у меня не было. Действительно, был случай, когда я с Раевской были в правительственной ложе Большого театра и были с ней в гостях у А. С. Енукидзе на даче по его приглашению[99].

Сама Лёна на допросе 8 февраля 1935 года не отрицала свою связь с Енукидзе:

Ко мне хорошо относился А. С. Енукидзе, и я рассматривала его отношение ко мне как покровительственное. Осенью или в начале зимы 1933 г. сотрудница библиотеки Розенфельд вместе с сотрудницей ЦИКа Союза Трещалиной передали мне приглашение Енукидзе А. С. поехать к нему на дачу, при этом Розенфельд заметила, что “А. С. будет мне очень рад”. После этого я несколько раз была на квартире, на даче и в служебном кабинете Енукидзе, ездила с ним в Большой театр в правительственную ложу[100].

Разумеется, теперь, при столь резко изменившемся положении, жилищно-бытовые проблемы Раевских были незамедлительно решены. Лёна рассказала следователю:

Когда у меня возникли неприятности по поводу комнаты на Кропоткинском переулке, куда я незаконно въехала, я обратилась к Енукидзе А. С., и он все урегулировал. Помню также, что когда я в 1933 г. обратилась к Енукидзе с просьбой, он дал мне билет на Красную площадь на парад в связи с октябрьскими празднествами[101].

О решении квартирного вопроса упоминает в мемуарах и муж Лёны Сергей Раевский, который либо не был посвящен в интимные подробности отношений своей жены с Енукидзе, либо не захотел поднимать эту тему в мемуарах:

Лёна подала вторичное заявление в Президиум ЦИК с просьбой выделить ей одну комнату в любом районе города, так как ее выселяют с семьей в десятидневный срок. Через несколько дней ей выдали ордер на комнату семнадцать квадратных метров на первом этаже дома № 25 по Большой Садовой улице. Мы незамедлительно туда направились. Комнату прежде занимал сотрудник ВЦИК, получивший отдельную квартиру… В это время ломовых извозчиков уже не было, грузовых такси еще не было – словом, любой переезд представлял проблему. Жене пришлось обратиться с этой просьбой в местком, и ей выделили грузовую машину[102].

Интересно, что в ордере на производство ареста и обыска квартиры Лёны Раевской указан другой адрес – Тверской-Ямской переулок, д. 12, кв. 116. Однако в 1935 году Тверской-Ямской переулок располагался параллельно Большой Садовой (на месте нынешней ул. Гашека), так что речь может идти об одном и том же адресе.

Словом, Лёна Раевская действительно сделалась новой фавориткой Енукидзе. В этом он фактически сам признался в покаянном письме Ежову от 29 мая 1935 года в преддверии июньского пленума ЦК, на котором его исключили из ВКП(б):

Я дал распоряжение о зачислении Раевской в сотрудницы библиотеки, где она уже работала несколько месяцев, проходя стаж проверки, добавив: “если против приема Раевской других данных, кроме ее социального происхождения не имеется”… Из арестованных в библиотеке сотрудников я знаю только Розенфельд, работавшую у нас еще с 1917 года, и Раевскую[103].

Особое расположение Енукидзе к Раевской подтверждается сведениями, содержащимися в показаниях секретаря Енукидзе Л. Н. Минервиной от 21 марта 1935 года:

Летом 1933 г. я случайно услышала разговор Енукидзе с [комендантом Кремля] Петерсоном о Раевской. Разговор этот вытекал из вопроса о выдаче постоянных пропусков в Кремль. Петерсон говорил Енукидзе о том, что Раевской не следовало бы давать постоянный пропуск и что вообще нужно было бы снять ее с работы в Кремле.

А также в письме коменданта Кремля Петерсона секретарю ЦК ВКП(б) Н. Ежову от 24 мая 1935 года:

Выдача постоянного пропуска Раевской по просьбе Заведующего Секретариатом ЦИК Союза вызвало у меня сомнение. Заведующий Секретариатом ЦИК Союза т. Терихов звонил мне дважды по телефону о выдаче Раевской и еще двум сотрудницам библиотеки постоянных пропусков и напоминал. Я просил личного мне подтверждения т. Енукидзе, и при личном докладе т. Енукидзе подтвердил мне о выдаче постоянного пропуска Раевской, что мною и было выполнено[104].

Настоящий же характер отношений Енукидзе и Лёны Раевской навсегда останется тайной. Сам Енукидзе, выступая на пленуме и отчаянно защищаясь от нападок однопартийцев, категорически заявил:

Я очень сожалею, что тут были притянуты вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и т. д. Я здесь, товарищи, совершенно откровенно вам говорю, что ни с кем из арестованных… я не сожительствовал. Абсолютно. И по‐моему, раз это было повторено здесь, то это заставляет меня еще раз перед вами это сказать[105].

По многим показаниям арестованных библиотекарш и других работниц аппарата ЦИК, Раевская искала знакомств и с другими сотрудниками кремлевских учреждений. А арестованная секретарша консультационной части Секретариата Президиума ЦИК В. А. Ельчанинова утверждала на допросе, что Е. Раевская сожительствует с консультантом комиссии по частным амнистиям Е. А. Уваровым[106].

Когда чекистское начальство решило привлечь по “кремлевскому делу” библиотекарш Правительственной библиотеки, Лёну Раевскую арестовали одной из первых. Муж Лёны Сергей Петрович, переживший Большой террор, позже вспоминал:

В семье Урусовых, если случались аресты, всегда оканчивавшиеся возвращением домой, обращались к Н. А. Семашко: дочь его, подруга Эды, всегда охотно бралась помочь. Но на этот раз она, вернувшись “оттуда”, сказала, что наткнулась на каменную стену. Никто не пожелал ее не только выслушать, но даже принять[107].

13

Анализ показаний арестованных по “кремлевскому делу” приходится проводить по доступным в настоящее время протоколам допросов (малая часть этой работы выполнена в разделе о следствии над кремлевскими уборщицами). Речь идет о протоколах, которые направлялись чекистами Сталину и Ежову. Из сопоставления протоколов, хранящихся в фонде Ежова (Ф. 671), частично в личном фонде Сталина (Ф. 558) в РГАСПИ, и тех, что опубликованы в сборнике “Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936” со ссылкой на АП РФ, видно, что Ежову в начальный период следствия не присылались некоторые сопроводительные записки Ягоды к протоколам с изложением хода следствия. Это могло быть связано с тем, что Ежов подключился к следствию не с самого начала, а, по‐видимому, лишь со второй декады февраля (с 11 января по 19 февраля Ежов даже не появлялся в кабинете у Сталина в Кремле). 12 февраля 1935 года начальник СПО ГУГБ Г. А. Молчанов направил Ежову экземпляр № 6 “Сборника № 1 протоколов допросов по делу – Дорошина В. Г., Лукьянова И. П., Синелобова А. И., Мухановой Е. К. и др.”[108]. После этого Ежов стал своевременно получать копии протоколов, направляемых Сталину (но при этом все равно сопроводительные записки, предназначенные для Сталина, были более подробными, с перечислением мер, планируемых чекистами, а Ежову в качестве сопроводительных записок слали лишь перечни протоколов допросов). Понятно, что чекисты направляли “наверх” далеко не все протоколы допросов, а лишь тщательно отобранные и отредактированные. Для полного изучения “кремлевского дела” необходим доступ ко всем его документам, хранящимся в Центральном архиве ФСБ. Однако уже сейчас ничто не может нам помешать проанализировать те показания, доступ к которым не затруднен, с той оговоркой, что из‐за неполноты картины имеются серьезные затруднения в реконструкции логики следствия. К тому же целесообразность анализа “кремлевского дела” лишь по документам из фонда Ежова в РГАСПИ оправдывается тем обстоятельством, что отчеты наверх, циркулярное письмо ЦК, а впоследствии и сообщение на июньском пленуме ЦК 1935 года – то есть конечные результаты всего “дела” – вырабатывались Ежовым на основе именно этих документов.

Думается также, что при анализе следует исходить из того, что задачей следствия было отнюдь не раскрытие совершенного преступления, а его сочинение, изобретение, то есть демонстрация того, что вымышленные “хозяином” вражеские действия действительно имели место; поэтому можно констатировать, что у следствия изначально имелась определенная заданная руководством цель и, соответственно, некая, пусть на первых порах весьма нечеткая и неконкретная, схема “преступления”, под которую подгонялись показания подследственных. Эта схема уточнялась, конкретизировалась и корректировалась по ходу следствия в зависимости от получаемых следователями показаний, предсказать содержание которых целиком заранее было все‐таки невозможно.

14

Как уже говорилось, следственные действия по “кремлевскому делу” начались 20 января 1935 года, не исключено, что после совещания в кабинете у Сталина днем ранее. На совещании присутствовали нарком внутренних дел Ягода и начальник Оперода Паукер, которые вошли в кабинет в 16.10. В 16.35 к ним присоединился Каганович. В 17.00 вошли Енукидзе и комендант Кремля Петерсон, в 17.40 пришел Ворошилов. Енукидзе пробыл в кабинете всего один час. Петерсон, Ягода и Паукер задержались еще на 40 минут[109]. Возможно, именно в этот день Сталин дал команду выяснить, кто распространяет неприятные ему сплетни. Что же заставило Сталина инициировать “кремлевское дело”? Анализ донесений осведомителя о разговорах уборщиц позволяет сделать вывод, что привести его в ярость могло высказывание уборщицы Авдеевой о том, что он “убил свою жену”. Две других уборщицы лишь выразили зависть по поводу слишком роскошной, по их мнению, жизни Сталина или отрицательных черт его характера, что вождя вряд ли задело бы столь сильно. Именно Авдеева была допрошена в первую очередь и первой была арестована. Из докладной записки Ягоды № 55173 от 20 января 1935 года[110] мы знаем, что вслед за Авдеевой были намечены к аресту уборщицы Катынская и Константинова, но дальше – информационный провал. Непонятно, как именно развивались дальнейшие события. В следующей докладной записке № 55270 от 2 февраля 1935 года[111] за подписью заместителя председателя ОГПУ (sic!) Агранова со ссылкой на № 55173 приводятся дополнительные сведения: арестованы уборщицы Катынская и Константинова, а также телефонистка Кочетова и письмоносица Орлова. И неожиданно сообщается, что арестованы сотрудницы библиотеки Синелобова, Розенфельд и Раевская, причем именно от Синелобовой были получены инкриминирующие показания в отношении двух последних. Каким образом следствие вышло на Клавдию Синелобову – не сообщается. В качестве одной из версий можно осторожно предположить, что Синелобова была секретным сотрудником СПО НКВД и чекисты использовали привычную схему фабрикации “липовых” дел, жертвуя для этого своим агентом, – данная версия вполне объясняет успешное “выдвижение” беспартийной Синелобовой из уборщиц в библиотекари, над коим подтрунивал Сталин. Можно сделать еще одно предположение: Синелобова была арестована первой из сотрудников библиотеки, может быть на день раньше Розенфельд. Первый протокол ее допроса датирован 10 февраля, но по его содержанию, которое Агранов пересказал Сталину еще 2 февраля, видно, что эти показания были даны намного раньше и именно они легли в основу всех арестов, упомянутых в докладной записке Агранова № 55270.

Допустим, что Клавдию Синелобову арестовали первой из библиотекарш. Рассмотрим ее показания, датированные 10 февраля[112]. Как уже говорилось, подписи следователя под отпечатанной на машинке архивной копией протокола нет. Но разумеется, нет и никаких сомнений в том, что протокол написан именно следователем и ему же принадлежат все содержащиеся в нем формулировки (другое дело, что личность следователя, проводившего первый допрос Синелобовой, остается под вопросом – последующие ее допросы вел знаменитый следовательский дуэт Д. М. Дмитриев – И. И. Черток, действовавший под крылом у начальника ЭКО ГУГБ Л. Г. Миронова). Тут следует сделать оговорку: при анализе показаний подследственных мы – исключительно для удобства изложения – будем считать, что подследственные сами отвечали на вопросы следствия, хотя, разумеется, любой из следователей теоретически мог сочинить любой из протоколов от начала до конца, вынудив затем подследственного уговорами или угрозами его подписать. Так называемые обобщенные протоколы допроса войдут в моду немного позднее, при Ежове, когда следователь будет на основе многочисленных бесед с подследственным и своих записей, сделанных во время этих бесед, самостоятельно сочинять протокол и отдавать его на корректировку другим сотрудникам, призванным строго выдерживать проводимую начальством линию, и уже затем – на подпись допрашиваемому; однако есть данные о том, что зародился этот специфический чекистский жанр еще до расследования “кремлевского дела”.

Рассказав по требованию следователя, каким образом она устроилась на работу в Кремль и кем работала до поступления в библиотеку, Клавдия тут же признала свою вину “в распространении клеветнических слухов и провокации в отношении руководства партии”. Она, дескать, говорила, что “Н. С. Аллилуева не умерла от аппендицита, а что ее отравил тов. Сталин” (особенно забавно в этом контексте выглядит слово “тов.”, которое следователь почему‐то не вычеркнул, похожие упущения иногда встречаются и в других протоколах “кремлевского дела”). Тут же назвала она и источник клеветы – своего брата А. И. Синелобова, порученца при Управлении коменданта Кремля, – и рассказала, будто своими ушами слышала, как брат передавал эту клевету, а также “гнусные сплетни и провокации о личной жизни тт. Сталина, Молотова, Ворошилова и Калинина” своему приятелю командиру РККА И. Д. Гаврикову. На вопрос следователя о круге знакомств брата Клавдия среди прочих назвала помощников коменданта Кремля В. Г. Дорошина и И. Е. Павлова, начальника АХО Управления комендатуры Кремля П. Ф. Полякова, начальника ПВО Кремля П. И. Жиромского. Результатом этой части показаний Синелобовой стал арест ее брата А. И. Синелобова 30 или 31 января 1935 года.

Во второй части показаний речь пошла о сотрудницах библиотеки. Синелобова призналась:

Я распространяла только клевету в связи со смертью Н. С. Аллилуевой. Ее я рассказывала сотрудникам библиотеки Кремля Коновой А. И., Бурковой Л. Е., Симак Е. О., Раевской Е. Ю., Гордеевой П. И., Мухановой Е. К.[113]

и почему‐то добавила в этот список уборщицу сталинской квартиры Корчагину. Корчагина в Правительственной библиотеке никогда не работала, а познакомилась с Синелобовой в ведомственном доме отдыха “Тетьково” в 1933 году. В этом же протоколе несколько позже Клавдия Ивановна упомянула сотрудниц библиотеки Н. И. Бураго и З. И. Давыдову. Следователя особенно заинтересовали библиотекарши Раевская и Розенфельд. 27 января последовал арест Розенфельд и ее сына Бориса, а 29‐го арестовали Раевскую. Из докладной записки Агранова от 2 февраля 1935 года видно, что следствие считало этих сотрудниц “изобличенными” показаниями Синелобовой несмотря на то, что те на первых допросах отказывались признать свою вину. 7 февраля чекисты произвели дополнительные аресты в Правительственной библиотеке. Были арестованы “дворянка” Бураго и комсомолка Гордеева. Скорее всего, в тот же день была арестована и Екатерина Муханова.

15

Таким образом, в результате допроса Клавдии Синелобовой был очерчен круг “подозреваемых лиц”, то есть лиц, намеченных чекистами для использования на первом этапе разворота “кремлевского дела”. Однако по недостатку документов мы не можем полностью отбросить вероятность того, что арест Розенфельдов был спланирован заранее, еще до получения показаний Синелобовой на Нину Розенфельд, – об этом косвенно свидетельствует его дата. Да и Борис Розенфельд наверняка находился на учете ОГПУ/НКВД в связи с былой симпатией к “новой оппозиции”, одним из лидеров которой был его дядя Лев Каменев.

Вполне возможно, что следователи поначалу решили представить именно Розенфельд и Раевскую главными фигурантами “кремлевского дела” по линии Правительственной библиотеки. Однако Розенфельд долгое время (всю первую декаду февраля) отказывалась от сотрудничества со следствием, а допрос Раевской (протокол которого датирован 8 февраля) показал, что ее отношения с Розенфельд не были близкими и ограничивались лишь совместной поездкой к Енукидзе на дачу. Да это и понятно – слишком велика была разница в возрасте. Все же Раевская была обречена стать важной участницей “заговора” – ведь она единственная была “настоящей княжной”, а таким “материалом” чекисты не привыкли разбрасываться. Первоначально Лёну допрашивал сам Люшков (позже подключили следователей Кагана и Сидорова). Первый допрос Раевской состоялся 30 января, но протокол его Сталину не направлялся. Из его содержания известно лишь то, что следователь спросил у Лёны, почему она при поступлении на работу в Кремль скрыла в анкете свое дворянское происхождение, а также выяснил, что в беседах с другими библиотекаршами она интересовалась охраной Кремля, изменением маршрута прохода в Кремль и обсуждала “вопрос о возможности проникновения в Кремль террористов”. Вскоре следователь Каган предъявил Лёне “постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения”, из которого вытекало, что Лёну подозревают в распространении “злостных провокационных слухов” и привлекают в качестве обвиняемой по статье 58–10 УК РСФСР[114]. А на допросе 8 февраля Лёна сама призналась, что участвовала в “клеветнических разговорах”:

Припоминаю случай, когда сотрудница библиотеки в Кремле Синелобова в 1934 г. вела гнусные разговоры в отношении тов. Сталина, затем заявление Жашковой, также сотрудницы библиотеки, о том, что убийство тов. Кирова совершено на личной почве. Обычно при этих разговорах присутствовали и принимали участие сотрудницы Конова, Симак, Егорова, Гордеева, возможно, и другие. Кроме того, в этом составе лиц велись разговоры о порядке охраны Кремля, об изменении маршрутов прохода через Кремль наших сотрудников, делались при этом всякие предположения о причинах, вызвавших изменение маршрутов и т. п.[115].

Здесь Лёна вступала на зыбкую почву, чем не преминул воспользоваться следователь:

В связи с изменением системы охраны Кремля вы вели разговоры о возможности осуществления террористического акта против членов правительства в Кремле. Расскажите, с кем и когда вы вели подобные разговоры?[116]

Пришлось Лёне отвечать:

В связи со строгостью охраны Кремля я высказывалась, что затрудняется совершение террористического акта против членов правительства в Кремле. Сказала я это в связи с замечанием сотрудницы библиотеки Эмсин по поводу убийства тов. Кирова, что ленинградцы всегда хвастали, что в Смольный легче пройти, чем в Кремль. Этот разговор был в присутствии (насколько я помню) Егоровой, Синелобовой, Гордеевой и еще других, фамилий которых не помню[117].

(Напомним, что библиотекарша Александра Егорова была женой начальника высшей школы им. ВЦИК комбрига Н. Г. Егорова и, насколько известно, по “кремлевскому делу” не привлекалась, как и сам комбриг, очередь которого быть отправленным под каток репрессий настала лишь в 1937 году.)

Интересовался следователь и еще одним вопросом, которому с самого начала придавалось большое значение: кто из сотрудников и при каких обстоятельствах направлялся для работы в личных библиотеках членов правительства. Лёна показала, что знает о направлении Коновой и Симак в библиотеку В. В. Куйбышева. На этом, собственно, допрос 8 февраля и закончился.

Десятым февраля датирован протокол допроса старшего библиотекаря, комсомолки П. И. Гордеевой. 28‐летняя Полина Гордеева с 1926 года работала в Кремле в библиотеке ВЦИК, а при слиянии ее с библиотекой СНК – в Правительственной библиотеке. Она подтвердила следователю Кагану, что слышала версию об убийстве или отравлении Н. С. Аллилуевой от Синелобовой и Розенфельд:

После смерти Н. С. Аллилуевой Розенфельд (бывшая дворянка) и Синелобова (брат которой работает в комендатуре Кремля) рассказывали сотрудникам библиотеки, в том числе и мне, что Аллилуева не умерла в результате болезни, а была убита или отравлена. Розенфельд также систематически рассказывала сотрудникам библиотеки различные контрреволюционные анекдоты, в которых фигурировали руководители партии и правительства. Розенфельд, Синелобова и Муханова (дворянка), до ее увольнения из библиотеки, распространяли клевету о личной жизни тов. Сталина, Молотова, Калинина и покойного тов. Куйбышева[118].

А что же Раевская, поинтересовался следователь, не распространяла ли и она клеветнические слухи? Полина ответила:

Я лично от Раевской этого не слышала, но Раевская держала себя подозрительно и производила впечатление антисоветского человека… Раевская постоянно интересовалась, в частности, расспрашивала меня, где живут в Кремле руководители партии. Она старалась узнать, где живет тов. Сталин, где находится кабинет тов. Молотова, интересовалась помещением, в котором происходят съезды и совещания. Она также проявляла интерес к вопросам охраны Кремля и заводила знакомство среди сотрудников комендатуры Кремля. В библиотеке она была близка с группой бывших людей и антисоветски настроенными лицами[119].

Последняя фраза звучит слишком неопределенно, и следователь требует уточнения. Но снова получает довольно неконкретный ответ:

В составе работников библиотеки все время были люди, настроенные антисоветски, в том числе Розенфельд Н. А. (дворянка), Муханова Е. К. (дворянка), Барут (троцкист), Шарапова (дворянка), Бураго (дворянка)[120].

С кем именно из этих людей была “близка” Раевская, зафиксировать в протоколе так и не удалось. Но зато невооруженным взглядом заметно нарочитое утяжеление формулировок, благодаря которому вполне невинные ответы приобретают довольно зловещий оттенок.

Девятого февраля тот же Каган допрашивал Наталью Бураго. Наталья Ивановна Бураго (урожденная Васильева) родилась в 1894 году в Тамбовской губернии в семье коллежского советника, преподавателя математики Ивана Ивановича Васильева (который был высочайше пожалован дворянством, то есть являлся не потомственным, а личным дворянином, так что, строго говоря, Наталью нельзя считать “настоящей” дворянкой). Окончила тамбовскую женскую гимназию, музыкальное училище, историко-филологическое отделение Высших женских курсов в Киеве. Вышла замуж за Бориса Христофоровича Бураго, инженера Гипрооргстроя, с которым, впрочем, впоследствии развелась, родив от него дочь Александру. На допросе Наталья в качестве близких знакомых по библиотеке назвала Нину Розенфельд (с которой сблизилась по совместной подработке в личной библиотеке Молотова), а также библиотекарш Е. Петрову и З. Давыдову. Нину Розенфельд она охарактеризовала как “антисоветски настроенного человека”:

Она часто рассказывала антисоветские анекдоты, в которых фигурировали руководители партии, рассказывала клеветнические слухи о тт. Сталине, Молотове, Калинине… Она рассказывала клевету о личной жизни тт. Сталина, Молотова, Калинина. Кроме того, вскоре после смерти Н. С. Аллилуевой Розенфельд передавала мне, что, по сведениям, которые у нее есть, Аллилуева умерла не естественной смертью, а ее отравил тов. Сталин… Я, Розенфельд и секретарь т. Енукидзе Минервина работали в личной библиотеке тов. Молотова. Однажды, когда мы шли вместе на квартиру тов. Молотова или возвращались с нее (точно не помню), Розенфельд рассказала эту клевету[121].

И вообще, утверждала Наталья, обстановка в библиотеке сложилась нездоровая:

Сплетни, слухи, антисоветские анекдоты были в ходу в библиотеке. Клеветнические слухи, о которых я показывала, были, по‐моему, известны почти всем сотрудникам. Библиотека была в этом отношении настоящей клоакой. Недаром сейчас у нас после арестов настоящая паника, и сотрудники библиотеки с удивлением спрашивают друг друга по утрам: “Вы пришли?”[122]

Потрясающий образчик самокритики в следовательском кабинете! Что же касается Розенфельд, то с ее помощью можно ударить и по Енукидзе.

Розенфельд была, однако, особенно антисоветски настроенным лицом. К ней, как нам всем было известно, хорошо относился А. С. Енукидзе. Розенфельд подчеркивала свои близкие отношения с ним. Я лично считала, что А. С. Енукидзе хорошо знает, что представляет собой Розенфельд, и тем не менее ее держит в аппарате[123].

Под конец на вопрос следователя, кого еще Наталья Ивановна считает антисоветски настроенными людьми, та вдобавок к Розенфельд назвала Муханову, Раевскую и… Людмилу Буркову, которую, по ее словам, принял на работу в библиотеку не кто иной, как Презент (то‐то в доносе Бурковой Михаил Яковлевич упомянут лишь один раз, да и то в нейтральном ключе). Любви к себе в коллективе доносчица не снискала…

16

Десятого февраля 1935 года (если верить чекистской датировке), после допросов Полины Гордеевой и Натальи Бураго, ударник чекистского труда следователь Моисей Аронович Каган приступил к допросу недавно арестованной Екатерины Мухановой, которая, видимо, уже была намечена чекистами в качестве одной из главных фигуранток следствия, вместо Е. Ю. Раевской. Задав стандартные вопросы о поступлении на работу в библиотеку и причинах увольнения оттуда и получив на них ответы, следователь перешел к взаимоотношениям Екатерины с Ниной Розенфельд. Выяснив, что Муханова продолжала по‐дружески с ней встречаться и после ухода из Кремля, следователь попросил ее охарактеризовать Нину Александровну. Екатерина дала следующую характеристику:

Знаю, что она из рода князей Бебутовых, что она жена брата Каменева, что сын ее был троцкистом. Сама Розенфельд, по моим впечатлениям, советски настроенный человек[124].

Не хотела Екатерина с места в карьер оговаривать подругу; к тому же, если сразу назвать ее человеком, настроенным антисоветски, то придется как‐то объяснять свою дружбу с антисоветчицей. Но следователь тут же вмешался, желая в корне пресечь бесполезные попытки арестованной “обмануть” следствие – не для того арестовывали Нину Александровну, чтобы доказать ее “советскость”:

Это неправда; вам хорошо известны антисоветские настроения Розенфельд. В беседах с вами она их не скрывала[125].

Екатерина все же попыталась перевести все в бытовую плоскость:

Она выражала мне иногда недовольство материальными условиями, нехваткой продуктов и по другим бытовым вопросам[126].

Но для следователя все это было детским лепетом. Он тут же потребовал от Мухановой показаний о “контрреволюционных” разговорах с Розенфельд и о распространении ею “клеветы на руководство партии и правительства”. В протоколе, конечно, чекистские “методы убеждения” не отражались, но не исключено, что следователь прикрикнул на Екатерину и пригрозил ей наказанием за противодействие следствию. И Екатерина вынуждена была дать нужные показания:

Розенфельд мне передавала, что ей известно… что на самом деле Аллилуева покончила жизнь самоубийством… что самоубийство Аллилуевой было вызвано ее несогласием с политическим курсом, проводимым в стране, в результате которого якобы деревня доведена коллективизацией до обнищания; в городе населению не хватает продуктов питания и др. [Розенфельд] распространяла гнусную клевету в отношении т. Сталина, говорила, что старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев – отстранены от политической жизни, что в стране и в партии отсутствуют элементы демократии… Она восхваляла Зиновьева и Каменева, считая, что они имеют все данные находиться у руководства. Из ряда разговоров по этому вопросу с Розенфельд я вынесла заключение об ее озлобленности по отношению к т. Сталину[127].

И пришла к неутешительному выводу:

На самом деле Розенфельд настроена безусловно контрреволюционно[128].

Далее следователь перешел к установлению круга лиц, разделявших “контрреволюционные” взгляды Розенфельд, и добился от Мухановой следующих показаний:

По моим наблюдениям, [о настроениях Розенфельд] должны были знать: Давыдова, Бураго и работающая в Секретариате т. Енукидзе Трещалина… Давыдова – дворянка, работает в Правительственной библиотеке, антисоветски настроенная; Бураго – дворянка, также настроенная антисоветски. Обе они передавали мне клевету в связи со смертью Аллилуевой, аналогичную той, которую мне передавала Розенфельд. Трещалина близка к Розенфельд. Сама она дочь купца. С именем Трещалиной связаны распространяемые Розенфельд и Давыдовой клеветнические слухи о личной жизни руководителей партии и правительства. Трещалиной протежирует тов. Енукидзе, который, по ее словам, к ней относится как отец родной. Мне известно с ее слов и со слов Розенфельд, что Трещалина часто посещает т. Енукидзе на даче[129].

Настало время и для компромата на Енукидзе:

Розенфельд сама бывала на даче у Енукидзе… с сотрудницей библиотеки Кремля Раевской, урожденной княжной Урусовой, и Трещалиной. Трещалина сообщила Розенфельд, что А. С. Енукидзе понравилась Раевская и он просил ее привезти к нему на дачу. Аналогичное приглашение от Енукидзе получила через Трещалину и Розенфельд. Это приглашение было принято, и поездка на дачу состоялась[130].

Что касается Елены Сатировны Трещалиной, то с ее именем связана одна из версий самоубийства жены Сталина. В базе данных репрессированных “Открытый список” имеются данные о ее аресте 16 января 1937 года. Она не была арестована по “кремлевскому делу” и еще присутствовала в списке сотрудников Секретариата Президиума ЦИК СССР по состоянию на 5 марта 1935 года в качестве “старшего референта по протокольным делам”[131]. Присутствует в этом списке и Ирина Калистратовна Гогуа, которая в отличие от Трещалиной все же стала фигуранткой “кремлевского дела”, но умудрилась пережить Большой террор. Много позже Ирина расскажет интервьюерше:

Я знаю обстоятельства самоубийства Нади [Аллилуевой]. Дело было, кажется, в ноябрьские праздники, я всегда путаю. Они все были у Ворошилова. И Надя сидела напротив Иосифа Виссарионовича. Он, как всегда, ломал папиросу, набивал трубку и курил. Потом скатал шарик, стрельнул и попал Наде в глаз. И вот Надя, при ее очень большой выдержанности, что‐то резко сказала ему об азиатской шутке. Он вскочил, обхамил ее по первому классу, тут же позвонил по телефону, заказал машину и позвонил Леле [Трещалиной]. А Леля Т[рещалина] работала у нас в аппарате, заведовала протокольным отделом. Говорят, во время гражданской войны где‐то на фронте у нее были какие‐то отношения с Иосифом. Леля была единственным человеком, у которого стояла вертушка. И иногда раздавался звонок, Леля бежала к Авелю [Енукидзе] и исчезала. Иосиф уехал. Надя какое‐то время побыла и ушла домой. В два часа ночи к Авелю пришел Ворошилов и сказал, что ему очень не понравилось лицо Нади, когда она уходила. Авель говорит, пойдем лучше утром. Когда я буду идти на работу, зайду обязательно. Няня детей рассказывала, что Надя пришла, прошла в детскую, разбудила детей, плакала, потом сказала, что идет спать, чтоб ее до восьми утра не будили. Выстрела никто не слышал, а когда пришли, она была мертва[132].

Как видим, воспоминания Ирины Гогуа и показания Екатерины Мухановой на следствии друг другу отнюдь не противоречат в том, что касается близкого знакомства Трещалиной и Енукидзе.

17

Тут надо еще отметить, что следователи задавали вопросы не просто так, придумывая их прямо на ходу. У чекистов имелся определенный план, составленный на основе “соцзаказа” (так на чекистском жаргоне назывались распоряжения кремлевского начальства). Поэтому при развороте столь важных дел, как “кремлевское”, совещания членов следовательской бригады проводились чуть ли не ежедневно[133]. В данном случае проводил совещания сам начальник СПО Георгий Молчанов (не исключено, что иногда и под руководством замнаркома внутренних дел Я. С. Агранова). Молчанов выслушивал доклады следователей и на основе этих докладов решал, какую тактику допроса использовать в том или ином случае, какие вопросы ставить подследственным, каким “линиям” и “направлениям” следствия отдавать приоритет. До конца первой декады февраля следствие вели исключительно следователи СПО (сам Молчанов, его заместитель Люшков, начальник 2‐го отделения СПО Каган и его заместитель Сидоров (за исключением, может быть, первичного допроса К. И. Синелобовой, где случайно или намеренно не указаны фамилии следователей, проводивших допрос и составлявших протокол), с середины февраля в связи с расширением круга подозреваемых стали привлекать следователей из других отделов ГУГБ (из Особого отдела, Экономического, Иностранного). Возможно, на одном из совещаний в СПО была дана отмашка на добычу компромата на Енукидзе. Ведь от кого, в самом деле, исходят все эти слухи о “неестественной” смерти Аллилуевой? По воспоминаниям сталинской дочери Светланы Аллилуевой, Авель был одним из первых, примчавшихся в квартиру Сталина на зов экономки Каролины Тиль, обнаружившей мертвую жену Сталина (Светлана, конечно, сама при этом не присутствовала, но наверняка разговоры об этом впоследствии слышала неоднократно). Учитывая болезненную мнительность вождя, он вполне мог подозревать Енукидзе в излишней болтливости, и эти подозрения в определенных обстоятельствах могли вызывать у него вспышки гнева. Поэтому вполне вероятно получение чекистами прямых указаний по поводу Енукидзе – во всяком случае, мы видели, что во время допроса Мухановой следователь Каган не стеснял себя в формулировках. Охарактеризовав Е. Ю. Раевскую как “женщину легкого поведения” и выяснив, что Нина Розенфельд, приглашая Раевскую на дачу к Енукидзе, якобы вполне соглашалась с подобной характеристикой, он задал Мухановой откровенный вопрос:

Что же, Розенфельд являлась в данном случае поставщицей живого товара?[134]

И записал ответ Мухановой:

Поскольку Розенфельд знала, что из себя представляет Раевская, – это так[135].

Что и говорить – картина вырисовывалась довольно неприглядная: в Кремле процветал прием классово чуждых лиц на работу в обмен на интимные услуги, а некоторым высокопоставленным руководителям поставлялся “живой товар”. И это на шестнадцатом году советской власти! Из протокола мы не можем судить, охватило ли следователя-большевика возмущение при выявлении столь пикантных подробностей. Но, думается, что вряд ли это выбило его из колеи – ведь за время своей работы в органах приходилось слышать и не такое. Вероятнее всего, Моисей Аронович ограничился циничной ухмылкой и перешел к следующей важной теме. Из текста протокола следует, что на основе “оперативных данных”, имевшихся у чекистов, им было известно о связях Е. К. Мухановой с “иностранцами”. Следователь Каган предложил Екатерине эти связи перечислить. Долго перечислять не пришлось, список состоял из единственного пункта.

Да, я поддерживала связь с сотрудницей английского консульства в Москве Бенгсон Ниной Конрадовной. Познакомилась я с ней в доме отдыха Большого Академического Государственного театра СССР в Макопсэ (между Туапсе и Сочи) в 1933 г. После приезда в Москву из дома отдыха я в течение 1933–34 г. была у Бенгсон 4 раза; один раз она была у меня на квартире[136].

Собственно, сама Бенгсон никак не подходила под категорию “иностранцы”. Она была советской гражданкой (со шведскими корнями) и служила в английском консульстве переводчицей. Но следствие вцепилось в нее мертвой хваткой – уж больно выгодная фактура, да и фамилия заграничная.

Почему‐то следствие очень серьезно отнеслось к сообщению Мухановой о ее совместном с Бенгсон пребывании в доме отдыха Большого театра и стало выяснять, как женщинам, не имеющим никакого отношения к опере и балету, удалось получить путевки. Муханова пояснила, что путевки были ею куплены случайно.

Тут надо отметить, что ничего удивительного в самом факте покупки путевок не было. Большой театр, как и несколько других крупнейших академических театров страны, формально подчинялся ЦИК (а фактически – Политбюро); всеми финансовыми, репертуарными и кадровыми вопросами, а также вопросами награждений, гастролей, отпусков ведала особая комиссии ЦИК, в которой Енукидзе играл первую скрипку (пока в январе 1935 года комиссию не реформировали, назначив ее председателем Ворошилова)[137]. Поэтому льготами, предназначенными для служащих ГАБТа, могли пользоваться и работники подведомственных ЦИК кремлевских учреждений. Кроме того, как впоследствии пояснил на допросе вызванный в НКВД в качестве свидетеля заведующий административно-хозяйственным сектором ГАБТа А. Л. Голоступец, в театре процветала продажа путевок родственникам и знакомым артистов и людям, вообще не имеющим отношения к театру, просто по знакомству – иначе ведомственные дома отдыха пустовали бы на протяжении театрального сезона, с 16 августа по 16 июня[138].

Тем временем следователь Каган продолжал расспрашивать Муханову о связи с Бенгсон. Для начала его заинтересовали разговоры, которые Екатерина Константиновна вела с Ниной Конрадовной в 1933–1934 годах.

С Бенгсон мы сговаривались часто по телефону, еще когда я работала в кремлевской библиотеке. Она звонила мне в Кремль, я ей звонила в консульство. Помню, что я у Бенгсон как‐то брала английский журнал Vogue для Трещалиной. Бенгсон мне рассказывала о составе английского консульства и посольства (о после, консуле, других сотрудниках посольства и консульства английских), называла мне фамилии, которых я не помню, о своем положении там, я же ей ничего не рассказывала[139].

Тоже подозрительно – почему это Бенгсон все как на духу выкладывала Мухановой, а та ей – ни слова? Не может такого быть. Екатерина пыталась оправдаться:

Она была менее любопытной, чем я[140].

Ну ведь явная неправда. И следователь заходит с козырей:

У нас имеются данные, что вы Бенгсон рассказывали о вашей службе, о ваших знакомых по службе, о порядке прохода в Кремль, охране и т. д.[141].

А откуда у них такие данные? Екатерина, конечно, вряд ли осмелилась бы задать следователю такой вопрос. Мы сейчас можем это сделать, ничем не рискуя, но и отвечать придется самостоятельно за отсутствием адресата. Есть два варианта ответа. Первый: Бенгсон секретно сотрудничала с органами и в своих донесениях упоминала о контактах с Мухановой. Но этот вариант не очень правдоподобен. То есть сотрудничество Бенгсон с органами как раз более чем вероятно, что будет видно из дальнейшего, но в донесениях она, скорее всего, писала о делах консульских, а не о своих личных знакомствах. Второй вариант: следователь попросту соврал. Но такая нехитрая ложь в большинстве случаев всегда срабатывала – ведь запуганный и замученный подследственный редко имел возможность трезво взвесить ситуацию и отличить правду от лжи. Мухановой пришлось сознаться:

О моей службе и знакомых по службе я Бенгсон действительно рассказывала. Больше я ей ничего не рассказывала[142].

Но следователя, конечно, не смутил явно бытовой характер знакомства двух женщин. Ведь сюжет о связи библиотечных заговорщиц с заграницей не мог не обсуждаться на чекистских совещаниях в СПО, и наверняка было принято решение о серьезной проработке этой сюжетной линии, подразумевавшей как минимум выход на обвинения в шпионаже. Поэтому следователь на всякий случай уточнил у Мухановой номер телефона, по которому та звонила Бенгсон на работу, и поинтересовался, кто из знакомых Мухановой знает Нину Конрадовну. Назвав номер телефона (4‐54‐12), Екатерина показала:

Я и Бенгсон знакомы с сотрудницей Анилтреста – Денисовой Тамарой Павловной и ее приятельницей Софьей Зиновьевной (фамилии не помню), работающей тоже в Анилтресте. Денисова до последнего времени поддерживает связь с Бенгсон[143].

Этот ответ привел к аресту Денисовой (и последующей отправке ее в лагерь на 3 года по приговору ОСО). Какие последствия имело это показание для приятельницы Тамары Павловны Софьи Зиновьевны Хайковской – неизвестно. Забегая вперед, скажем, что Денисова оказалась крепким орешком и полностью расколоть ее не получилась даже у столь крупного специалиста, как печально известный следователь Черток. В деле сохранилось два протокола допроса Денисовой. Муханова, Бенгсон, Денисова и Хайковская какое‐то время жили в одной комнате злосчастного дома отдыха ГАБТа в Макопсе. В ходе первого же допроса Денисовой (28 февраля) стал ясен чисто бытовой характер их знакомства – женщины подружились и договорились продолжить знакомство в Москве. Тем не менее Черток крепко насел на Денисову, пытаясь добиться от нее хоть каких‐нибудь полезных для следствия показаний. В ход пошли перлы чекистского творчества вроде:

Что вас, советскую гражданку, государственную служащую, сблизило с сотрудницей иностранного посольства, с человеком явно антисоветским?[144]

Притом что Бенгсон была точно такой же “советской гражданкой”, и, в принципе, не могло быть никаких оснований априори считать ее антисоветчицей. К тому же все советские граждане, работавшие в иностранных посольствах и консульствах, не могли не находиться под постоянным приглядом органов. Денисова же держалась твердо:

С Бенгсон меня сблизило то, что мы совместно проводили время[145].

Но для следователя это просто жалкие отговорки. Настало время применить очередной чекистский прием, недавно опробованный на Мухановой:

Нам известно, что дело не в этом: ваше сближение с Бенгсон произошло потому, что вы обе – контрреволюционерки. Подтверждаете ли вы это?[146]

“Нам известно” – и точка, остается лишь оправдываться. Но Денисова отвечает решительным “нет”. Следователь засыпал ее вопросами, стараясь сбить с толку: условились ли о встречах с Бенгсон в Москве, оговорили ли способ “связи”, когда и где встречались, почему встречаться перестали, были ли другие общие знакомые. Почти незаметно следователь перешел к более “острым” вопросам: рассказывала ли Денисова Бенгсон о своей работе в “Анилпроекте” (на посту то ли секретаря, то ли управделами “Анилпроекта”)? Выясняла ли Бенгсон у нее о “секретных производствах анилокрасочной промышленности” (тут надо заметить, что рецептуру красителей, например “индиго”, как раз советские шпионы беззастенчиво крали за рубежом, а документацию передавали в Анилобъединение[147])? Брала ли Денисова работу на дом и не была ли эта работа секретной? Была ли Бенгсон у нее дома и видела ли эту работу? Так хотелось состряпать дело о передаче Денисовой важнейших секретов анилокрасочной промышленности английской “шпионке”! Но что‐то не складывалось. В этот сюжет гораздо лучше вписывалась Софья Хайковская, которая тоже дружила с Бенгсон и при этом работала в “спецсекторе Анилобъединения”, а потом перешла в “спецсектор Союзхимпластмассы”. К сожалению, мы не знаем, была ли в итоге репрессирована Софья Зиновьевна, или чекисты все же сочли эту “линию расследования” малоперспективной. В конце первого допроса Денисовой Черток резко повысил ставки:

Мне известно, что вы были завербованы Бенгсон и по ее заданиям вели активную контрреволюционную работу. Подтверждаете ли вы это?[148]

Опять ему “известно”. Ох уж это всевидящее чекистское око! Но Денисова опять категорически отвергла брошенное чекистом нелепое обвинение. Черток остался ни с чем, но через несколько недель, 17 марта 1935 года, он вновь попытался вынудить Денисову хоть в чем‐нибудь сознаться. Сосредоточившись на вопросах о Мухановой, Черток выяснил у Денисовой, что

примерно весной 1934 года она после того, как ее уволили из Кремля, приходила ко мне выяснять возможность поступления на работу в “Анилпроект”. Но так как у нас не было вакантных должностей, то из этого ничего не вышло. Второй раз Муханова приходила ко мне на работу примерно осенью 1934 года. Муханова, побыв у меня минут 10, рассказала о том, что была в отпуску в Крыму, что работа в кинокомбинате ее не устраивает и что она хочет оттуда уходить… Она у меня спросила, бываю ли я у Бенгсон. На мой утвердительный ответ она сказала, что она также в ближайшее время собирается зайти к Бенгсон[149].

Тут Черток вновь использовал свой любимый прием “нам известно” и добился от Денисовой признания:

Да, я подтверждаю, что Муханова мне говорила о неестественной смерти Аллилуевой, клевеща при этом на Сталина, обвиняя его в убийстве Аллилуевой… Муханова, передавая нам эту клевету, ни на кого не ссылалась, но вспоминаю, что она заявила, что эту клевету она слышала на работе в Кремле[150].

Правда, ни в одном из доступных нам протоколов предыдущих допросов Мухановой о таких разговорах не упоминается, но чекиста такие мелочи не должны останавливать. Черток вновь бросает Денисовой обвинение:

Вы не только участвовали в распространении контрреволюционной клеветы, но вы были завербованы Бенгсон, по заданиям последней вели контрреволюционную работу и, кроме того, знали о активной контрреволюционной деятельности и Мухановой[151].

И Тамара Павловна во второй раз дает четкий и недвусмысленный ответ:

Я уже дала показания и ничего добавить не могу[152].

Она явно побеждала, но разве можно победить, находясь в чекистском застенке? Все равно ей припишут распространение контрреволюционной клеветы и упекут в лагерь. Окончательно расправятся с ней в 1937 году – по приговору Особой тройки УНКВД ЛО она попадет в знаменитый расстрельный “первый соловецкий этап” на Сандармох.

Но вернемся к допросу Мухановой от 10 февраля. Пока что следователь Каган решил с Бенгсон закруглиться, только спросил у Екатерины, не делала ли ей Бенгсон “какие‐либо предложения”. Екатерина ответила отрицательно, и следователь перешел к вопросу о краже книг из библиотеки, обвиняя Екатерину и Нину Розенфельд в систематических хищениях иностранной литературы из спецхрана. Но Муханова признать факт хищений отказалась, и допрос на этом закончился. Следователь мог быть доволен – удалось запротоколировать связь Мухановой с английским консульством, что давало возможность развернуть следствие по линии шпионажа. Открывался широкий простор для чекистского творчества. На следующем этапе следствия тема контактов с “англичанкой” получит существенное развитие.

18

Одиннадцатого февраля 1935 года неутомимый следователь Каган допрашивал арестованного в этот же день Михаила Яковлевича Презента. В краткой справке, предваряющей единственный доступный нам протокол допроса Михаила Яковлевича, указано, что тот родился в 1898 году в Киеве в семье коммивояжера, окончил коммерческое училище в Киеве и юридический факультет Московского университета. В аппарате ВЦИК и ЦИК беспартийный Презент, бывший член партии эсеров, работал с 1922 года. После увольнения оттуда в апреле 1932 года устроился в Комиссию содействия ученым при СНК СССР (которая до 1931 года называлась ЦЕКУБУ при СНК РСФСР), а с сентября 1934 года перешел в ГИХЛ (Государственное издательство художественной литературы), где подвизался помощником главного редактора[153]. Известно, что в 1930 году чекисты устроили обыск в квартире у Презента в его отсутствие, причем в ходе обыска изъяли дневник, куда Михаил Яковлевич записывал свои впечатления от разговоров с разными интересными людьми, в частности – с близким в те годы к Сталину поэтом Демьяном Бедным и другими деятелями искусства, а также с некоторыми высокопоставленными партийными чиновниками, такими как Д. Б. Рязанов, Ю. М. Стеклов (под его началом Презент работал ответственным секретарем в редакции журнала ЦИК СССР “Советское строительство”) или А. С. Енукидзе. Дневник обрывается 15 сентября 1930 года, а если учесть, что до этого записи появлялись часто, иногда чуть ли не ежедневно, то можно сделать вывод, что с обыском чекисты нагрянули как раз в сентябре того года. Что послужило причиной обыска – остается неизвестным, и это дает некоторым исследователям повод считать М. Я. Презента секретным сотрудником ОГПУ, который специально вел дневник, чтобы его впоследствии можно было “легализовать” и использовать в качестве источника оперативных данных о лицах, в нем упомянутых. Львиная доля записей была посвящена разговорам автора дневника с Демьяном Бедным. Вскоре после изъятия у автора дневник был из ОГПУ передан Сталину. Считается, что Сталин вырвал из него ряд страниц с нелицеприятными записями о его собственной персоне, но так как записи эти были сделаны со слов Демьяна Бедного, то в итоге сильнее всего и досталось Демьяну, которого с конца 1930 года стали немилосердно критиковать в “Правде”, а в 1932‐м выселили, вышвырнули из кремлевской квартиры. В 1933 году перед юбилеем Демьяна к нему домой пришли высокопоставленные чиновники М. А. Савельев и И. М. Гронский (соответственно, от “Правды” и “Известий”), чтобы передать содержание выступлений о юбиляре на прошедшем накануне заседании Политбюро ЦК. Демьяну вновь пришлось оправдываться в связи с содержимым дневниковых записей. В отчете Сталину об этом посещении функционеры докладывали:

Демьян сначала пытался отрицать какую‐либо свою причастность к этим дневникам и даже в реплике бросил, что это есть какая‐то “провокаторская штука” [зампреда ОГПУ. – В. К.] т. Прокофьева, и только в конце концов все же признал, что вина за дневники лежит на нем. “Я, – говорил Демьян, – возился с этой сволочью (т. е. Презентом), близко подпустил его к себе и кое‐что лишнее при нем, вероятно, болтал[154].

Одиннадцатого февраля 1935 года, аккурат в день ареста Презента, Ягода, по всей видимости, обратился в секретариат Сталина с просьбой о предоставлении ему дневников Презента для следственных действий. Просьба была удовлетворена, и Ягода на каком‐то листочке из блокнота делегата прошедшего только что VII съезда Советов написал расписку о получении дневников. Но дневники, похоже, чекистам так и не понадобились. Возвращены же они были в секретариат Сталина, судя по записи на листке, лишь в октябре 1941 года.

Да и сам арест Михаила Яковлевича, описанный в протоколе его допроса, прошел необычно.

Проживал Михаил Яковлевич в 8‐й квартире гостиницы “Метрополь”. После переезда советского правительства в Москву здесь жили большевистские функционеры и советские работники и размещались некоторые государственные учреждения (сама бывшая гостиница именовалась “Второй Дом Советов”). В конце 20‐х годов в здании вновь была открыта гостиница, но жилые квартиры оставались и в 1930‐е годы (да и в 1952 году жил там и умер бывший председатель Военной коллегии Верхсуда В. В. Ульрих). В ночь с 10 на 11 февраля за Презентом в Метрополь пришли чекисты. Но дома его не оказалось. Пришлось ждать всю ночь; арестовать Михаила Яковлевича удалось только наутро (то ли он в конце концов явился домой, где ждала его жена и чекисты, то ли его взяли на работе в ГИХЛе – дело было в понедельник). В тот же день, 11 февраля 1935 года, на допросе следователь Каган поинтересовался у арестованного, где тот был ночью. Между Презентом и следователем состоялся следующий диалог, чем‐то напоминающий фрагмент пьесы в театре абсурда:

ВОПРОС: Где вы были в ночь с 10‐го на 11‐е февраля сего года?

ОТВЕТ: До 11‐ти часов я был дома. В 11 часов вечера я пошел в кафе “Метрополь”. Около 1 часа ночи поднялся на 4‐й этаж гостиницы, увидел, что у меня в комнате свет, увидел там фигуры. Мне это не понравилось, и я пошел ночевать к Льву Александровичу Конторовичу (журналист, мой старый товарищ), у которого пробыл до утра…

ВОПРОС: Часто вы ходите на 4‐й этаж гостиницы “Метрополь” и смотрите в окна своей квартиры?

ОТВЕТ: Время от времени я это делаю.

ВОПРОС: Аналогичный случай установления вами посторонних лиц был в 1930 г., когда у вас был обыск, и вы тоже не ночевали в квартире. Вы что же, скрываетесь от властей, ждете обыска? Ведете наблюдение за своей квартирой?

ОТВЕТ: Нет, от властей я не скрываюсь и наблюдения за квартирой не веду, но после обыска в 1930 г. иногда проверяю – нет ли у меня на квартире сотрудников ОГПУ-НКВД.

ВОПРОС: Почему у вас такая странная манера проверять – нет ли в вашей квартире посторонних людей? Ведь проще войти в квартиру и выяснить, кто у вас есть.

ОТВЕТ: Конечно, вы правы. Я это объясняю исключительно своей повышенной нервозностью, которая у меня появилась после обыска в 1930 г.

ВОПРОС: Таким образом, следствие считает установленным, что после 1930 г. вы время от времени проверяли вечером перед возвращением домой, нет ли в вашей квартире представителей следственных властей, пришедших с ордером на ваш адрес.

ОТВЕТ: Я это подтверждаю[155].

Но любой, кто знаком с реалиями СССР 30‐х годов прошлого века, поймет Михаила Яковлевича – очень не хотелось лишний раз встречаться с чекистами, тем более на фоне тревожных событий в Кремле. А вот зачем следователю Кагану потребовалось “устанавливать” данный факт – неизвестно. Может быть, на всякий случай. А может быть, потому что он уже знал о том, что Н. Б. Розенфельд после ареста бывшей жены по‐приятельски зашел к Михаилу Яковлевичу в ГИХЛ и сообщил ему об этом печальном событии. И получалось, что Презент, зная об аресте Нины Розенфельд, опасался собственного ареста, что давало повод для дополнительных подозрений. Однако мы не можем с точностью утверждать о такой осведомленности Кагана, потому что соответствующее показание Николая Борисовича будет официально зафиксировано в протоколе лишь 3 апреля 1935 года. Покончив с обстоятельствами ареста Презента, Каган перешел к делу, предъявив Михаилу Яковлевичу обвинение в распространении клеветнических слухов в отношении “руководства ВКП(б) и соввласти”. Немного поотнекивавшись, Презент признал:

Мне известны клеветнические слухи, связанные со смертью Н. С. Аллилуевой. Утверждалось, что Н. С. Аллилуева умерла неестественной смертью. М. С. Сванидзе мне рассказывала, что смерть Аллилуевой была установлена утром А. С. Енукидзе, но она мне не говорила о неестественной смерти Аллилуевой[156].

Маро Сванидзе в это время как ни в чем не бывало продолжала работать в секретариате Президиума ЦИК СССР. Арестуют и приговорят ее к 10 годам лишения свободы лишь в 1937‐м, а расстреляют в 1942‐м.

Заметим, что дневник Презента отличается особым стилем изложения, передающим личностные особенности автора, знание которых позволяет нам наметить контуры его психологического портрета. Удивительно, но и при чтении протокола, записанного отнюдь не рукой Михаила Яковлевича, хорошо различимы те же черты – быстрый ум, ироничность, слегка завышенная самооценка. Следователю очень не понравилось то, как Михаил Яковлевич отвечает на вопросы – тот ведь окончил юридический факультет и знал толк в формулировках.

ВОПРОС: Вы говорите, что вам: “известно”, “утверждалось”. Расскажите конкретно, от кого вам известно? Кто говорил и кто утверждал?

ОТВЕТ: К сожалению, я сейчас этого не помню.

ВОПРОС: Слышали ли вы это от одного человека или от ряда лиц?

ОТВЕТ: Слышал от нескольких лиц.

ВОПРОС: Не можете ли вспомнить, где эти лица работают?

ОТВЕТ: Вероятно, некоторые из этих лиц работают в Кремле.

ВОПРОС: Неужели из числа нескольких лиц, в том числе знакомых вам по Кремлю, которые вам рассказывали эту гнусную клевету, вы вспомнить никого не можете?

ОТВЕТ: Не могу.

ВОПРОС: Какие еще провокации в отношении руководства партии вам известны?

ОТВЕТ: Я слышал от нескольких лиц клевету, распространяемую в отношении личной жизни тов. Сталина уже после смерти Аллилуевой[157].

Здесь, скорее всего, речь шла о якобы сожительстве Сталина с мифической Розой Каганович, что впоследствии будет открытым текстом зафиксировано в протоколах следствия. Такая вот вольница была в те годы в НКВД. После войны даже имени Сталина в протоколах допроса уже нельзя будет упоминать – назвать его следовало “одним из руководителей партии и правительства” или даже “инстанцией”.

ВОПРОС: От кого вы это слышали?

ОТВЕТ: Тоже не помню.

ВОПРОС: Ссылаясь на память, вы укрываете от следствия известных вам распространителей контрреволюционной клеветы и провокационных слухов в отношении руководства партии.

ОТВЕТ: Вообще, память у меня приличная. В данное время я этих лиц не помню, если я их вспомню, я назову[158].

Последняя фраза представляла собой обычный следовательский штамп, используемый с прицелом на дальнейшую “раскрутку” подследственного.

После этого следователь попросил Презента охарактеризовать состав работников Правительственной библиотеки. Тот попытался свалить вину за подбор кадров на Д. Б. Рязанова, посетовав на “дворянский букет”, якобы составленный Давидом Борисовичем, и назвав в качестве примера фамилии Н. Бураго, Е. Мухановой, Н. Розенфельд, З. Давыдовой, а также Г. К. Вебера (до ареста, уволившись из Кремля, заведовал отделом иностранного комплектования библиотеки Комакадемии, впоследствии осужден по “кремлевскому делу” к 3 годам ссылки, расстрелян в 1937‐м) и некоего “бывшего кадета” (то есть члена “партии народной свободы”) Вейнблата. О Нине Розенфельд Презент отозвался хлестко и безжалостно:

Она бывшая жена брата Каменева, молодящаяся старуха, к ней хорошо относится А. С. Енукидзе[159].

Далее перешли к вопросам комплектования кадров библиотеки и шире – всего кадрового состава аппарата ЦИК. Презент жаловался на протекционизм и кумовство, пустившие корни среди кремлевского персонала, и приводил конкретные примеры:

Дворянка Давыдова была принята в библиотеку по протекции не то Минервиной Л. Н. – секретаря А. С. Енукидзе, не то Игнатьева В. И. – бывшего старшего консультанта ЦИК СССР [по некоторым данным, В. Игнатьев был братом библиотекарши Давыдовой; сама З. И. Давыдова до объединения трех библиотек в одну – Правительственную – заведовала библиотекой ВЦИК. – В. К.]. В Кремле работала раньше машинисткой, сейчас работает в секретариате ЦИК некая Миндель [Раиса Григорьевна. – В. К.], к которой очень хорошо относится А. С. Енукидзе. Обращало на себя внимание продвижение по службе Миндель[160].

Следователь тут же напомнил Презенту, что тот и сам устроил в библиотеку некоторых из тех, кто только что арестован был за распространение клеветы на правительство. Пришлось Презенту признать, что он принял на работу Людмилу Буркову (выходит, она уже была к этому времени арестована и Презент об этом узнал от следователя), а также Муханову. “Вы ведь сожительствуете с Мухановой?” – с живым интересом спросил следователь. Михаил Яковлевич ответил: “Такой слух обо мне действительно был пущен, но это не соответствует действительности”. Вообще, как видно из документов дела, в Кремле ходило великое множество слухов о сожительстве тех или иных лиц, но, как это всегда бывает в таких случаях, лишь небольшая их часть была правдивой. К сожалению, по протоколам допросов, выдержанным в стиле чекистского целомудрия, часто невозможно или крайне затруднительно установить ложность или истинность этих слухов. (В скобках заметим, что целомудрие это объяснялось, разумеется, отнюдь не тем, что чекисты руководствовались соображениями морали, – просто вождь, для которого предназначались протоколы, не слишком жаловал “клубничку” в документах, поступающих от НКВД.)

Под конец следователь Каган обвинил М. Я. Презента в протежировании “группе дворян, работавшей в Правительственной библиотеке”, утверждая, что Михаил Яковлевич прекрасно знал, что “эта группа лиц распространяет клеветнические и провокационные слухи о руководстве партии”[161]. Но Презент категорически отверг это обвинение, и следователь вынужден был закончить допрос.

Дальнейшая судьба Презента сложилась трагически. Протоколы его допросов Сталину больше не направлялись, а через много лет, при реабилитации лиц, проходивших по “кремлевскому делу”, стало известно, что дело на Михаила Яковлевича было прекращено в связи с его смертью в ходе следствия (Презент был еще жив 12 мая 1935 года, когда Ягода направил Сталину проект мер наказания для обвиняемых, включив в их число и Михаила Яковлевича; по некоторым данным, смерть наступила 3 июня 1935 года, причем формально следствие к этой дате было уже почти месяц как закончено).

19

В те же дни шли допросы по другой линии следствия – допрашивали арестованных работников комендатуры Кремля и их знакомых. Как уже говорилось, по показаниям Клавдии Синелобовой был арестован ее брат, Алексей Синелобов, порученец при коменданте Кремля. Как указано в справке, предваряющей протокол допроса, Алексей перед арестом подал рапорт об увольнении в бессрочный отпуск (возможно, “благодаря обстановке, которая сложилась из‐за плохих взаимоотношений с начальником строительства Большого Кремлевского дворца – [К. С.] Наджаровым”[162]). Его допрос 31 января 1935 года провел все тот же неутомимый Каган, который, как видно из имеющихся документов, трудился прямо‐таки по‐ударному, в поте лица. Порасспрашивав для вида Синелобова о некоторых его знакомых, следователь перешел к делу:

Вы арестованы за систематическое распространение провокационных слухов. Признаете ли себя в этом виновным?[163]

Синелобов, судя по протоколу, тут же признал свою вину в распространении “слуха” о самоубийстве (или отравлении) Надежды Аллилуевой. Этот слух он передавал своей жене Марии Федоровне и сестре Клавдии. Сознался он и в том, что вел “антипартийные разговоры”. И это открыло совершенно новое направление в следствии. Алексей признался, что то ли в 1931‐м, то ли в 1932 году помощник коменданта Кремля В. Г. Дорошин дал ему прочесть “завещание Ленина” и сказал при этом: “Смотри, как на самом деле обстоит правда”[164]. Дорошин являлся для Синелобова определенным авторитетом, так как в свое время был командиром его роты в военной школе ВЦИК в 1920–1921 гг. Вел Дорошин и другие разговоры:

Были еще три случая бесед с Дорошиным примерно в то же время; последний разговор, насколько помню, был после смерти Н. С. Аллилуевой. Эти беседы также происходили во время дежурства. Во время этих бесед Дорошин окольными путями мне говорил о партийном руководстве. Его утверждения сводились к несоответствию существующего партийного руководства завещанию Ленина. Дорошин говорил, что вот Зиновьев руководил всеми коммунистическими партиями, а теперь стал ничем. Вспоминаю еще такой разговор с Дорошиным: я у Дорошина спросил, как он думает, от чего умерла Н. С. Аллилуева, он ответил, что комендант Кремля тов. Петерсон собирал руководящий командный состав комендатуры Кремля – человек 6–7 – и сказал, что Н. С. Аллилуева застрелилась[165].

По меркам тех лет любое упоминание, а тем более обсуждение “завещания Ленина” считалось прямым троцкизмом. Неудивительно, что Ягода по результатам допроса доложил Сталину о необходимости ареста Дорошина. 4 февраля Дорошин был арестован, вместе с ним на всякий случай арестовали и единственного близкого друга Синелобова, его сослуживца по школе ВЦИК И. Д. Гаврикова, начхима 2‐го полка Московской пролетарской стрелковой дивизии, в отношении которого никаких инкриминирующих показаний запротоколировано пока что не было (странно то, что на допросе Синелобов назвал начхимом 2‐го полка МПСД совсем другого человека – некоего Ивана Васильевича Константинова). Их принялись допрашивать прямо в день ареста. Однако они не спешили признавать свою “вину”, особенно упорствовал Гавриков.

20

Как уже говорилось, Василий Григорьевич Дорошин занимал должность дежурного помощника коменданта Кремля. Родился в 1894 году в середняцкой крестьянской семье. Еще в детстве работал грузчиком, помогая отцу, затем – на телеграфе “мальчиком”, курьером. В 1914 году был призван в армию, через год дослужился до унтер-офицера. С 1918 года служил в охране Московского телеграфа, в территориальном батальоне, затем поступил на курсы командного состава. В Управлении Кремля служил с 1924 года. В кляузе на Р. А. Петерсона, написанной бывшим секретарем партбюро Управления коменданта Кремля Д. И. Антипасом 6 апреля 1935 года, Дорошин характеризуется следующим образом:

Пользовался огромным доверием Петерсона. Петерсон его посылал на самые ответственные участки охраны. Всегда оскорблял командиров и красноармейцев, называя их дураками и оловянными солдатиками. Петерсон ему присвоил персонально 10‐ю категорию, тогда как другие дежурные помощники имеют К-9[166].

На партийной чистке в 1929 году некоторые подчиненные действительно жаловались на грубость Дорошина, а также на якобы присущее ему стяжательство, но Дорошин эти обвинения отверг.

Протокол первого допроса Дорошина датирован 4–5 февраля 1935 года. Следователь Каган начал с вопроса, известен ли Василию Григорьевичу некий Козырев Василий Иванович. Этот Козырев до сих пор нигде в протоколах не упоминался, но сведения о нем у следствия могли быть из двух источников: 1) зачастую сразу после ареста по “кремлевскому делу” допрашивались и жены арестованных для выяснения круга знакомств арестованного; 2) у чекистов имелись кое‐какие оперативные данные, регулярно получаемые от секретных сотрудников, исправно доносивших в ОГПУ/НКВД обо всех услышанных ими подозрительных разговорах. Так что Дорошину пришлось признать факт “антисоветских” разговоров со своим земляком (оба были родом из одной деревни):

Я с Козыревым встречался довольно часто у него на квартире по Средне-Кисловскому переулку, д. № 3, кв. 9, и на моей квартире в Кремле. Козырев враждебно настроен к политике советской власти и партии. В разговорах со мной он высказывал недовольство политикой в деревне, говорил, что коллективизация проводится поспешно в ущерб интересам крестьянства. В наших беседах Козырев указывал, что внутрипартийная демократия подменена политикой зажима и диктаторством тов. Сталина[167].

Сознался Дорошин и в распространении “завещания Ленина”, которое он давал читать Синелобову и Козыреву. А также дал показания на коменданта Большого Кремлевского дворца И. П. Лукьянова, который, оказывается, и послужил источником рассказа о том, что

комендант Кремля тов. Петерсон собирал группу товарищей и заявил, что Аллилуева умерла неестественной смертью. После этого я имел об этом разговор с Синелобовым, который мне сказал, что Аллилуеву отравили. Я, кажется, говорил об этом с Козыревым, точно не помню[168].

В общем‐то, версий смерти Аллилуевой было несколько, и каждый склонялся к той или иной из них в меру своих аналитических способностей. Признался Дорошин и еще в одной “клевете”, о которой больше никто из подследственных не упоминал.

Да, я еще распространял клевету о тов. Сталине. Во время выпуска особой группы из Военной академии в Кремле состоялся банкет с участием тов. Сталина и членов Политбюро. Я нес охрану во дворце. В числе выпускаемых был командир – кавалерист Горячев. Я рассказывал кому‐то из охраны, кому точно, сейчас не помню, что на Царицынском фронте между тов. Сталиным и Горячевым была стычка, во время которой Горячев чуть не зарубил тов. Сталина шашкой[169].

Речь шла о комкоре Е. И. Горячеве, который действительно был в 1930–1932 годах слушателем Особой группы Военной академии им. Фрунзе. В 1938 году Горячев умер, а по некоторым данным – застрелился, опасаясь ареста. Интересно, что существует и иной вариант этой “клеветы”: действие перенесено на 7 ноября 1927 года (последнее открытое выступление оппозиции в Москве и Ленинграде) на Мавзолей Ленина, а роль Горячева отдана “троцкисту” Я. О. Охотникову (расстрелян в 1937 году).

По результатам допроса Дорошина 5 февраля были арестованы И. П. Лукьянов и В. И. Козырев. Протокол допроса Лукьянова датирован 7 февраля, но на самом деле допрашивал его 6 февраля сам Люшков.

Иван Петрович Лукьянов родился в 1898 или 1899 году. На момент ареста занимал должность коменданта Большого Кремлевского дворца (хотя в записке Д. И. Антипаса он назван помощником коменданта здания правительства). Если верить Антипасу,

на чистке партии 1933 г. установлено, что он служил у белогвардейцев, потом перешел в Красную армию, попав в плен. Жена его – дочь попа. Лукьянов являлся авторитетом для т. Петерсона, который иногда с ним советовался. После того, как было установлено, что Лукьянов служил у белогвардейцев, то, несмотря на это, Петерсон его держал при обслуживании заседаний Политбюро, СНК и квартиры тов. Сталина[170].

Из записки Антипаса также узнаем о случае “сожительства Лукьянова с подчиненной ему уборщицей”[171].

На допросе Лукьянов показал, что знал про разговоры о “завещании Ленина”, и уточнил, что в них принимали участие помощник коменданта Кремля И. Е. Павлов и начальник АХО Управления комендатуры Кремля П. Ф. Поляков. Лукьянов знал Дорошина и Павлова по совместной учебе в школе ВЦИК, а Полякова – по работе в Кремле. Уточнил он также сведения о тайном совещании, созванном Петерсоном:

В день смерти Н. С. Аллилуевой комендант Кремля тов. Петерсон собрал у себя в кабинете меня, секретаря парторганизации комендатуры Кремля Веркунича Ивана Евдокимовича и остальных членов бюро партколлектива комендатуры, фамилии которых сейчас не помню, и сказал нам по секрету, что Аллилуева умерла неестественной смертью[172].

Вообще, судя по записке Антипаса, в случаях, когда происходили какие‐нибудь важные политические события, Петерсон всегда сначала собирал своих ближайших сотрудников и информировал их, а уже затем более широкий круг сослуживцев. В число близких ему лиц входили начальники отделов Управления – П. И. Озеров (комендант здания правительства), Лукьянов (комендант БКД), И. А. Поляков (Строевой отдел), П. Ф. Поляков (АХО), Н. Н. Мищенко (Секретный отдел), Ф. И. Тюряков (Гражданский отдел), – и дежурные помощники коменданта Дорошин и Павлов. Очевидно, входил в этот ближний круг и тогдашний секретарь парторганизации УКМК И. Е. Веркунич.

Хитрый Люшков добился от Лукьянова признания вины в том, что тот,

зная о клевете троцкистов Дорошина, Павлова и Полякова в отношении партруководства, скрывал это от партии[173].

И тут же крепко вцепился своей жертве в горло: признает ли Иван Петрович, что “троцкисты” вели в Кремле контрреволюционную работу? Что они входили в контрреволюционную троцкистскую группу, в которой и сам Иван Петрович участвовал? Люшков жестко давил на подследственного:

Показаниями обвиняемого Дорошина и вашим личным признанием установлено, что вы являлись участником контрреволюционной клеветнической беседы, направленной против руководителей ВКП(б), которую вы сами характеризуете как троцкистскую. Между тем вы отрицаете наличие троцкистской группы и ваше участие в ней. Следствие констатирует, что ваши показания противоречат фактической стороне дела, и настаивает на правдивом ответе на вопрос о вашей принадлежности к к.‐р. троцкистской группе[174].

Теперь Лукьянову оставалось открещиваться от участия в разговорах, которые вели члены троцкистской группы, хотя ясно было, что следствие ему не поверит. Последний вопрос следователя на допросе звучал так:

Признаете ли вы, что систематически ведшиеся контрреволюционные троцкистские клеветнические беседы среди названных вами сотрудников комендатуры Кремля с вашим участием создавали атмосферу озлобленного отношения к руководителям партии?[175]

Лукьянов дал на этот вопрос положительный ответ, наверное не вполне отдавая себе отчет, что это был стандартный подход к обвинению в терроре “через намерение”.

Получив показания Лукьянова о “контрреволюционной группе”, чекисты серьезно взялись за Дорошина. Очередной его допрос провел следователь Каган 7 февраля. Он предъявил Дорошину следующий фрагмент показаний Лукьянова:

Участниками клеветнической беседы, направленной против тов. Сталина, являлись… Дорошин… Павлов… [П. Ф.] Поляков… Эта беседа велась после XVI съезда партии в здании комендатуры Кремля, в комнате дежурного помощника коменданта. Во время этой беседы Дорошин или Поляков (точно не помню) свои контрреволюционные клеветнические выпады против тов. Сталина подкрепляли ссылками на имеющееся у них так называемое завещание Ленина[176].

Дорошину пришлось признать факт разговора, после чего он, что называется, “поплыл”. Охарактеризовав Павлова и Полякова как “неустойчивых членов партии”, которые “пьянствуют и морально разложились”, Дорошин перешел к жесткой самокритике, словно бы копируя булгаковского персонажа Николая Ивановича Босого на допросе в ОГПУ: “Господь меня наказует за скверну мою… брал! Брал, но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении”.

Вообще обстановка в комендатуре Кремля не способствовала повышению боевой дисциплины, личной выдержки и преданности партии личного состава. Скажу больше, что командный состав любой воинской части в вопросах дисциплины, выдержки, идеологической устойчивости стоит выше командного состава комендатуры Кремля, хотя она должна являться образцом железной дисциплины и беззаветной преданности партийному руководству. Я лично этим и объясняю положение, при котором названная выше группа: я – Дорошин, Лукьянов, Павлов и Поляков скатились на антипартийные контрреволюционные позиции. Я считаю, что мой арест безусловно правилен и поможет оздоровлению обстановки в комендатуре Кремля[177].

Как известно, показания управдома Босого привели к аресту секретаря правления Пролежнева. Точно так же вышеприведенные показания Дорошина привели к аресту И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова.

Следователь поинтересовался, в чем выражалась недостаточная дисциплинированность командного состава комендатуры Кремля, и получил следующий ответ:

Выражалось это в том, что всякие слушки, сплетни не пресекались и имели широкое распространение. Секретные данные (о сигнализации, охране, список 17‐ти) расшифровывались[178].

Речь шла, по словам Дорошина, о списке семнадцати особо охраняемых членов и кандидатов Политбюро, а также иных “руководящих партийно-советских работников”.

Неправильная система в пользовании этого списка привела к тому, что из секретного он превратился в несекретный. По моим подсчетам, этот список расшифрован перед 8‐ю ротами красноармейцев-курсантов кремлевского гарнизона[179].

Что же касается секретной сигнализации, то

помещение, в котором находилась сигнализация, – комната дежурного по комендатуре, посещают совершенно посторонние лица (рабочие гражданского отдела, нарядчики и другие). Отсюда расшифровка ее секретности[180].

Возложив ответственность за плачевное состояние охраны и сигнализации на коменданта Петерсона, который “оторван от работы комендатуры”, и на его заместителя Б. П. Королева, “бюрократа, не способного улучшить систему охраны”, Дорошин вновь заговорил о своем перерождении (под влиянием “обработки” его Козыревым в 1933 году), “потере элементов партийности” и переходе на контрреволюционные троцкистские позиции. Под конец следователю Кагану удалось получить от Дорошина важное признание:

Признаю себя виновным в том, что, будучи обработанным Козыревым в троцкистском направлении, я совместно с Лукьяновым, Павловым, Поляковым и Синелобовым фактически составляли троцкистскую группу в комендатуре Кремля и вели контрреволюционную пропаганду против руководства ВКП(б)[181].

Правда, Дорошин отрицал наличие у “группы троцкистов” определенной цели, но для следствия установить эту цель было делом техники. Зафиксировав в протоколе наличие группы, следствие позаботилось о немедленном аресте еще не арестованных ее членов. Вечером 9 февраля 1935 года чекисты арестовали И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова (в базе данных репрессированных указана дата ареста Павлова – 10 февраля, но, скорее всего, за ним все‐таки пришли в ночь с 9‐го на 10‐е, так как именно десятым февраля оформлен первый его допрос).

Меж тем допрос Дорошина продолжился 8 февраля. На этот раз Василия Григорьевича допрашивал сам начальник СПО Молчанов. Начал он с важнейшего вопроса: что из себя представляет упоминавшийся на прошлом допросе “список 17‐ти”. Странно, конечно, что высокопоставленный чекист был не в курсе, что это за список, – а если знал, зачем спрашивал? Может быть, чтобы подчеркнуть для Сталина вскрытые чекистами вопиющие недостатки в работе кремлевской охраны? Дорошин повторил ответ, данный им на предыдущем допросе, добавив:

Этот список ведется дежурным по управлению комендатуры Кремля и дежурным помощником комендатуры Кремля. Представляет из себя зашифрованную таблицу под номерами, обозначающими фамилии… По зашифрованному цифрами списку мы (я имею в виду дежурных помощников коменданта Кремля и дежурного по управлению Кремля) отмечаем въезд в Кремль указанных в списке лиц, выезд их из Кремля и местопребывание в Кремле. Получаем мы сведения о въезде, выезде и местопребывании путем сообщений в дежурную комендатуру по телефону от охраны с постов. Также по этим спискам получает извещения от постов охраны дежурный по управлению Кремля… Список введен по приказанию заместителя коменданта Королева. Хранится он на столе у дежурного по управлению и дежурного помощника и после суточного дежурства докладывается Королеву[182].

Не вполне понятно, какой именно вред могла нанести расшифровка этого злосчастного списка, который и придуман‐то был, скорее всего, лишь для удобства докладов о перемещениях охраняемых лиц, – можно лишь отметить, что фактически она никак не отразилась на безопасности внутри Кремля.

Под конец допроса Молчанов вернулся к показаниям о Козыреве. Дорошин показал, что с Козыревым он встречался и после 1933 года – и в 1934‐м, и в 1935‐м, и настроения Козырева по‐прежнему оставались антипартийными[183]. Неожиданно притянутый к делу Козырев, как уже говорилось, был арестован еще 5 февраля, и чекисты готовились к его допросу – с появлением Козырева в числе фигурантов открывалось еще одно новое, чрезвычайно перспективное направления следствия.

21

Но перед тем, как взяться за Козырева, чекисты 6 февраля допросили друга Дорошина И. Д. Гаврикова (правда, машинописная копия протокола допроса, направленная Сталину, почему‐то датирована 8 февраля). Гавриков являл собой тип разгильдяя. Хотел связать свою карьеру с ОГПУ, но был изгнан из школы Транспортного отдела за спекуляцию товарами из закрытого ведомственного кооператива. Да и на партсобрании там выступил неудачно – чуть не обвинили в троцкизме. По службе продвигался медленно, но вместо того, чтобы работать над собой, – “потерял партийную линию”, то есть начал крепко выпивать. В 1932 году был направлен на курсы переподготовки комсостава запаса, а потом – на должность комвзвода во 2‐й полк Московской пролетарской стрелковой дивизии, где через год стал начхимом. На допросе Гавриков подтвердил следователям Кагану и Сидорову факты “троцкистских” разговоров с Синелобовым. Дорошина, Павлова и Полякова Гавриков знал по совместной учебе в школе ВЦИК. Когда следователи перешли к обвинениям, состоялся поразительный диалог, чрезвычайно ярко характеризующий не в меру простоватого Гаврикова:

ВОПРОС: Разве вам не ясно, что и ваши беседы с Синелобовым, и беседы Синелобова в Кремле с Дорошиным, Павловым и другими, имевшие троцкистский характер, являются доказательством фактического существования группы двурушников-троцкистов?

ОТВЕТ: Я не считал и не считаю двурушничеством, если члены партии между собой в узком кругу своих людей ведут откровенные беседы, в которых отходят от партийных установок. У себя дома, в узкой товарищеской среде, можно беседовать откровенно по всем вопросам. Другое дело – на службе или на партийном собрании.

ВОПРОС: Значит, вы считаете допустимым для себя говорить на партийном собрании одно, а в беседе с товарищами другое, расходящееся с линией партии?

ОТВЕТ: Я не вижу в этом двурушничества, не вижу ничего недопустимого для члена партии. Я считаю, что обязанностью члена партии является – придерживаться партийной линии на службе, на собрании, на кружке, а дома и с товарищами я свободен откровенно говорить, что думаю[184].

Неизвестно, на самом ли деле Гавриков ляпнул такое, или следователи Каган и Сидоров, эдакие чекистские Ильф и Петров, сочинили этот диалог для единственного читателя. Могло быть и так и эдак. Как бы то ни было, но следователи тут же навесили на Гаврикова ярлык “двурушника и предателя в рядах партии”. Сопротивление Гаврикова следствию, о котором писал Ягода 5 февраля[185], было сломлено. Ему ничего не оставалось, как пообещать следователям в дальнейшем давать откровенные показания.

22

Теперь можно было приступать к допросу Козырева. Под протоколом допроса от 9 февраля 1935 года[186] стоят подписи Г. С. Люшкова и Г. А. Молчанова – значит, в основном вел допрос, скорее всего, Люшков как младший по должности. На момент ареста 36‐летний Василий Иванович Козырев учился на 4‐м курсе Военно-химической академии РККА, а до этого работал в Военно-химическом управлении армии. Люшков начал с выяснения круга знакомств Козырева. Чуть ранее была допрошена его жена, которая наверняка рассказала следователям о том, с кем Козырев был дружен, так что Василию Ивановичу было бы трудно отвлечь внимание следствия от своих знакомых, даже если бы он этого и хотел. Поэтому Козырев в числе прочих вынужден был назвать В. Г. Дорошина и М. К. Чернявского, работника Разведупра Генштаба РККА, которого знал еще с 1921 года по совместной учебе на химических курсах РККА в Москве. Последнему суждено было сыграть одну из главных ролей в поставленном чекистами спектакле, премьера которого с успехом прошла в “театре одного зрителя” – вот только актеров убивали и пытали по‐настоящему…

Назвать‐то Козырев своих знакомых назвал, но охарактеризовал их всех как “крепких, выдержанных большевиков”, за которыми он не замечал никаких “уклонов от генеральной линии партии”. Следователи тщетно пытались добиться признаний в контрреволюционной деятельности – Козырев хоть и повинился в том, что были у него в 1930 году “сомнения в правильности линии партии” применительно к коллективизации, что он был “двурушником в партии”, что вел с Дорошиным разговоры о расхождении с позицией партии по коллективизации, и даже признал “распространение клеветы” об “отравлении” Аллилуевой, но продолжал категорически отрицать обвинения в троцкизме. Тем не менее в протоколе оказался зафиксирован ряд лиц, разработка которых могла помочь расширить охват следствия (судя по всему, именно такую задачу ставили себе чекисты в тот момент): преподаватель Военно-химической академии Г. Б. Либерман, инженер А. М. Гусев, слушатель Военно-химической академии А. М. Сосипатров – последние двое бывали у Козырева в гостях (забегая вперед, скажем, что последующие аресты этих лиц практически не повлияли на ход следствия).

Протокол допроса Козырева заканчивается на зловещей ноте вопросом следователя:

Признаете ли вы, что систематически распространяемая вами и вашими единомышленниками клевета против руководителей ВКП(б) вызывала озлобление и порождала в среде ваших единомышленников террористические настроения в отношении руководителей ВКП(б)?[187]

Как мы помним, допрошенный ранее И. П. Лукьянов ответил на этот вопрос положительно, не отдавая, по‐видимому, себе отчета в том, что если в протоколе появилась “озлобленность”, то очень скоро будут предъявлены и обвинения в терроризме. Козырев это понимал и поспешил ответить на вопрос отрицательно. Но было ясно, что следствие все равно не остановится на достигнутом и сделает все возможное, чтобы добыть у подследственного признание в террористических намерениях. В дальнейшем Козырева передали следователю Дмитриеву, опытному чекисту из Экономического отдела ГУГБ, который продолжил дело, начатое ответственными работниками СПО.

23

Арестованных И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова допросили 10 февраля. На допросе следователь Каган потребовал от 35‐летнего Павлова, помощника коменданта Кремля и начальника спецохраны, показаний на В. Г. Дорошина. Павлов признался, что слышал от Дорошина различные антисоветские высказывания:

Примерно год тому назад Дорошин мне в присутствии других лиц (кого именно, не помню, но из работников комендатуры, возможно, был Лукьянов) рассказывал антисоветский анекдот. Содержание этого анекдота сводилось к тому, что в Советском Союзе голод, который может быть изжит путем замены руководства в стране буржуазной формой правления. Анекдот был направлен против руководства ВКП(б). Припоминаю, что после похорон Аллилуевой Дорошин мне сказал, что Аллилуеву хоронят, как когда‐то хоронили царицу… После убийства тов. Кирова, когда в печати появилось сообщение об аресте Зиновьева, Дорошин в разговоре со мной, ссылаясь на так называемое завещание Ленина, заявил, что Ленин ценил Зиновьева и Каменева как своих ближайших соратников. Тут же Дорошин мне сказал троцкистскую клевету на тов. Сталина[188].

Павлов также показал о своей беседе накануне ареста с помощником коменданта Кремля по политической части Кононовичем – тот будто бы сообщил ему,

что Дорошин арестован по какому‐то важному делу, в частности, якобы за то, что распространял в Кремле и вне Кремля клевету о тов. Сталине. Кононович также мне рассказал, что Дорошин, до его ареста, в связи с решением пленума ЦК ВКП(б) об изменении Конституции заявил Кононовичу, что это решение является следствием нажима буржуазных государств на Советский Союз. Кононович мне также сообщил, что среди литературы, которую ему дал по его просьбе Дорошин, оказалось завещание Ленина, которое он у Дорошина не просил[189].

Однако на первом допросе Павлов отказался признать себя контрреволюционером, разделявшим взгляды “матерого врага” Дорошина.

В тот же день на допросе в СПО у Люшкова отказался признать себя контрреволюционным троцкистом и П. Ф. Поляков. Павел Федорович родился в крестьянской семье, после учебы в школе работал помощником агронома. С 1920 года служил в Красной армии. На момент ареста был начальником АХО Управления коменданта Кремля. Д. И. Антипас в своей записке характеризует его следующим образом:

Кулак, грубиян, кричит на подчиненных, пьяница, спаивал всегда Мищенко [начальника Секретного отдела Управления коменданта Кремля. – В. К.][190].

На партийной чистке в 1929 году Полякову задавали на первый взгляд странные вопросы: “Как насчет новых форм ведения хозяйства?”, “Пойдешь в совхоз работать?” – на которые тот отвечал уклончиво[191]. Однако характер вопросов объясняется тем, что чистка (лето 1929 года) пришлась на “год великого перелома” – разгар кампании насильственной сплошной коллективизации сельского хозяйства, сопровождавшейся многочисленными эксцессами. К тому же “вскрылся” факт, что отец Полякова – бывший кулак, лишенный избирательных прав за спекуляцию хлебом. Поляков пытался отрицать этот факт, утверждая, что ничего об этом не знает. Много позже на допросе в НКВД Поляков более подробно изложил суть претензий к нему комиссии:

Я скрыл от партии то, что мой отец до революции был торговец, а также что я фактически не порвал с ним связь и не выделился из общего хозяйства в деревне. Это вскрывалось во время чистки партии в 1929 г. по данному с места моего прошлого жительства заявлению. Комиссия по чистке предложила мне порвать связь с отцом и причитающееся мне имущество из хозяйства передать в неделимый фонд колхоза[192].

И это еще не все – комиссия по чистке решила “считать целесообразным” переброску Полякова из Управления в строевую часть[193]. Однако комендант Кремля Р. А. Петерсон решения комиссии не выполнил. Как сообщал в записке Антипас,

наблюдались случаи, когда т. Петерсон получал из оперода [ОГПУ] сведения на того или иного сотрудника или рабочего Управления или Гражданского Отдела, то он этих людей не всегда откомандировывал, а пытался своими средствами разрабатывать этих людей, и после, если подтверждались сведения, то откомандировывал, а иногда даже не откомандировывал, продолжая держать в Управлении. Все это, по‐моему, ненормально и плохо отражалось на подчиненных, которые это знали, т. е., видя, что комендант Кремля амнистирует отдельных лиц, и сами, естественно, относились к этому делу менее бдительно[194].

Вообще нельзя не процитировать фрагмент записки Дионисия Ивановича Антипаса, свидетельствующий о вполне дионисийских нравах комсостава комендатуры Кремля (особенности оригинала сохранены):

Главным источником, который отразился на всей работе комендатуры и ее засоренности, по‐моему, являются частые попойки группы ответственных лиц, иногда во главе с Петерсоном и поощряемые т. Енукидзе. Мною мысль высказана смело, но нужно теперь постараться ее доказать. Обычно во время банкетов, устраиваемых Правительством в Кремлевском дворце по поводу выпуска Академии и приема иностранцев и др. случаи, охрану и организацию этих банкетов несла комендатура, и вот когда гости уже разъезжались, то для комсостава комендатуры накрывались специальные столы, и там пьянка проходила до утра, причем ее возглавлял почти всегда Поляков П. Ф. или Дорошин как заместители Петерсона или назначенные для этой цели. Были случаи в 1931 году и 1932 году, когда эти пьянки превращались в дебош, приносилась гармонь, на которой играл Дорошин или Павлов, которые после этого били посуду и горшки с цветами. Но были случаи, когда после попойки во дворце небольшая группа лиц направлялась на квартиру к Полякову П. Ф. и там продолжали пьянствовать. Кроме этого, иногда попойки организовывались на квартирах Полякова П. Ф., Озерова, Тюрякова [начальника Гражданского отдела УКМК], Мищенко по поводу всяких встреч нового года и без всякого повода, просто собирались пить.

Помню, после парада 1 мая 1932 года во дворце для определенной группы комсостава Петерсон устроил в виде обеда. Но организацию этого проводил Поляков П. Ф., поэтому на столе было больше спиртных напитков, чем закуски. Во время парада Поляков П. Ф. обходил комсостав на Красной площади и от имени Петерсона приглашал на обед. Помню, я задержался на 30 м[инут], так мне Поляков П. Ф. сделал замечание, говоря, что “коменданту будет неприятно, если так будут относиться к его приглашению”. В этот раз так сильно перепился командный состав, что тут же при Петерсоне начались пляски и пьяные песни. Сам Петерсон был настолько пьян, что без стеснения начал целоваться с т. Мищенко, Озеровым, Дорошиным и Поляковым П. Ф., называя их своей правой рукой. В результате домой прийти Петерсон без посторонней помощи не мог, и его повели Озеров и Поляков П. Ф. Петерсон шел, шатался, что, по‐моему, заметила гуляющая по Кремлю в то время жена и сестра командира т. Дубинина. Причем на попойку после банкетов иногда во дворец приходили деж[урные] пом[ощники] коменданта, как то т. Тренин, будучи дежурным, хотя пил немного и опять уходил дежурить. После того, как была закончена реконструкция дворца в 1934 году, перед XVII съездом партии, опять был устроен банкет, куда опять были приглашены лица начсостава и инженерно-технические работники, которые производили реконструкцию дворца. Сюда же пришел т. Енукидзе, приветствовавший всех, заявил вскоре, что он уходит, после его ухода опять началась пьянка, отдельные лица, как то т. Синелобов [в оригинале при перепечатке рукописного заявления фамилия “Синелобов” превратилась в “Сикельбав”. – В. К.], т. Птушины [?], Мищенко, Желтов, Поляков так напились, что начали безобразничать. Поляков П. Ф. Никулину в стакан с пивом влил полстакана коньяку, незаметно последний опьянел от этого и стал скандалить.

Вообще, как я заметил, Поляков П. Ф. и Дорошин старались как можно больше опоить присутствовавших здесь лиц путем подливки и смешивания напитков. После этого был во дворце организован банкет для начсостава комендатуры и их жен без всякого к этому поводу. На банкете присутствовали т. Енукидзе, т. Корк (друг Петерсона), Пахомов Н. И. (Нач. Хоз. Упр.). Здесь на этом банкете т. Енукидзе так заявил. Вот хорошо, что мы собрались культурно провести время (к этому выступлению т. Енукидзе уже все сидели изрядно выпивши). Теперь будем собираться сюда часто, прошу поднять тост. Как мне кажется, это невольно могло быть понято некоторыми как разрешение на выпивки. После этого речь произнес Петерсон, в которой говорил о культурном времяпрепровождении, и кончил тем, что будем собираться сюда каждый месяц и будем ездить за город на экскурсии. Это, по‐моему, было прямым разрешением пить, а разницы нет в том, как пить, коллективно или индивидуально, дело в том, что это поощрялось как культурное начинание.

Кроме этого, устраивались ежегодно по одной или две вылазки за город с сотрудниками ЦИК Союза, а иногда отдельно от них, на которых присутствовал т. Енукидзе. Обычно всегда расставлялись палатки для избранных лиц, и там пьянствовали избранные, остальные это наблюдали. Всегда в комендатуре организатором этих вылазок был Поляков П. Ф. как более близкий к Петерсону.

Был таков факт в 1934 году. Должен был на экскурсию в район Ново-Купавна (шоссе Энтузиастов) приехать т. Енукидзе, и впоследствии он приехал. Было накрыто на столы, а также поставлено вино и пиво. Участников было человек 700. Так вот, чтобы услужить т. Енукидзе, Петерсон или Озеров у палатки, поставленной т. Енукидзе, посадил дерево с красными листьями, т. е. такое, какое любит т. Енукидзе, для этого нужно было его срубить в 1 клм. от этого места. Этот район т. Енукидзе показался настолько уютным и удобным, что после мне говорил Петерсон и Поляков П. Ф., что т. Енукидзе приказал этот участок с лесом взять в ведение комендатуры. Летом 1934 года на хуторе “Заречье”, дачи УКМК, чтобы ознаменовать открытие дачного сезона, устроили банкет, на котором, как мне после говорили, все опились до такого состояния, что жены не без причин начали ревновать мужей. Сам Петерсон настолько был пьян, что разбрасывал по столу куски хлеба (жена Роснюка говорила) и ко всем лез целоваться и всех целовал. После этого спрашивал у меня и Полякова П. Ф., не ходят ли слухи, что он сожительствует с женой командира Юрова, ибо, как он говорит, что он вышел из рамок приличия. Причем спрашивал, не слыхал ли сам т. Юров таких слухов и не говорил ли по этому поводу, и может ли он этому поверить.

В этом году на даче происходила выпивка, в которой принимали участие Озеров, Поляков П. Ф., Желтов, Теснов, Никитин и ряд других командиров. Озеров дебоширил, я, играя в волейбол, это заметил и пошел уговорить Озерова, чтобы он не дебоширил, но мне это не удалось, я ушел. С ним осталась эта компания. На утро, уезжая с дачи, я узнал, что Озеров на службу не поехал, а дворник ему принес водку, и он пьет. Приехав в Кремль, я позвонил Петерсону обо всем, потом Петерсон приказал мне и Полякову П. Ф. поехать за Озеровым, вскоре Озерова мы привезли в Кремль. Через несколько времени, дня два прошло, я поставил вопрос перед Петерсоном, как перед командиром-единоначальником о привлечении Озерова к партответственности, на что Петерсон мне ответил так: разбирать на парторганизации его не будем, не нужно, да и т. Енукидзе против этого[195].

Допрашивал П. Ф. Полякова, судя по протоколу, сам Люшков (для полной уверенности в этом необходимо сличить отпечатанные на машинке копии протоколов, предназначавшиеся “наверх”, с рукописными протоколами, хранящимися в Центральном архиве ФСБ, – есть вероятность того, что при машинописном “оформлении” некоторые фамилии следователей могли добавляться или заменяться на другие; таким образом чекистское начальство приписывало себе труд подчиненных). Начало допроса оказалось весьма неприятным для Павла Федоровича: следователь предъявил ему письма довольно интимного содержания, обнаруженные при обыске в его служебном кабинете. Павел Федорович вынужден был признать, что письма принадлежат Софье Григорьевне Миндель, делопроизводителю Секретного отдела УКМК, по совместительству являвшейся подчиненной и самого Полякова. Тут следователь пристыдил Павла Федоровича: разве это дело – сожительствовать с подчиненной? Пришлось рассказывать, что Софью на работу в Комендатуру устроила ее сестра Раиса Григорьевна, работавшая секретарем-референтом по протокольным делам Секретариата Президиума ЦИК и, по слухам, сожительствовавшая с Енукидзе[196]. Вынужден был Павел Федорович припомнить и другие факты непотизма и протекционизма, которые цвели среди кремлевских работников пышным цветом. Признался он и в том, что от Петерсона или Тюрякова слышал “клевету” о неестественной смерти Н. С. Аллилуевой. После этого следователь стал давить, вынуждая Павла Федоровича признаться в систематических контрреволюционных беседах, направленных против руководства ВКП(б). Но Поляков это отрицал, утверждая, что все те разговоры – не более чем сплетни о том, кто с кем сожительствует. С готовностью признавался и в пьянстве, зная, что за это строго не осудят. Тогда, задав еще пару малозначительных вопросов, следователь перешел к выяснению сведений о Дорошине, Лукьянове, Павлове и Синелобове. Но Поляков заявил, что Дорошин – “хороший большевик”, а Павлов – “политически грамотный человек”, за которым “нездоровых настроений” не замечалось. Что касается Лукьянова, то Павел Федорович лишь повторил те факты, которые вскрылись во время чистки (служба у Колчака) или стали известны в последнее время (теща – жена попа). “Что касается его настроений, – сказал Павел Федорович, – то я тоже ничего плохого о них сказать не могу”[197]. Имея на руках показание Дорошина о том, что Лукьянов, Павлов, Синелобов, он сам и Поляков составляли “троцкистскую контрреволюционную группу”, следователь продолжал требовать от Павла Федоровича признать свою контрреволюционность. Но тот держался. Забегая вперед, отметим, что и на последующих допросах, и на очной ставке[198] со своим близким другом – начальником Секретного отдела УКМК Н. Н. Мищенко – П. Ф. Поляков, пьяница и человек с “элементами морального разложения”, категорически отказался оговорить своих товарищей (в том числе и Мищенко – вопреки позднейшим утверждениям чекистов о том, что Мищенко был якобы изобличен его показаниями) и признать себя контрреволюционером.

24

К 12 февраля следствие по “кремлевскому делу” добилось следующих результатов: в Правительственной библиотеке, в кремлевской комендатуре и вне Кремля в связи с расследованием по делу были арестованы как минимум 15 человек (не считая “изъятых” ранее уборщиц). Определились две группы подозреваемых – группа Правительственной библиотеки и группа комендатуры Кремля. Группа библиотеки создавала для чекистов прекрасную возможность “выхода на широкий оперативный простор” благодаря включению в нее Н. А. Розенфельд, связанной с семьей Л. Б. Каменева, и Е. К. Мухановой, “уличенной” в связях с сотрудницей английского консульства. С другой стороны, само наличие группы комендатуры, состоящей из военных работников, умеющих обращаться с оружием, создавало прекрасную возможность предъявления обвинений в террористических намерениях. К тому же удачный арест приятеля В. Г. Дорошина В. И. Козырева, не работавшего в комендатуре, привел к появлению в числе подозреваемых одного из главных фигурантов “кремлевского дела” – М. К. Чернявского, сделанного впоследствии ключевым участником еще одной “выявленной” чекистами группы. Однако в ближайшие задачи чекистов на тот момент, по всей видимости, входило установление связи между двумя группами – “дворянским гнездом” и военными работниками. Пока что единственным связующим звеном между библиотекой и комендатурой выступала “выдвиженщина” Клавдия Синелобова.

Поздно вечером 10 февраля в кремлевский кабинет вождя были приглашены Калинин, Енукидзе, комендант Кремля Петерсон, заместитель начальника Управления НКВД по Московской области А. И. Успенский, а также нарком внутренних дел Ягода со своим замом Прокофьевым[199]. В присутствии членов Политбюро Молотова, Кагановича и Орджоникидзе был решен вопрос о резком понижении статуса Управления коменданта Кремля. Из ведения комендатуры (и с территории Кремля) были выведены все хозяйственные учреждения; остававшиеся под началом коменданта вспомогательные подразделения (мастерские, гражданский отдел, столовые) также были убраны из Кремля. Сам комендант был выведен из подчинения ЦИК и переведен в двойное подчинение НКВД и НКО с назначением ему новых заместителей от этих ведомств (от НКВД был назначен Успенский, от НКО – Б. П. Королев); за комендатурой были оставлены лишь охранные функции, которые отныне должны были осуществлять подчиненные Успенского. Кроме того, Петерсону и Успенскому было предложено в двухмесячный срок реорганизовать охрану Кремля – вывести школу курсантов им. ВЦИК с территории Кремля (это было сделано в октябре 1935 года), оставив лишь кремлевский гарнизон, тоже находящийся в двойном подчинении у НКВД и НКО. Все эти решения были оформлены постановлением Политбюро от 14 февраля 1935 года[200].

25

Двенадцатого февраля арестовали еще двух библиотекарш – 43‐летнюю З. И. Давыдову и 25‐летнюю Л. П. Жашкову (от последней нужно было получить показания на Лёну Раевскую). В этот же день следователь Каган наконец оформил протокол допроса Нины Розенфельд. Ее допрашивали и раньше (и об этом свидетельствует само содержание допроса), но протоколы то ли не оформлялись, то ли не высылались Сталину. Это было обычной практикой: нередко чекисты воздерживались от оформления протоколов допроса до тех пор, пока не удавалось получить нужных показаний, чему ярким свидетельством является выступление Г. Г. Ягоды в 1934 году на совещании оперативного состава центрального аппарата НКВД:

Неуменье вести следствие и отсутствие улик приводило к тому, что систематическая, терпеливая и тщательная работа по изобличению арестованного изо дня в день подменялась общими уговорами сознаться. Поэтому бывало так, что сидит арестованный 2 месяца, а протоколов его показаний нет. Вдруг получаешь его пространный протокол, в котором он сознался. Спрашиваешь, где же его показания до сознания, разве он не допрашивался? “Да, мы с ним беседовали, уговаривали сознаться”, – отвечают в таких случаях. Не говоря о том, что это является прямым нарушением процессуальных норм, ведь это обычно и дает почву для отказа осужденного от своих показаний и опорочивания следствия. Между тем, если фиксировать все допросы и протоколы, заранее готовиться к ним, методически изобличать обвиняемого, то это обеспечивает и успех следствия и дает возможность быстро отмести попытку оклеветать следствие. Пусть пишет свой отказ, ему же хуже. Давайте так делать: берете человека и сразу же после анкетных данных должны записать его показания. Вообще, не может быть допросов без фиксирования показаний в протоколах[201].

Всерьез заниматься исправлением подобных недостатков следствия Ягода, конечно, не собирался, и практика допросов без протокола сохранялась в НКВД и после убийства Кирова. А с приходом в наркомат Ежова и началом массовых репрессий протоколы допроса и вовсе приобрели вид чистой беллетристики – составлялись следователями заочно и корректировались специальными “литературными неграми”, которые сами допросы не вели.

Для начала Кагану удалось добиться признания Н. А. Розенфельд в том, что она знала о сочувствии своего сына Бориса троцкизму. Это было нужно для того, чтобы протянуть ниточку от арестованных работников библиотеки во главе с Розенфельд к еще не до конца “выявленной”, но, видимо, вчерне намеченной к разработке “группе троцкистской молодежи”. Далее следователь, как и положено, выяснил круг знакомств Нины Александровны по месту ее службы, который включал в себя библиотекаршу А. Ф. Шарапову (“бывшую дворянку”) и Е. К. Муханову. Призналась Розенфельд и в том, что говорила Мухановой, будто бы убийство Кирова совершено на романтической почве, – об этом она могла услышать от Енукидзе, который сам придерживался подобной версии. Попытался следователь, по всем правилам чекистской “науки”, столкнуть подследственных лбами, рассорить их. Услышав от Розенфельд, что та считала Муханову и Шарапову “советскими людьми”, он тут же заметил:

Вы называете Муханову советски настроенным человеком, а между тем Муханова показала, что вы систематически передавали ей гнусную клевету на руководителей ВКП(б) и вообще вели с ней контрреволюционные разговоры[202].

Этот прием не сработал, и следователь перешел к вопросам о Лёне Раевской. Но и о той Нина Александровна отвечала крайне сдержанно. Отвергнув обвинения следователя в сводничестве, она объяснила, что лишь передала Раевской приглашение Енукидзе приехать к нему на дачу. Отрицала она и наличие у себя контрреволюционных взглядов вопреки показаниям Мухановой и Синелобовой, и участие в хищении книг из библиотеки. Следователю пришлось перейти к немаловажному вопросу о связи Мухановой с английским консульством. Розенфельд подтвердила знакомство Мухановой с сотрудницей консульства и даже признала своей “ошибкой” то, что не донесла об этом руководству. Но утверждала при этом, что сама она относилась к этому знакомству резко отрицательно и настоятельно советовала Мухановой опасную связь оборвать. А когда следователь потребовал рассказать о “действительном характере связей с английским посольством Мухановой и о тех поручениях, которые Муханова в связи с этим получала”, Розенфельд ответила:

Я знаю, что Муханова брала у этой сотрудницы модные журналы. О характере ее связей с посольством и каких‐либо поручениях мне ничего не известно[203].

Точно так же отрицала она свою осведомленность о связях с иностранцами Е. Ю. Раевской.

Заканчивая допрос, следователь ясно дал понять, в каком направлении он предполагает осуществлять дальнейший “разворот” дела:

Признаете ли вы, что систематически распространявшаяся вами клевета в отношении руководителей ВКП(б), использование своей работы в Кремле в контрреволюционных целях и методы установления для этого личных связей с отдельными ответственными работниками Кремля вытекали из поручений представителей иностранных разведок, с которыми вы и ваши соучастники были связаны?[204]

У Нины Александровны пока еще хватало сил не признавать себя виновной. Но и чекисты были настроены серьезно и отступать не собирались.

Через день Розенфельд снова вызвали на допрос. На этот раз допрашивал ее Люшков, и под его давлением Нине Александровне пришлось признаться в “распространении провокационных слухов против руководства ВКП(б)”:

После смерти Н. С. Аллилуевой я рассказывала, кому – точно не помню, возможно, Е. К. Мухановой, – что Аллилуева умерла неестественной смертью[205].

Обратим внимание, что следствие упорно продолжало фиксировать сплетни о “неестественной смерти” Аллилуевой несмотря на то, что при взятом направлении фабрикации “кремлевского дела” вопрос этот явно начал отходить на второй план. Но чекисты никак не могли пренебречь им, поскольку именно этот вопрос и побудил Сталина инициировать расследование; поэтому следствие вынуждено было уделять ему особое внимание.

Добился Люшков от Нины Александровны и признания в симпатиях к Зиновьеву и Каменеву. На предыдущем допросе, который был проведен до ареста Мухановой, Розенфельд отрицала какие‐либо разговоры на эту тему, но теперь следователь мог предъявить ей показания Мухановой, где говорилось, будто бы Розенфельд сожалела, что “старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев – отстранены от политической жизни”, и “восхваляла Зиновьева и Каменева, считая, что они имеют все данные находиться у руководства”. Призналась также Нина Александровна в том, что и сама она “высказывала сомнение в виновности Зиновьева и Каменева”, хотя в протоколе показаний Мухановой таких данных нет – тут уж следователь Люшков постарался. Эти признания нужны были Люшкову для перехода к следующей части допроса:

Даже из ваших далеко не откровенных показаний очевидно, что вы являетесь участницей цепи интриг, провокаций и клеветнических слухов в отношении руководства ВКП(б). Расскажите, кто инспирировал эту гнусную клевету?[206]

С точки зрения обычного человека вопрос совершенно абсурдный. Все люди обсуждают политические события и высказывают свое мнение – и совершенно не требуется, чтобы их кто‐то на это вдохновлял. Но у чекистов, заранее знающих ответы на все вопросы, логика другая – им нужно официальное основание для привлечения к следствию очередного “подозреваемого”.

Когда вы в последний раз виделись с вашим бывшим мужем Розенфельдом Николаем Борисовичем?[207]

Почти три недели понадобилось следствию, чтобы “выйти” на брата Льва Каменева – Николая Борисовича Розенфельда. А теперь дело пошло веселее. Следователь начал расспрашивать Нину Александровну о взглядах Николая Розенфельда, о его рисунках “контрреволюционного содержания” (Николай Борисович был художник), о том, насколько широко эти рисунки распространялись в Кремле и вне Кремля (нет сомнений, что следствие узнало о крамольных рисунках “оперативным путем”). Нина Александровна заявила, что хоть и видела какие‐то из рисунков, но об их распространении ничего не знает. На этом допрос закончился.

26

В те же дни чекисты произвели очередные аресты. На сей раз шли по списку, составленному по итогам допроса Клавдии Синелобовой. Та назвала ряд сотрудниц библиотеки, которым передавала “клевету о смерти Н. С. Аллилуевой”. Судя по всему, к 15 февраля из этого списка на свободе остались только библиотекарши Конова и Симак, которые теперь были арестованы и допрошены (впрочем, нельзя с уверенностью утверждать, что их арест не был произведен несколько раньше). Но допросы ничего нового не дали, на них лишь подтвердились показания Синелобовой. А вот 16 февраля в процессе допроса Е. К. Мухановой следователю Кагану удалось добиться значительного успеха. Практически весь допрос он посвятил взаимоотношениям Екатерины с сотрудницей английского консульства Ниной Бенгсон. Сначала он подробно выяснил обстоятельства приобретения Мухановой путевок в дом отдыха ГАБТа в Макопсе. Екатерина показала:

Моя знакомая – Лемке Елена Владимировна, работавшая в качестве технического секретаря в месткоме Большого театра в 1933 г., мне сообщила, что в ГАБТ можно достать путевку в дом отдыха в Макопсе (между Сочи и Туапсе). Я пришла в ГАБТ (на Дмитровке), обратилась к Лемке, она меня проводила в ту комнату, где выдают путевки, и я за 300 рублей приобрела путевку на октябрь месяц в 1933 г.[208].

Эти бытовые подробности чрезвычайно интересовали следствие. Казалось, что чекисты сами поверили в существование некоего таинственного заговора в Большом театре… А может быть, они просто рассчитывали включить это высококультурное учреждение в орбиту расследования “кремлевского дела”.

Но отношения с Бенгсон все же имели приоритет. Тем более что следователю удалось убедить Екатерину дать дополнительные показания по этому вопросу:

Мои показания от 10. II в части моей связи с Н. К. Бенгсон не полностью отражают характер этой связи. Я имела с Бенгсон еще ряд бесед, о которых 10 февраля не показывала… В доме отдыха в Макопсе Бенгсон узнала от меня о том, что я работаю в Кремле в Правительственной библиотеке; она мне сообщила о том, что она работает в английском консульстве, и рассказала мне о себе следующее: что она родилась в Одессе, что отец ее по национальности швед, русский подданный, уехал из России за границу, когда – она мне не сообщила; Бенгсон училась в Москве во французской гимназии. В Москве Бенгсон работала в каком‐то научно-исследовательском институте и обучалась английскому языку. Позже она работала в каком‐то акционерном или концессионном обществе (помню, что она мне говорила, что это общество связано с американцами). Не знаю, в каком году Бенгсон была арестована органами ОГПУ. Она мне говорила, что этот арест был также связан с нахождением за границей какого‐то близкого ей человека. После освобождения из ОГПУ Бенгсон при содействии своего знакомого, работавшего вместе с ней в акционерном или концессионном обществе, поступила на работу в английское консульство в качестве технического работника[209].

Далее Муханова показала о встречах с Бенгсон в Москве и о разговорах с нею:

Бенгсон рассказывала мне о сотрудниках посольства и консульства, о своей работе в консульстве, о своих отношениях с англичанами. Бенгсон мне говорила, что ею очень интересуются англичане и всячески ее обхаживают. Из ее разговоров мне казалось, что она работает в пользу англичан. Углублять с ней эти разговоры я считала неудобным, да и она больше мне о себе ничего не говорила[210].

Встречи с Бенгсон продолжались и после увольнения Мухановой из кремлевской библиотеки и прервались в апреле 1934 года. Как показала Муханова, она

узнала, точно не помню, от кого, что в Кремле стали известны мои связи с английским консульством, и предполагала, что это явилось причиной моего увольнения с работы. Опасаясь дальнейших неприятностей, я решила пока связь прекратить[211].

Без сомнения, следователь творчески подошел к записи в протокол ответа Мухановой о работе Бенгсон на англичан. И тут же спросил, почему Екатерина так считает. Екатерина ответила, что это якобы было видно по вопросам, которые Нина Конрадовна ей задавала. Следователь только этого и ждал и тут же применил излюбленный тактический прием – поинтересовался у Мухановой, почему это Бенгсон была с ней столь откровенна. Хорошего ответа на этот вопрос просто не существовало. Хоть Екатерина и пыталась объяснить откровенность Бенгсон тем, что она ей, Бенгсон, видимо, “понравилась”, следователь с ходу отверг это объяснение и потребовал показаний о том, какие сведения Муханова сообщила Бенгсон в ходе разговоров. Екатерине пришлось признать:

Я действительно передавала Бенгсон ряд сведений о Кремле, которые ей как сотруднице английского консульства я не должна была сообщать ввиду их секретности… Я рассказывала Бенгсон о пропускной системе, регулирующей вход и выход из Кремля; я ей говорила о том, что в Кремле несут охрану, кроме регулярных войск, работники ГПУ… Бенгсон интересовалась – кто из членов правительства проживает в Кремле. Я ей сообщила, что в Кремле живет т. Молотов, что к нам в библиотеку заходит Енукидзе… Она расспрашивала меня – видела ли я в Кремле тов. Сталина и как он обычно одет. Я ей сказала, что Сталина в Кремле мне видеть не приходилось. Бенгсон также меня спрашивала, приходили ли вообще члены правительства в библиотеку и встречала ли я кого‐либо из них в Кремле. Я рассказывала Бенгсон, что в свое время я бывала на квартире у покойного В. В. Куйбышева, с женой которого – Клушиной – я была знакома по совместной учебе в гимназии в Самаре. В связи с этим Бенгсон расспрашивала у меня подробности о квартире Куйбышева, как он живет. Я ей это рассказала… В одном из разговоров Бенгсон подробно интересовалась А. С. Енукидзе. Узнав от меня, что библиотека подчинена секретариату ЦИК, который возглавляет он, Енукидзе, она расспрашивала меня, что это за человек, какой он из себя; правда ли, что он любит ухаживать за женщинами. Я ей ответила, что Енукидзе действительно любит ухаживать за женщинами, но фамилий при этом не называла. Тогда Бенгсон спросила меня, знаю ли я машинистку ЦИК Никитинскую, и сказала мне, что Енукидзе не то бывает у Никитинской, не то за ней заезжает[212].

Всего этого было более чем достаточно для того, чтобы следователь мог гнуть свою линию дальше:

Из этой части ваших показаний видно, что сведения, которые вы передавали Бенгсон, вы сообщали ей в результате ее заданий[213].

И доведенная до отчаяния Екатерина ответила: “Да, выходит так”. И добавила:

Признаю, что, передавая Бенгсон секретные сведения, зная при этом об ее работе в пользу англичан, я, по существу, занималась шпионажем. Бенгсон сказала мне, что могла бы меня рекомендовать на работу в консульство… Не исключено, что она при этом исходила из услуг, которые я ей оказывала[214].

С учетом всего, что стало известно о Бенгсон по результатам допроса, можно с уверенностью сказать, что если кто и занимался шпионажем, то отнюдь не Екатерина Муханова, а Нина Бенгсон, причем шпионила она не в пользу Англии, а в пользу родного ОГПУ/НКВД. При всех обстоятельствах быстрое освобождение Бенгсон после ареста в 1926 году почти со стопроцентной гарантией объясняется ее вербовкой ОГПУ с обязательством последующей работы в качестве секретного сотрудника. Этим же объясняется и тот поразительный факт, что Н. К. Бенгсон, насколько можно судить по доступным нам документам, не арестовывалась и даже не допрашивалась по “кремлевскому делу”, продолжая как ни в чем не бывало ходить на работу в английское консульство.

27

Зафиксировав признание Екатерины Мухановой в шпионаже, чекисты для пущей убедительности составили акт проверки телефонного номера, по которому Екатерина, по ее показаниям, звонила Бенгсон в консульство. Несомненно гордясь собственным педантизмом, следователь Каган раскрыл “Список абонентов московской телефонной сети” за 1934 год на странице 194 и нашел там Великобританское консульство по адресу ул. Воровского, 46 с номером телефона К4 54 12. Акт приложили к протоколу допроса и направили в секретариат Сталина (копию – Ежову)[215].

После этого в допросах произошел необъяснимый перерыв, но 23 февраля 1935 года следователь Каган (теперь уже под приглядом самого заместителя наркома Агранова) вновь вызвал к себе Муханову. Разработка “шпионской” темы в показаниях Мухановой принимала серьезный оборот. Чтобы психологически сломить Муханову, в ход пошли даже написанные ею “упаднические стихи”, найденные во время обыска у нее на квартире (в начале 30‐х Муханова серьезно увлекалась поэзией и даже читала свои стихи в кругу знакомых). И Екатерина заговорила о том, что она, оказывается, “дала Бенгсон повод” вести с ней “контрреволюционные разговоры”:

Я говорила Бенгсон о моей личной жизни, сложившейся неудачно, о том, что на меня как на дворянку косо смотрят, что мне вообще тяжело живется. Бенгсон сочувствовала мне и своим сочувствием расположила меня к себе… Из ее первых разговоров со мной после нашего знакомства мне стало ясно, что она антисоветски настроена, и я решила, что мы найдем с ней общий язык[216].

И матерая шпионка Бенгсон, выявив “контрреволюционные настроения” Мухановой, начала вести с ней “контрреволюционные беседы”. Следователь только успевал ужесточать формулировки:

Она излагала мне свои политические убеждения, из которых было ясно, что она законченная белогвардейка… Бенгсон высказывала злобные контрреволюционные настроения по всем вопросам политики советской власти. Я от нее не слышала ни одного положительного отзыва, чего бы наш разговор ни касался… О своем отношении к Белому движению Бенгсон мне не говорила. Правда, она мне рассказывала, что какая‐то ее подруга, бывшая баронесса (фамилии она не называла, а возможно, называла, но я не помню), работала в белой контрразведке. Бенгсон, восторгаясь мужеством и решительностью этой подруги, ставила мне ее в пример. Она спрашивала, хватило ли бы у меня решимости работать в контрразведке[217].

Градус абсурда неуклонно повышался.

Она говорила мне, что во имя России надо быть готовым на все, вплоть до физического уничтожения врага… Она считала наиболее действенным способом борьбы с советской властью – террор[218].

Дело сделано. Шпионаж, а за ним и террор вышли на первый план. Темп следствия неуклонно нарастал.

Бенгсон говорила мне, что нужны смелые люди, которые могли бы пожертвовать собой, чтобы спасти Россию. Она говорила, что такие герои есть среди белой эмиграции. Спасение России Бенгсон видела в убийстве Сталина… Этот разговор с Бенгсон был в начале 1934 г. До этого она имела со мной несколько бесед у нее на квартире в Москве в конце 1933 г. и в начале 1934 года. В этих беседах Бенгсон говорила мне, что большевики привели Россию к гибели и разорению и что народ ненавидит советскую власть, которая держит население в непрерывном страхе. Всю свою ненависть она при этом направляла против тов. Сталина[219].

Вот так скромная переводчица консульства (а по совместительству, возможно, сексот органов госбезопасности) чудесным образом превратилась в злодейского террориста международного масштаба, способного и готового изменить судьбу России. Тут главное – дать волю буйной чекистской фантазии, не сдерживать ее полет:

В одном из разговоров я сообщила Бенгсон, что видела в городе А. С. Енукидзе. Она этим очень заинтересовалась и сказала мне, что Сталин в городе не появляется, так как боится, что его убьют. В этом же разговоре она меня расспрашивала, вижу ли я Сталина в Кремле, где он бывает, куда ездит, как одет. Бенгсон интересовалась, как можно попасть в Кремль, и предложила мне самой и через моих сослуживцев по библиотеке узнать подробно, где обычно и когда можно встретить Сталина… Я, по поручению Бенгсон, выясняла, где живет и бывает Сталин. Расспрашивала я об этом Н. А. Розенфельд и Н. И. Бураго, обе дворянки, работали в библиотеке Кремля. Из разговоров с ними я выяснила, что Сталин живет либо в Кремле, либо на даче, что секретариат его находится в Кремле, что помещение, в котором работает Сталин, изолировано от прочих учреждений Кремля. Все это я передала Бенгсон, сказав ей при этом, что я лично Сталина в Кремле не видела… Бенгсон расспрашивала меня, бывает ли кто‐либо из секретариата Сталина в Правительственной библиотеке, и интересовалась подробно охраной Кремля и охраной Сталина. Я ей сообщила, что Кремль усиленно охраняется, что, кроме войск, везде расставлены люди в штатском – чекисты и что особо строгий контроль установлен для прохода в секретариат Сталина, куда проходят по специальным пропускам. Я ей также сказала, что, кроме общей кремлевской охраны, у Сталина есть специальная охрана[220].

Пошло дело! Следователь поспешно заносил в протокол все новые и новые подробности:

Бенгсон часто расспрашивала меня, есть ли в Кремле интересные женщины и кого я знаю из женщин, знакомых с ответственными работниками Кремля и имеющих доступ в Кремль. Не помню точно, в какую из наших встреч велась беседа вокруг сотрудниц ЦИК Союза Никитинской и Миндель. Бенгсон, как я уже показывала 16/II сего года, имела с Никитинской каких‐то общих знакомых и была осведомлена о близком знакомстве с Никитинской – А. С. Енукидзе. О Миндель я рассказала Бенгсон как о наиболее интересной женщине по сравнению с другими сотрудницами. Я также рассказала Бенгсон, что за Миндель ухаживал А. С. Енукидзе… Из ее разговоров со мной было очевидно, что Бенгсон искала людей, через которых она могла бы осуществить свои преступные намерения. Вспоминаю, что она расспрашивала меня, не знаю ли я артисток из театров, подведомственных ЦИКу, с которыми знаком А. С. Енукидзе. Я ей сказала, что у меня таких знакомых нет[221].

Как это нет? Ведь сюжет с террором требовал развития. К счастью, у Кагана были наготове давно отработанные схемы, в которые чекистская фантазия хорошо укладывалась. Тут, кстати, подошла пора использовать очередной тактический прием, заключавшийся в “корректировке” или “уточнении” предыдущих протоколов допроса. Спрашивает следователь Каган:

На допросе от 16/II вы показали, что за период с октября 1933 – апрель 1934 года вы встречались с Бенгсон 5–6 раз. Между тем из ваших показаний от 16/II и сегодняшнего допроса видно, что вы встречались более часто[222].

Если сегодня на допросе следователь дал волю своей фантазии и результат не совсем соответствует предыдущим показаниям, то тем хуже для тех показаний! Екатерине пришлось согласиться, что встречи действительно были более частыми. Только недавно она показала, что ушла из кремлевской библиотеки из‐за обвинений в том, что служила в чешской контрразведке. А теперь “выяснилось”, что истинной причиной ее увольнения из Кремля послужила как раз связь с Бенгсон, о которой как‐то узнало начальство, о чем впоследствии сообщила ей Розенфельд, предупредив, что продолжение связи с Бенгсон таит опасность. Вот после этого Муханова и прервала отношения с Бенгсон в апреле 1934 г. А почему вообще Розенфельд предупредила Муханову? Да потому что была в курсе контрреволюционных взглядов Мухановой, да и сама эти взгляды разделяла.

Следователь приступил к выяснению круга знакомств Бенгсон. Муханова вспомнила, что в доме отдыха в Макопсе

Бенгсон познакомилась с неким Моревым, имеющим какое‐то отношение к издательствам, и Вероникой Абрамовной Давыдовой, работающей в радиотеатре[223].

К этим показаниям Муханова добавила:

Со слов Денисовой мне известно, что Бенгсон знакома с каким‐то военным работником, коммунистом. Фамилии его и где он служит – не знаю[224].

Судьба Морева неизвестна, а В. А. Давыдова, 1901 года рождения, секретарь месткома при Управлении центрального радиовещания, была вскоре арестована и получила 3 года ссылки по приговору ОСО. Что же касается “военного работника-коммуниста”, то о нем на следствии больше не вспоминали. В целом улов оказался небольшим – это было заранее ясно опытному следователю, и поэтому он тут же вернул подследственную к показаниям о терроре.

В одном из разговоров со мной Бенгсон мне сказала, что власть зажала народ в тиски, что русскому народу свойственно низкопоклонничество, которое особенно развилось сейчас в результате страха перед репрессиями, которым охвачено население… Она это сказала в связи с разговором о людях, способных пожертвовать собой для выполнения теракта. Как я уже показывала, Бенгсон считала, что исполнителем теракта лучше всего мог бы быть эмигрант-белогвардеец… Расспрашивая меня о том, где бывает Сталин, и о его охране, Бенгсон сказала мне, что она сама хотела бы его встретить. Сама Бенгсон – энергичный, решительный человек, хладнокровна, с большой выдержкой. Я ее отношу к разряду тех людей, о которых она мне говорила как о людях, способных на все… Эти беседы были в период: конец 1933 – апрель 1934 года на квартире у Бенгсон[225].

Все. Пора заканчивать допрос и подводить итоги. Сопротивление Екатерины Мухановой было полностью сломлено следствием, свидетельством чему стала ее готовность сознаться в чем угодно, даже в преступлении, за которое грозил расстрел:

Признаю себя виновной в том, что я дала согласие на ведение контрреволюционной работы против советской власти сотруднице английского консульства в Москве белогвардейке Нине Конрадовне Бенгсон… Я участвовала в подготовке Бенгсон террористического акта над тов. Сталиным и выполняла задания Бенгсон по выяснению возможности осуществления теракта[226].

Правда, время “бесед” и “дачи согласия” было выбрано истинными авторами показаний неудачно – как раз в тот период Екатерина уволилась из Кремля и даже теоретически не имела “доступа к телу” вождя. Но тем не менее показания Мухановой нужно было закрепить путем допроса свидетелей ее преступных деяний. Одним из них, несомненно, являлся бывший сотрудник Правительственной библиотеки, впоследствии перешедший на работу в Оружейную палату Кремля, – Владимир Барут.

28

В протоколах допросов В. А. Барута приводятся его краткие биографические данные, часть из которых он, видимо, сам указал в анкете арестованного. Отец Барута, Адольф Адольфович, был уроженцем Калуги, в Калуге же вплоть до времени ареста Барута проживала его тетка, Евгения Адольфовна Александрова. Родился Владимир Адольфович в 1899 году в Москве. На допросе 4 марта 1935 года Барут сообщил, что его отец был немецким подданным, но еще в молодости принял подданство российское, в результате чего и Владимир Адольфович считался подданным Российской империи с рождения. Однако гордиться столь высоким званием ему не пришлось в связи с развернувшимися в Империи, а следом в Республике и Союзе историческими событиями. В своем многократно упомянутом нами доносе Людмила Буркова уточняла:

Барут (по словам Журавлевой) рвал на себе волосы, что его отец сделал такую глупость (по его словам), во время империал[истической] войны перешел в русское подданство, иначе Барут мог легальным образом быть за границей. Его мечта (если бы он не имел семьи), то перешел сейчас нелегально через границу[227].

Некоторым утешением служило то, что отец Владимира Адольфовича – Адольф Адольфович – вполне преуспел на поприще медицины и, по словам Бурковой, как врач “имел громадную практику в Москве и оставил сыну много ценностей”.

Дядя Барута Арнольд Адольфович был в 1928–1929 гг. арестован и как немецкий подданный (в отличие от отца) выслан за границу, куда в 1930 году за ним смогла выехать и супруга. К этому факту биографии Владимира Адольфовича Буркова тоже сумела добавить небольшой штрих:

Барут указал в своей анкете, что его дядя (родной брат его отца) живет за границей и адрес его ему неизвестен и связи он с ним не имеет, но при этом Барут скрыл, что дядя его был выслан ГПУ за границу как нэпман (немецкий подданный).

Сам В. А. Барут “имел несчастье” работать в библиотеке Реввоенсовета с 1921‐го по 1925‐й (параллельно учась в Археологическом институте); оттуда (вслед за Троцким) перешел в Главконцесском. После этого трудился в Институте Маркса – Энгельса, потом в Библиотеке им. Ленина. В доносе Бурковой утверждается, что там он уже скрывал факт своей работы под крылом у Троцкого, так как в 1921–1922 годах занимал там

ответственный пост (говорил с Журавлевой – я мог бы в один день прекратить на транспорте движение) и имел непосредственное сношение с Троцким[228].

Работая в Библиотеке им. Ленина, Барут, по словам Бурковой,

создает себе репутацию общественника, замазывая ею свое прошлое[229].

С весны 1931‐го по весну 1932 года и с июля 1932‐го по июль 1933 года трудился Владимир Адольфович по совместительству и в Правительственной библиотеке Кремля руководителем иностранной группы (то есть группы, занимающейся разбором иностранной прессы, подготовкой выборок статей и занесением их в библиотечные карточки). С апреля по декабрь 1933 года опять же по совместительству работал в качестве ученого инвентаризатора в Оружейной палате Кремля. На допросе Барут сообщил, что о вакансии в Правительственной библиотеке ему рассказала коллега по Библиотеке им. Ленина Анна Васильевна – то ли он забыл фамилию коллеги, то ли она случайно выпала при перепечатке протокола (совпадение имени-отчества этой коллеги с именем-отчеством недоброжелательницы Мухановой А. В. Журавлевой еще не является стопроцентной гарантией того, что это одно и то же лицо – у нас нет прямой информации, что Журавлева работала в Ленинской библиотеке, в доносе Бурковой сообщается, что она поступила на работу в Кремль из Института библиотековедения; тем не менее в доносе содержатся сведения о Баруте времен его работы в Ленинке, которые, как кажется, могли быть известны только его сослуживцам). Узнав о вакансии, Барут

обратился к заведующей Правительственной библиотеки Соколовой Елене Демьяновне, которая и приняла [его] на службу[230],

то есть фактически дала ему рекомендацию как член партии, а иначе бы, как пишет Буркова,

Барут не смог работать в Правительственной библиотеке, а его усиленно рекомендовали [Соколовой. – В. К.] Розенфельд и Муханова как специалиста[231].

Вторую же

рекомендацию для поступления в Кремль [Баруту. – В. К.] дал Хецель Павел Михайлович – член ВКП(б), директор одного из лесхозов, с которым [он был] знаком с 1927–28 гг. через сестру [своей] жены Урюпину Марию Александровну[232].

Или же, как формулирует в своем доносе Буркова, “лицо, которое Барут не знает”, “поклонник сестры жены”. Что же касается Оружейной палаты, то Барута

привлек к работе в Оружейную палату зам[еститель] директора палаты профессор Клейн Владимир Карлович, [его] преподаватель по археологическому институту в 1918–1923 гг.[233].

Забегая вперед, отметим, что и профессор Клейн не избежал ареста по “кремлевскому делу”. На допросе он вел себя исключительно достойно, но это обстоятельство, к сожалению, не могло предотвратить трагическую развязку: в 1938 году Владимир Карлович умер в Бутырской тюрьме.

После увольнения из Оружейной палаты и до самого ареста Барут подвизался в Музее изобразительных искусств в качестве старшего научного сотрудника.

В доносе Бурковой содержится ряд любопытных утверждений о Баруте, несомненно продиктованных черной завистью, ревностью и желанием как можно больше насолить:

Барут как нумизматик имеет чрезвычайно ценные коллекции золотых и серебряных монет (и после отца бриллианты, золото). Разговор Барута с Мухановой при Журавлевой – мать Мухановой собирается продавать бриллианты. Барут просит Муханову найти способ продажи и его ценностей. Все нумизматики по декрету Правительства были обязаны сдать эти коллекции государству. Барут не сделал этого. Муханова предлагала Баруту на случай обыска спрятать ценные вещи у нее самой или ее сестры и брата. У Барута много знакомых выслано. Три года назад в Ленинской б[иблиоте]ке в кассе взаимопомощи он брал деньги для того, чтобы послать их сосланному. Со слов Журавлевой, он помогает ряду политических высланных лиц, для получения средств стараясь набирать работу где только возможно[234].

Уже упоминавшееся сообщение Бурковой об интимной связи Барута и Мухановой (то есть их “неслужебных отношениях, перенесенных в служебную обстановку”) дополнялось следующим пассажем:

Барут покрывал всячески все служебные промахи Мухановой и часто исполнял, которую она не могла выполнить, работу за нее… Книга рода Мухановых находится в Ленинской библиотеке… Муханова, когда Барут работал в Ленинской библиотеке, просила его украсть эту книгу с выставки для уничтожения[235],

чего Барут, по понятным причинам, делать не стал.

После конфликта Мухановой с Журавлевой (как уже говорилось, возможно, из‐за того, что не поделили Барута)

Розенфельд, Муханова, Барут не разговаривают с Журавлевой даже по служебным обязанностям… После ухода Журавлевой Барут (испугавшись, видимо, разоблачений, грозящих ему чреватыми последствиями) приходит к Журавлевой на квартиру, говоря, что он в травле не участвовал[236].

Что ж, приходилось осторожничать. Не до геройства, когда не знаешь, как уберечься от бесконечных проверок и чисток, да и просто чужих завистливых глаз. Работаешь себе спокойно, думаешь о высоком искусстве, а тем временем некоторые коллеги только и делают, что ломают голову над тем,

для чего Барут прячет в старые газеты под столом какие‐то свертки и, как говорят, пойманный с поличным (застала его за этим занятием врасплох), имеет смущенный вид и, положив сверток в портфель, тотчас уходит[237].

Буркова, как уже говорилось, не только строчила тайные доносы. Бывало, что она выступала, так сказать, и с открытым забралом. На допросе 21 марта 1935 года Барут показал, что как‐то раз после возвращения из дома отдыха коллеги – Муханова и Розенфельд – пригласили его к последней в квартиру, где

сообщили, что в стенной газете появилась статья Бурковой, изобличавшая меня как троцкиста и указывавшая на засоренность Правительственной библиотеки чуждыми дворянскими элементами (Розенфельд, Мухановой, Бураго). На этой почве между нами возник вопрос о том, что существующий внутри партии и в стране режим всячески поощряет сведение личных счетов под видом политической борьбы и толкает людей, подобных Бурковой, на безответственные, с нашей точки зрения, выступления[238].

К содержанию чекистских следственных документов всегда следует относиться с известной долей скепсиса, но в данном случае, с поправкой на казенные формулировки, сцена выглядит вполне жизненной. Как уже говорилось, за Барутом закрепили опытного следователя Семена Гендина, помощника начальника Особого отдела ГУГБ, который еще не успел как следует перевести дух после ударной работы по делу “Московского центра”. Судя по имеющимся документам, Семен Григорьевич был включен в группу следователей по “кремлевскому делу” сразу же по завершении процесса “Московского центра” в Ленинграде. Впрочем, на первом допросе Барута 26 февраля 1935 года мало что удалось выведать, кроме того, что тот сожительствовал с Мухановой на протяжении двух лет. Барут лишь подтвердил, что Муханова является человеком, “настроенным антисоветски”. Хотя следователь интересовался знакомствами Мухановой с иностранцами (имея в виду Бенгсон), выяснилось, что Барут ничего о таких знакомствах не знал. Все‐таки его близкие отношения с Мухановой прекратились довольно давно, и он, скорее всего, действительно был не в курсе последних событий в ее жизни.

А допросы Мухановой шли своим чередом, и 27 февраля 1935 года следователь Каган продолжил “закручивать гайки” и ужесточать формулировки. “Контрреволюционные беседы” Мухановой и Розенфельд, отраженные в протоколе, приобретали все более зловещий характер. Розенфельд, оказывается, открыто

высказывала злобу и ненависть по адресу руководства партии и советской власти. Она прямо говорила, что виновником тяжелого положения, до которого, по нашему мнению, доведена Россия, является Сталин. С особой злобой и пеной у рта Розенфельд реагировала на арест Зиновьева и Каменева в связи с убийством Кирова. Она заявила мне, что Сталин сводит личные счеты со своими политическими соперниками, которые к убийству Кирова никакого отношения не имеют. Розенфельд утверждала, что убийство Кирова совершено Николаевым на личной почве. Зиновьева и Каменева Розенфельд расценивала как крупных политических деятелей и серьезных претендентов на руководство партией и страной[239].

Более того, если на предыдущем допросе Муханова отрицала, что Розенфельд было известно о ее “контрреволюционной деятельности”, то теперь стараниями следователя показания Мухановой рисовали обеих женщин настоящими заговорщицами, которые только и обсуждали убийство Сталина. Розенфельд, по словам Мухановой,

всю свою вражду и злобу направляла по адресу Сталина. Она мне несколько раз говорила, что надо устранить Сталина… Это было в середине 1934 года, во всяком случае, до убийства Кирова, у нее на квартире[240].

В это время Екатерина уже не работала в Кремле. Поэтому, признавая под давлением следствия свое участие в террористических разговорах, она наивно надеялась избежать хотя бы прямых обвинений в терроризме. А следователь пока что таких обвинений не выдвигал, его в тот момент интересовала лишь констатация прискорбного факта: “законченная белогвардейка” Бенгсон и “приверженка” Зиновьева – Каменева Розенфельд “одинаково обосновывали необходимость убийства Сталина”. Фиксировал Каган в протоколе слова Екатерины:

Я бы даже сказала, что Розенфельд была менее сдержанна, чем Бенгсон, в своих террористических устремлениях и проявляла большую горячность[241].

И вообще иллюзий‐де друг насчет друга никто не питал. Розенфельд знала о террористических намерениях Мухановой и Бенгсон, а Бенгсон знала об аналогичных настроениях Мухановой и Розенфельд. Заручившись такими показаниями, следствие могло уверенно двигаться дальше – пора было объединять разрозненных подследственных в преступные группы. Выяснилось, что Муханова была связующим звеном между Бенгсон и Розенфельд, готовившей теракт над Сталиным. Как именно она его готовила – пока было неясно, но сын Нины Александровны, Борис, настроен был, как и мать, враждебно, да еще и связан с сыном Троцкого. А как, кстати, в эту схему вписывалась бывшая княжна Урусова (Лёна Раевская)? А она “усиленно добивалась” связи с Енукидзе с помощью Розенфельд. Подозрительно, не правда ли? А Бенгсон еще упоминала Анечку Никитинскую и вообще, как мы помним, “уделяла большое значение женщинам, которые связаны с ответственными работниками”. Контуры чудовищного заговора проступали все более отчетливо.

29

Ближе к концу февраля были произведены дополнительные аресты (точных дат мы не знаем, остается лишь делать осторожные предположения). НКВД продолжал расширять круг подследственных. Арестовали, наконец, брата Каменева, Николая Борисовича Розенфельда. Арестовали, как уже говорилось, знакомую Мухановой по дому отдыха ГАБТа Т. П. Денисову, а также ее бывшего сожителя и сослуживца по Правительственной библиотеке Владимира Барута. Взяли и 30‐летнюю Анечку Никитинскую, машинистку-корректора из аппарата ЦИК, которой Енукидзе в 1933 году адресовал письмо из немецкой клиники, где он поправлял здоровье[242]. Письмо это, по‐видимому, было изъято НКВД при обыске у Никитинской (так же как при обыске у М. Я. Презента было изъято аналогичное письмо Енукидзе, в котором тот передавал через Михаила Яковлевича привет “миленькой моей Аничке-дуре-дуровне”[243]). Никитинская уволилась из Секретариата Президиума ЦИК СССР 26 июня 1934 года и на момент ареста числилась домохозяйкой. (Мы не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что второй ее муж, Ибрагим Вениаминович Яхнин, приходился родным братом Эсфири Вениаминовне Яхниной, по воле судьбы ставшей близкой подругой Павла Ольберга, который, в свою очередь, был младшим братом зловещего “эмиссара Троцкого” Валентина Ольберга, одного из 16 подсудимых на Первом московском открытом процессе “объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра” 1936 года; однако идентичность отчеств и фамилий является весомым аргументом в пользу такой гипотезы; если она когда‐нибудь подтвердится, то можно будет в очередной раз изумиться одному из невероятных совпадений, какие порой преподносит нам жизнь.) Поводом для ареста Никитинской послужили показания Мухановой (полученные еще 16 февраля и подтвержденные 23‐го) о том, что “шпионке” Бенгсон было известно о существовании Анны Ивановны и ее более тесном, чем следовало, знакомстве с Енукидзе. Больше повезло подруге Никитинской, машинистке секретной части Секретариата Президиума ЦИК Евдокии Сколковой, которую, похоже, не тронули, хотя Енукидзе в упомянутом письме и ей передавал привет, да и в протоколах допроса ее фамилия упоминалась – правда, в нейтральном ключе.

Двадцать восьмого февраля 1935 года следователь Каган под руководством Агранова и Люшкова допросил Николая Розенфельда. Видимо, в анкете арестованного Николай Борисович зачем‐то указал, что “автоматически выбыл из партии” в 1920 году, что дало повод Кагану обвинить его в неискренности. Николай Борисович вынужден был признать, что в партии он вообще не состоял. В 1923 году, когда был создан Институт Ленина и его директором назначен Лев Каменев, Николай Борисович начал работать под крылом у сановного брата. В 1926 году Каменев из‐за участия в оппозиции лишился высоких постов в СНК и СТО РСФСР, был снят с поста директора института, назначен наркомом торговли, а потом и вовсе отправлен полпредом в Италию. Пришлось увольняться из Института Ленина и Николаю Борисовичу, но Каменев все же устроил его к Д. Б. Рязанову в Институт Маркса – Энгельса. Там Николай Борисович, по его собственному признанию, числился до начала 1931 года, то есть до ареста Рязанова и слияния ИМЭ с Институтом Ленина, хотя уже с 1929 года он параллельно работал в Музее западной живописи и в Объединенном научно-техническом издательстве. После возвращения Каменева из минусинской ссылки в конце 1933 года, восстановления его в партии и назначения на пост директора издательства “Академия”, Николай Борисович стал заключать с этим издательством договора на оформление книжной продукции. Так продолжалось вплоть до ареста.

Когда арестовали его сына Бориса и бывшую жену Нину Александровну, Николай Борисович пытался предпринять все, что было в его силах, чтобы выручить родственников. Будучи в близких отношениях с сыном Юрия Нахамкиса-Стеклова Владимиром, Николай Борисович (по показаниям друга семьи Розенфельдов М. В. Королькова) позвонил тому на квартиру. К телефону подошла жена Стеклова-старшего, которая посоветовала обратиться за помощью к Енукидзе (сам Ю. М. Стеклов работал в ЦИК СССР и был ответственным редактором ведомственного журнала “Советское строительство” и заместителем председателя Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями). Николай Борисович, не зная, как ему поступить, отправился к бывшей жене брата – Ольге Каменевой, чтобы посоветоваться с ней. Ольга Давыдовна (по ее словам) отговорила от звонка Енукидзе, хотя Николай Борисович ни о чем таком Авеля Сафроновича просить не собирался, а хотел лишь узнать причину ареста родных.

А уж когда Николай Борисович сам оказался на допросе лицом к лицу с верхушкой ГУГБ и СПО (в лице Агранова и Люшкова), он и вовсе пал духом. Трудно с уверенностью судить по протоколу допроса, но все же можно предположить, что он, будучи человеком нежного душевного склада (или попросту “тюфяком”, как назвал его Зиновьев в своих тюремных записках), был не в силах противостоять грубому нажиму следствия. Будучи спрошен следователями о связи с братом Львом, Николай Борисович сначала ответил, что “эта связь имела бытовой и родственный характер, политического в ней ничего не было”[244]. Но стоило следователям цыкнуть на него, и он тут же признался, что “в действительности… разделял политические взгляды Каменева, которые он защищал в своей борьбе с партией”[245]. Следователи поднажали еще, и Николай Борисович поспешно добавил:

Признаю, что, разделяя политические взгляды Каменева, я вел контрреволюционную деятельность… В 1927 г. я делал, размножал, распространял ряд рисунков контрреволюционного характера, направленных против руководства ВКП(б)[246].

Но следователи, пользуясь моментом, продолжал давить: не только в 1927‐м, но и в 1929‐м, и в 1931‐м! При этом они предъявляли растерявшемуся подследственному его же сатирические рисунки “Чердак”, “Обзор на неделю” и т. д., вынуждая того вновь и вновь сознаваться в антисоветской и контрреволюционной деятельности. В итоге добились того, чего хотели, – признания, что Николай Борисович придерживался контрреволюционных взглядов до дня ареста. Назвал он и лиц, в основном известных художников и искусствоведов, которым показывал свои рисунки (только один из них, художник Б. Л. Лопатинский, был впоследствии арестован по “кремлевскому делу” и получил от ОСО 3 года ссылки). Следователи не забыли зафиксировать в протоколе, что среди этих лиц был и брат Николая Борисовича – Лев Каменев.

Далее последовали вопросы о сыне Борисе и бывшей жене. Несчастный Николай Борисович опять предпринял робкие попытки сопротивления, пытаясь представить Бориса аполитичным, но вновь потерпел неудачу. Пришлось показать, что сын – бывший троцкист, получал троцкистскую литературу от матери, приносившей ему иностранные книги и газеты из Правительственной библиотеки. Попали в протокол и товарищи сына – Сергей Седов (младший сын Троцкого) и студент-медик Л. Я. Нехамкин, – которые якобы разделяли троцкистские убеждения Бориса (и благодаря этому открылось новое, “молодежное”, направление следствия). Затем переключились на мать Бориса, и Николай Борисович показал, что Нина Розенфельд “говорила… в связи со смертью Аллилуевой, что Аллилуева умерла неестественной смертью и что виновником ее смерти является Сталин”. Тут же был упомянут и друг семьи, “клубный работник” М. В. Корольков, который присутствовал при антисоветских разговорах. Корольков был впоследствии арестован, и в доступных нам материалах следствия имеется целых семь протоколов его допросов, что позволяет считать его одним из ключевых фигурантов “кремлевского дела”.

Весь ход допроса подвел Николая Борисовича к пониманию, что положение его ужасно и так просто от него не отстанут. Поэтому иного способа облегчить свою участь, кроме сотрудничества со следствием, он не видел – да и не было его. Мучительно было давать показания против близких людей, но сил сопротивляться не было, и пришлось признать, что группа лиц, состоявшая из него самого, его сына и бывшей жены, “распространяла клевету в отношении руководства ВКП(б) и главным образом Сталина”. Это, конечно же, “имело задачей вызвать озлобление против Сталина и создать атмосферу гнева и ненависти вокруг него”. И, сломленный окончательно, Николай Борисович в угоду следствию оговорил себя и других в надежде, что мучения прекратятся и допрос будет закончен:

Я все время, вплоть до моего ареста, являлся врагом советской власти. Распространяя пасквили – контрреволюционные рисунки – на Сталина, участвуя в распространении клеветнических слухов в отношении его, я активно способствовал созданию атмосферы ненависти против Сталина[247].

Но следователи поняли, что надо давить еще. Мучения продолжились, пришлось сознаваться самому и уличать других и в более тяжких преступлениях:

Еще в 1932 г., после высылки Каменева и Зиновьева, Н. А. Розенфельд мне заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина. Она считала, что у руководства страной должны стоять Каменев и Зиновьев. Н. А. и Б. Н. Розенфельды неоднократно указывали, что страна находится на краю гибели, что виновником этого положения является Сталин и что поэтому его необходимо уничтожить. Борис Розенфельд разделял взгляды матери[248].

Так слабохарактерного Николая Борисовича вынудили дать показания на собственного сына и бывшую жену как на потенциальных террористов. Возможно, в нем жила надежда, что за одни лишь намерения кара не будет излишне суровой. Поэтому аналогичные показания дал он и на самого себя.

Террористические намерения Н. А. Розенфельд я полностью разделял. Когда я писал свои пасквили-рисунки на Сталина, у меня тоже появлялись террористические намерения в отношении Сталина. При этом я сам себе ставил вопрос: могу ли я лично убить Сталина. Я приходил к выводу, что лично я не был бы в состоянии это сделать. Однако считал, что это убийство необходимо совершить. Считаю необходимым отметить еще один факт, а именно: после убийства Кирова, в то время, когда вся страна была в трауре, меня смерть Кирова совершенно не тронула. Это вытекало из моих террористических настроений[249].

Николай Борисович был женат вторым браком на Елене Васильевне Легран. Елена Васильевна, по утверждению ее первого мужа, разведшегося с ней еще до революции, происходила из рабочей семьи (можно предположить, что она являлась родной сестрой Бориса Васильевича Леграна, советского партийного деятеля, дипломата с бурным прошлым, впоследствии руководившего Государственным Эрмитажем в 1930–1934 годах). Вступила в партию в 1917 году, в первые годы революции работала в Смольном, затем, после переезда правительства в Москву, в секретариате ЦК ВКП(б) (как минимум до конца 1933 года) и позже в “Правде”. На момент ареста Н. Б. Розенфельда Елена Васильевна уже нигде не работала, получая пенсию по инвалидности. От первого мужа, Леона Евграфовича Хосроева, у нее было двое детей – Юрий Львович (Леонович) и Мария Львовна (Леоновна). Под давлением следователей Николай Борисович, испытывая, очевидно, изрядные мучения, вынужден был сообщить под протокол компрометирующие сведения о своем пасынке:

…Сын моей второй жены Легран – Юрий Львович Легран, 25 лет от роду, беспартийный, шофер по профессии, находящийся сейчас в Ташкенте и проживавший в Москве в 1934 г. без прописки у меня, – неоднократно в присутствии меня, своей матери и своей сестры комсомолки Марии Львовны Легран высказывал контрреволюционные настроения. Он говорил, что всех большевиков надо вырезать, заявляя: “Когда же большевиков начнут резать?” При этом он высказывал свои злобные контрреволюционные настроения в отношении Сталина и говорил о необходимости убийства Сталина. Он постоянно сравнивал царский строй с советским строем, причем указывал на преимущества царского строя. Юрий Легран 3–4 года тому назад был связан с контрреволюционером Врангелем, отпрыском рода барона Врангеля, впоследствии сосланным ОГПУ за контрреволюционную деятельность. Юрий Легран высказывал свое желание бежать за границу. Его сестра – Мария Львовна Легран резко спорила со своим братом, возражала против его контрреволюционных настроений, причем брат ее избивал. Она была буквально им терроризирована. Мать Ю. Леграна – Елена Васильевна принимала все меры против настроений сына и порвала с ним[250].

После этого Николай Борисович показал, что его сын Борис, “возможно”, бывал в Кремле и, в частности, в Правительственной библиотеке.

Из знакомых своей бывшей жены Николай Борисович особо отметил Екатерину Муханову, указав, что та была “полностью в курсе террористических намерений” Н. А. Розенфельд. Также он “вспомнил”, что после увольнения Мухановой из Кремля встал вопрос о пребывании на кремлевской работе и самой Нины Александровны, но с помощью Енукидзе этот вопрос удалось уладить.

Протокол допроса Н. Б. Розенфельда от 28 февраля заканчивается мощным аккордом: на вопрос следователей о том, знал ли Каменев о “контрреволюционной деятельности” Николая Борисовича, тот ответил:

Я систематически передавал Каменеву информацию о политических настроениях среды, в которой я вращался. Я рассматривал себя как платного агента Каменева, который на протяжении всех лет революции устраивал меня на работу и помогал мне материально. Моя информация носила характер инсинуаций и клеветы против руководства партии и советской власти. Я был в курсе вражды, которую питал Каменев к Сталину. Каменев был для меня абсолютным авторитетом, и его враждебное отношение к Сталину прямо влияло на формирование моих контрреволюционных и террористических настроений[251].

Таким образом, благодаря искусным следовательским формулировкам чекисты получили прямой выход на Каменева.

30

Бывший член Политбюро Лев Борисович Каменев был видной фигурой на советской политической арене. Он родился в семье выкреста Бориса Розенфельда, окончившего Петербургский технологический институт и сделавшего успешную карьеру в Тифлисе. Отец приложил все усилия для того, чтобы Лев получил хорошее образование, устроив его в Московский университет, но тот вскоре был изгнан оттуда за организацию студенческой демонстрации. Тогда Льва, успевшего и в тюрьме немного посидеть, родители отправили за границу, и поездка 1902 года оказалась более чем плодотворной – он познакомился с Лениным и со своей будущей первой женой – сестрой Троцкого Ольгой Бронштейн. И стал партийным деятелем, одним из фаворитов Владимира Ильича. Он то возвращался в Россию, то вновь уезжал. В 1914 году он был в очередной раз арестован, но выйти под залог, как в прошлые разы, не получилось из‐за отсутствия нужной суммы, и Каменев отправился в ссылку в Туруханск, где уже находился Сталин. Политический союз Каменева со Сталиным (и с другим ленинским фаворитом Зиновьевым) позже сыграет огромную роль в борьбе большевистских верхов за власть.

Из ссылки удалось освободиться только благодаря Февральской революции. Сталин и Каменев приехали в Петроград и взяли на себя руководство “центральным органом” большевиков – газетой “Правда”. Теперь Каменев играл одну из важнейших ролей в партии. В апреле 1917‐го, уже после приезда Ленина из эмиграции, Каменев был избран в ЦК. Конечно, у Каменева бывали разногласия с Лениным, порой доходило чуть ли не до исключения из партии (когда Каменев с Зиновьевым выступили против октябрьского вооруженного восстания, считая, что власть надо брать через советы и выборы в Учредительное собрание), но Ленин не любил разбрасываться преданными ему кадрами. После революции Каменев назначался на ответственные посты – сначала председателя ВЦИК, потом – Моссовета. Вскоре после взятия большевиками власти был момент, когда он утратил свое членство в ЦК (опять‐таки из‐за разногласий с Лениным), но вновь обрел его и даже был избран членом Политбюро. Когда Ленин заболел, Каменев вступил в союз с Зиновьевым (тот занимал посты председателя Ленсовета и Коминтерна) и Сталиным ради борьбы с Троцким, которого многие старые большевики считали выскочкой и чужаком в партии. В 1923 году, можно сказать, на пике своего могущества, Каменев знакомится с Татьяной Глебовой, которая позже станет его второй женой. Лев Борисович, как и Зиновьев, в своем воображении видел себя опытным и сильным политиком, но в этом он глубоко заблуждался. После смерти Ленина, на котором держалось шаткое равновесие в верхних эшелонах власти, Сталин стал упорно теснить своих конкурентов, поочередно пользуясь при этом их же услугами. В союзе с Каменевым и Зиновьевым был оттеснен от реальной власти Троцкий, затем настал черед Каменева и Зиновьева – их Сталин потеснил уже в союзе с “любимцем партии” Бухариным. Зиновьев и Каменев пытались противодействовать Сталину силами организованной ими так называемой ленинградской, а потом и объединенной (с Троцким) оппозиции, и Каменев на XIV съезде партии произнес свою знаменитую фразу о том, что “товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба”. Но Сталину, который умел и маневрировать, и действовать решительно, удалось дважды разгромить оппозиционеров – причем во второй раз был разбит и примкнувший к ним Троцкий. К 1927 году Каменев с Зиновьевым полностью проиграли борьбу за наследие Ленина, а после XV съезда лишились всех своих постов, кремлевских квартир и членства в партии и были отправлены в ссылку в Калугу (а Троцкого выслали в Алма-Ату, а впоследствии – за рубеж). И началась череда унижений, которые были бы невозможны при жизни Ленина. Каменев (как и Зиновьев и многие другие бывшие руководители) был безвозвратно отравлен фимиамом власти и не представлял себе жизни вне партии – он превратился бы в жалкого и безвластного “обывателя”, в объект презрения настоящих партийцев. Лев Борисович привык считать себя человеком особого, высшего сорта, имеющим право распоряжаться судьбами “обывателей”-муравьев, ползающих где‐то там внизу, у его ног. Даже став ссыльным, он не отказался и уже не мог отказаться от этого мироощущения. И через унижение готов был “на брюхе приползти” обратно в партию. Если при этом надо было публично покаяться и отречься от былых взглядов – не беда. Лишь бы вновь встать в одну шеренгу с вершителями человеческих судеб. Покаяние и отречение состоялось в виде статей в “Правде” с осуждением Троцкого и одобрением текущей линии партии, и по прошествии полугода Каменев был восстановлен в ВКП(б), возвращен из ссылки и назначен начальником Научно-технического управления ВСНХ СССР. Но после неосторожного разговора с Бухариным получил партийное порицание и весной 1929 года был переведен на пост председателя Главного концессионного комитета при СНК СССР. Оба поста были малозначительными, а условия работы были таковы, что Каменев на службе просто просиживал штаны, ничем толком не занимаясь. Но Лев Борисович продолжал считать себя важным политическим деятелем, который лишь в силу неудачно сложившихся обстоятельств временно отстранен от рычагов власти и непременно вернется к ней при первой же возможности – ведь без него никак не обойдутся во время экономического и политического кризиса, который неумолимо надвигался.

Наступала эпоха “великого перелома” – Сталин готовился к сплошной коллективизации крестьянских хозяйств. Однако почему‐то не спешил звать на помощь бывших оппозиционеров. Страна вступила в кризис, а к обязанностям Каменева добавилось всего лишь руководство издательством “Академия”. Все же это было ближе к интересам Льва Борисовича, не связанным с партийной работой, чем концессии, и он погрузился в издательское дело и сочинение предисловий к издаваемым книгам. Но кризис бушевал, свирепствовал голод, страна была охвачена крестьянскими восстаниями, и Каменев не мог совсем отвлечься от политики. На отдыхе в Гаграх он встречался и вел беседы с опальными партийными деятелями, а дачу в Ильинском делил с Зиновьевым. В середине сентября 1932 года Зиновьев передал ему для ознакомления “рютинскую платформу” с зубодробительной критикой Сталина. Но Рютин и его сообщники вскоре были арестованы ОГПУ, и чекисты легко установили, кто именно успел познакомиться с документом. В начале октября 1932 года Зиновьев и Каменев были вызваны на допросы в ЦКК, по результатам которых их вновь исключили из партии и отправили в ссылку. Каменев поехал в Минусинск. Амбиций у него поубавилось, но жизнь “вне партии” по‐прежнему была невыносима. Настало время вновь “ползти на брюхе”. В апреле 1933 года было написано письмо в ЦК и ЦКК с просьбой о восстановлении в партии. Человек, который несколько лет назад публично отказывал генсеку в праве быть вождем партии, теперь объявлял Сталина преемником Ленина, каялся за то, что посмел допускать критику личности вождя, и признавал ошибочность и даже преступность своей прошлой политической деятельности. Аналогичную челобитную подал и Зиновьев. Вождь смилостивился, письма были напечатаны в “Правде”, членство в партии возвращено. Бывшим оппозиционерам даже дали возможность выступить на XVII съезде ВКП(б) с критикой своих прошлых ошибок и восхвалением партийного руководства. Появились ли у Каменева вновь надежды на возвращение в политику? Но “съезд победителей” состоялся в начале 1934 года, а в конце года произошло убийство Кирова, запустившее процесс физической ликвидации Сталиным “побежденных” – бывших вождей оппозиции, первыми из которых были арестованы Каменев и Зиновьев.

31

Первого марта вновь допрашивали Нину Розенфельд. Видимо, после проведенных в СПО совещаний план чекистской работы был несколько уточнен. За Ниной Александровной закрепили новых следователей – начальника ЭКО ГУГБ Л. Г. Миронова и его подчиненного И. И. Чертока (наверное, у Кагана уже кругом шла голова от бесчисленных допросов и его решили немного разгрузить). После ряда вступительных вопросов следователь Черток потребовал показаний о Екатерине Мухановой. И если раньше Нина Александровна делала робкие попытки защитить Екатерину, утверждая, что та – вполне советский человек, то теперь по ее показаниям выходило, что ее собственные “контрреволюционные настроения под влиянием Мухановой значительно усилились”[252]. Тут же Черток предъявил ей показания, днем раньше полученные Каганом от ее бывшего мужа Н. Б. Розенфельда, и Нине Александровне пришлось признать сочувствие зиновьевско-каменевской оппозиции и прежнюю “связь” с Каменевым (она, по всей видимости, действительно считала, что Сталин отстранил Каменева и Зиновьева от власти из‐за личных счетов – это на допросе подтверждала и Муханова). Далее, по традиции, речь зашла о “клевете” в отношении руководителей партии и правительства, и следователь зафиксировал “показание” Розенфельд: “Этим мы разжигали злобу и ненависть против руководителей Соввласти”[253]. Что самое интересное – Нина Александровна по‐прежнему продолжала отрицать участие в какой‐либо “контрреволюционной работе”, не отдавая себе отчет, что этому противоречат ее же показания. Но следователь тут же добился от нее подтверждения существования среди сотрудников Правительственной библиотеки “антисоветской группы”, которую моментально переименовал в “контрреволюционную”. Группа якобы состояла из библиотекарш Розенфельд, Мухановой, Бураго, Раевской, Синелобовой и примкнувшего к ним В. А. Барута. Сформировав таким образом группу, что было немаловажным достижением для придания дополнительной значимости расследуемому делу, следователь вновь вернулся к показаниям о Мухановой:

Хотя прямо о своей контрреволюционной деятельности мне Муханова не говорила, или, во всяком случае, я этого сейчас припомнить не могу, но из всего того, что мне рассказывала Муханова, для меня было совершенно ясно, что она с исключительной злобой и ненавистью настроена к руководителям Советской власти, особенно к Сталину, что она способна и готова предпринять активные шаги к участию в убийстве Сталина… Особенно мне памятен разговор, который произошел в середине 1934 года между мной и Мухановой у меня на квартире. Разговор велся в особо острых тонах на тему о пролетарской диктатуре в стране. Муханова заявила, что единственным выходом из создавшегося для нас тяжелого положения [является] устранение Сталина[254].

Следователь Черток спросил, каким путем предполагалось устранить товарища Сталина, и тут же записал ответ:

Путем убийства Сталина. При этом Муханова сказала: “Хорошо было бы, если бы нашелся такой человек, который произвел бы это покушение”[255].

Сходство окончания этого протокола допроса с концовкой недавнего протокола допроса Мухановой очевидно: обеих женщин вынудили дать показания о существовании намерений или планов убийства вождя. Причем на начальной стадии от них не требовали признания в желании лично убить Сталина – это произойдет позднее, когда подследственные будут в должной мере “подготовлены” к даче таких показаний всем ходом следствия. А пока что террористические намерения формулируются в сослагательном наклонении; к тому же обеим подследственным до поры до времени разрешается свалить основную вину на кого‐то другого. В случае Мухановой – это Бенгсон, в случае Розенфельд – Муханова. Это и правильно – сюжет такого рода требует постепенного развития, а читателя нужно держать в постоянном напряжении.

32

Параллельно следователи СПО (Каган и его непосредственный подчиненный Сидоров под руководством Молчанова и Люшкова) готовились к оформлению и уточнению состава “контрреволюционной группы” в Правительственной библиотеке. Для этого им было нужно получить у как можно большего числа арестованных библиотекарш показания о злонамеренном распространении “клеветы” по поводу смерти Аллилуевой. Добивались от библиотекарш показаний об их связях (или, по крайней мере, хороших взаимоотношениях) с Мухановой и Розенфельд. Приветствовался и иного рода “компромат”. Так, в протоколе допроса Н. И. Бураго от 2 марта 1935 года зафиксировано следующее показание Натальи Ивановны:

…И Муханова, и Розенфельд проявляли усиленный интерес к руководителям партии и правительства. Для этого Муханова и Розенфельд искали пути и связи с тем, чтобы быть как можно шире осведомленными. Розенфельд неоднократно в этой связи заявляла: “Хорошенькой женщине все дозволено в Кремле”; для того, чтобы добиться своего, “надо поспать одну ночь, только знать, с кем”. Муханова говорила, что она “с удовольствием продалась бы”, если бы это было нужно[256].

Досужие женские разговоры стараниями следователя Сидорова, заместителя начальника 2‐го отделения СПО ГУГБ, приобретали обличье зловещих замыслов с элементами шпиономании. А переживания Мухановой из‐за постоянно нависавшей над ней угрозой “разоблачения” в связи с нежелательным происхождением выдавались за скрытную подготовку каких‐то явно преступных планов. Н. И. Бураго показывала:

Мухановой долго не выдавали постоянного пропуска в Кремль. В связи с этим она нервничала в такой степени, что у нее были на работе нервные припадки… Муханова постоянно пыталась нарушать правила пропуска в Кремль: пыталась пройти без предъявления пропуска, пробовала пройти по чужому пропуску. Когда нам был запрещен проход через Троицкие ворота, она попыталась все же пройти там, сказав мне, что у ворот дежурит ее знакомый, который ее пропустит… Вспоминаю эпизод, который показывает, что Мухановой, по‐видимому, очень хотелось побывать в комендатуре: пропуска для сотрудников выдаются обычно работником комендатуры, который для этого специально приходит в помещение Секретариата Президиума ЦИК. Не успевшие получить должны были по существовавшему тогда порядку сами обращаться в комендатуру. Муханова не получила пропуск у нас несмотря на то, что она имела к этому все возможности, и заявила заведующей библиотекой Соколовой, что ей нужно пойти в комендатуру. Когда я вместе с Соколовой стала удивляться, как это она не смогла получить пропуск в секретариате, Муханова, улучив момент, когда Соколова отвлеклась, зло сказала мне: “Молчите, не вмешивайтесь не в свое дело”[257].

Следователи, опираясь на полученные ранее показания Розенфельд и Мухановой и как можно сильнее запугивая подследственных, вынуждали библиотекарш признаваться в существовании контрреволюционной группы сотрудниц библиотеки, распространявших злонамеренную клевету. И как только получали, например, от Бураго показание о групповом обсуждении смерти Аллилуевой, тут же предъявляли его, скажем, З. И. Давыдовой (протокол от 7 марта 1935 года). Та, хоть и отрицала участие в таком обсуждении, но все равно под давлением следователей Кагана и Сидорова вынуждена была признать участие в “распространении клеветы” и свои “антисоветские настроения”. В протоколе это признание почти никак не акцентируется, но при внимательном прочтении видно, что именно в этот момент следователям удалось сломить сопротивление подследственной. Дальнейшие показания, зафиксированные в протоколе, явно не имеют ничего общего с действительностью. Давыдова, только что отрицавшая какую‐либо особую близость к Розенфельд и Мухановой, вдруг заговорила чекистскими штампами – Муханова и Розенфельд, дескать, знали о ее антисоветских настроениях и поэтому с готовностью раскрывали ей свои “контрреволюционные убеждения”. Беседы с ними, утверждала Зинаида Ивановна,

начались с передачи мне клеветнических сведений о руководстве партии и правительства. В дальнейшем и Розенфельд, и Муханова говорили о неправильности политики коммунистической партии и советской власти, о тяжелом, катастрофическом положении, в котором находится страна. Муханова говорила о тяжелом положении интеллигенции в Советском Союзе, о том, что интеллигенция угнетена, отстранена от какого‐либо творческого участия в жизни страны. Она постоянно проводила параллель между положением в Советском Союзе и за границей, причем ее выводы всегда сводились к оценке положения в Советском Союзе как гнетущее все живое, как тяжелое, близкое к катастрофе. Розенфельд особенно часто говорила о зажиме в партии, о том, что преследуются лучшие, талантливейшие люди, и приводила в пример Каменева. Общий вывод всех бесед Мухановой и Розенфельд со мной, к которому они все время возвращались, был тот, что во всем “виновен один человек”, что человек этот Сталин. И Муханова, и Розенфельд выражали постоянно в наших беседах злобно-враждебное отношение к Сталину[258].

Все это выглядит не более серьезно, чем “Союз меча и орала” Остапа Бендера, но вождь-читатель, видно, не жаловался на неправдоподобность – других “писателей” у него действительно не было. А “писатели” хоть в литературном плане и смотрелись бледновато, но основное дело свое знали, – пользуясь беспомощным состоянием своей “героини”, заставили ее признаться в том, что она была в курсе “террористических намерений” Мухановой и Розенфельд и помогала им в осуществлении теракта над Сталиным. Заключалась эта помощь в том, что Давыдова через секретаря Енукидзе Л. Н. Минервину якобы пыталась устроить “террористок” на работу в библиотеку Сталина. На самом деле, как будет видно из дальнейшего, это не вполне соответствовало действительности, но чекисты ухватились за тот факт, что Розенфельд вместе с Минервиной действительно подрабатывали в личной библиотеке сталинского фаворита Молотова. Таким образом, зафиксировав в протоколе попытки “террористок” получить доступ в квартиру Сталина, чекисты могли приниматься за конструирование версий покушения на вождя. Практически из ничего, из мелких кляуз и досужих разговоров в обеденные перерывы, чекисты за месяц с небольшим сумели выстроить фиктивный криминальный сюжет, который в конечном итоге привел десятки реальных людей к трагическому финалу. Конечно, сказалась общая обстановка, царившая в верхах, – вождь и его ближайшие подручные жили в замкнутом мирке постоянных интриг и борьбы с мнимыми врагами, которые нередко казались им вполне реальными. Эти настроения чекисты тщательно культивировали, поддерживая у партийной верхушки столь излюбленную ими “озлобленность” в отношении мнимых вредителей, диверсантов, белогвардейцев, оппозиционеров, контрреволюционеров и т. п. В таком режиме “органам” было легче, естественней существовать, функционировать и ощущать свою значимость. Сталину же этот режим нужен был для усиления единоличной власти – он получал хорошо отлаженный механизм, с помощью которого можно было устранить абсолютно любого соперника, настоящего или придуманного, приписав ему преступления, которые тот и не думал совершать. В этом смысле “кремлевское дело” являлось как бы демоверсией последующих открытых судебно-политических процессов. Конечно, возникло оно не на пустом месте, опыт в подобных фальсификациях у чекистов уже был. Например, “дело Демократического союза” 1928–1929 годов (поводом для которого стало убийство высокопоставленного военного Л. Г. Любарским, 18‐летним молодым человеком, не вполне здоровым психически)[259] или “дело монархической организации католиков” 1933–1934 годов (по которому 18‐летнюю студентку техникума Веру Крушельницкую[260], имевшую несчастье попасть в компанию “золотой молодежи” и познакомиться с сыном Ворошилова, обвинили в террористических намерениях из‐за того, что она бывала на даче и в кремлевской квартире Ворошилова и знала “местонахождение квартиры Сталина в Кремле и дачных местностях”). Или же дело арестованной в 1934 году “контрреволюционной группы анархистов” во главе с анархистом Ефимовым, который “в целях подготовки террористического акта над тов. Сталиным” связался с неким Кузьмой Карповичем Перепелкиным, заведующим архивом Секретариата ВЦИК, коего “пытался использовать для проникновения на работу в Кремль”. По утверждению чекистов, “Перепелкин снабдил Ефимова пропуском на одну из сессий ВЦИК, причем во время своего посещения Кремля Ефимов выяснил у Перепелкина, где расположена квартира тов. Сталина”[261]. Но все же в результате этих дел, как говорится, ни одно из высокопоставленных лиц не пострадало, включая представителей “золотой молодежи”. “Кремлевское” же дело было ориентировано одновременно против Л. Б. Каменева (бывшего оппозиционера) и А. С. Енукидзе (в оппозиции, как уже говорилось, никогда не состоявшего). Во многом энергичному его развороту способствовал не только прямой заказ Сталина, но и осознание “органами” своей неспособности правдоподобно “доказать” вину Каменева на только что прошедшем процессе “Московского центра” и желание взять реванш. К началу весны созрели первые плоды неустанной деятельности чекистов: 3 марта Енукидзе был снят с поста секретаря ЦИК СССР решением Политбюро[262], также предусматривавшим его назначение на должность председателя ЦИК Закавказской Федерации, каковой оставалось существовать чуть больше полутора лет – до вступления в силу новой Конституции СССР.

33

В начале марта настало время в очередной раз допросить сына Николая Борисовича и Нины Александровны Розенфельд – Бориса. Его, как мы знаем, уже дважды допрашивали сразу же после ареста 28 и 29 января, но то были ознакомительные допросы. Чекисты просто присматривались к молодому человеку, не пытаясь сразу же “расколоть” его. Для начала им нужно было определиться, в каком направлении “раскалывать”, по какому сценарию. К 2 марта этот вопрос был решен, и бригада следователей (начальник СПО Молчанов, его заместитель Люшков и неизменный Каган) тщательно спланировала допрос. Каган сразу же добился от 27‐летнего Бориса, просидевшего к тому времени больше месяца в тюремной камере Лубянки, признания в троцкистских взглядах, которые он якобы разделял вплоть до дня ареста. А затем и в осуществлении троцкистской деятельности. Опираясь на показания отца Бориса, следователь вынудил его назвать под протокольную запись своих единомышленников – 26‐летнего Сергея Седова (младшего сына Троцкого, преподавателя МАИ[263]) и 23‐летнего Льва Нехамкина (студента медицинского института), – с которыми Борис был якобы “связан по троцкистской работе” еще с 1927 года (то есть со времени, когда Нехамкину было всего 15 или 16 лет). Сам Борис до ареста работал инженером союзного треста по рационализации энергохозяйства и топливоиспользования “Оргэнерго” (то ли на ТЭЦ-11 Сталинского района Москвы, то ли на так называемой экспериментальной ТЭЦ ВТИ), куда ему еще в 1932 году помог устроиться руководитель московской конторы Главэнерго Иван Петрович Бакаев, только что осужденный Военной коллегией Верховного суда СССР на процессе “Московского центра”. Работа следователя облегчалась тем, что троцкистские взгляды племянника Каменева были широко известны и даже нашли отражение в доносе всезнающей Бурковой:

В 1927 г. в день выступления Смилги, Каменева и Троцкого – [Борис] выступал (будучи комсомольцем) активно с троцкистскими взглядами, был чуть не разорван рабочими и спасся благодаря тому, что один из троцкистов, чтоб его не узнали, надвинул ему на глаза фуражку и вывел из толпы[264].

Следователь также зафиксировал в протоколе рассказ Бориса о “контрреволюционных” беседах, которые якобы вели между собой его отец и мать, а также Екатерина Муханова и друг семьи Розенфельдов Михаил Корольков (об этом двумя днями ранее уже показал Николай Борисович Розенфельд). Понимая, что деваться некуда, признался Борис и в распространении клеветы (неестественная смерть Аллилуевой, убийство Кирова по “личным мотивам”, использование теракта над Кировым для расправы с Зиновьевым и Каменевым). При этом источником клеветы об убийстве Кирова Борис назвал своего приятеля 26‐летнего экономиста ПКиО В. С. Палихина, который был тут же арестован и по итогам “кремлевского дела” приговорен Особым совещанием при НКВД к 3 годам ссылки. Возможно, Борис рассчитывал, что чекисты удовлетворятся этими его признаниями и прекратят мучительные допросы, а наказание окажется не слишком жестоким. Но все это было лишь прелюдией к тому ужасному, что еще ждало молодого человека в будущем. Следователь предъявил Борису только что полученные показания его отца о том, что мать Бориса

заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина… Борис Розенфельд разделял взгляды матери[265].

Можно только гадать, что испытал молодой человек, знакомясь с этими показаниями. В протоколе же его допроса от 2 марта 1935 года дело представлено так, будто Борис сам показал о террористических намерениях матери:

В 1932 г., после высылки Зиновьева и Каменева в Минусинск за контрреволюционную деятельность, моя мать – Н. А. Розенфельд в моем присутствии в состоянии аффекта заявила, что она готова убить Сталина[266].

Однако, несмотря на показания отца, Борис настаивал на том, что террористических намерений матери не разделял:

Я ее тогда резко оборвал и просил ее замолчать[267].

Однако следователь и не думал идти на поводу у подследственного и попросту отмахнулся от смехотворных возражений Бориса, которые к тому же опровергались зафиксированными в протоколе показаниями его отца. Борис все же не сдавался и всеми силами старался отвести от себя смертельно опасные обвинения в терроризме, допустив даже, что родители могли его оговорить. Правда, он не смог привести правдоподобных оснований для такого предположения, а следователь тем временем продолжал давить – ведь ход допроса был спланирован заранее, а измученный, испуганный и к тому же застигнутый врасплох чудовищными обвинениями подследственный был не в силах оказать должного сопротивления. Следователь заходил с разных сторон, но бил в одну точку, подкрепляя свои аргументы показаниями матери и отца Бориса, а также Екатерины Мухановой. Тогда Борис избрал единственную доступную ему тактику – отрицать причастность к террору несмотря ни на что. С помощью этой тактики ему удалось продержаться до конца допроса, но опытному следователю было ясно, что подследственный морально сломлен и уже на следующем допросе даст нужные показания. К тому же, по всей видимости, по итогам состоявшегося допроса (а также на основании показаний Н. Б. Розенфельда от 28 февраля) в ночь с 3 на 4 марта 1935 года арестовали Сергея Седова[268].

34

Теперь по разработанному чекистами плану следствия пора было приступать к получению показаний непосредственно на Л. Б. Каменева. Для этого следователю Чертоку было поручено провести очередной допрос Нины Розенфельд. Точнее, составить очередной протокол. И такой протокол был составлен 4 марта 1935 года. Опираясь на только что полученные от ее бывшего мужа показания о том, что Каменев “прямо влиял” на формирование его “контрреволюционных и террористических настроений”, следователь поставил перед Ниной Александровной вопрос ребром: “К какому выводу в результате бесед Розенфельда с Каменевым пришли вы и Розенфельд Н. Б.?” И зафиксировал ответ:

Мы пришли к выводу о необходимости активной борьбы с руководством ВКП(б) вплоть до террористических актов… На это в значительной мере повлиял Каменев Л. Б., который, как это мне передавал Розенфельд Н. Б., говорил последнему о необходимости устранения Сталина… Об этом мне сообщил Розенфельд Н. Б. в 1933 году… Разговор происходил у меня на квартире. Я, возможно, об этом говорила Мухановой Екатерине Константиновне[269].

Следствие заметно ускорилось, что позволяет сделать вывод о несомненных успехах чекистов в подчинении жертв своей воле. Стоило подследственным сделать первые, пусть и неполные, признания в терроре (точнее – поставить свою подпись под протоколами, в которых имелось хотя бы упоминание о терроре), их способность сопротивляться следствию и сама возможность подобного сопротивления быстро сходили на нет. И вот уже от их имени можно было нагромождать любую ложь, сколь бы абсурдной та ни выглядела. Следствие начало пользоваться этим в полной мере. В тот же день, 4 марта, следователь Каган допросил Екатерину Муханову. Согласно уточненному плану, ему необходимо было отразить в протоколе, что террористические намерения обсуждались Розенфельд и Мухановой до увольнения последней из Кремля в самом конце 1933 года. Он продемонстрировал Екатерине показание Розенфельд о том, что та, возможно, говорила с ней об устранении Сталина в 1933 году (при этом слово “возможно” было, разумеется, из демонстрации исключено), и потребовал подтверждения о том, что разговоры об убийстве Сталина велись и раньше. И Екатерине пришлось вспоминать, что,

кажется, в 1932 г. Н. А. Розенфельд после ссылки Каменева у нее на квартире говорила мне, что Каменев подвергается несправедливым гонениям, что лучшие люди страны заключаются в тюрьмы и ссылаются. Обвиняла она в этом руководство партии и в первую очередь Сталина. Помню, что еще тогда Розенфельд мне говорила, что на Ленина было покушение, совершенное Каплан, а на Сталина вот никак не организуют. Она считала, что нужна русская Шарлотта Корде для спасения русского народа[270].

Дальше в ход пошли уж совсем фантастические измышления – следователь принялся настаивать, что в 1932 году в присутствии Мухановой Н. А. Розенфельд прямо говорила о своей готовности убить Сталина. Этот эпизод подробно отражен в протоколах допросов Николая Борисовича и Бориса Николаевича Розенфельдов, однако ни тот ни другой ни словом не упоминают о присутствии при этом Мухановой. Напомним, что в протоколе допроса Н. Б. Розенфельда (28 февраля 1935 года) данный эпизод выглядит так:

Еще в 1932 г., после высылки Каменева и Зиновьева, Н. А. Розенфельд мне заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина. Она считала, что у руководства страной должны стоять Каменев и Зиновьев[271].

В протоколе допроса Бориса (2 марта 1935 года) тот же самый эпизод, как мы помним, описан следующим образом:

В 1932 г., после высылки Зиновьева и Каменева в Минусинск [Зиновьев на самом деле был отправлен в Кустанай] за контрреволюционную деятельность, моя мать – Н. А. Розенфельд в моем присутствии в состоянии аффекта заявила, что она готова убить Сталина. Я ее тогда резко оборвал и просил ее замолчать[272].

В реальности Нина Александровна, скорее всего, произнесла что‐нибудь вроде “убить его мало!”, прекрасно понимая, что за репрессиями в отношении Зиновьева и Каменева могут последовать большие неприятности для всей их родни. Но следователи прекрасно знали, как протоколировать подобные возгласы отчаяния. И как заставить подследственного признаться в том, чего не было. Мухановой пришлось подтвердить свое присутствие в момент злосчастного возгласа. И это было равносильно признанию в террористических устремлениях еще в 1932 году, чего следствие и добивалось. Теперь “выяснилось”, что на момент знакомства с “английской шпионкой” Бенгсон Муханова по духу своему уже была законченной террористкой. Чекистам оставалось лишь составить подробный план убийства Сталина. И к началу марта у них уже имелись серьезные наработки в этом направлении.

Согласно доступным документам, впервые тема проникновения “террористок” в личные апартаменты вождей всплыла в уже упоминавшемся протоколе допроса библиотекарши Н. И. Бураго от 2 марта 1935 года. Давая по требованию следователя Сидорова характеристику своей коллеге З. И. Давыдовой, Наталья Ивановна сообщила:

К характеристике Давыдовой добавлю еще следующее: Давыдова была в неплохих отношениях с Розенфельд Н. А. и Мухановой Е. К., об антисоветских настроениях которых я показывала 9 февраля. Муханову она поддерживала перед ее увольнением. Розенфельд она (как и меня) устроила через Минервину на работу в личную библиотеку Молотова…[273]

Через какое‐то время следователь неожиданно спросил у Бураго:

Нам известно, что Муханова пыталась попасть на работу в личные библиотеки членов правительства. Что вы можете показать об этом?[274]

Нам пока неизвестно, у кого именно из арестованных следствие получило эти данные. Наталья Ивановна тут же ответила:

Муханова ко мне с такими просьбами не обращалась. Я знаю, что она просила об этом Давыдову, которая имела возможность устроить ее через Минервину. Кроме того, я знаю из бесед, которые были в моем присутствии, что Розенфельд настойчиво пыталась устроить Муханову через Минервину на работу в библиотеку Молотова. Наконец, Розенфельд при мне говорила Мухановой: “Подожди, Муха, пойдем работать в библиотеку к Сталину”. При мне же Розенфельд спрашивала Давыдову, нет ли работы в библиотеке Сталина и нет ли возможности там получить работу для нее и Мухановой[275].

Чекисты всерьез взялись за разработку этой многообещающей версии – ведь только так можно было выстроить хоть сколько‐нибудь правдоподобную версию покушения на Сталина. Позже (7 марта) по этому же поводу была допрошена и З. И. Давыдова. Интересно, что до того, как в 1931 году произошло объединение трех библиотек в одну – Правительственную, беспартийная Давыдова заведовала библиотекой Президиума ВЦИК (это подтверждается сведениями, указанными на стр. 258 Списка абонентов московской телефонной сети за 1929 год). Она рассказала следующее:

Когда в 1931 г. надо было заменить работавшую в библиотеке Молотова Малявину-Донскую, Розенфельд предложила свои услуги Минервиной, работавшей там. В 1933 году Розенфельд пыталась устроить Муханову на работу в библиотеку Молотова. Об этом неоднократно просили меня и Розенфельд, и Муханова. Розенфельд через меня также хотела устроиться на работу в библиотеку Калинина. Два раза я ее туда в начале 1934 г. брала для временной работы… В конце 1933 года А. С. Енукидзе предложил Л. Н. Минервиной работать в библиотеке Сталина. Об этом узнали Розенфельд и Муханова. Они неоднократно после этого просили меня устроить их через Минервину на работу в библиотеку Сталина… Так как Минервина работать в библиотеке Сталина не начинала, окончилась неудачно и попытка Мухановой и Розенфельд попасть на квартиру Сталина… Она сама отказалась от этой работы, поэтому отпал и вопрос о Мухановой и Розенфельд[276].

Показания Давыдовой подтверждаются записанными много лет спустя воспоминаниями Ирины Гогуа:

Когда мне предложили идти в библиотеку к Сталину и я отказалась… А дело было так. В один прекрасный день меня вызвала секретарь Енукидзе Любовь Николаевна Минервина и сказала, что меня зовут в кабинет, что там Авель Сафронович и Михаил Иванович [Калинин], но только не заходите, не поговорив со мной. Когда я забежала, она говорит: “Нас с вами распределили в библиотеку Иосифа Виссарионовича. Я отказалась и вам рекомендую”. У меня был уже маленький ребенок, и мне не нужна была никакая библиотека, а тем более эта: я уже знала, что Сталин с книгами работает по‐настоящему[277].

Что касается работы Розенфельд в личной библиотеке Молотова, то этот факт не вызывает сомнений. В фонде Ежова в РГАСПИ отложились документы, полученные при проведении финансовой проверки аппарата ЦИК СССР в марте 1935 года и полностью подтверждающие показания библиотекарш. В частности, сохранились записки, выполненные рукой Л. Н. Минервиной, с просьбой об оплате работы сотрудниц Правительственной библиотеки в личных библиотеках Калинина и Молотова, например такая:

Зам. Зав. Секретариатом Презид. ЦИК Союза ССР тов. Сотскову. Прошу Вас сделать распоряжение Фин. отд. ЦИК Союза ССР об оплате нам работы в библиотеке т. Калинина и т. Молотова в январе – марте т.г. Бураго Н. И. 90 рубл. Давыдовой З. И. 90 рубл. Минервиной Л. Н. 90 рубл. Розенфельд Н. А. 90 рубл. Всего – триста шестьдесят (360) рублей. Минервина. 22/III-34 г.[278].

На записке имеется резолюция: “Фин. Упр. К оплате. В. Сотсков. 22/III”. На обороте записки – расписки в получении денежных средств: “Девяносто рублей (90) получила. Минервина. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. Н. Розенфельд. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. Н. Бураго. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. З. Давыдова. 22/III-34”. Из другой аналогичной записки следует, что за апрель того же года Розенфельд и Бураго получили уже по 50 рублей, а Минервина – 60[279]. По-видимому, суммы варьировались в зависимости от объема выполненной работы.

Однако показания о настойчивом желании Розенфельд и Мухановой поработать в личной библиотеке Сталина выглядят нарочито преувеличенными. Арестованная Л. Н. Минервина на допросе 21 марта 1935 года показала, что Розенфельд действительно просила ее посодействовать в устройстве на работу в библиотеку Сталина, но в каком году это было – точно вспомнить не смогла. Об устройстве же Мухановой на работу к Сталину даже речи не было – Минервина ее даже и к Молотову в личную библиотеку наотрез отказалась брать, мотивируя это тем, что “она работала в Кремлевской библиотеке недавно и ее социальное происхождение вызывало у нашей общественности большие сомнения”. Что уж говорить о Сталине! К тому же, как мы знаем, в конце 1933 года, когда Муханова якобы пыталась попасть в квартиру к вождю, ее в реальности ждало увольнение с работы в связи с неблагонадежностью.

К тому же З. И. Давыдова в том же самом протоколе допроса, где говорится о попытках Розенфельд устроить Муханову в библиотеку Сталина, показывает:

Когда Муханова в самом конце 1933 г. была уволена из библиотеки, переговоры со мною вела Розенфельд, которая настойчиво требовала от меня, чтобы я через Минервину устроила теперь хотя бы одну ее на работу в библиотеку Сталина[280].

Создается полное впечатление, что попытки устройства Мухановой в библиотеку Сталина суть просто чекистская выдумка. Тем не менее на допросе 4 марта 1935 года следователь Каган вынудил Муханову показать, что Н. А. Розенфельд в 1933 году

просила Минервину (секретарь Енукидзе) устроить нас в библиотеку Сталина. Первая попытка успехом не увенчалась. Розенфельд позже пыталась устроить меня в библиотеку Молотова, где она тогда работала. Мы предполагали, что из библиотеки Молотова легче будет попасть на работу в библиотеку Сталина. На работу в библиотеку Молотова я не попала, так как вскоре была уволена[281].

То есть получается, что женщины-“террористки” сначала просились в библиотеку Сталина, а когда им отказали, они решили зайти с другого бока и попросились в библиотеку Молотова – и все это на фоне разворачивавшегося скандала о якобы сотрудничестве Мухановой с чешской контрразведкой! Верится с трудом. Да и Н. А. Розенфельд на допросе 7 марта 1935 года на вопрос следователя Чертока о том, пыталась ли Муханова поступить на работу в личную библиотеку кого‐либо из руководителей советского правительства, показала:

Да, Муханова пыталась при моем содействии поступить на работу в библиотеку Молотова… Я рекомендовала Минервиной Муханову для работы в библиотеке Молотова, но в конечном итоге на эту работу была принята библиотекарша Правительственной библиотеки Бураго[282].

Розенфельд показала, что в библиотеке Молотова она работала с 1932 года по ноябрь 1934‐го. Правда, З. И. Давыдова утверждала, что Нина Александровна получила эту работу в 1931 году, да и то лишь потому, что она, Давыдова, дала о ней положительный отзыв Минервиной. Однако в отличие от показаний Розенфельд показания Давыдовой на данную тему в протоколе от 7 марта 1935 года (сочиненном следователями Каганом и Сидоровым) выглядят совершенно фантастическими:

Еще тогда, когда я пробовала устроить Розенфельд в библиотеку Сталина и это дело тормозилось, Муханова заявила мне: “Так или иначе, но мы добьемся своей цели”. Я поняла тогда, что подготовка к убийству Сталина будет вестись и в том случае, если в его библиотеку Муханова и Розенфельд не попадут[283].

В общем и целом можно сделать вывод, что библиотекарши Правительственной библиотеки действительно подрабатывали в личных библиотеках некоторых членов Политбюро, и это являлось для них обычной практикой, позволявшей получить небольшой дополнительный доход. Возможно, что Н. А. Розенфельд действительно хотела устроиться в библиотеку Сталина после увольнения Мухановой и спрашивала об этом Минервину (в отличие от Мухановой Розенфельд могла надеяться на положительный результат: позиции Каменева и Зиновьева в то время несколько укрепились, в середине декабря 1933 года они были восстановлены в ВКП(б), а в начале 1934 года были приглашены на XVII съезд ВКП(б) и даже получили возможность выступить на нем с панегириками Сталину), но у Любови Николаевны не было возможности ее устроить, так как она сама отказалась от работы у Сталина. Никакого отношения к попыткам совершения теракта данный факт не имел.

При конструировании своей версии о покушении на Сталина чекисты беззастенчиво эксплуатировали свойственное женщинам любопытство. Разумеется, кремлевские вожди казались простым библиотекаршам небожителями и вызывали неизменный интерес. Неудивительно поэтому, что женщины всеми силами стремились выведать бытовые подробности жизни высокопоставленных партийцев. Усилиями чекистов это вполне безобидное любопытство трансформировалось в злостное выведывание строжайших государственных тайн и тщательно фиксировалось в протоколах допроса. Образцом подобных творческих преобразований может служить протокол допроса Клавдии Синелобовой от 10 февраля 1935 г.:

Розенфельд и Раевская всегда расспрашивали меня и других сотрудников, где и как живут тов. Сталин и руководители партии и правительства. В 1933 г. я и Конова работали по перевозке библиотеки т. Бухарина, который переезжал в бывшую квартиру т. Сталина. Дежуривший сотрудник комендатуры сказал нам, что в освободившуюся квартиру т. Бухарина в доме Правительства переедет тов. Сталин; Конова и я рассказали об этом некоторым сотрудникам библиотеки[284].

Но плотно заняться этой темой следствию удалось лишь в начале весны. В протоколе допроса Н. И. Бураго от 2 марта 1935 года зафиксированы следующие показания:

И Муханова, и Розенфельд проявляли усиленный интерес к руководителям партии и правительства. Для этого Муханова и Розенфельд искали пути и связи с тем, чтобы быть как можно шире осведомленными… Вспоминаю следующее: когда сотрудникам ВЦИК был запрещен проход через Никольские ворота, Розенфельд рассказывала мне, что это запрещение связано с переездом Сталина на новую квартиру, описывала мне ее местонахождение, отделку. Она сопровождала это контрреволюционными выпадами против Сталина… Муханова спрашивала меня, где живет Сталин, где находится его квартира в Кремле. Она говорила мне при этом: “Вы работаете у Молотова – неужели Вы этого не знаете или не можете узнать?” Муханова спрашивала меня, не знаю ли я, где помещается Секретариат Сталина и его рабочий кабинет. В связи с тем, что во втором этаже здания правительства в 1933 году была отгорожена часть помещения, Муханова спрашивала меня, верно ли, что это помещение занято для аппарата ЦК ВКП(б) и там помещается кабинет Сталина. Муханова спрашивала меня, нет ли у меня знакомых, работающих в ЦК ВКП(б). Она интересовалась, не встречала ли я в Кремле Сталина. Когда я сказала, что Сталина в Кремле не встречала, она заметила: “Все ходят по Кремлю, одного Сталина никак не встретишь”. Один раз Муханова настойчиво просила меня чтобы я показала ей квартиру Молотова, когда я вместе с ней шла по Кремлю[285].

Третьего марта аналогичные показания дала следователю З. Пассову библиотекарша П. И. Гордеева:

Вспоминаю, что Муханова спрашивала меня, где жил в Кремле Ленин. Я ей через окно библиотеки показала квартиру Ленина [на третьем этаже здания Сената]… Муханова тогда же спросила меня, живет ли в квартире Ленина – Сталин… Я сказала Мухановой, что Сталин в этой квартире, кажется, не живет и что его квартира находится в Кремле в другом месте, которое мне неизвестно[286].

Но следователь не отставал, предъявил Гордеевой показания К. И. Синелобовой от 10 февраля, и Полине пришлось “сознаться”:

Конова и Синелобова мне в 1933 году рассказывали, что они работали на разборке библиотеки в квартире Бухарина и узнали, что в эту квартиру переезжает Сталин… Признаю, что я указала Мухановой, где живет Сталин… Этот случай был тогда, когда отделили коридор библиотеки от левого крыла правительственного здания, а у нас в коридоре поставили часового и закрыли главный вход. Муханова расспрашивала меня, чем это вызвано, и я сообщила ей, что в левое крыло здания переехал Сталин и его секретариат[287].

Зашла речь и о сталинской охране:

Был случай, когда Муханова отправилась работать в книгохранилище, находящееся на чердаке правительственного здания. Возвратившись быстро в библиотеку, Муханова сказала, что ее не пустил туда караул, и спросила меня, чем это объясняется. Я сообщила Мухановой, что в те дни, когда в здании правительства происходят какие‐то ответственные заседания, охрана усиливается и доступ на чердак прекращается… Летом 1934 года мне передавала библиотекарша Конова, что охрана Кремля усилена и количество постов увеличено. Кроме того, библиотекарша Синелобова сообщила мне еще в 1933 году, что предстоит изменение системы охраны Кремля и что работники кремлевских учреждений вместо Никольских и Троицких ворот будут пропускаться только через Спасские. Думаю, что об этом Синелобова узнала от своего брата – работника комендатуры Кремля. В одном из разговоров с Мухановой я сообщила ей эти сведения[288].

Попутно досталось и Лёне Раевской:

После того, как однажды Раевскую, бежавшую по коридору правительственного здания, остановил часовой, – она спросила меня о причине этого. Я предупредила ее, что это связано с охраной Сталина, и в доказательство привела ей случай со мной, имевший место накануне, когда я бежала по коридору и натолкнулась на Сталина[289].

Кстати, о распоряжении не выходить из рабочих помещений в случае появления Сталина в коридоре вспоминает и Ирина Гогуа.

Седьмого марта следователи вновь вернулись к теме, связанной с местоположением квартир вождей. Начальник Особого отдела ГУГБ С. Г. Гендин и его заместитель З. И. Пассов допросили А. И. Конову, которая чуть ли не слово в слово повторила недавние показания Полины Гордеевой:

В 1933 году я и Синелобова работали на разборке библиотеки в квартире Бухарина. Во время работы Синелобова рассказала мне, что квартира Бухарина освобождается для Сталина. Летом 1934 года Синелобова сообщила мне, что в левое крыло дома правительства переезжает секретариат Сталина. Приблизительно в этот же период времени Синелобова говорила, что предстоит усиление охраны Кремля, будут закрыты для сотрудников кремлевских учреждений Троицкие и Никольские ворота, проход будет только через Спасские ворота и вообще вводится ряд строгостей в самом Кремле. В связи с тем, что в некоторые дни работники библиотеки не допускались в книгохранилище, находящееся на 4‐м ярусе помещения библиотеки, Синелобова пояснила мне, что доступ на 4‐й ярус прекращается тогда, когда происходят заседания Политбюро ЦК ВКП(б)[290].

Но венцом усилий чекистов, направленных на выявление случаев “выдачи государственной тайны”, все же стал протокол допроса З. И. Давыдовой от 7 марта – Зинаида Ивановна фактически признала себя участником террористической группы, намеревавшейся убить Сталина. О намерении убить вождя Давыдова якобы узнала от Мухановой и Розенфельд. Они же выпытывали у нее секретные данные:

Розенфельд и Муханова говорили мне, что им необходимы сведения об охране Сталина. Их интересовало, как охраняется Сталин, как организована его охрана на квартире и на работе, есть ли специальные посты охраны, кто работает в охране Сталина[291].

Давыдова пояснила: “террористки” надеялись, что она сможет получить эти сведения от Минервиной, но просчитались – та умела хранить тайну. Но все же Зинаиде удалось им кое‐что сообщить:

Я рассказала им только о новом порядке пропуска посетителей на квартиры членов Политбюро, который был установлен в 1933 г. (выдача разовых пропусков с обязательным предварительным предупреждением квартиры)[292].

Правда, тут же выяснилось, что Розенфельд эти сведения были нужны, так как она подрабатывала в личной библиотеке Молотова, а Муханова лишь случайно оказалась свидетельницей разговора.

Вернемся к протоколу допроса Е. К. Мухановой от 4 марта 1935 года. Помимо дополнительных признаний Мухановой в терроризме следователям удалось получить очередную порцию компромата на Л. Б. Каменева. Муханова заявила:

Я отношу практическую подготовку убийства Сталина к 1933 году. Помню, что в это время вернулся из ссылки в Москву Каменев[293].

Отвечая на вопрос следователя, почему она связывает подготовку теракта с возвращением Каменева из ссылки, Муханова показала:

Н. А. Розенфельд мне в 1933 г. говорила, что Каменев, хотя и декларировал отказ от борьбы с партией, в действительности эту борьбу будет продолжать. Она рассказывала мне, что эта борьба будет, конечно, носить не такой характер, как в 1927 г., когда троцкисты организовали демонстрацию в Москве. Что обстановка требует самых активных форм борьбы для того, чтобы покончить со Сталиным. Каменев, по ее словам, озлоблен против Сталина и не успокоится, пока не будет играть активной политической роли, что возможно только при условии, если Сталин будет устранен от руководства. При этом Розенфельд сказала, что устранение Сталина от руководства возможно только путем его уничтожения[294].

До сих пор оставался лишь один небольшой шаг до прямого обвинения Каменева в подготовке теракта, до сих пор он считался “всего лишь” вдохновителем. Но вот этот шаг сделан:

Розенфельд дала мне понять, что террористический акт над Сталиным готовится по прямому поручению Каменева[295].

Определились и с организаторами теракта. Муханова показала:

И Розенфельд, и Бенгсон в разговорах со мной по вопросу об убийстве Сталина искали пути и способы приближения к Сталину. Бенгсон это делала с большим расчетом и хладнокровием. Ее план сводился к тому, что убийца проникает в Кремль или подбирается из среды работающих в Кремле и стреляет в Сталина. С этой точки зрения я и представляла для нее наибольший интерес. Розенфельд считала, что главное – это добраться до библиотеки Сталина, а там вопрос будет решен в зависимости от обстановки, в которой мы очутимся. Для меня были приемлемы предложения и Бенгсон, и Розенфельд по этому вопросу[296].

35

Важные для развития следствия допросы Розенфельд и Мухановой были проведены 7 и 8 марта соответственно. Этому предшествовали допросы В. А. Барута (их было целых два, датированных 4 марта, – но один из них на самом деле был проведен в ночь с 3 на 4 число) и Н. Б. Розенфельда. От Барута удалось добиться лишь показаний о том, что будто бы Муханова разделяла фашистские взгляды. А допрос Н. Б. Розенфельда прошел строго по плану: сломленный следователями Николай Борисович легко подтвердил, что

Н. А. Розенфельд не только говорила о необходимости убийства Сталина, но принимала практические меры к осуществлению террористического акта[297].

Для этого она якобы искала сближения с ответственными работниками Кремля и “обхаживала” Енукидзе (вероятно, имелась в виду совместная с Лёной Раевской поездка к Енукидзе на дачу). Также сообщил Николай Борисович, что Нина Александровна пыталась достать пропуск на VII съезд Советов, где должен был присутствовать Сталин (по аналогии с Леонидом Николаевым, который совсем недавно пытался достать пропуск на ленинградский актив, где ожидалось выступление Кирова). И наконец, бригада следователей СПО подвела Николая Борисовича к главному вопросу дня: Нина Розенфельд показывает, что вы, Николай Борисович, “передавали ей мнение известного вам лица о необходимости устранения тов. Сталина”. Назовите же это лицо?

Да, этим лицом является Л. Б. Каменев… Каменев в беседах со мной указывал на безвыходность своего положения. Своей работой он никак не мог быть удовлетворен. Каменев утверждал, что пока Сталин у руководства, он и Зиновьев обречены на политическое прозябание. И Зиновьев, и Каменев в моем присутствии (на даче в Ильинском) говорили о безнадежности своего положения и проявляли злобу по отношению к Сталину. Оба они подхватывали всякие слушки о существующих якобы в ЦК разногласиях, вечно иронизировали над Сталиным. Подчеркнутая изоляция от партийной и советской общественности, разговоры о том, что “они” провалятся, “у них” неприятности, – являлись следствием неприкрытой вражды к партии и в первую очередь к Сталину[298].

Все эти “обвинения” были уже хорошо отработаны во время следствия по делу “Московского центра”, которое только что, полтора месяца назад, закончилось слишком мягким приговором Каменеву. Теперь, во исправление допущенной ошибки, чекистам надо было четко продемонстрировать, что Каменев, оказывается, и “в последнее время” занимался вражеской деятельностью и был настоящим вдохновителем, если не организатором, террора.

Зная о террористических настроениях Н. А. Розенфельд и Мухановой и учитывая, что они, работая в Кремле, имеют реальные возможности к осуществлению террористического акта, я передавал Н. А. Розенфельд все то, что я слышал от Зиновьева и Каменева… Основным их утверждением являлось то, что только устранение Сталина может изменить положение в стране и вернуть их к политической жизни. Я, общаясь с ними, впитывал в себя всю злобу к Сталину. У меня выращивались террористические стремления. Утверждение Зиновьева и Каменева о необходимости устранения Сталина являлось для меня призывом к террору[299].

Здесь чекисты решили на всякий случай привлечь к следствию человека, бывшего когда‐то весьма близким к Каменеву – Феодосия Ивановича Музыку. На момент ареста, который последует лишь в апреле 1935 года, почти 40‐летний Феодосий Иванович являлся студентом МЭИ. Во время гражданской войны юный Феодосий Иванович служил в армии. В 1921 году он был назначен секретарем Комитета обороны г. Москвы и губернии, где работал под началом Каменева, который параллельно занимал важный пост Председателя Моссовета. В те годы несомненна тесная связь Музыки с Московской ЧК, о которой упоминается в протоколе допроса от 17 апреля 1935 года. В 1922 году Комитет обороны был упразднен, Каменев был назначен зампредом СНК, а также зампредом СТО, а Музыка стал личным секретарем Каменева, а потом и заведующим его секретариатом. Следуя за извивами партийной карьеры Каменева, Музыка в 1926 году перешел вместе с ним в Наркомторг, а затем отправился в Италию, куда Льва Борисовича назначили полпредом СССР. В Италии их пути разошлись, и Музыка вернулся в СССР уже после того, как состоялась ссылка Каменева в Калугу.

Очевидно, что вторая ссылка Каменева в 1932 году, на этот раз в Минусинск, поставила крест на партийной карьере Феодосия Ивановича, и он решил делать карьеру хозяйственника, работая управделами Всесоюзного государственного промышленного треста “Тепло и сила”. Для скорейшего продвижения по карьерной лестнице Музыка поступил в МЭИ. Но и здесь обстоятельства сложились не в его пользу – диплом инженера он получить не успел. Вскоре после убийства Кирова, в начале февраля 1935 года парторганизация МЭИ исключила его из ВКП(б), после чего перспектива его ареста стала более чем реальной. В начале марта, когда Феодосий Иванович еще был на свободе, компрометирующие показания на него были получены от Н. Б. и Б. Н. Розенфельдов. Сначала Н. Б. Розенфельд показал, что еще в 1926 году, когда Каменева сняли с поста Председателя Моссовета,

его секретарь Музыка высказывал мне террористические настроения. Музыка мне говорил: “Теперь они с нами расправляются, но наша расправа будет более жестокой”[300].

Да и в последнее время этот проповедник расправ отличался неуемной активностью:

Музыка в 1934 году отбывал практику на Сталинской ТЭЦ в Москве и общался с моим сыном Борисом. После убийства Кирова Борис мне говорил, что Музыка очень волнуется и что его ждут неприятности. Из этого я понял, что Музыка вел контрреволюционную работу до последнего времени[301].

Борис Розенфельд на допросе 11 марта подтвердил показания отца, заметив:

Я рассказывал Н. Б. Розенфельду о своем разговоре с Музыкой и высказал предположение, что Музыку, вероятно, арестуют… Н. Б. Розенфельд мне говорил, что Музыка отчаянный человек и в состоянии возбуждения способен на крайние действия[302].

Все эти показания были основаны на разговоре Музыки с Борисом Розенфельдом в декабре 1934 года. Трясясь в трамвае по дороге на работу, Феодосий Иванович через плечо какого‐то пассажира прочел в газете отрывок из статьи, в которой речь шла о Каменеве. На работе Музыка встретил Бориса Розенфельда и сказал ему: “Я видел в газете, что старика взяли в работу; газета его травит”[303]. На этом основании чекисты решили приписать Музыке контрреволюционные террористические намерения, но получилось не слишком убедительно. Тем не менее Музыка был арестован, приговорен ОСО к 5 годам лагеря, а впоследствии, пройдя еще через один “суд” особой тройки УНКВД ЛО, расстрелян в Сандармохе.

36

Допрос Нины Розенфельд от 7 марта 1935 года следователь Черток начал с требования признать передачу “директив Каменева”, якобы полученных ею через Н. Б. Розенфельда, Екатерине Мухановой. На прошлом допросе 4 марта Черток вынудил Нину Александровну показать, что она, “возможно”, сообщала о “директивах” Екатерине. Теперь же было решено получить более определенный ответ. Если раньше Нина Александровна утверждала, что “директивы” ей передал Н. Б. Розенфельд с глазу на глаз у нее на квартире в 1933 году, то теперь она “вспомнила”, что директивы об устранении Сталина были вскоре ею переданы зашедшей к ней в гости Екатерине Мухановой. Разговор женщин в 1934 году (то есть когда Муханова уже не работала в Кремле) об изменении маршрута прохода сотрудников в Кремль (об этом всем было заранее известно еще с лета 1933 года от К. И. Синелобовой) превратился в “расспросы об охране”. Неохотно признала Нина Александровна, будто рассказала Мухановой о местоположении квартиры Сталина (бывшая квартира Бухарина) и о местоположении служебного кабинета Сталина (над жилой квартирой, на втором этаже здания правительства) – но это не было и никак не могло быть тайной для сотрудников кремлевских учреждений, работавших в том же здании, о чем свидетельствуют протоколы допросов. Далее Нина Александровна поведала историю своей работы в библиотеке Молотова и о попытках устроить туда Муханову. А затем Черток перешел к главному. 4 марта следователи уже вынудили Екатерину Муханову признаться в том, что в 1932 году (после высылки Зиновьева и Каменева) Нина Розенфельд в ее присутствии “заявила, что она готова сама убить Сталина”. Теперь аналогичное показание было зафиксировано и в протоколе допроса Н. А. Розенфельд (правда, та утверждала, что говорила об этом лишь своему бывшему мужу с глазу на глаз, очевидно не зная, что на этот счет имеются показания ее сына). После этого Черток прямо в протоколе резюмировал:

а) вы и Муханова были готовы лично совершить террористический акт против тов. Сталина;

б) на это ваше решение в значительной мере повлияло указание Каменева Л. Б. о необходимости устранения тов. Сталина, переданное вам Розенфельдом Н. Б.;

в) вы и Муханова выясняли месторасположение служебного кабинета и квартиры тов. Сталина и вопросы, связанные с организацией охраны в Кремле, то есть вы участвовали в подготовке террористического акта против тов. Сталина[304].

Это напоминало “техническое задание”, выданное следователям на очередном совещании в СПО. Черток выполнил все пункты и подытожил их признанием подследственной:

Да, я подтверждаю, что совместно с Мухановой принимала участие в подготовке террористического акта против Сталина[305].

Восьмого марта 1935 года, продолжая допрос Розенфельд, следователь уточнил детали предстоявшего покушения. Дополнив “контрреволюционную группу” библиотекаршей З. И. Давыдовой (из‐за того, что та дружила с секретарем Енукидзе Л. Н. Минервиной и могла просить ее об устройстве Розенфельд в личную библиотеку Сталина), следователь стал выпытывать у Нины Александровны, каким образом та собиралась осуществить покушение на Сталина.

Муханова мне заявила, что она чувствует себя вполне подготовленной к тому, чтобы в случае встречи со Сталиным в его личной библиотеке – в него выстрелить. Я, наблюдая в течение длительного времени за Мухановой, зная ее озлобленность против Соввласти и Сталина, зная ее прошлое (она дворянка, отец ее был видным белым, сама она в прошлом работала в чешской контрразведке), не сомневалась в том, что она сумеет выполнить это свое намерение[306].

(Заметим, что, согласно показаниям той же Зинаиды Давыдовой, теоретическая возможность попасть в библиотеку Сталина появилась лишь в начале 1934 года, уже после увольнения Мухановой из Кремля, но эти показания следствием игнорировались, и попытки попасть к Сталину были искусственно перенесены на 1933 год.)

Чтобы “выстрелить” в Сталина, нужно было иметь огнестрельное оружие. Где же библиотекарши могли бы его добыть?

Муханова мне говорила, что она имеет такие связи среди сотрудников комендатуры Кремля, которые она сумеет использовать для того, чтобы в нужный момент достать оружие… Возможно, что она мне и называла кого‐либо из своих знакомых, работающих в комендатуре Кремля, но сейчас я не могу вспомнить ни одной фамилии. Я постараюсь это вспомнить и сообщу следствию дополнительно[307].

Забегая вперед, отметим, что “вспомнить” так и не удалось, и следствию пришлось плавно переключиться на иную версию осуществления теракта.

Под конец допроса следователь вновь вспомнил о “зловещей шпионке” Бенгсон, и в показаниях Нины Розенфельд появился следующий пассаж:

После приезда Мухановой осенью 1933 года из отпуска я обратила внимание на то обстоятельство, что террористические намерения Мухановой значительно укрепились и что она с особой энергией добивается от Давыдовой, чтобы последняя устроила нас на работу в личную библиотеку Сталина. Вскоре Муханова мне сообщила, что она связалась с сотрудницей английского посольства Бенгсон, что Бенгсон она сообщила о ведущейся работе по подготовке террористического акта против Сталина и что Бенгсон настаивала на быстрейшем выполнении этого террористического акта, обещая, если это потребуется, оказать необходимое содействие[308].

Здесь можно констатировать почти полный отрыв следствия от реальности и начало конструирования целиком надуманной версии событий.

37

Еще дальше пошел на допросе Мухановой 8 марта 1935 года следователь Каган. В самом начале он с гордостью дал знать городу и миру, что ему полностью удалось сломить сопротивление подследственной, – это выразилось во включении в протокол стандартного заявления от лица Мухановой:

Я до сегодняшнего дня скрывала от Вас ряд лиц, причастных к моей контрреволюционной деятельности… Скрывала я это потому, что не хотела подвергнуть провалу к.‐р. организацию, в которой я состояла. Сегодня я решила, ничего не утаивая, рассказать следствию всю правду[309].

Правда, Кагана подвела чекистская гордыня, потому что вскоре, “в связи с вновь вскрывшимися обстоятельствами”, пришлось заявление насчет “всей правды” дезавуировать. Но ничего страшного – ведь это тоже было сделано как бы от лица подследственной: сама заявила, сама и дезавуировала. Однако сейчас Муханова несколько опережала Н. А. Розенфельд по части признаний. Поэтому на ее долю выпала задача еще больше расширить круг лиц, подозреваемых следствием в “террористических намерениях”. Следователь добился от Мухановой признания в том, что она и Розенфельд пришли к выводу, будто бы

с задачей убийства Сталина мы вдвоем не справимся. В связи с этим возник вопрос о необходимости создания законспирированной организации для подготовки и совершения убийства Сталина[310].

Якобы летом 1933 года Розенфельд на своей квартире заявила Мухановой,

что нужно приступить к подбору надежных и проверенных людей, в первую очередь по нашим связям в Кремле. Она сказала, что участие в подготовке убийства Сталина принимает ряд других лиц, в том числе троцкисты и зиновьевцы. Тогда же… она дала мне понять, что террористический акт над Сталиным готовится по прямому поручению Каменева… Тогда же было решено, что организация будет состоять из отдельных групп… Каждая из организуемых групп должна была вести подготовку убийства Сталина самостоятельно. Такой план подготовки убийства с разных сторон и разными способами казался нам наиболее реальным[311].

Реальность понималась чекистами, потерявшими с ней всякую связь, по‐своему. Так что следователь Каган, похоже, попросту отзеркалил в протоколе допроса Мухановой ту схему, которая была намечена на недавнем совещании следователей в СПО. Это был лишь первый набросок, молодой росток будущего могучего и разветвленного древа “кремлевского дела”.

Организация состояла из следующих групп:

1‐я группа – в библиотеке Кремля, возглавляемая мною и Н. А. Розенфельд. В нее входили: Давыдова З. И., Раевская Е. Ю., Синелобова К. И., Бураго Н. И.

2‐я группа – из военных в комендатуре Кремля – из ее состава мне известен Синелобов, связанный с Розенфельд через свою сестру, входившую в первую группу.

3‐я группа – в Оружейной палате Кремля. Ее организовал Барут, который раньше входил в 1‐ю группу в библиотеке. Из библиотеки Барут перешел на работу в Оружейную палату. С Барутом был связан работник Оружейной палаты Клейн и бывший сотрудник секретариата Троцкого Минервин, работает в Ленинской библиотеке.

4‐я группа – из бывших троцкистов вне Кремля. Ее возглавлял Борис Розенфельд. В группу входили преимущественно инженеры. Мне известны из ее состава следующие лица: 1) Володя – дружен с Розенфельд – инженер, фамилии его не помню; 2) Седов – сын Л. Д. Троцкого – приятель Б. Розенфельда; 3) Инженер – начальник Розенфельда на Электростанции, бывший троцкист, фамилия как будто начинается на букву Ф. Кроме того, Б. Розенфельд был в близких отношениях с инженером Масаловым и сыном Ю. Стеклова. Об участии последних двух в организации мне неизвестно.

5‐я группа возглавлялась Н. Б. Розенфельдом. Он был связан с группой художников, но кто персонально из них входил в организацию, я не знаю[312].

Схема выглядит не полностью доработанной. Неясно, кто такой “Володя” и с кем из Розенфельдов он дружен: вероятно, с Борисом, но, может быть, и с Ниной Александровной? Непонятно, кто такие инженеры Ф. и Масалов – все это так и останется невыясненным. Сын Ю. М. Стеклова, Владимир Юрьевич Стеклов, будет арестован только в 1938 году, а затем еще раз в 1945‐м (и вернется в Москву лишь в 1955‐м). Особенно зловеще выглядит “группа художников”, но это сюжетное недоразумение будет в дальнейшем частично устранено – надо же кому‐то осуществлять связь с Каменевым.

Тут же опять вспомнили и о злосчастной Бенгсон.

Она была мною полностью посвящена в вопросы деятельности нашей организации и готовила убийство Сталина параллельно с нами. Эту работу она проводила через свои связи в Кремле[313].

Бенгсон была настолько ловким врагом, что использовала для вражеской “работы” Анечку Никитинскую, которую даже лично не знала (на допросе 23 февраля 1935 года Муханова показала лишь о том, что у Бенгсон с Никитинской имеются какие‐то “общие знакомые”). К тому же она якобы привлекла к “контрреволюционной работе” свою знакомую по дому отдыха ГАБТа Т. П. Денисову и супругов Константина и Марию Дубовских (о которых Муханова также впервые показала на допросе 23 февраля). Поскольку теперь она припомнила фамилию Константина (а может быть, чекисты установили его личность оперативным путем), появились “основания” для ареста супругов (точные даты их ареста на данный момент неизвестны). А дальше чекисты немного запутались. По протоколу допроса выходило, что, с одной стороны, “Бенгсон работала на англичан”, а с другой стороны, Бенгсон “связана с какой‐то белогвардейской организацией, готовящей убийство Сталина”. Это уже шестая группа врагов – на Сталина был явно открыт сезон охоты. Мухановой, по ее словам, не осталось ничего другого, как поделиться с Бенгсон тем, “что к подготовляющемуся убийству Сталина имеет отношение Каменев”. В ответ на это Бенгсон откровенно заявила,

что она свою террористическую деятельность проводит с ведома и по указанию англичан[314].

Для меня, продолжала Екатерина,

было очевидно, что деятельность организации, с которой она связана, инспирируется англичанами. Она мне рассказывала о своих разговорах по этому вопросу с английским консулом; фамилию его она мне назвала, но я ее забыла[315].

И как‐то так само собой случилось, что Бенгсон стала направлять всю деятельность библиотекарш-“террористок”.

Кроме сведений об охране Кремля и Сталина, которые я ей передавала, она мне говорила, что основное – это установить точное наблюдение за Сталиным, которое позволило бы с уверенностью наметить время террористического акта. Большое значение она придавала попыткам моей и Н. А. Розенфельд попасть на работу в библиотеку Сталина. Она мне прямо заявила, что при этом условии я смогу свободно убить Сталина[316].

В общем, “террористки”-библиотекарши были вроде марионеток в руках опытного английского кукловода Н. К. Бенгсон. И еще где‐то там, в вышине (и немного сбоку), маячила грозная тень Каменева.

Следователь, чуя, что им взят хороший темп, от лица Мухановой включил в протокол допроса и схему действия “вражеских групп”, тоже, скорее всего, выработанную чекистами на последнем совещании:

1) Группа в библиотеке стремилась попасть в личные библиотеки членов Политбюро, а главное – в библиотеку Сталина. Кроме того, мы разведывали вопросы охраны Сталина, его передвижения по Кремлю, о чем я уже показывала.

2) На группу в комендатуре Кремля возлагались надежды в связи с тем, что Синелобов как имеющий отношение к охране Кремля мог сам совершить террористический акт над Сталиным. Кроме того, мы имели в виду возможность получения через группу в комендатуре оружия. Это мне было известно от Н. Розенфельд, которая поддерживала связь с этой группой[317].

А сама Муханова ни Синелобова, ни кого‐либо другого из сотрудников комендатуры Кремля лично не знала.

3) Группа в Оружейной палате, возглавляемая Барутом, также должна была установить наблюдение за Сталиным в Кремле и готовить совершение теракта. Барут был в организацию завербован еще в 1933 г. Он мне дал согласие на участие в убийстве Сталина. Соответствующую подготовку он должен был вести через связанных с ним лиц в Оружейной палате Кремля[318].

Следователи постеснялись написать, что Барут был, возможно, завербован “на базе бабской части”…

4) Группа, возглавляемая Борисом Розенфельдом, организовала слежку за Сталиным вне Кремля. Мне об этом говорила Нина Розенфельд, которая была связана с этой группой.

5) О группе, возглавлявшейся Ник. Розенфельдом, могу показать только, что она была непосредственно связана с Л. Б. Каменевым, который, как мне сказала Нина Розенфельд, был полностью в курсе подготовки террористического акта над Сталиным[319].

В этом списке странно выглядит 3‐я группа, состоящая из двух “немцев” – В. К. Клейна и В. А. Барута. Последнего арестовали ближе к концу февраля. К 8 марта было уже оформлено как минимум 3 протокола его допросов – именно столько было направлено “наверх” – Сталину и Ежову. Как уже говорилось, Барут некоторое время по совместительству работал в Правительственной библиотеке, а затем перешел в Оружейную палату, будучи приглашен туда на работу своим бывшим институтским преподавателем Владимиром Карловичем Клейном (имевшим, как и Барут, немецкие корни – отец Клейна тоже в прошлом был германским подданным и впоследствии принял подданство российское). Как позднее рассказал В. К. Клейн на допросе в НКВД,

Барут был рекомендован на работу в Оружейную палату мною. Встретившись как‐то с ним в столовой, я узнал о его работе в Правительственной библиотеке. Тогда Барут выразил желание перейти в Оружейную палату для работы по его основной специальности. Я об этом переговорил с директором Оружейной палаты Монахтиным, рекомендовал Барута как знающего и опытного работника, и таким образом он был отозван из Правительственной библиотеки к нам на работу[320].

Уволился Барут из Кремля одновременно с Мухановой, в конце декабря 1933 года. Но это, как видим, ни ему, ни Мухановой не помешало участвовать в “заговоре”. Следователь Гендин как дважды два доказал Владимиру Адольфовичу, что он в составе группы лиц (Муханова, Розенфельд) занимался распространением клеветы о Сталине, разжигая тем самым “злобу в отношении партии и правительства”. Само собой понятно, что “злоба в отношении Сталина была направлена к культивированию террористических настроений против него”. Интересно, что к 8 марта (то есть ко дню, когда в протоколе Мухановой появилась вышеприведенная чекистская “схема”) Барут еще не сознался в своей “контрреволюционной деятельности”, и у следствия не было никаких формальных оснований делать утверждения о существовании “контрреволюционной группы” в Оружейной палате Кремля.

38

Двадцать седьмого февраля 1935 года был арестован младший брат Екатерины Мухановой Константин. 8 марта его допросили сотрудники Особого отдела следователи Гендин и Пассов. Они вынудили Константина показать, будто после ареста Нины Розенфельд сестра опасалась, что ее тоже арестуют. Правда, сперва Константин пытался объяснить опасения сестры тем, что она часто бывала в гостях у Розенфельд, где женщины обменивались антисоветскими анекдотами. Однако следователи не дали ему уклониться от темы. И Константин сознался, будто Екатерина передавала ему

клеветнические измышления о вождях партии и Советского Правительства и различные сплетни об их личной жизни. В частности, она говорила, что Аллилуева умерла неестественной смертью, что она отравлена, и связывала это отравление с именем Сталина… Екатерина клеветнически отзывалась о Калинине и Куйбышеве[321].

После этого следователи, видимо, как следует припугнули Константина, и этот “рослый здоровяк” (по воспоминаниям Алексея Симукова) сдался: в протоколе его первого допроса зафиксирован целый поток компромата на сестру:

Признаю, что моя сестра Екатерина Муханова является сторонницей буржуазного строя, в разговорах со мной постоянно высказывала антисоветские взгляды и проявляла враждебное отношение к советской власти. Касаясь политики советской власти, Е. Муханова утверждала, что коллективизация ведет к голоду и вымиранию крестьянства, к гибели сельского хозяйства, что интеллигенция, не имеющая специальных знаний, обречена на нищенское существование, а часть инженерно-технической интеллигенции невинно бросается в тюрьмы. Доказывая, что советская власть применяет массовый террор против крестьянства и интеллигенции, Муханова заявляла, что большинство населения, главным образом крестьянство и даже часть рабочих, относится к советской власти враждебно и в случае войны не только не будет защищать эту власть, а выступит против нее с оружием в руках, поднимая восстания в тылу Красной армии. В период 1931–33 г. Муханова заявляла, что политика советской власти направлена против интересов подавляющего большинства населения, делая отсюда вывод, что страна идет к гибели[322].

Собственно, допросы арестованных родственников (кроме, конечно, Н. Б. и Б. Н. Розенфельдов) и коллег главных “террористок” теперь были нужны чекистам лишь для того, чтобы придать делу большую солидность, окончательно сформировать “террористическую группу” и создать видимость наличия доказательств “преступной деятельности” – хотя бы в виде признаний арестованных. Для этого следователи заставляли их вновь и вновь давать показания, компрометирующие основных фигуранток. 8 марта, например, в очередной раз была допрошена Наталья Бураго. По мере развития следствия показания Натальи Ивановны (как, впрочем, и других “подельниц” Мухановой и Розенфельд) приобретали все более зловещий характер. На допросе, состоявшемся в Международный женский день, Бураго под давлением следователей показала о “террористических намерениях” Мухановой и Розенфельд. Эти настроения якобы стали ей известны из бесед, которые она с ними регулярно вела на протяжении 1933 и 1934 годов.

Начинали разговор обычно Розенфельд и Муханова. Все их антисоветские высказывания кончались выводом, что виновником якобы тяжелого положения в стране является Сталин. Розенфельд постоянно со злостью отзывалась о Сталине, говоря, что “Сталин стал царем-батюшкой, правителем России”[323].

Представляется, что далеко не все подобные высказывания выдумывались следователями. Однако интерпретировались они, разумеется, в духе, выгодном следствию.

В одной из бесед в 1933 году, в которой принимали участие – я, Розенфельд, Муханова и Давыдова, Розенфельд говорила о том, что жизнь стала невыносимо тяжелой. Тут же она, обращаясь к нам, сказала: “Вот бы набраться храбрости и убить Сталина”. Муханова ответила ей: “Одной храбрости для этого мало”, а на вопрос Давыдовой, что же еще нужно, сказала: “Это длинная история”. На этом беседа оборвалась[324].

Маловероятно, разумеется, чтобы работающий в Кремле человек с “неподходящим” социальным происхождением мог настолько уверовать в свою безопасность и утратить всякую осторожность, что осмелился бы вести подобные беседы с кем бы то ни было. Но болезненно подозрительный вождь вполне мог этому поверить, а значит, и чекистам нечего было стесняться. К тому же по всем признакам было заметно, что у Натальи Бураго иссякла воля к сопротивлению следствию. Почувствовав слабину, многоопытные следователи Каган и Сидоров поспешили взять быка за рога и получить от Бураго нужные показания:

Признаю, что я скрывала до сих пор, что Муханова и Розенфельд готовили убийство Сталина… Первый раз мне стало известно о подготовке убийства Сталина от Мухановой летом 1933 г. В беседе со мной в присутствии Розенфельд Муханова заявила мне, что она “должна убить Сталина”. В дальнейшем о решении убить Сталина говорили мне несколько раз и Муханова, и Розенфельд… Я знаю от Розенфельд и Мухановой, что они делали следующие попытки для совершения убийства Сталина: 1) через Давыдову Розенфельд пыталась устроить Муханову на работу в библиотеку Молотова. Предполагалось, что она этим путем укрепит свое положение в Кремле, 2) через Давыдову и Минервину Муханова и Розенфельд пытались устроиться на работу в библиотеку Сталина. Когда это им не удалось, они были крайне опечалены, и в беседе со мной Муханова говорила: “Неужели сорвались все наши планы убийства Сталина?” 3) Розенфельд и Муханова пытались получить билеты на Красную площадь в ноябре месяце 1933 г. 4) Вспоминаю такой эпизод. Осенью 1933 года я, Розенфельд, Муханова стояли у окна библиотеки. Розенфельд, которая смотрела в окно, сказала: “Смотри, Муха, Сталин идет, и без охраны”. Муханова ответила: “Так его легко и подстеречь”. В связи с этим стали частые прогулки Мухановой по Кремлю, которые она делала до ограничения хождения по Кремлю[325].

Нумерация здесь – верный признак того, что следователи использовали “домашние заготовки”, то есть схемы, выработанные заранее во время совещаний с руководством. На этих же совещаниях, вероятно, звучали призывы к максимальному расширению заговорщической группы. И вот в протоколе фиксируются следующие показания, якобы данные Н. И. Бураго в ответ на вопрос следствия о том, кто еще принимал участие в подготовке теракта:

На мой вопрос они сказали мне, что “мы не одни”, что “за нами стоят другие люди, которые нас поддержат”. Я из этого поняла, что они входят в организацию, по заданию которой они действуют… Они не называли мне фамилий. Из работников кремлевских учреждений к подготовке убийства Сталина имели отношение: 1) Давыдова З. И. Она принимала участие в отдельных беседах, когда Розенфельд и Муханова говорили о подготовке убийства Сталина. 2) Барут, антисоветски настроенный человек, очень близок с Мухановой. 3) Шарапова А. Ф., антисоветски настроена, была близка к Розенфельд, поддерживала с ней тесную связь и после увольнения из библиотеки. 4) Раевская Е. Ю. Ее Розенфельд хотела использовать для получения необходимых ей сведений. Раевская – женщина легкого поведения и заводила широкие связи среди сотрудников кремлевских учреждений[326].

Здесь обращают на себя внимание два пункта: 2‐й и 4‐й. Фамилия А. Ф. Шараповой впервые мелькнула в протоколе допроса арестованной комсомолки-библиотекарши П. И. Гордеевой от 10 февраля. Затем ее фамилия появилась в показаниях Нины Розенфельд от 12 февраля, а позже и в показаниях других арестованных. Это предопределило и ее арест. Антонину Федоровну Шарапову все называли бывшей дворянкой, но в краткой справке, предваряющей протоколы ее допросов, всего лишь указано, что она дочь офицера – впрочем, одно другому не мешает. О себе Шарапова рассказывала на одном из допросов, что она

с сентября 1925 по март 1926 г. … работала в Кремле в библиотеке ВЦИК. В марте оттуда ушла в Институт техники управления; с декабря 1926 г. по сентябрь 1930 г. … снова работала в Кремле в Правительственной библиотеке… Георгий Карлович Вебер был фактическим заведующим библиотекой[327].

Речь идет, видимо, не о Правительственной библиотеке, а о библиотеке ВЦИК – ведь слияние трех библиотек произошло лишь в конце 1930 года, а объединенной Правительственной библиотекой стал руководить М. Я. Презент. Но Антонина Федоровна к тому времени вынуждена была уволиться из Кремля в связи с травлей ее в стенгазете. На момент ареста она работала инструктором Центральной сельскохозяйственной библиотеки Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина.

Что касается 4‐го пункта, то примечательно, как менялась роль, отведенная чекистами Лёне Раевской в “кремлевском деле”. Арестовав ее одной из первых как настоящую княжну Урусову и потенциальную “террористку”, чекисты быстро поняли, что на эту роль молодая мать трехлетнего ребенка вряд ли годится. Зато, по их мнению, она годилась на роль “женщины легкого поведения”, которая, пользуясь этим своим “достоинством”, могла что‐нибудь у кого‐нибудь выведать и передать выведанное “террористкам”.

К концу допроса Бураго следователи, в который уже раз, отразили в протоколе коварные замыслы “террористок”:

Судя по заявлениям, которые мне делали Розенфельд и Муханова, они обе готовы были лично пойти на убийство Сталина. Розенфельд говорила мне, что “ей надоела эта собачья жизнь” и она готова на все. Муханова была несколько сдержаннее, но заявила мне однажды, что ей нужно уметь хорошо стрелять. Розенфельд много раз говорила мне о силе воли “Мухи” (как она называла Муханову), о ее самообладании, решительности. Я думаю, что Муханова была безусловно готова на убийство Сталина[328].

Правда, Муханову убрали из Кремля, и это затруднило выполнение ею теракта, но не остановило “убийц”:

Розенфельд несколько раз в 1934 г. и последний раз в 1935 г. во время 7‐го съезда Советов говорила мне, что подготовка убийства Сталина продолжается, и жаловалась на то, что ей трудно сейчас без Мухановой[329].

39

Примерно с этого же времени, то есть около 8 марта 1935 года, чекисты потихоньку принялись арестовывать и служащих Секретариата Президиума ЦИК. Первой из этих арестованных была допрошена 25‐летняя комсомолка (с 1927 г.) Вера Александровна Ельчанинова, до ареста успевшая сделать впечатляющую комсомольскую карьеру, став в итоге секретарем комитета ВЛКСМ при ЦИК СССР и членом Райсовета Ленинского района. В аппарате ЦИК Вера работала техническим секретарем Консультационной части Секретариата Президиума. На первый взгляд арест Веры грянул как гром с ясного неба – еще 5 марта она числилась в штате, а уже 8‐го сидела на табуретке в одном из кабинетов Большой Лубянки напротив следователя СПО Голубева, отличавшегося, по описанию тех, кто прошел через его руки, довольно зверской внешностью. Однако Вера Ельчанинова не могла не знать об арестах ее подруг-комсомолок – библиотекарш Гордеевой, Коновой и Симак. И поводом для ее ареста как раз могли послужить показания Полины Гордеевой, которая на допросе 1 марта 1935 года вынуждена была донести на свою подругу:

После опубликования первого правительственного сообщения об убийстве тов. Кирова ко мне в библиотеку пришла секретарь консультационной части Секретариата ЦИК Ельчанинова Вера Александровна, член ВЛКСМ. Она рассказала мне, что убийство тов. Кирова не носит политического характера, а является результатом личной мести. Ельчанинова пояснила, что переданное ею мне сообщение является достоверным и держится в большом секрете… Ельчанинова сказала, что ей сообщил об этом хорошо осведомленный человек, но фамилии его не называла[330].

Конечно, чекистам любопытно было узнать, кто этот “хорошо осведомленный человек”. И Голубеву была поставлена соответствующая задача. Но долго уговаривать Ельчанинову дать показания следователю, похоже, не пришлось. Помощь следствию Вера рассматривала как свою святую обязанность. К тому же, по счастливому совпадению, молодая комсомолка оказалась полностью в курсе всех сплетен, циркулировавших в аппарате.

Ельчанинова показала, что работает в Кремле с 1930 года, будучи командирована в ЦИК “в порядке орабочения аппарата” по постановлению комитета комсомола Краснохолмской фабрики. И тут же, выполняя свой комсомольский долг, напоминать ей о котором следователю, скорее всего, даже не понадобилось, перечислила социально чуждых лиц, “коим, по моему мнению, не должно быть места в Кремле”:

1. Минервина – бывший личный секретарь тов. Енукидзе. Она дочь священника. Имея мужа – члена коллегии защитников или какого‐то судебного работника, она использует свое служебное положение для “продвижения” дел в отделе частных амнистий. В этих целях она брала дела по апелляциям из отдела частных амнистий ЦИКа – на дом… Минервина занимается сводничеством – об этом все говорят в аппарате. Устраивает связь сотрудниц секретариата с т. Енукидзе. Так, она у всех на глазах устраивала встречи Раевской… с Енукидзе.

2. Авсенев Михаил Васильевич, беспартийный, бывший белый офицер, старший секретарь секретариата ЦИКа… Заведующий общей частью секретариата… [В. А.] Будкин говорил мне, что… вследствие его невнимательности было отпечатано с ошибками 25 000 экземпляров конституций УССР (как будто) и все их потом пришлось уничтожить.

3. Миндель Раиса Григорьевна, беспартийная, работала до ареста младшим референтом в протокольном отделе. Она дочь банкира. О ее приходе в Кремль рассказывают так: в 1927 году она была приглашена работать из какого‐то учреждения на сессии ЦИКа. Так как она была очень красива, то привлекла внимание к себе т. Енукидзе. Ей была предложена работа в секретариате ЦИКа, а затем она сожительствовала с Енукидзе, позднее вступала в интимные связи с другими работниками секретариата. От Войта, члена парткома ЦИКа, мне известно, что она разъезжает по ресторанам и пьянствует.

4. Игнатьев Владимир Иванович (снят с работы в 1934 г.), беспартийный, работал редактором-консультантом. Он был министром в правительстве Керенского. В ЦИКе пользовался большим доверием, в частности, со стороны т. Енукидзе.

5. Понтович Эдуард Эдуардович, беспартийный, преемник Игнатьева по должности редактора-консультанта. Снят с работы 1. II.35 г. О нем мне говорила Буркова, что он польский помещик. Говорили также, что меня как комсомолку он не хотел пускать в консультационный отдел, чтобы не иметь “посторонних”.

6. Больших Ирина Васильевна, беспартийная, контролер общей части ЦИКа. Она, по моему мнению, антисоветский человек, ярая антиобщественница, на предложение включиться в общественную работу она отвечает: “Кому это нужно – заниматься общественной работой?”… “Кому это нужно – по собраниям трепаться?”… Я на нее обратила внимание еще потому, что она пыталась фотографировать зачем‐то Красную площадь из Кремля.

7. Уваров, член ВКП(б), консультант комиссии частных амнистий, он сожительствует с Раевской… Рвач. Любит сорвать все что можно и где можно.

8. Ефимов – заведующий архивом, беспартийный…

9. Воронецкая – машинистка из какой‐то зажиточной семьи. Несоветский человек. Заниматься общественной работой она считает ниже своего достоинства, кичится тем, что сожительствует с Енукидзе. О нем она говорит: “Хороший старик – на него можно влиять”[331].

Мы точно знаем, что по крайней мере пять человек из этого списка были впоследствии арестованы (Минервина, Миндель, Игнатьев, Понтович, Больших). К этому списку Вера добавила имена еще трех сотрудниц Правительственной библиотеки, а также имя технического секретаря Бюджетной комиссии Президиума Секретариата ЦИК СССР Ирины Гогуа, – в сопровождении уничижительных характеристик:

10. Давыдова Зинаида Ивановна, сестра [В. И.] Игнатьева, бывшего министра.

11. Розенфельд Нина Александровна, родственница Л. Б. Каменева. Сама она, по словам Бурковой, урожденная княжна. Дружит с Давыдовой и другими социально чуждыми лицами.

12. Раевская Елена Юрьевна, бывшая княжна. Она известна своей распущенностью. Пьянствовала и путалась со многими ответственными работниками аппарата секретариата ЦИКа, в том числе и с Енукидзе.

13. Гогуа Ирина – по словам Бурковой, является дочерью известного меньшевика. Она антиобщественный человек. Ведет себя вульгарно. Пьянствует. Она сожительствовала с заместителем заведующего секретариатом Сотсковым. Имеет от него ребенка[332].

Да, да. Из-за совпадения взглядов на жизнь Вера дружила с Людой Бурковой. Та, хоть и беспартийная, тоже была в курсе всех кремлевских сплетен и в этом смысле могла дать фору даже секретарю комсомольской организации. Неудивительно поэтому, что совместно с Людой и другими неравнодушными работницами кремлевских учреждений занималась Вера составлением “донжуанского списка” Енукидзе. Тот список был – как заряженное ружье в первом акте пьесы, и вот настало время этому ружью выстрелить:

В аппарате Секретариата ЦИКа существует мнение, что наиболее интересные женщины использовывались Енукидзе, а затем шли “по рукам” других менее ответственных сотрудников секретариата. Сотрудницы Буркова, Зырянова и бывшая сотрудница Секретариата ЦИКа Полянская мне говорили, что из работающих в аппарате в половой связи с Енукидзе находились: [Р. Г.] Миндель, [О. М.] Рогачева, Раевская, [Н. Н.] Воронецкая и сотрудница Секретариата ЦИКа (экспедитор) Маруся Бамбурова. Ясно, что в основу половой связи с Енукидзе клались желания женщин использовать его в своих интересах. Эти связи в ряде случаев становились основанием для продвижения, пользования условиями, квартирами и путевками на лучшие курорты. По моему мнению, благодаря связям с Енукидзе Миндель из машинисток стала референтом; Рогачева, беспартийная, стала секретарем секретной части ЦИКа. Минервина получила две квартиры[333].

Теперь пришло время выяснить, кто же все‐таки говорил Вере, что “убийство тов. Кирова не носит политического характера, а является результатом личной мести”. И Вера показала, что слышала эту “клевету” от Люды Бурковой, которая передала ей,

что в военных кругах идут разговоры об убийстве тов. Кирова, что оно совершено Николаевым по личным мотивам[334].

Да и вообще Буркова слишком много болтала – чего только не рассказывала! Например,

что Аллилуева умерла не естественной смертью, а отравилась, потому что не могла жить со Сталиным. Рассказывала о том, что т. Сталин переехал жить в квартиру Бухарина, что именно в связи с этим переездом нам запретили вход в Кремль через Троицкие ворота, т. к. в этом случае мы бы ходили мимо квартиры т. Сталина. Буркова говорила, что сведения ею получены от сотрудницы библиотеки Синелобовой, которая, в свою очередь, узнала все это от своего брата Алексея Синелобова, работающего в комендатуре Кремля[335].

В общем, после всего этого у чекистов не могло остаться никаких сомнений в целесообразности ареста Бурковой, фамилия которой уже фигурировала в протоколах допросов Презента, Синелобовой, Давыдовой, Жашковой, Симак и Бураго. Версии убийства Кирова, отличные от официальной, обсуждали также Минервина, Ирина Гогуа, сотрудники аппарата ЦИК Б. М. Виноградов и Э. Э. Понтович.

40

Параллельно чекисты продолжали работу по линии кремлевской комендатуры. 25 февраля следователь Д. М. Дмитриев, видный чекист из Экономического отдела ГУГБ, вызвал на допрос Василия Ивановича Козырева. Тактика допроса, выбранная Дмитрием Матвеевичем (от рождения носившим имя Мейера Менделевича Плоткина), не отличалась особой изощренностью: он сразу завел речь о террористических настроениях – правда, не самого Козырева, а его приятеля Дорошина. С помощью этой нехитрой уловки следователь хотел заманить Козырева в ловушку. Ведь стоило Козыреву признать террористические взгляды Дорошина, тут же появлялась возможность приписать те же взгляды и ему как члену одной с Дорошиным “контрреволюционной” группы. Незамысловатая хитрость удалась. Посопротивлявшись немного, Козырев признался в распространении клеветы, которая могла создавать террористические настроения[336]. Следователь пока что удовлетворился этим результатом и начал допрашивать Козырева об остальных участниках “контрреволюционной” группы – Сосипатрове, Гусеве, Чернявском, Сюхине и Барабанове. Первых двух Козыреву на прошлом допросе “подсказали” следователи Люшков и Молчанов, остальных он назвал сам. Называл Козырев и ряд других лиц, но у Дмитриева, видно, было пока что запланировано разобраться лишь с этими пятерыми. Причем двух из них – Сюхина и Барабанова – следствие в итоге вывело за скобки (они, дескать, участия в контрреволюционных беседах не принимали). Осталась “контрреволюционная” группа в составе Козырева, Дорошина, Сосипатрова, Гусева и Чернявского. Забегая вперед, отметим, что А. М. Гусев и А. М. Сосипатров в связи с “кремлевским делом” получили от Особого совещания по 5 лет лагерей. Сосипатров, отсидев срок, вышел на свободу, а судьба Гусева пока что неизвестна. Имя Гусева впервые всплыло на допросе Козырева 9 февраля 1935 года – как уже говорилось, по инициативе следователей. Абрам Макарович Гусев, служащий Управления местной промышленности Московской области, был арестован 23 февраля. Похоже, что Гусева допросили лишь однажды, 20 марта 1935 года (кстати, в этом протоколе допроса фигурирует выдержка из неизвестных нам показаний Козырева от 17 февраля 1935 года, хотя прямая цитата из них не приводится, а по содержанию они совпадают с показаниями Дорошина от 4–5 февраля). В самом начале июля 1935 года, то есть незадолго до вынесения приговоров по “кремлевскому делу”, Гусев направил в КПК заявление, в котором жаловался, что уже 4 месяца находится в заключении по неизвестным ему причинам. “Считаю мой арест неправильным и содержание меня в изоляторе явным недоразумением, т. к. с моей стороны не было и нет никаких преступлений”, – сетовал Гусев, взывая к высшему партийному суду[337]. Однако заявление, как и в подавляющем большинстве других аналогичных случаев, осталось без ответа.

41

Двадцать шестого февраля следователь Каган провел внеочередной (и, как выяснилось, последний) допрос Василия Григорьевича Дорошина. Неизвестно, что стряслось с Василием Григорьевичем, но через тюремного надзирателя он подал следователю Кагану заявление с просьбой вызвать его на допрос. Василию Григорьевичу якобы не терпелось “дополнить свои предыдущие показания рядом новых обстоятельств”, о которых он на следствии еще не говорил.

Со слов А. И. Синелобова мне известно, что он связан с каким‐то крупным партийным работником… В 1932 г. или 1933 г., когда мы с Синелобовым вели троцкистские беседы вокруг т[ак] называемого завещания Ленина, Синелобов мне рассказал, что с этим партийным работником (фамилии я его не знаю, но видел его в Кремле в Большом дворце с Синелобовым во время сессии ЦИК или пленума ЦК) он вел беседы, аналогичные нашим. Синелобов мне тогда говорил, что этот партийный работник высказывал ему настроения, направленные против руководства ВКП(б). Тогда же он мне сказал, что у этого человека он видел какой‐то документ, подробно излагающий содержание так называемого завещания Ленина[338].

Увы, эта история в дальнейшем развития не получила, и личность загадочного партийного работника установлена так и не была.

В ряде бесед мы говорили о руководстве ВКП(б). И я, и Синелобов высказывали откровенные контрреволюционные взгляды, клеветали на Сталина; мы говорили, что в результате политики руководства ВКП(б) ухудшилось положение рабочего класса и крестьянства, что верхушка партии обеспечена хорошо, а массы в городе и деревне бедствуют. Я говорил Синелобову, что вот, мол, “построили фундамент социализма, а крыша, видимо, будет гнилой,” – этим своим заявлением я высказывал троцкистские взгляды о построении социализма в нашей стране[339].

Затем Дорошин перешел к компромату на Козырева, показав:

Козырев мне говорил, что выход из существующего положения он видит в устранении руководства ВКП(б). Я его понял так, что речь идет о том, что надо убрать Сталина… Фактически он меня наталкивал на террористический акт[340].

Признался Василий Григорьевич и в том, что при разговорах с Синелобовым создавал “обстановку злобы и ненависти в отношении т. Сталина”. Эти признания очень пригодились во время очередного допроса Козырева 1 марта 1935 года. А пока что взялись за Синелобовых. 24 февраля допросили Алексея Синелобова (протокола этого допроса Сталину не направляли), а 26 февраля допросили Клавдию Синелобову. Поскольку сам Алексей Синелобов признавался лишь в контрреволюционных разговорах, а от других арестованных военных показаний о терроре добиться пока не удалось, следователю Чертоку было поручено получить от Клавдии Ивановны необходимый компромат на брата. Пришлось действовать по чекистскому шаблону, и результат оказался не слишком внушительным, но шаблон на то и шаблон, что позволяет получить нужный результат при определенных обстоятельствах. Обстоятельства же заключались в том, что товарищ Сталин, когда ему это было выгодно, охотно принимал на веру шаблонную аргументацию. В случае отсутствия даже малейших признаков террористических намерений подследственного следователь вызывал на допрос кого‐нибудь из его подельников и спрашивал: не считает ли тот этого подследственного способным на террор? Так поступили и с Синелобовым. Черток поинтересовался у Клавдии, не считает ли она

своего брата Синелобова способным на активные антисоветские действия?[341]

Что в реальности сказала Клавдия, мы уже не узнаем, но в протоколе зафиксирован следующий ответ:

Да, считаю. Несмотря на то что мой брат Синелобов был членом ВКП(б) и работал в Кремле, он был резко антисоветски настроен. Во время своих разговоров с Гавриковым как он, так и Гавриков выявили себя как законченные белогвардейцы, питающие дикую злобу и ненависть как к Советской власти, так и к ея руководителям. Считаю, что как Гавриков, так и мой брат Синелобов (последний по своим личным качествам – человек злой и жестокий, с большой силой воли), – оба они способны на активные террористические действия[342].

Теперь можно было браться и за самого Синелобова. Первый раз, 31 января, его допрашивал Каган. Кто вел допрос 24 февраля, нам неизвестно, а 28 февраля он попал в руки следователю Дмитриеву[343]. Тот не стал долго мудрствовать и взял с места в карьер, огорошив Алексея Ивановича новостью, что следствию известны его террористические настроения. Синелобов, разумеется, с возмущением отверг это обвинение. Однако Дмитриев продолжал настаивать, доказывая Синелобову как дважды два четыре, что если тот клеветал на правительство и на Сталина, считал последнего диктатором и желал его устранения (в чем Алексей Иванович уже успел признаться), то не мог же он не задумываться над тем, какими методами может быть достигнуто это “устранение”. Синелобову оставалось лишь слабо отнекиваться, мол, он не думал об этом. Но, клевеща на партию, вы же разжигали злобу и ненависть к вождям, продолжал настаивать Дмитриев, то есть распространяли террористические настроения. По чьим указаниям вы это делали?

Синелобов попытался свалить вину на Дорошина с его “завещанием Ленина”, но тут следователь предъявил Алексею Ивановичу имевшийся у него на руках козырь – показания сестры. Синелобов попытался объявить их ложными, но это не удалось, и пришлось ему признать свои “контрреволюционные” беседы с Гавриковым (те самые, в которых Гавриков по простоте душевной не видел ничего предосудительного, считая, что коммунист должен придерживаться партийной линии только в официальной обстановке, где‐нибудь на партсобрании, а дома может говорить что угодно). Следователь усилил нажим. Выяснив, что Синелобов находился с сестрой в хороших отношениях, он исключил оговор с ее стороны и потребовал от Алексея Ивановича подтвердить все ее показания безоговорочно. Однако Синелобов неожиданно уперся и категорически отказался подтверждать какие‐либо террористические намерения. На этом допрос закончился, и следователю, не сумевшему добиться нужного результата, пришлось на следующий день заняться другим подследственным.

Чтобы ускорить получение показаний, Дмитриев обвинил В. И. Козырева, вновь вызванного 1 марта на допрос[344], в сокрытии своего социального происхождения. Оказывается, до войны 1914 года отец Василия Ивановича мог бы считаться кулаком (правда, уже по советским критериям), тогда как Василий Иванович всюду в анкетах писал, что происходит из семьи середняка. Получалось, что он обманывал партию, обманом же пролез в РККА, отсюда и глубокие корни его “контрреволюционности”. Обезоружив таким образом подследственного, Дмитриев постарался изобразить его целеустремленным врагом и проповедником террора; при этом он потрясал только что полученными показаниями Дорошина, в которых тот утверждал, будто Козырев “наталкивал” его на террористический акт. Однако Василий Иванович согласился признать лишь свое утверждение о том, что “выходом из создавшегося положения является изменение политики партии”, а отнюдь не террор. На том и закончили, а на следующий день следователи Гендин и Пассов еще раз допросили Гаврикова. Тот вновь признался в “двурушничестве” – дескать, публично говорил одно, а в частных беседах позволял себе критиковать политику партии. Из-за такого “раздвоения личности” и прочих жизненных неурядиц начал сильно выпивать на пару с Синелобовым. Когда следователи предъявили Ивану Демьяновичу показания Синелобовой о том, что Гавриков и ее брат Алексей “выявили себя как законченные белогвардейцы, питающие дикую злобу и ненависть как к Советской власти, так и к ея руководителям”, Гавриков заявил, что это ложь, а на партию он “клеветал” по пьяному делу[345]. Но все же под нажимом следователей он вынужден был признать, что Синелобов в результате частых “контрреволюционных” бесед за бутылкой водки “мог прийти к выводу о наличии у [Гаврикова] озлобленности в отношении партийного руководства”[346].

Вообще пока что допросы военных не приносили существенных результатов. Максимум, чего удалось от них добиться, – это признаний в ведении “контрреволюционных” и “клеветнических” бесед и сознательном “создании обстановки озлобленности” вокруг вождей партии. Подобные признания совсем недавно позволили осудить фигурантов дела “Московского центра”, но лишь ценой публичного отказа от обвинения их в непосредственном планировании и осуществлении террора. Этот результат явно не удовлетворял чекистскую верхушку, придумавшую дело о террористическом заговоре, за развитием которого теперь пристально следил Сталин. Требовалась иная фактура, и над ней еще предстояло как следует поработать.

42

Шестого марта на допрос был вызван недавно арестованный новый фигурант “кремлевского дела” – Михаил Кондратьевич Чернявский. Ему предстояло сыграть в деле ключевую роль и стать одним из двух обвиняемых, получивших от Военной коллегии Верховного суда СССР расстрельные приговоры. Представляется целесообразным детально рассмотреть биографию Чернявского, тем более что ему посвятила целую главу в своей книге The Spy Who Changed History исследовательница спецслужб из Кембриджского университета Светлана Лохова. Очерчивая жизненный путь Чернявского, Лохова пишет:

Он был родом из Мисупта, небольшой деревни в Мядельской волости Виленской губернии, которая ныне находится на территории Беларуси. Подростком Чернявский занимал крайне радикальные позиции в крестьянской политике, вступив в компартию лишь в марте 1920 года. В 1917 году он примкнул к левым эсерам, радикальной крестьянской партии, и стал активным членом ее террористического крыла. Левые эсеры одно время входили в коалицию с коммунистами и открыто проводили политику политических убийств для достижения своих целей. Вступив в левые эсеры, Чернявский познакомился с Яковом Фишманом, человеком, близким к руководству партии, который на всю жизнь сделался его наставником и обучил его методам убийств политических лидеров. Они оба входили в комитет, яростно выступавший против подписания мира с имперской Германией в Брест-Литовске и против присутствия кайзеровских войск, оккупировавших Украину. Левые эсеры развязали кампанию насилия, направленную на возобновление войны на Восточном фронте путем убийства мировых лидеров, включая президента Вудро Вильсона. Кампания началась с убийства кайзеровского посла графа Мирбаха в Москве в июле 1918 года. Фишман изготовил бомбы и организовал само убийство. Чернявский скрывался от последующих облав, вступив в Красную армию, где и служил непрерывно до своего ареста в июне 1935 года[347].

Как известно из протоколов допросов Чернявского, а также из Энциклопедии военной разведки. 1918–1945 гг.[348], родился он 26 ноября 1901 года. В краткой справке, предваряющей протоколы допроса Чернявского, местом его рождения указана деревня с названием не то Мисяны, не то Мясины (на самом деле Мисуны) Филейского (на самом деле Вилейского) уезда Виленской губернии (сейчас это Минская область Беларуси[349]). По официальным данным, в армию он поступил семнадцати лет от роду в 1919 году. С мая 1919‐го по март 1920‐го служил в 17‐й стрелковой дивизии, участвовал в боях с белополяками в декабре 1919‐го и январе 1920 года (в ходе советско-польской войны; правда, в декабре 1919 года военные действия, насколько известно, не велись), с ноября 1920‐го по сентябрь 1921‐го – в 15‐й Сивашской дивизии, уже в качестве командира взвода, потом роты.

Но почему Лохова решила, что до поступления в армию семнадцатилетний крестьянский паренек примкнул к эсерам и стал террористом? Об эсеровском прошлом Михаила Кондратьевича ничего не говорится ни в одном из источников, которыми оперирует Лохова (один из источников имеет несколько странное название – Military Service Records of Mikhail Kondratevich Cherniavsky (документы воинского учета Михаила Кондратьевича Чернявского) – без указания шифра хранения, но в них по определению не могла освещаться его эсеровская деятельность, якобы имевшая место до вступления в РККА). Не упоминается этот факт и в протоколах допроса, что было бы просто невероятно, если бы Чернявский действительно примыкал к эсерам. Впрочем, в тексте главы, посвященной Чернявскому, Лохова приводит фотографию из “Красной книги ВЧК”[350]. При этом она утверждает, что на ней третий человек справа во втором ряду – это Михаил Чернявский. Действительно, в “Красной книге” в подписи под фотографией указано: “Чернявский, левый эсер, ответственный партийный работник”. Но даже если поверить в это фантастическое предположение, то возникает вопрос – как это Михаилу Кондратьевичу удалось так легко скрыться от органов пролетарской диктатуры при наличии у них столь обширной информации о нем и даже фотографии? (“Красная книга ВЧК” была впервые издана в 1920 году.) На наш взгляд, этому имеется довольно простое объяснение. Выясним для начала, когда была сделана фотография. На ней, согласно подписи, запечатлены видные эсеры М. Л. Сирота, Чернявский, Л. Б. Голубовский, П. Ф. Бойченко, Б. Д. Камков, И. З. Штейнберг, В. А. Карелин, Я. М. Фишман (и еще один человек, чью личность составителям “Красной книги” установить не удалось). Учитывая, что Голубовский был арестован в феврале 1919 года и впоследствии умер в тюрьме, можно с осторожностью предположить, что фотография сделана в 1918 году. Более того, документально подтверждено, что все лица, запечатленные на фотографии, одновременно присутствовали на II съезде партии левых эсеров, который проходил в Москве 17–25 апреля 1918 года[351]. Во время этого съезда и была, вероятно, сделана данная фотография (хотя Лохова считает, что фотография была сделана в Украине, очевидно, во время приезда туда делегации левых эсеров, но это тоже 1918 год). В апреле 1918 года Михаилу Чернявскому было всего лишь 16 лет. Если считать, что человек на фотографии – Михаил Чернявский, то выходит, что “ответственным работником партии эсеров” Миша стал в 16 лет. Не проще ли предположить, что на фотографии вместе с видными членами левоэсеровской партии запечатлен не юный Миша Чернявский, а, скажем, родившийся в 1885 году Всеволод Николаевич Черневский, член ПСР с 1914 года, член ПЛСР с 1917 года?

Из каких же соображений Лохова, вопреки очевидности, настаивает на эсеровском прошлом Чернявского? Ответ прост: абсурдное предположение, что Миша Чернявский в 16 лет был “ответственным партийным работником”, является ключевым для дальнейшей разработки Светланой Лоховой сюжета о супершпионе и террористе Чернявском. Как ни странно, Лохова практически полностью доверяет лубянским протоколам. И придуманное ею “давнее знакомство” Чернявского с Я. М. Фишманом нужно Лоховой для глубокомысленных выводов о том, что “Фишман обучал Чернявского методам убийств политических лидеров”, “преподавал своему ученику уроки темного искусства добычи информации”.

43

Военная карьера Чернявского поначалу задалась. Михаил окончил 1‐е Советские командные курсы (1920), Высшую военно-химическую школу комсостава (1921–1923), специальный класс войсковых химиков Химических КУКС РККА (1924–1925). В январе 1926 года он назначен был начальником военной лаборатории, помощником начальника по технической части Научно-испытательного химического полигона в Люблине. Объясняя это назначение, Светлана Лохова, ссылаясь на книгу “Фашистский меч ковался в СССР”, пишет, что “в 1926 г., нуждаясь в доверенном сотруднике для работы с военными специалистами из Германии, занимающимися испытаниями ядовитых газов на секретном полигоне близ Москвы, Фишман вспомнил о старом друге”. Однако это утверждение ничем не подтверждается, а в названной книге нет ни одного упоминания о М. К. Чернявском.

Михаил Кондратьевич не надолго задержался на полигоне. В феврале 1927 года подающего надежды (или, наоборот, не оправдавшего надежд) специалиста по военной химии начальство (в лице начальника полигона В. М. Рохинсона и начальника Военно-химического управления РККА Я. М. Фишмана) порекомендовало на работу в IV Управление Штаба РККА, где ему уже не удалось подняться выше должности начальника отделения. Сперва его назначили, как пишет Лохова, “начальником сектора химии 3‐го (информационно-статистического) отдела”. В данных, приведенных в Энциклопедии военной разведки, на которую ссылается Лохова, слово “химии” отсутствует, но сам Чернявский на допросе подтвердил, что был приглашен в Разведупр именно для работы по “военной химии”[352]. В этой связи Лохова очень подробно пишет о “наставнике” Михаила Кондратьевича Я. М. Фишмане, давая при этом понять, что Чернявский вместе с ним чуть ли не участвовал в попытках наладить массовое производство ядовитого газа люизита. Однако ни в одном из протоколов допросов нет сведений, что Чернявский работал совместно с Фишманом. Фишман на тот момент занимал должность начальника Военно-химического управления УС РККА, и в протоколах допросов по “кремлевскому делу” он упоминается лишь дважды – в обоих случаях в связи с тем, что рекомендовал Чернявского на работу в Разведупр. Рекомендацию эту он дал, по‐видимому, в расчете на то, что Чернявскому поручат упорядочение зарубежной информации по военно-химической тематике; сам Чернявский на допросе предположил, что на работу в Разведупр его взяли, так как он “интересовался языками”. Лохова с уверенностью пишет, что Чернявский “занимался отчетами о работе германских специалистов в России”. Однако именно германская линия работы Чернявского ниоткуда не следует – да и вряд ли Михаил Кондратьевич знал немецкий язык в достаточном объеме.

Работая в Разведупре, Чернявский дважды выезжал в зарубежные командировки. В первый раз он отправился в США в 1931 году “под прикрытием” – в качестве инженера якобы для обучения в Массачусетском технологическом институте, где пробыл до июня 1933 года[353]. Второй раз – в январе или феврале 1934 года в Италию и США в составе правительственной комиссии для заключения “договора с итальянскими и американскими фирмами об оказании Союзу технической помощи по порохам и взрывчатым веществам”[354]. Вернулся Чернявский в СССР в июне 1934 года. В том же году прошел аттестацию (“Хорошо изучил химическое дело в иностранных армиях”) и был назначен начальником 12‐го (химического) отделения 3‐го отдела Разведупра (то есть отдела военно-технической разведки, преобразованного из информационно-статистического отдела в ноябре 1934 года при реорганизации разведывательного ведомства). Кроме того, в качестве общественной нагрузки Чернявский руководил кружком партийного просвещения. Эти обязанности он выполнял вплоть до ареста.

Благодаря сохранившимся пассажирским манифестам трансатлантических пассажирских пароходов[355] мы даже можем ориентировочно восстановить облик Михаила Кондратьевича. Это был невысокий голубоглазый мужчина с каштановыми волосами. Точный рост его выяснить уже не удастся – видимо, при посадке на пароход этот параметр определяли на глаз, и разница между двумя “замерами” оказалась слишком велика – в 1931 году – 170 см, а в 1934‐м уже 160. В 1928 году Михаил Чернявский женился на Евдокии Трофимовне Черкасовой (родилась в Украине в 1902 году в поселке Червоное Житомирской области). Жила семья в Москве, в доме № 15 по Смоленскому бульвару (на одном из допросов Чернявский назвал этот дом “общежитием Разведупра”). Как указано в биографии Черкасовой, опубликованной в журнале “Русская речь” в 1982 году, она,

окончив гимназию, работала учительницей в сельской школе, потом заведующей детским садом и снова учительницей. В 1926 году Е. Т. Черкасова окончила школьный факультет Академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской[356].

(Советское издание об остальном умалчивает, но чекистские материалы дают добавочные сведения: “член ВКП(б) с 1930 года, отец до революции – эконом у помещика, имел собственный дом”).

Ближе к концу следствия по “кремлевскому делу”, 23 апреля, Черкасову вызвали в НКВД на допрос в качестве свидетеля. Судьба улыбнулась ей – в 1937 году обязательно посадили бы в лагерь как ЧСИР, но на дворе был всего лишь 1935 год. Следователь Черток провел с ней беседу, в ходе которой она ничего нового для следствия не показала, подтвердив лишь факты “антисоветских разговоров” с участием обвиняемых. Под конец следователь строго спросил, почему она об этих разговорах куда надо своевременно не сообщила. Сильно перепуганная коммунистка Черкасова ответила:

Я признаю, что, не сообщив партии все то, что я выше показала, я совершила партийное преступление. Это есть акт двурушничества с моей стороны и предательства интересов партии и Соввласти[357].

Черток дал ей подписать протокол и оформил пропуск на выход. И Евдокия Трофимовна навсегда покинула стены Лубянки, чтобы прожить долгую жизнь.

В 1938‐м она окончила Московский городской педагогический институт. Но дальнейшая карьера застопорилась. “Русская речь” брежневских времен туманно сообщает:

В годы войны Е. Т. Черкасова работала мастером на одном из московских заводов и учетчиком по труду в совхозе Московской области[358].

И читатель остается в недоумении – почему это советская власть так нерационально использовала труд специалиста с двумя высшими образованиями.

Однако старая жизнь постепенно забывалась, трагические события прошлого меркли и отдалялись.

Только в 1944 году Евдокия Трофимовна поступила в аспирантуру МГПИ имени В. И. Ленина. После ее окончания в 1947 году Е. Т. Черкасовой была присуждена ученая степень кандидата филологических наук. С этого же года и до конца своей жизни она работала в Институте русского языка АН СССР, совмещая эту работу с преподаванием в МГУ имени М. В. Ломоносова. Докторскую диссертацию Евдокия Трофимовна защитила в 1966 году[359].

Она стала автором многих научных работ в области грамматики и истории русского литературного языка. Будучи тяжело больной, ушла из жизни в 1976 году.

44

Впервые (9 февраля 1935 года) фамилия Чернявского была на следствии названа его приятелем, арестованным слушателем Военно-химической академии В. И. Козыревым, который в начале 1920‐х годов около двух лет жил в одной комнате с Михаилом Кондратьевичем во время учебы в Высшей военно-химической школе комсостава в Москве, а затем на Курсах усовершенствования комсостава. На допросе 25 февраля ему пришлось рассказать следователю Дмитриеву (который впоследствии будет допрашивать и самого Чернявского) “о его антипартийных, контрреволюционных взглядах по вопросам политики партии в сельском хозяйстве”[360] (то есть о взглядах, обычных для партийцев начала тридцатых годов, которые приобретали зловещий оттенок лишь благодаря специфическим чекистским формулировкам, используемым в протокольной записи). Под конец допроса, как уже говорилось, опытный следователь на основе показаний “сколотил” контрреволюционную группу из приятелей и сослуживцев Козырева, одним из участников которой, на свою беду, оказался Чернявский. Видимо, вскоре последовало распоряжение об аресте Михаила Кондратьевича, и первым протоколом его допроса, направленным Сталину и Ежову, стал протокол от 6 марта 1935 года. Следователь Дмитриев начал знакомство с новым фигурантом с расспросов о Козыреве, зафиксировав в протоколе сведения о неизбежных в те годы беседах приятелей о положении крестьянства. Сообщив Чернявскому о том, какие показания дал на него Козырев и наверняка сгустив при этом краски, Дмитриев быстро добился от раздосадованного Чернявского нужных показаний на Козырева:

Козырев – человек с кулацкой идеологией, в партии он по соображениям карьеры. Козырев к коллективизации сельского хозяйства относился враждебно, он по этому вопросу повторял обычные троцкистские нападки на партию; нередко он указывал: “Ленин бы лучше провел перестройку сельского хозяйства”. Далее он говорил: “Линия партии настраивает крестьянство против революции”. Он указывал на наличие огромных непроизводительных издержек, сопровождающих коллективизацию. Козырев представляет из себя законченного врага коммунизма[361].

Дальше перешли к самому Чернявскому. Действуя по шаблону, Дмитриев убедил Михаила Кондратьевича в том, что раз тот слушал враждебные высказывания Козырева, а мер никаких не принимал, то, значит, он и сам враг. Дальнейшее было делом чекистской техники, которой Дмитриев владел в совершенстве. В изложении Дмитриева показания Чернявского звучали следующем образом:

Признаю, что я и Козырев одинаково смотрели на основные вопросы политики партии. К теперешнему руководству ВКП(б) я отношусь враждебно. В период борьбы с троцкистской оппозицией я считал, что личные данные Сталина являются главной причиной, в силу которой происходит внутрипартийная борьба. Я делал самые крайние нападки на руководство ВКП(б) во главе со Сталиным, указывал, что победа над оппозицией непосредственно привела к зажиму внутри партии, сосредоточению всей власти в руках Сталина. По всем вопросам политики партии я разделял взгляды прямых врагов партии и Советской власти. По вопросу о коллективизации я указывал, что при ее проведении не учитываются особенности деревни, осуществляются явно неверные темпы, что приводит к крупнейшим осложнениям в стране, разоряет крестьянское хозяйство, резко сокращает размеры сельскохозяйственной продукции и размеры поголовья скота. Так же враждебно я относился к индустриализации страны, считая, что она проводится в явно преувеличенных темпах, сопровождается непроизводительными издержками строительства, плохим качеством работ и т. д. По вопросу о бюрократизме я указывал, что он проник во все поры государственного аппарата. Вследствие бюрократизма партия и Советская власть не знают, что делается в стране, в частности, в деревне; непосредственно на почве бюрократизма выросло очковтирательство по вопросу об успехах коллективизации[362].

После этого Дмитриев попросил Чернявского обозначить круг своих знакомств. Как только Чернявский перечислил друзей-приятелей, Дмитриев тут же стал добиваться, чтобы Чернявский признал всех этих лиц участниками контрреволюционной группы. Михаил Кондратьевич сопротивлялся недолго – следователь быстро разъяснил ему, что тот, кто отказывается “разоружиться” на следствии, является заклятым врагом советской власти, которого, по меткому выражению “буревестника революции” Горького, следует безжалостно истребить. Если же арестованный сотрудничает со следствием, то возможны варианты. Подобные “аргументы” являлись обычными для конца 20‐х – начала 30‐х годов, да и для более позднего периода; правда, после поглощения ОГПУ Наркоматом внутренних дел в 1934 году “органы” лишились права внесудебного расстрела, но далеко не все подследственные об этом знали или верили в “социалистическую законность” и “независимость судебной власти” – документально зафиксировано, что подобные доводы использовались для “убеждения” других подследственных по “кремлевскому делу”, так что можно смело предположить, что аналогичные “меры убеждения” применялись и к Чернявскому.

Чернявский назвал, а следователь занес в протокол следующих военных работников: М. И. Новожилова, бывшего военного химика, перешедшего в ЦАГИ; Ф. Г. Иванова, военного химика, слушателя Военно-химической академии РККА; В. М. Рохинсона, начальника Военно-химического института, его помощника А. С. Берлога (или, как его именовал Чернявский, Сергея Берлогу), К. Д. Гвоздикова, В. И. Бузанова, А. С. Миловидова. Новожилов и Иванов познакомились с Чернявским во время совместного обучения в Московской военно-химической школе. Эти двое и Рохинсон будут вскоре арестованы по “кремлевскому делу”, остальные (кроме, возможно, Берлоги) – в 1937 году. Еще один названный Чернявским военный, И. П. Бурков, начальник химической службы Белорусского военного округа, будет арестован лишь в октябре 1938‐го. Трудно объяснить почему, но документы свидетельствуют, что вскоре после окончания следствия по “кремлевскому делу”, в июне 1935 года, Бурков (по версии чекистов, член контрреволюционной троцкистской группы, готовившей убийство Сталина) начнет работать в том самом 3‐м отделе (военно-технической разведки) Разведупра, из которого чекисты забрали Чернявского.

Михаил Кондратьевич легко признался, что делился с названными им людьми своими “контрреволюционными” “троцкистскими” взглядами, которые те якобы полностью разделяли, – как и многие, он таким образом надеялся отвести от себя серьезные обвинения и убедить следствие, что дальше разговоров дело не заходило. Лишь сказанное о бывшем начальнике В. М. Рохинсоне несколько отличалось от однотипных характеристик, данных Чернявским своим друзьям:

Характерной чертой Рохинсона является девиз: “Сам живи и другим дай жить”, – он типичный оппортунист[363].

Похоже, что Чернявский весьма прохладно относился к бывшему начальнику. Эта тема получила развитие на последующих допросах Чернявского.

На втором допросе (10 марта 1935 года) следователь Дмитриев выяснял у Михаила Кондратьевича любопытные для следствия факты. Чекистов интересовала деятельность Чернявского в Разведупре и его командировки в Америку – тут открывались широкие возможности для выдумок и фальсификаций. Америка далеко, проверить факты трудно, и, значит, при составлении протоколов можно дать волю фантазии. Напомнив подследственному, что по результатам предыдущего допроса “установлено”, будто Чернявский поехал в Америку, уже будучи “троцкистом”, следователь начал фиксировать в протоколе рассказы Чернявского о его пребывании в Бостоне в качестве студента MIT.

Как уже говорилось, Михаил Чернявский был командирован в Америку по заданию Разведупра, имея документы на имя Михаила Иванова. В путешествие через океан отправился Михаил Кондратьевич 27 мая 1931 года из бременского порта на борту парохода “Европа”. Согласно пассажирскому манифесту, ехал он в сопровождении группы украинских инженеров и механиков (5 человек), всем им американские визы были выданы в Берлине 21–23 мая.

В качестве места рождения у “Иванова” указано “Missimi Gono Wilna” (очевидно, фразу “Мисуны, город Вильно” работники пароходства записали на слух). Сообщил также Михаил, что у него имеется жена Евдокия Иванова, а проживают супруги в Москве по адресу Смоленский бульвар, 15, кв. 10. Пунктом назначения у всей группы был офис Амторга, расположенный в доме № 261 на Пятой авеню в Нью-Йорке. Посетив офис Амторга в Нью-Йорке и, видимо, встретившись там со своим “связным” от Разведупра – Давидом Александровичем Угером, Чернявский отправился на задание. Светлана Лохова уверенно пишет:

В отличие от Шумовского, который прибыл в качестве студента, Чернявский для тайного проникновения в Америку действовал под прикрытием реальной командировки в Нью-Йорк от Амторга. Высадившись с парохода, он быстро исчез из виду – вероятно, ездил по расположенным на Восточном побережье заводам в составе закупочной комиссии и собирал разведданные. Когда появилась возможность поступить в элитный университет (что позволяло продлить визу), он ухватился за нее. Но Чернявского не интересовало получение образования; его практического опыта хватило бы и на преподавание курса химии, учитывая его недавнюю работу с немцами. На самом деле он так и не закончил курса, исчезнув из кампуса в один прекрасный день в 1934 году. Единственной его целью в MIT был сбор ценных разведданных о химическом оружии и взрывчатых веществах по требованию его наставника д-ра Якова Фишмана в соответствии с разработанным им американским планом[364].

В пассажирском манифесте парохода “Европа” напротив фамилии Иванова действительно имеется пометка о продлении визы до 1 июля 1933 года. Остальные сведения, сообщаемые Лоховой, как представляется, взяты с потолка (хотя нельзя исключить, что группа украинских инженеров действительно представляла собой какую‐то “закупочную комиссию”). Тем не менее можно констатировать, что к началу учебного года Чернявский перебрался в Массачусетс и поселился в Кембридже, в уютном доме № 6 по улице Бигелоу (6 Bigelow Street, Cambridge, MA), примерно в двух милях от MIT.

45

В начале допроса Дмитриев поинтересовался, какое влияние на развитие “троцкистских взглядов” оказало пребывание Чернявского в Америке. Михаил Кондратьевич на это ответил:

Мое почти трехлетнее пребывание в Америке только укрепило меня в троцкизме. В Америке я увидел огромный контраст в уровне техники между Америкой и СССР. Я сказал себе, что лозунг партии – “догнать и перегнать” – есть фикция, задача неосуществимая, что руководство ВКП(б) не отдает себе отчета в размерах отсталости страны, что Россия остается такой же нищей страной, какой она была до войны. Я повторял: “Неужели Москва – это мое отечество?” Я сделал и другой вывод, что обстановка в СССР такая, что она не обеспечивает выхода из этой отсталости… Я считаю, что политика партии и Советской власти не может привести страну к расцвету. Я говорил себе, что только троцкизм с его широкими перспективами индустриализации давал выход из тупика. Виновником всего я считал руководство ВКП(б), в особенности Сталина. Это усиливало мою враждебность к партии, создавало озлобленность и неудовлетворенность[365].

Конечно, Чернявский вряд ли столь откровенно высказывался в кабинете у следователя – просто Дмитриев в протоколе как мог усиливал формулировки, чтобы высказывания “врага” выглядели эффектнее. Похоже, что именно он искусственно охарактеризовал взгляды Чернявского как “троцкистские”.

Надо заметить, что вырванные у Чернявского показания, творчески переработанные Дмитриевым, глубоко взволновали Светлану Лохову. В статье, посвященной “кремлевскому делу” (и даже именно чекистским допросам по “кремлевскому делу”), она пишет:

В отличие от большинства допрашиваемых, он признался в серьезных преступлениях, что в значительной степени могло быть правдой. Вполне возможно, что годы учебы в Массачусетском технологическом институте убедили его в огромном разрыве между уровнем технологий в Америке и Советском Союзе и что он считал экономическую политику Сталина ошибочной. Он определенно сомневался в том, что Россия является его настоящей родиной; фактически на одном из допросов он описывает, как, вернувшись из США в Россию, он все время восклицал про себя: “Неужели это мое отечество?” Он считал себя убежденным коммунистом троцкистского, а не сталинского извода. Для него Сталин был слабаком и плохим руководителем. Чернявский считал, что советская экономика никогда не сможет догнать экономику США при нынешнем руководстве. Также вполне вероятно, что он обсуждал свои выводы с американскими троцкистами, которые разделяли его критику Сталина. Его анализ советской экономики в период форсированной индустриализации безошибочно точен. Деревня и сельское хозяйство платили слишком высокую цену за индустриализацию. Процветала халтура, особенно при строительстве новых заводов. Он отмечал, что рапорты о многочисленных так называемых достижениях расходились с действительностью, а самих достижений не было, поскольку центру докладывали лишь о том, о чем там хотели услышать, а не о том, что происходило на самом деле[366].

Если принимать содержимое чекистских протоколов за чистую монету, то можно попасть в довольно глупое положение. Ведь тогда придется признать, что следователь Дмитриев, который зафиксировал в протоколе данные показания Чернявского, ровно в это же время вел со своим начальником Л. Г. Мироновым почти такие же разговоры. Правда, в отличие от Чернявского, Дмитриев придерживался взглядов, характерных для “правых уклонистов”, как следует из протокола его допроса от 16 октября 1938 года:

В к.‐р. организацию правых в НКВД СССР меня вовлек Миронов Л. Г. … Это было в марте 1935 года… Через некоторое время я заметил, что Миронов проявляет заметный интерес к моим политическим настроениям. Излюбленной темой Миронова был вопрос о трудностях СССР внутри страны и за ее пределами… Он признавал, что в деревне господствует колхозная форма хозяйства – основной поставщик хлеба, но считал, что в условиях войны с таким индустриальным государством, как Германия, с ее высокой организацией и культурой управления, колхозная форма будет трещать по швам и рассыпется на хозяйства одиночек, которые начнут бунтовать против советского государства. Мужик – говорил Миронов – это страшная сила, которая себя обнаружит в гигантских размерах в годину наибольших испытаний. В столь же отрицательных выражениях Миронов отзывался об индустрии страны, о военной промышленности, о техническом уровне вооружений РККА. Позиция Миронова была пораженчеством. Я соглашался с его высказываниями[367].

Чему здесь верить? Троцкистским убеждениям Чернявского? Правым взглядам следователя Дмитриева? Или, может быть, объяснить успехи Дмитриева в деле вскрытия преступных деяний Чернявского священной ненавистью правого уклониста к стороннику левых троцкистских взглядов?

Как бы то ни было, зафиксировав “троцкистские” взгляды Чернявского в протоколе, Дмитриев перешел к его деяниям.

46

Тут, забегая вперед, заметим, что параллельно с Чернявским-“Ивановым” в MIT училась группа из двадцати с лишним советских студентов, командированных в США по решению правительства СССР (то есть ЦК ВКП(б) набираться уму-разуму в зарубежном вузе. Они прибыли в Нью-Йорк на пароходе “Европа” через несколько месяцев после приезда в Америку Чернявского в составе еще большей группы, разъехавшейся по разным университетам США. В 1933 году они, закончив обучение, вернулись на родину. После ареста Чернявского некоторые из них (мы точно знаем о троих) были вызваны на допросы в НКВД в качестве свидетелей. Из их показаний мы можем составить впечатление о том, как себя вел и чем занимался Михаил Чернявский в Америке.

Первым был допрошен инженер и секретарь парткома МОГЭС Е. Я. Буклей. Он показал, что Михаил “Иванов” обладал наиболее широкими связями среди жителей Бостона (что неудивительно, поскольку он приехал в Бостон первым и вынужден был завязывать знакомства в отсутствие соотечественников). Буклей добавил:

Я считал, что он выполняет какую‐то особую роль, обучаясь в институте, Иванов постоянно бегал по библиотекам, спрашивая про справочный химический материал, и этим поведением резко отличался среди всех студентов. Иванов нередко делал намеки на то, что имеет какие‐то специальные задания, в силу чего вынужден так себя вести. Он говорил: “Это нужно для кое‐кого”. Все студенты знали, что он ведет какую‐то нелегальную работу, и подозревали, что он является агентом ОГПУ с заданиями по Америке[368].

То же самое показал на допросе Е. И. Медков, профессор и будущий ректор МИИТ:

Иванов себя вел так, что все студенты подозревали в нем нелегального работника ОГПУ. В разговорах со мной он делал намеки на то, что ведет специальную работу[369].

Особенно подробно следователь Дмитриев расспрашивал бывших студентов о взглядах “Иванова”, рассчитывая получить нужный компромат. Идя ему навстречу, Буклей поделился своими впечатлениями:

Я считал, что Иванов в целом ряде вопросов соскальзывает на троцкистские оценки… Иванов утверждал, что кризис капитализма невыгоден для СССР. Из его высказываний вытекало, что СССР заинтересован в процветании капитализма. Иванов брал под сомнение тезис о том, что колхозники являются опорой партии, повторяя в этом вопросе троцкистские перепевы о том, что вчерашний мелкий собственник, ставший колхозником, не может быть опорой пролетарского государства. Иванов осуждал огромную работу по перестройке аппарата в связи с новыми задачами, вставшими перед страной, которые проводились партией и правительством в годы нашего пребывания в Америке; в связи с реорганизацией наркоматов он говорил, что это дело ненужное, бесполезное и т. д.[370].

Это же подтвердил и Медков:

Иванов допускал троцкистские оценки по вопросу о кризисе капиталистического хозяйства. Он утверждал, что кризис капитализма невыгоден для СССР, что кризис приводит к обесцениванию нашего экспорта, а это, в свою очередь, задерживает темпы индустриализации страны. Он делал вывод о том, что для обеспечения успешного хода социалистического строительства необходимо процветание капитализма. Я как‐то делал доклад на партийном собрании студентов об итогах одного из пленумов ИККИ. После моего доклада Иванов развил указанную точку зрения о кризисе. Мне пришлось выдержать большую дискуссию с ним как на самом собрании, так и после него… Один из руководителей политического кружка сообщил мне, что Иванов допускает антипартийные оценки по отдельным вопросам. Я вызвал к себе Иванова и потребовал от него объяснения. Иванов мне ответил, что он делает эти антипартийные высказывания с целью вызвать оживление в работе кружка[371].

Вызванный на допрос старший инженер Мосэнерго И. И. Соловьев тоже вспомнил о споре с “Ивановым”:

Я вспоминаю спор, который был с ним по вопросу о кризисе капитализма. Иванов настаивал на утверждении троцкистского характера о том, что кризис капитализма наносит ущерб социалистическому строительству в стране в результате низких цен для советского экспорта. Он делал вывод, что для обеспечения успешного хода социалистического строительства необходимо процветание капитализма[372].

Из подтвержденных тремя свидетелями высказываний Чернявского об ущербности сырьевой экономики, которой вредят кризис капитализма и падение спроса на сырье, следует, что Михаил Кондратьевич действительно мог выступать за широкую индустриализацию. Только вряд ли он называл этот тезис “троцкистским” – это, повторим, скорее всего, сделал за него многоопытный следователь Дмитриев. Он же проследил, чтобы и в показаниях свидетелей тезис о вреде кризиса капитализма для экономики СССР именовался “троцкистским” – точно так же был бы охарактеризован и любой другой тезис, который чекисты объявили бы не отвечающим “генеральной линии” руководства. Экономические взгляды Чернявского явно не тянули на серьезное преступление, а тем более не имели никакого отношения к террору, но чекисты не зря добавили в протокол Чернявского свою “заготовку” – фразу о том, что, по мнению обвиняемого, “во всем виноват Сталин”. Такая фраза служила удобным инструментом для последующего предъявления обвинений в террористических намерениях. Готовя в конце следствия для начальства сводную таблицу с перечнем арестованных по “кремлевскому делу” и предъявленных им обвинений, напротив фамилии Чернявского чекисты указали: изобличается показаниями группы допрошенных свидетелей.

47

Перейдя от взглядов Михаила Кондратьевича к его деяниям, следователь Дмитриев поинтересовался, не установил ли Чернявский связей с американскими троцкистами. Чернявский ответил отрицательно, но Дмитриева это не удовлетворило, и он призвал Чернявского припомнить, не встречал ли тот троцкистов в Америке. И Михаил Кондратьевич вдруг признался, что встречал некоего Ряскина:

Ряскин выдавал себя за американского коммуниста, в действительности он им не был, он троцкист. В разговорах со мной прямо не подходил к делу. С Ряскиным я не оставался с глазу на глаз и не искал с ним встреч для объяснений[373].

Непонятно, зачем вообще Михаил Кондратьевич показал об этих встречах. Можно предположить, что у чекистов уже были на руках отчеты других студентов об их пребывании в Бостоне, в которых сообщалось о Ряскине, и следователь “за кадром” объяснил Чернявскому, что не стоит отрицать очевидное (позднее эти отчеты были “легализованы” посредством оформления протоколов допроса трех бывших студентов MIT – Е. И. Медкова, Е. Я. Буклея и И. И. Соловьева – в качестве свидетелей). Вслед за Ряскиным в протоколе возникли другие троцкисты, которые кучковались в пансионе у “старой эмигрантки еврейки Мильман”[374], где столовались некоторые из студентов. Также выяснилось, что на квартиру Михаила Кондратьевича (а также на квартиры других студентов) неизвестные присылали “троцкистскую литературу”. Кто присылал – так и осталось тайной, но Чернявский подозревал Ряскина, а другие студенты – знакомых им американцев (бывших эмигрантов из России и местных жителей левых взглядов). Адреса студентов легко было узнать в институте (кроме прочего, они публиковались в студенческих ежегодниках). Следователю, никогда не бывавшему в Америке и слабо представлявшему реалии тамошней жизни, все это, наверное, казалось особенно зловещим – как если бы подобное происходило где‐нибудь в СССР. Вообще, фигура Ряскина оказалась очень важной для следствия – с помощью ее удалось связать доморощенных “террористов” с “международным троцкистским центром” и “доказать”, что вдохновителями планировавшихся терактов были не только находящиеся в СССР Каменев с Зиновьевым, но и давно высланный за рубеж Троцкий.

Только вот, как на беду, образ Ряскина в показаниях Чернявского выглядел крайне неубедительно. Если бы не доступные нам показания других студентов, можно было бы предположить, что следователь полностью выдумал этого персонажа, так как иных следов его существования в реальном мире пока что найти не удается (не удалось это и Светлане Лоховой, в чем она честно признается в своей книге The Spy Who Changed History). Впрочем, показания, к примеру, Е. И. Медкова, парторга группы советских студентов, обучавшихся одновременно с Чернявским в MIT, особой ясности не вносят:

Мы знали еще некую Ряскину. Она преподавала Пучкову [В. Ф. Пучков – один из советских студентов MIT. – В. К.] английский язык. Я подозревал, что он с ней сожительствовал. Она была замужем, но ее мужа Ряскина я никогда не видел. Ряскин и Ряскина – евреи[375].

В группе студентов Медков был хоть и не самым старшим (например, студентам В. И. Коренченко и Д. К. Павленко было по 34 года), но, видимо, наиболее проверенным – член ВКП(б) с 1918 года. В его официальной биографии сказано:

Родился 26 апреля 1898 г. в г. Рославле Смоленской губернии, в семье рабочего. В 1915 г. был призван на военную службу, состоял в действующей армии, в 1919 г. в ходе Гражданской войны воевал на севере России. В 1918 г. Е. И. Медков вступил в члены РКП (б), в 1919–1922 гг. являлся комиссаром головного поезда по ремонту пути (Горем-35) и участка тяги в г. Рославле. В 1923–1924 гг. он учился на рабфаке при Высших технических курсах НКПС в Москве. Окончив рабфак, поступил в 1924 г. на Строительный факультет МИИТа и закончил его в 1928 г., отработав в течение двух лет преподавателем МИИТа[376].

После учебы в США карьера Ефима Ивановича резко пошла в гору, и в 1936 году он стал начальником (то есть ректором) МИИТ. Но уже в конце 1937 года был снят с этого поста приказом Наркомпути Кагановича и понижен до доцента, а еще через полгода – репрессирован. Человек, проживший почти три года в США и окончивший Массачусетский технологический институт, теперь на четыре года отправился в “места заключения”, а затем вновь на работу по специальности, но уже в провинции – сначала на стройки ГУЛАГа, а потом – на объекты энергетики. В Москву удалось вернуться только в 1955 году. Теперь карьера Медкова развивалась более плавно, и венцом ее стали пост завкафедрой в родном МИИТ и докторская диссертация. Умер Медков в конце 1969 года.

Другой свидетель, Е. Я. Буклей (впоследствии репрессированный, скорее всего в 1937 году), показал на допросе, что “слышал” о Ряскине как о знакомом “Иванова”-Чернявского:

Иванов широко заводил знакомство среди эмигрантов в Бостоне. Мне трудно сейчас назвать всех его знакомых по Бостону среди населения. Среди них я слышал о некоем Ряскине и Галфине. Иванов бывал у них дома. Один из них является американским коммунистом[377].

Буклей также сообщил следователю, что студент

Пучков был в очень хороших отношениях с Ряскиным. Мне известно, что Пучков сожительствовал с учительницей Бостона, если я не ошибаюсь – ее фамилия Ряскина, по‐видимому, она является сестрой или женой упоминаемого выше Ряскина.

И. И. Соловьев на вопрос следователя Дмитриева, известны ли ему супруги Ряскины, проживающие в Бостоне, ответил так:

Да, Ряскин занимался театральными делами, а Ряскина давала уроки английского языка. Об этих лицах мне ничего не известно[378].

По мере оформления протоколов Ряскин и Халфин-Галфин трансформировались в каких‐то водевильных персонажей, с женами которых “сожительствовал” лихой советский студент Пучков (сожительство последнего с женой Халфина отражено в показаниях Е. И. Медкова[379]).

Дополнительный свет на всю эту непростую ситуацию мог бы пролить сам непутевый Пучков, но, если его и вызывали на допрос в НКВД, протокол этого допроса Сталину не направлялся. На момент прибытия на учебу в Бостон Василию Федоровичу Пучкову исполнилось 32 года. Дома в Москве (Новослободская улица, 14) его ждала жена Софья. В базе данных репрессированных “Открытый список” зарегистрирован полный тезка Пучкова 1899 года рождения, что соответствует данным пассажирского манифеста парохода “Европа” от 21–27 сентября 1931 года. В той же базе данных имеются сведения об аресте Пучкова в июле 1937 года. На момент ареста он проживал в Алма-Атинской области, поэтому можно предположить, что по итогам “кремлевского дела” (или по какому‐либо иному поводу) его все‐таки отправили в ссылку. Дело в отношении Пучкова было прекращено 1 ноября 1937 года. Так как до “бериевской оттепели” оставался еще год, можно опять‐таки предположить, что прекращение дела произошло в связи со смертью арестованного.

48

Ситуация представляется следующим образом: приехавшим в Америку студентам, знающим английский язык весьма приблизительно, необходимо было общение с русскоязычными жителями Бостона, чтобы как‐то устроить свои дела. На допросе бывший парторг группы Медков рассказывал следователю:

В Амторге нам был рекомендован старый русский эмигрант, проживавший в Бостоне, – доктор Казанин, через которого мы заводили знакомство среди бостонского населения. Доктор Казанин познакомил нас с неким Халфиным… Халфин старый эмигрант из России, еврей, делец и спекулянт. Этот Халфин проявлял симпатию к троцкистам. У Халфина бывали дома Пучков, Иванов Михаил [то есть Чернявский. – В. К.], Павленко и другие… Мы знали некоего Чесскиса, он профессор, выходец из России, еврей. Мне известно, что он был в Советском Союзе[380].

В эту же схему вписывается и супруга неуловимого Ряскина, которая преподавала английский В. Ф. Пучкову.

Некая путаница возникла с хозяйкой пансиона “еврейкой Мильман”. Опрошенные студенты показали, что на самом деле ее звали вовсе не Мильман, а мисс Стар (Светлана Лохова использует более правильную форму обращения – Ms. Starr, добавляя, что та была недавно овдовевшей эмигранткой, чей покойный муж слыл социалистом-радикалом, хотя в протоколах допросов не удается отыскать упоминаний о радикализме мужа). Е. Я. Буклей на допросе охарактеризовал мисс Стар следующим образом:

Она – выходец из России, приехала в Америку задолго до революции, имела очень большие связи среди старых эмигрантов, покинувших Россию до 1917 года. Называла себя сочувствующей коммунизму. В пансионе бывало много народу из местного бостонского населения, главным образом, из старой эмиграции… Связи [студентов с бостонским населением. – В. К.] установились, главным образом, при посредстве мисс Стар. У нее дома бывали американские коммунисты бостонской организации[381].

Брата мисс Стар звали Буня Грейсер (Буник Гройсер) – так что и девичья фамилия ее была не Мильман. Тут Михаил Кондратьевич, похоже, дал волю своей фантазии. На допросе 8 апреля 1935 года следователь Дмитриев (или Черток) укорял Чернявского:

Вы называете владелицу пансиона Мильман. Между тем допрошенный нами бывший советский студент в Бостоне Буклей, находившийся там одновременно с вами, рассказывает, что фамилия владелицы пансиона не Мильман, а мисс Стар. Какова же действительная фамилия владелицы пансиона?[382]

И Михаил Кондратьевич вынужден был оправдываться:

Я допускаю, что здесь ошибаюсь. Память на фамилии у меня плохая. Кроме того, все‐таки уже прошло почти 2 года с момента моего отъезда из Бостона[383].

Что касается “подрядчика” Буни Грейсера-Гройсера, то с ним тоже дружил непутевый Пучков. Но с женой его, по данным парторга Медкова, сожительствовал все же другой студент – 33‐летний Александр Петрович Брагин (которого дома тоже ждала жена, Анна Брагина). Арест, грянувший в августе 1937 года, застал А. П. Брагина в Хабаровске на должности начальника технического отдела службы пути Управления Дальневосточной железной дороги. Следователи мурыжили его почти год и повесили на него целый букет пунктов 58‐й статьи (1а-7‐8‐9‐10‐11). Брагин был осужден и расстрелян 28 мая 1938 года. Остается добавить, что арест Пучкова и Брагина был, вероятно, в какой‐то мере предопределен показаниями Михаила Чернявского, который на следствии заявил:

Я подозревал, что Пучков и Брагин связаны с американскими троцкистами. От Пучкова я слышал резко отрицательные высказывания о положении дел в Союзе, считал, что он скрытый троцкист. Брагин также делал выпады против партии. Близость Пучкова и Брагина к Ряскину поддерживала во мне уверенность, что я не ошибся в своих подозрениях об их связях с американскими троцкистами[384].

49

Вообще, командировка группы студентов в США в 1931 году по инициативе ЦК ВКП(б) для учебы в университетах – весьма интересный сюжет, который мало изучен. Как показал на допросе парторг группы Е. И. Медков,

в 1931 г. состоялось решение высших правительственных органов о направлении в Америку в разные высшие учебные заведения группы студентов и инженеров транспорта, я был отобран к поездке… Всего было направлено в Америку 65 человек, фамилии всех лиц я не смогу назвать. В Бостон из этого количества было направлено 25 человек, это Пучков, Брагин, Соловьев Иван, Буклей, Егоров и другие[385].

Американские источники из ФБР называют другую цифру:

В письме от 1 июля 1931 года юридическая фирма “Симпсон, Тэккер и Бартлетт”, расположенная по адресу 120 Бродвей, Нью-Йорк, обратилась в визовый отдел Государственного департамента с просьбой выдать визы 64 советским студентам, которым предстояло обучаться в различных технических университетах страны, 24 из которых, согласно списку, должны были учиться в Массачусетском технологическом институте. После значительной задержки визы были выданы 53 студентам, которые прибыли в Нью-Йорк 23 сентября 1931 года на борту парохода “Европа”. Из этих 53 студентов 22 были зачислены в Массачусетский технологический институт. Следует отметить, что трое упомянутых далее студентов, первоначально намеченных для обучения в Массачусетском технологическом институте, были исключены из списка фактически прибывших, и был добавлен еще один человек – Станислав Антонович Шумовский, известный советский агент[386].

Тут американский источник немного ошибается: судя по пассажирскому манифесту, студенты прибыли в Нью-Йорк 27 сентября 1931 года, было их всего 52, а в MIT отправились 23 человека, среди них двое значились инженерами (Брагин и Кондратьев). Большинство было зачислено на первый курс, и лишь несколько человек – на второй.

Остается лишь догадываться, насколько полезными и увлекательными во всех смыслах оказались эти 3 года в стране победившего капитализма, отпущенные судьбой 30‐летним советским гражданам (чьи жены, у кого они были, оставались вне досягаемости на далекой родине). Конечно, партия не переставала приглядывать за ними, и Америка не Америка, а парторг и староста в группе имелись, политический кружок функционировал и был обязателен для посещения. Но все же из протоколов допросов в НКВД мы узнаем отрывочные сведения о развеселой американской жизни. Например, Е. Я. Буклей рассказывал внимательно его слушавшему следователю Дмитриеву:

Пучков одно время очень сильно пил, и был случай, когда товарищи его увозили на машине в пьяном виде от Галфина. У этого Галфина Пучков проводил “буквально дни и ночи”… Соловьев был тесно связан с некоей Соловей, старой эмигранткой, проживавшей неподалеку от нас, в Кембридже. Эта Соловей – украинка. В период нашего пребывания в Америке у нее умер отец, являвшийся выходцем из семьи украинских кулаков. Эта Соловей имела широкие связи среди белой эмиграции. Таким образом, я допускаю, что у Соловьева имелись связи и в этой среде[387].

Понятно, что некоторые студенты, почуяв свободу, ударились во все тяжкие (даже несмотря на сухой закон) – тем более что на родине многим из них были недоступны те развлечения, которым они могли предаваться в Америке. Но самый поразительный случай рассказал на допросе бывший студент Иван Соловьев (1903 года рождения, из крестьян). Признав интимную связь с сомнительной дамочкой Соловей, Соловьев на вопрос следователя о том, какие еще связи с местным населением были у студентов, неожиданно сообщил:

Вспоминаю, что однажды мы, студенты, приняли приглашение упомянутого выше Стивенса [вместе с доктором Казаниным рекомендованного студентам в Амторге в качестве контактного лица. – В. К.] и посетили всей группой местную Бостонскую политическую тюрьму. Стивенс нам указал, что начальник тюрьмы якобы увлекается опытом карательной политики Советского Союза и организовал в тюрьме режим, аналогичный существующему в советских тюрьмах, что в тюрьме высоко поставлены трудовые процессы перевоспитания, что заключенные ходят свободные и т. д. Нас поехало 16 человек: Иванов Михаил, Буклей, Павленко и другие. Мы обедали в тюрьме, обошли все здания[388].

У Дмитриева, наверное, просто челюсть отвалилась от этого рассказа (но прилагательное “политическую” к существительному “тюрьма” он все же не забыл добавить). Поборов удивление, он вывел в протоколе:

Как вы, члены партии и советские граждане, могли допустить такой шаг, как посещение капиталистической тюрьмы при изложенных выше обстоятельствах?[389]

Следователь как бы предупреждал, что вслед за посещением капиталистической тюрьмы вполне может последовать и посещение социалистической. Соловьеву пришлось каяться в том, что он допустил “большую политическую ошибку”. Но следователь тут же потребовал продолжения рассказа.

Начальник тюрьмы при посещении предложил нам спеть русские песни. Мы от этого отказались. Я знаю, что часть советских студентов приняла приглашение начальника тюрьмы посетить его на дому. Среди этих студентов были Брагин, Низов, фамилии других не помню. Знаю также, что эти товарищи плясали на квартире начальника тюрьмы и распевали русские песни[390].

Увы, увы. У Евгения Буклея и Михаила “Иванова”-Чернявского вскоре появилась возможность лично сравнить советскую тюрьму с американской и оценить, насколько точно начальник бостонской тюрьмы воспроизвел в стенах подведомственного ему заведения советский тюремный режим… Вообще, судьбы советских студентов MIT выпуска 1933 года оказались очень разными. Кто‐то канул в небытие в чекистских застенках, а кто‐то вознесся вверх на гребне карьеры. Например, И. И. Соловьеву никак не повредила ни командировка в США, ни связь с “дочерью украинского кулака” Соловей, ни даже показание Чернявского о том, что Иван Иванович “делал троцкистские выпады против Сталина. Он говорил, что “все решает Сталин, а действует он по настроению”[391], – его официальная биография на сайте МЭИ гласит:

После возвращения в СССР с 1933 по 1946 год [Соловьев] руководил Центральной службой релейной защиты и автоматики Мосэнерго и преподавал одновременно в Московском энергетическом институте[392].

Репрессии проредили Мосэнерго, тот же Буклей, работавший там инженером, исчез навсегда в чекистских застенках. А Соловьев, уйдя в 1946 году из Мосэнерго в МЭИ, полностью отдался академической деятельности, стал автором известного учебника, лауреатом двух Сталинских премий (1950 и 1952), награждался орденами и медалями. Умер И. Соловьев в 1970 году.

50

При попытке разыскать хоть кого‐нибудь из лиц, которых бывшие советские студенты упомянули на допросах в НКВД, с помощью базы данных пассажиров пароходов, прибывавших в Нью-Йорк, The Statue of Liberty – Ellis Island Foundation, Inc., удалось найти лишь профессора Иосифа Ческиса, жителя Бостона, штат Массачусетс, который действительно посетил СССР, но несколько раньше, чем утверждал Е. Я. Буклей, не в 1930‐м, а в 1927 году. Также, с некоторой долей вероятности, можно утверждать, что нашлись следы Буни Грейсера-Гройсера и его сестры мисс Стар. В 1906 году на пароходе “Тевтоник” в Нью-Йорк из Житомира прибыла 25‐летняя Чайка Грейсер с двумя малолетними детьми – 6‐летней Ривкой (Ребеккой) Грейсер и 2‐летним Борухом Грейсером. Другие подходящие Грейсеры или Гройсеры в базе данных отсутствуют. Если это предположение верно, то в 1931 году рано овдовевшей хозяйке пансиона мисс Стар был всего 31 год, а ее брату Буне Грейсеру – 27. Следов Халфина и его жены Хавы, равно как и Ряскина-Раскина, разыскать не удалось (в базе данных слишком много Раскиных, и какой из них – “тот самый” Ряскин, установить невозможно, не зная его имени[393]).

51

Выяснив у Чернявского про “троцкиста” Ряскина, Дмитриев попробовал разведать обстановку и по белогвардейской линии. Но Чернявский упорно отрицал любые контакты с белогвардейцами. Пришлось Дмитриеву вернуться на грешную землю СССР и вновь приняться за “контрреволюционную” группу военных. Для начала Дмитриев зафиксировал в протоколе, что Чернявский после возвращения в СССР рассказывал своим друзьям о жизни в США:

Я вернулся первый раз из Америки в июне 1933 года. Я встретился со своими друзьями и товарищами – Гвоздиковым, Бузановым, Новожиловым, Ивановым и Миловидовым. Я с восторженностью рассказывал им обо всем том, что видел в Америке. Я указывал на то, что СССР не добраться до такого уровня. Тут я повторил те выводы в отношении отсталости, невозможности осуществления лозунга “догнать и перегнать”, к которым я пришел, находясь в Америке. Я сделал ударение на том, что виною такого положения вещей является неправильная политика партии и Соввласти… Мы сошлись на том, что виновником такого положения является ЦК партии и в особенности Сталин. Далее мы сошлись на том, что необходимо начать будировать, организовываться для борьбы, создавать постоянные группы, накапливать силы. Вопрос мы заостряли на Сталине, в котором мы видели виновника разорения страны[394].

По показаниям Чернявского, для исправления положения друзья решили бороться за свержение руководства ВКП(б). Но при выработке тактики борьбы мнения разделились.

Часть моих товарищей стояла за так называемый короткий путь, т. е. путь террористических действий, а другая часть – за так называемый длинный путь, т. е. за путь накопления сил с тем, чтобы в определенный момент их можно было бы вывести на улицу и начать действовать[395].

За “короткий путь” якобы высказались Новожилов и Иванов (что и предопределило их скорый арест). Себя Михаил Кондратьевич предусмотрительно отнес к сторонникам “длинного пути”. При этом он показал о “террористических настроениях” донесшего на него Козырева (со слов Иванова), а также Новожилова и Дорошина. На этом допрос закончился. Редактировал важный протокол сам замнаркома Яков Агранов, после чего документ был послан Сталину. А Чернявский изнывал в тюремной камере, понимая, что дела его плохи. В отчаянии пытался придумать хоть что‐то, что могло бы облегчить его участь. Но, как и многие в его положении, не придумал ничего иного, кроме как донести еще на нескольких своих знакомых в надежде задобрить следователя и продемонстрировать, что он полностью “разоружился” перед органом пролетарской диктатуры. Через надзирателя передал Чернявский заявление Дмитриеву с просьбой о вызове на допрос. Просьба была удовлетворена, и 19 марта Чернявский рассказал следователю об антисоветских взглядах еще девяти человек, включая вскоре арестованного М. Н. Рябинина, который когда‐то вместе с ним работал в 3‐м (информационно-статистическом) отделе Разведупра, а потом обогнал в карьерном росте, став начальником 1‐го отдела[396]. Но все же Чернявский продолжал отрицать наличие у этих людей террористических намерений. Через день, на допросе 21 марта[397], Михаилу Кондратьевичу пришлось рассказать и о “троцкизме” преподавателя Военно-химической академии Г. Б. Либермана, упомянутого В. И. Козыревым на допросе 9 февраля (Либерман тоже был вскоре арестован). Вынужден он был также признаться, что Козырев сообщал ему о “неестественной смерти” Аллилуевой и о “якобы имевшем место браке Сталина с дочерью Кагановича” (последний слух Козырев передал ему незадолго до ареста, в январе 1935 года). Но все это фиксировалось в протоколах лишь для проформы. Следователи же готовились разматывать “американскую линию” и шить Чернявскому террор. На допросе 24 марта Дмитриев вернулся к выяснению сведений о Ряскине, который, как это было заведено у чекистов, в протокольной записи начал приобретать демонические черты. Чернявский рассказал, что познакомился с Ряскиным в пансионе мисс Стар (в то время он еще называл ее Мильман), где, собственно, познакомились с ним и все остальные столовавшиеся там студенты, включая “советского агента” С. А. Шумовского. Знакомство произошло по наводке студентов Брагина и Пучкова (того самого, который “сожительствовал” с женой злостного “троцкиста”). Протокол допроса составлен так, будто Чернявский сначала упорно сопротивляется давлению следователя и отрицает даже, что сообщил Ряскину о своих “троцкистских” взглядах. Но следователь припирает его к стене ловко заданным вопросом, после чего Чернявский понимает, что сопротивление бесполезно, и начинает сознаваться. “Выясняется”, что Михаил Кондратьевич “скрыл от следствия свои подлинные отношения с Ряскиным”:

Я знал от самого Ряскина, что он является троцкистом, и открылся ему в том, что также являюсь троцкистом. Кроме того, Ряскин склонил меня принять задания для ведения контрреволюционной работы в СССР по возвращении из Америки… В середине 1932 г., после сравнительно непродолжительного взаимного прощупывания, мы открылись друг другу, что являемся троцкистами. Этому предшествовал ряд бесед по вопросу о положении в СССР, положении в ВКП(б), в которых мы одинаково отрицательно охарактеризовали работу руководства партии во главе со Сталиным. Ряскин рассказал мне, что пытается наладить троцкистскую работу среди советских студентов, что имеет в этой работе некоторый успех[398].

Тут следователь прервал разоткровенничавшегося подследственного и попросил его рассказать все, что тому было известно о Ряскине (так прямо и записано в протоколе: “Я вас прерву”). Надо же было облечь эту демоническую фигуру хоть в сколько‐нибудь реальную плоть.

Ряскин рассказал, что он входит в бостонскую организацию американской коммунистической партии, но, будучи троцкистом, остается в ней для ведения троцкистской работы, что на таком же положении находится не он один, что он имеет специальные задания по находящемуся в Бостоне советскому студенчеству. Ряскин проявлял фанатическую преданность Троцкому. Он отзывался о нем с восторженностью. Не стеснялся он присутствием посторонних людей и часто говорил при отдельных советских студентах, что ВКП(б) совершила большую ошибку, изгнав Троцкого из СССР, что Троцкий – человек, беззаветно преданный коммунизму[399].

Чернявский даже называет этих студентов – тех же Пучкова, Брагина и парторга группы Медкова (последний, дескать, “возражал”). Но Медков на допросе простодушно сообщил, что с Ряскиным не знаком. Пришлось Дмитриеву, ссылаясь на показание Чернявского, клещами тянуть из парторга хоть какое‐то подобие признания (ведь Медкова пока что не предполагалось арестовывать, и поэтому применить к нему всю “гамму” чекистских методов не представлялось возможным – Дмитриев мог лишь слегка припугнуть его). Получилось крайне неубедительно:

Повторяю, я с Ряскиным не знаком. Вспоминаю такой случай, в какой‐то компании, когда это было, я точно не помню, одно лицо из бостонского населения, фамилию я его не знаю, действительно выступало с защитой Троцкого. Я возражал. Допускаю, что этим лицом мог быть Ряскин. Этим лицом не могли быть ни Чесскис, ни Халфин, по‐видимому, это и есть Ряскин[400].

Демонизация почти бесплотного Ряскина продолжилась в протоколе допроса Чернявского:

До нашего сближения встречи происходили в пансионе Мильман, после сближения – Ряскин многократно бывал у меня дома по Стрит Биглоу, д. № 6. Здесь мы проводили почти все имевшие между нами [место] политические беседы. В этих беседах Ряскин выявил себя законченным врагом ВКП(б), резко отрицательно отзывался о положении внутри страны, состоянии сельского хозяйства, продовольственном положении и т. д. Все его высказывания были заострены против личности Сталина, он говорил, что Сталин монополизировал в своих руках всю власть, что высылка Троцкого есть результат сведения Сталиным личных счетов с Троцким, что Сталин ведет Россию к гибели и т. д.[401].

Надо же! Человек уехал из России еще до революции, в СССР побывал лишь один раз в 1926 году (если действительно побывал), но как остро он беспокоится о благополучии страны, как горячо болеет за дело построения социализма!

Ряскин заявил, что в СССР троцкисты имеют ценные кадры, что в стране имеется благоприятная обстановка для развития троцкистской деятельности. В 1933 году Ряскин говорил мне, что для России перед троцкистами стоит задача возможно большего развития отдельных групп сочувствующих[402].

Далеко, ох далеко демонический Ряскин от СССР! Но для него и океан – не преграда. Мысленно он там, в Стране Советов, ночами не спит, строит планы свержения существующей власти, наносящей СССР глубочайший вред.

Примерно в мае 1933 г. Ряскин заговорил со мной о том, что наряду с указанной выше работой надо создавать кадры людей, способных на самые решительные и крайние формы борьбы с ВКП(б). Он объяснил мне, что считает необходимым создание террористических групп для убийства Сталина и других руководителей ВКП(б), что эта деятельность может явиться наиболее действительным средством к возврату Троцкого в СССР, к кормилу правления. Я робко возражал против доводов Ряскина, стараясь собрать в себе все, что было во мне честного, чтобы противостоять Ряскину[403].

Ну куда там. Разве кто‐нибудь в силах противостоять этому дьяволу во плоти! В ответ только и промямлишь трясущимися губами, тихо-тихо: “Приеду в Союз, посмотрю”[404].

Тут у Дмитриева закончилась фантазия, и он отложил допрос на следующий раз, чтобы собраться с мыслями. Как хороший сценарист, он прервался на самом интересном месте, обещая продолжение от лица своего “литературного персонажа” (“в дальнейших показаниях я сообщу, что было дальше”).

Заметим, что следствие по линии “группы Чернявского” развивалось по той же схеме, что и по линии Правительственной библиотеки. И здесь, и там найдены были некие “иностранные кукловоды”, грозные силы, из‐за кулис направляющие деятельность доморощенных террористов. Правда, и в том, и в другом случае “иностранцы” были не совсем иностранными: Ряскин – эмигрант из России с какими‐то связями в Союзе, Бенгсон – вообще советская подданная, правда, с иностранными корнями. Но Ряскина можно было попытаться связать с самим Троцким, а Бенгсон – с англичанами. В итоге это и было сделано, в результате чего Ежов смог выступить с соответствующим сообщением на июньском пленуме ЦК. Причем выдуманный Ряскин из‐за своей бесплотности на всякий случай остался за кадром, а Бенгсон была обозначена как “шпионка Х” (сама она ничего не подозревала и продолжала как ни в чем не бывало ходить на работу в английское консульство).

52

Как уже говорилось, Екатерина Муханова и Нина Розенфельд 4 и 7 марта соответственно вынуждены были на допросах признаться в подготовке террористического акта против Сталина. 10 марта 1935 года во время допроса Н. А. Розенфельд следователь Черток продолжил украшение рожденного чекистами “заговора” подробностями, которые, по задумке лубянских специалистов, должны были придать их выдумке некое правдоподобие. Для начала следователь привел показания Розенфельд в соответствие с недавно полученными признаниями Мухановой о “контрреволюционной группе” библиотекарш в составе самой Нины Александровны, Мухановой, Бураго, Давыдовой, Раевской и почему‐то Барута (который был отнесен Мухановой к отдельной группе в Оружейной палате Кремля). Так как Каган при допросе Мухановой 8 марта 1935 года по какой‐то причине забыл о Клавдии Синелобовой, этот пробел поручили восполнить Чертоку, что он и сделал, добавив Клавдию в список “контрреволюционных библиотекарш”. Далее Черток уточнил детали подготовки теракта и сведения о его вдохновителях. В протоколе допроса Н. А. Розенфельд от 10 марта зафиксировано:

Как я, так и мой бывший муж Розенфельд Н. Б. не скрывали друг от друга свою враждебность к Советской власти, ее руководителям, особенно к Сталину, и в то же время свое большое сочувствие к Зиновьеву и Каменеву. В 1932 году во время высылки Каменева в Минусинск я указала Розенфельду, что очень сочувствую Зиновьеву и Каменеву и что я для того, чтобы облегчить их положение, готова пойти на убийство Сталина, которого я считаю виновником их высылки. Думаю, что эти мои намерения Розенфельд передал Каменеву Л. Б. Примерно в середине 1933 года Розенфельд у меня дома напомнил мне про этот разговор и заявил, что единственный выход для изменения тяжелого положения Каменева и Зиновьева – это убийство Сталина, в котором, как это подчеркнул Розенфельд, “все зло”. Розенфельд мне тогда заявил, что на это есть прямая директива Каменева Л. Б.[405].

Если на допросе Н. Б. Розенфельда 5 марта речь шла лишь о “тезисе” Зиновьева и Каменева, “что только устранение Сталина может изменить положение в стране и вернуть их к политической жизни”, то теперь, 10 марта, этот тезис превратился в “прямую директиву”.

В протоколе было отражено, что Нина Розенфельд сообщала бывшему мужу обо всех успехах и неудачах на пути к достижению заветной цели, а тот в свою очередь ободрял ее, утверждая, что и зиновьевцы готовятся к осуществлению теракта. Правда, уверяла Розенфельд, к началу 1934 года подготовка теракта прекратилась в связи с увольнением Мухановой из Кремля, и следователю не удалось убедить ее в том, что подготовка шла до дня ареста. Тогда Черток занялся выяснением того, какое оружие собирались использовать “террористки”. С огнестрельным оружием сразу у следствия не задалось, потому что ни у одной из библиотекарш при обыске такового не было обнаружено. Поэтому пришлось отразить в протоколе несколько опереточную версию теракта:

Мы (я и Муханова) также обсуждали вопрос и о возможности отравления. Мы считали, что если бы нам удалось проникнуть в личную библиотеку Сталина, то было бы возможно подсыпать яду в пищу или самим, или используя кого‐либо. Муханова считала, что яд пригодится и для того, чтобы она могла покончить самоубийством после совершения террористического акта[406].

Плохо было то, что и яда при обыске обнаружить не удалось. Пришлось заносить в протокол откровенно неубедительные показания. На вопрос следователя, каким путем предполагалось достать яд, последовал ответ Нины Александровны:

Яд – стрихнин у меня был. Об этом я сообщила Мухановой… Этот яд в течение длительного времени был у меня дома. Я когда‐то этим ядом травила крыс. Яд этот хранился во флаконе, который находился запрятанным или в сундуке, или в столе[407].

И куда же этот яд делся?

Не могу сказать точно. Мне кажется, что я этот яд выбросила. Если я его не выбросила, то он и сейчас хранится в моей квартире. Где этот яд хранится, я точно не помню[408].

Ну да, так далеко засунула, что и чекисты при обыске не смогли найти, и сама не помнит – куда. Вот тебе и раз, а как же теракт? Видать, действительно передумали библиотекарши убивать Сталина в начале 1934 года.

53

В тот же день, 10 марта, допрашивали Н. Б. Розенфельда. За три дня до этого, 7 марта, арестовали жену Каменева Татьяну Глебову, и теперь заместитель начальника СПО ГУГБ Г. С. Люшков, которому назавтра предстояло “работать” с Татьяной Ивановной, должен был срочно получить у Николая Борисовича на нее компромат. Тот поведал следователю, что один из его рисунков, на котором Сталин был изображен в карикатурном виде, висел на стене в квартире Каменевых до середины 1934 года. Также в протокол было занесено его мнение, что Глебова не могла не разделять контрреволюционных устремлений мужа.

Татьяна Ивановна была второй женой Л. Б. Каменева (как и тот – ее вторым мужем). Родилась Татьяна Ивановна в 1895 году, ее отец Иоган Петрович Исгейм (вероятно, обрусевший немец) до революции был аптекарем, а после революции работал “в советских учреждениях”, умер в 1920 году. Первый муж Татьяны – Михаил Федорович Афремов, “студент из семьи московских домовладельцев”, скончался и того раньше – в 1917 году. Знакомство Глебовой с Каменевым состоялось, скорее всего, в конце 1922‐го или начале 1923‐го – в январе 1935 года Глебова в письме к уже осужденному Каменеву, укоряя его за то, что тот злоупотребил ее доверием, напоминала, что сама проявляла к нему доверие в течение двенадцати лет (тем не менее современный биограф Л. Б. Каменева утверждает, без ссылок на источник, что брак Л. Б. Каменева и Ольги Каменевой распался в 1926 году[409]). А в письме к Сталину Глебова, стараясь защитить мужа, сообщала вождю, какой хорошей женой она для него была:

Я знаю сейчас, кажется, действительно, чем дышит Л. Б. Он делится со мной каждой мыслью. Я завоевала это право тем, что никогда не была “женой-обывательницей” – личная моя жизнь с ним была всегда крайне тяжела во многих отношениях – но я была ему действительно другом и товарищем и боролась изо всех сил, чтоб сохранить его для партии, как это мне и было наказано в 24 году Надеждой Константиновной, а также и Софьей Николаевной Смидович в последнее время[410].

На момент знакомства с Глебовой у Каменева было два сына от первой жены Ольги Давыдовны (сестры Троцкого), а у Татьяны Ивановны был сын Игорь от первого брака. Свой жизненный путь Глебова частично обрисовала в письме Л. М. Кагановичу, в то время Председателю КПК, от 21 января 1935 года:

…Работая в различных областях – административной (14 лет), в партаппарате (МК ВКП(б) – 3 года и АППО [отдел агитации, пропаганды и печати. – В. К.] ИККИ – 4 года), лекторской, литературной, – повсюду я активно боролась за генеральную линию партии. При моем вступлении в кандидаты партии – в 1919 году – я уже была руководителем подотдела АГИТхроники ВФКО, позднее – Госкино, где в 1921 году мне пришлось выдержать большую борьбу за огосударствление кинодела и монополию госпроката. Мои тезисы по реорганизации кинопромышленности были – как сказал мне тов. Красин – положены в основу работы его комиссии, о чем, вероятно, помнит еще т. Манцев… За все время существования женотделов – я активно работала на женотдельской работе… и, кроме того, проработала 12 лет по повышению квалификации женского труда. Борьба моя с троцкизмом в бытность директором технического учебного заведения отмечена МГКК и в 1932 году… После ареста Каменева я (несмотря на болезнь) выступала перед коллективом сотрудников издательства “Академиа”, которым руководил Каменев и где он пользовался авторитетом, с подробным разъяснением истории контрреволюционной троцкистско-зиновьевской оппозиции, руководящей роли Каменева в этой антисоветской группе и непосредственной преемственности прежней контрреволюционной деятельности этой группы с трижды проклятым злодейством, отнявшим у нас Кирова[411].

Конечно, после обоих исключений Каменева из партии и особенно после его высылки в Минусинск в 1932 году в связи с делом Рютина положение Глебовой резко изменилось к худшему, о чем свидетельствует содержание ее письма Сталину от 17 декабря 1934 года:

Мне очень стыдно отнимать у Вас время, но мне хочется еще сказать Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, что я ни разу не беспокоила Вас какой‐либо просьбой, хотя меня неоднократно и длительно травили бесчестные люди, пытавшиеся спекулировать и нажить на мне политический капитал. Все решительно виды клеветы обрушивались на меня несмотря на то, что и МК и МКК и НКТП не раз вступались за меня. Доходило до того, что в мое отсутствие мою мать и сына выбрасывали на улицу в 30 градусов мороза и дергали их так по два месяца. Несмотря на то, что и в РК, и в контрольных комиссиях мне давали оценку как хорошему партийцу, заслуживающему даже орден Ленина за 12‐летнее руководство делом повышения квалификации женского труда, – несмотря на это, меня с позором сорвали с работы и пытались ославить как политически вредного и даже лично грязного человека!![412]

После ареста Каменева по делу “Московского центра” в ночь на 16 декабря 1934 года Глебова сразу бросилась спасать его всеми доступными средствами. Как только Каменева увели, она среди ночи помчалась в особняк к Горькому, чтобы оттуда позвонить Сталину по “вертушке” (но не получилось). Тогда рано утром следующего дня она написала записку Сталину, умоляя его об аудиенции. Отправив записку, она развернула утреннюю газету и пришла в ужас: в “Правде” от 17 декабря была опубликована резолюция объединенного пленума МК и МГК ВКП(б), в которой черным по белому говорилось:

…Враги партии и советской власти, разбитые в открытой политической борьбе, бессильные и озлобленные, прибегают к последнему белобандитскому фашистскому средству борьбы – террору. Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов товарища Кирова. Они нанесли тяжелый удар партии, но пусть знают враги, что эта тяжелая утрата еще более закалит наши ряды, еще теснее сомкнет нас вокруг партии, ее ЦК и нашего любимого великого Сталина.

В довершение ко всему вскоре раздался звонок от Поскребышева, который сообщил убитой горем Татьяне Ивановне, что Сталин “в ближайшие дни” ее не примет.

У Татьяны Ивановны хватило сил написать Сталину еще два довольно длинных письма, в которых она уверяла хозяина земли советской, что Каменев невиновен, его оболгали троцкисты, и ручалась “своей жизнью и партийной честью”, что Каменев не причастен ни к каким антипартийным группам, а тем более к убийству Кирова.

Сознание того, что Каменева обвинили в столь чудовищном преступлении, было невыносимым, поскольку она чувствовала и толику своей вины – в 1933 году Каменев, находясь в ссылке в Минусинске, поручил ей отвезти в Москву свое заявление о восстановлении его в партии, а она, как мы можем узнать из ее первого письма к Сталину от 1 апреля 1933 года,

сначала захворала, а затем в дороге подверглась налету, при котором у меня – несмотря на мое решительное сопротивление – был отнят чемодан с конвертом на имя т. Енукидзе, заключавший заявление Каменева и его личное письмо к Вам[413].

Теперь, в 1935 году, ей казалось, что из‐за этого у Сталина может

создаться впечатление, что Каменев не вполне признал ошибки и что он держит камень за пазухой[414].

Однако ее чувство вины, по всей видимости, испарилось, когда газеты напечатали сообщение о суде над членами “Московского центра”, а также тщательно отредактированную стенограмму выступления на этом суде одного из подсудимых – Г. Е. Евдокимова, бывшего первого секретаря Ленинградской парторганизации при Зиновьеве[415]. Н. Б. Розенфельд на допросе 10 марта показал:

Вскоре после приговора суда в отношении Каменева у меня был разговор с Глебовой Т. И. на ее квартире. Она высказала мне свое недовольство поведением Каменева на следствии и суде, сказала, что он оказался мягкотелым, что он не должен был давать тех показаний, которые он дал, так как это его политически скомпрометировало. Оценивая судебный процесс над Каменевым и другими, Глебова сравнивала его с событиями 30 июня в фашистской Германии[416].

Конечно, безоговорочно доверять содержанию протоколов НКВД не приходится, поэтому нет никаких гарантий, что дело обстояло именно так, как зафиксировал в протоколе Г. С. Люшков (сама Татьяна Глебова на допросе сначала отрицала это показание Розенфельда, а потом частично признала). Тем более что в письме Л. Б. Каменеву, написанному Татьяной Ивановной после процесса[417], акценты по сравнению с протоколом допроса Н. Б. Розенфельда несколько смещены. В нем она бросает мужу горькие упреки, что тот лгал ей, обманул ее доверие и доверие партии. Ведь после ареста Каменева ей пришлось пройти через унизительную процедуру – ее вызвал в НКВД начальник СПО ГУГБ Г. А. Молчанов, который, отбросив “свое обычное глубоко-человечное отношение”, велел Глебовой немедленно положить партбилет на стол, да еще и потребовал от нее письменного обязательства в месячный срок покинуть Москву. Но из Москвы Татьяну Ивановну выселять пока не стали, планы чекистов поменялись, так что 7 марта 1935 года арестовывать ее пришли по прежнему московскому адресу: Карманицкий пер., д. 3, кв. 5. Переживший Большой террор сын Глебовой и Каменева В. Л. Глебов вспоминал, как

однажды мама пришла с работы, легла и сказала, что у нее страшно болит голова, поэтому она не будет готовить еду и попросит соседку сходить со мной в столовую. Как мне было интересно впервые побывать в настоящей столовой! То ли соседка была человеком знающим и поняла, что к чему, то ли мама успела ей что‐то сказать, но мы гуляли часа два. Когда вернулись, то мамы уже не было. Мне сказали, что она заболела и ее забрали в больницу[418].

На допросе 11 марта 1935 года Татьяне Ивановне снова пришлось встретиться с Георгием Молчановым, который и в этот раз, увы, не спешил проявлять “свое обычное глубоко-человечное отношение”. К тому же теперь он орудовал в паре с Люшковым. Опытные чекисты умело подвели Татьяну Ивановну к даче нужных признаний. Поскольку Глебова не стала с ходу очернять своего мужа и его брата, следователям пришлось напомнить ей о контрреволюционном пасквиле-рисунке, который, по только что полученным показаниям Н. Б. Розенфельда, якобы висел на стене их квартиры до середины 1934 года. Пришлось Глебовой согласиться, что рисунок этот “отражал контрреволюционные настроения” Каменева и Розенфельда (правда, она упорно отрицала, что рисунок висел именно на стене, настаивая, что тот стоял в рамке на столе у Каменева). Далее следователи, опираясь на показания Каменева по делу “Московского центра”, стали доказывать наличие у Льва Борисовича “контрреволюционных” настроений, а также винить Глебову в том, что она о них знала и при этом скрывала от партии. Татьяна Ивановна как честный коммунист подтвердила, что ей было известно о “контрреволюционных” настроениях мужа до 1932 года и что она действительно никуда не сообщила о них, ограничившись “резкой отповедью лично самому Каменеву”. В итоге, усиливая нажим на Глебову, следователи в протоколе зафиксировали (и убедили Татьяну Ивановну подписать) следующую фразу:

Признаю, что мое поведение в отношении партии было двурушническим и предательским, что я этим способствовала к.‐р. деятельности Каменева и других[419].

Сделав такое признание, Глебова решила больше не уступать следствию и категорически отрицала, что ей было известно о “террористической деятельности” мужа и его единомышленников после возвращения Каменева из минусинской ссылки в 1933 году. Отрицала она и разговор с Н. Б. Розенфельдом, в котором проводились параллели между Сталиным и Гитлером. Но и следователи не ослабляли нажим:

Вы в начале сегодняшнего допроса отрицали какую бы то ни было свою осведомленность о к.‐р. намерениях и деятельности Каменева и его единомышленников. Затем вы признали, что вы были двурушником и предателем в партии и способствовали к.‐р. деятельности Каменева и других до конца 1932 г. Пытаясь обмануть следствие, вы сами запутались[420].

Татьяна Ивановна держалась, не уступала. Следователи дали ей протокол на подпись. И вдруг, уже после подписания, Татьяна Ивановна попросила дополнительно внести в него еще одно признание:

Вспоминаю, что вскоре после ареста Каменева по делу убийства тов. Кирова ко мне на квартиру зашла Ольга Равич [гражданская жена г. Зиновьева. – В. К.], которая выражала тревогу за судьбу арестованных. Она высказывала опасение, что с ними расправятся, и приводила в пример события 30 июня в фашистской Германии. Я реагировала резко отрицательно на возможность сравнения положения в стране с фашистской Германией. Допускаю, что я передала этот свой разговор с Ольгой Равич Н. Б. Розенфельду[421].

Автором столь “удачного” (можно даже сказать – “ударного”) сравнения был, конечно, сам Григорий Евсеевич Зиновьев. После ареста Бакаева и Евдокимова, смертельно испуганный, он примчался к Каменеву и “бросил ему фразу”, что боится, “как бы с делом убийства Кирова не получилась такая же картина, как в Германии 30 июня, когда при расправе с Рэмом заодно был уничтожен и Шлейхер”[422].

Что касается Глебовой, то вне зависимости от исхода допроса и содержания протокола ничего хорошего ее не ждало. Она все же попыталась еще раз обратиться к вождю народов. Оправившись от потрясения после допроса, она 14 марта написала Сталину письмо, в котором отрицала террористические намерения Каменева, понимая, что и сама страдает и томится в тюрьме именно из‐за этого обвинения. “И сейчас я не могу заставить себя поверить, чтоб он мог злоумышлять против вас, в ком он видел для себя единственную надежду на какое‐либо привлечение к политической работе”, – писала она самому главному секретарю ЦК. Она буквально бросалась ему в ноги:

На личном свидании 29 января 1935 г. он мне каялся, рыдал, что никакой контрреволюционной работы по возвращении из Минусинска не вел и виноват по совокупности за сохранение контрреволюционной группы зиновьевцев, от которой формально отошел, не разоблачив ее, став таким образом соучастником гнусного злодейства. Я ответила ему, что, если б он продолжал свою контрреволюционную работу, я застрелила бы его собственной рукой. Других мнений, иного отношения к этому вопросу у меня не может быть. Вся моя кровь до последней капли принадлежит партии и Вам[423].

Не помогло. Обвинения с Каменева никто и не думал снимать, а для самой Татьяны Ивановны “кремлевское дело” закончилось трехлетней ссылкой в Бийск по приговору Особого совещания при НКВД.

54

Одиннадцатого марта 1935 года следователи Каган и Сидоров вновь принялись за молодого инженера Бориса Розенфельда. Теперь с ним не церемонились – чекистам надоело его “запирательство”. Если на прошлом допросе Борис отрицал свою причастность к подготовке теракта, то сейчас следователи объявили ему, что его участие в террористической борьбе “с несомненностью установлено”, по‐видимому подкрепив это заявление соответствующими угрозами (в таких случаях обычно угрожали расстрелом за отказ от чистосердечного признания – подобный отказ воспринимался как неприкрытая борьба с “органами советской власти”, на что был, по мнению чекистов, способен только злейший враг).

Не выдержав давления, Борис признался, что на предыдущем допросе “показал неправду”. Он повторил свой рассказ о том, как мать, находясь после ареста Зиновьева и Каменева по делу об убийстве Кирова в состоянии аффекта, воскликнула, что готова сама убить Сталина. Только теперь он сообщил, что не “обрывал” ее и не возражал ей, а полностью с нею согласился. Естественно, матерью дело не ограничилось – пришлось давать показания и против отца:

Это было позднее, по‐моему, в 1933 году, после возвращения Каменева из ссылки. Мой отец, Н. Б. Розенфельд, имел со мной беседу о Каменеве. Он мне сказал, что возвращение Каменева из ссылки не решает вопроса о нем, что Каменев чувствует себя угнетенным, так как он устранен от политической деятельности, к которой Сталин его не допустит. По словам Н. Б. Розенфельда, до тех пор, пока Сталин находится у руководства, рассчитывать на возвращение Каменева к политической деятельности нельзя. Весь разговор отца со мной отражал настроения Каменева, с которым отец имел по этому поводу беседы. В заключение мне отцом было заявлено, что он и Каменев пришли к выводу о необходимости устранения Сталина… О моих террористических настроениях отец знал, его заявление о необходимости устранения Сталина фактически являлось указанием о необходимости подготовки террористического акта[424].

По новым показаниям Бориса получалось, что начиная с 1933 года его отец, мать и Екатерина Муханова только и думали о том, как бы им убить Сталина. Они якобы неоднократно совещались об этом в присутствии Бориса. Причем отец был наименее кровожаден – менее сдержанно вела себя мать, а уж Екатерина Муханова была в этом виде спорта чемпионкой. Бурный поток чекистских фантазий, излагаемых, впрочем, от лица Бориса, с трудом умещался в бумажное русло протокола:

[Муханова] происходит из родовитой дворянской семьи, кто‐то из членов ее семьи принимал активное участие в Белом движении, сама она всеми фибрами души ненавидит советскую власть. Озлобление ее против существующего строя было настолько резко, что она готова была идти на любые шаги. Муханова считала, что бороться с большевиками можно только путем террора. Я считал, что террористические намерения Н. А. Розенфельд в известной мере являлись следствием пропаганды террора со стороны Мухановой[425].

Эти показания можно объяснить двояко: в них то ли присутствует робкая попытка молодого человека хоть как‐то защитить мать, то ли отражен замысел чекистов отвести Мухановой главную роль в осуществлении теракта.

А дальше следователи приступили к конструированию четвертой “группы террористов”. Как мы помним, в протоколе допроса Е. К. Мухановой от 8 марта 1935 года были перечислены пять групп, готовивших теракт в Кремле. Под номером четыре значилась группа “бывших троцкистов вне Кремля”, возглавлявшаяся Борисом Розенфельдом, куда якобы входили “преимущественно инженеры”: какой‐то Володя, младший сын Троцкого Сергей Седов, начальник Бориса на электростанции, где тот до ареста работал, с фамилией “на букву Ф”. На роли “младотеррористов” также пробовались некий инженер Масалов и сын Ю. М. Стеклова, но, видно, не подошли. Все это в свете недавних успехов следствия выглядело просто несолидно, и чекистам пришлось провести новый “кастинг”. Теперь кандидатами на исполнение главных ролей в этой мизансцене стали бывший секретарь Каменева Ф. И. Музыка и приятель Бориса студент-медик (1909 года рождения) Л. Я. Нехамкин. Интересно отметить, что старший брат Льва Яковлевича, Николай, занимал в то время ответственный пост в НКВД, служа где‐то в провинции в звании младшего лейтенанта ГБ. Второй старший брат, Марк Дубровский, в середине 20‐х годов исполнял должность прокурора Ярославской губернии, а на момент ареста Льва был уже помощником прокурора республики (то есть В. А. Антонова-Овсеенко). Сестра Льва, Ада Чернявская, работала журналисткой, видимо, в газете “Гудок”. Фамилию Нехамкина Борис впервые назвал на допросе 28 февраля 1935 года, а уже 7 марта арестованного Льва Яковлевича допрашивал порученец СПО лейтенант ГБ Горбунов (протокол этого первичного допроса Сталину не направлялся, и о его содержании остается только гадать).

Чекисты ковали железо, пока горячо, вытягивая из Бориса все, что могло им пригодиться. Например, всплыл какой‐то разговор 1932 года, точное содержание которого восстановить по протоколу не представляется возможным. Молодые люди, охваченные свойственными юности бунтарскими настроениями, рассуждали о способах борьбы со всякими общественными несправедливостями, и Лев Нехамкин привел в качестве примера “Народную волю”, которая успешно боролась с царизмом путем террора[426]. Зачем Борис рассказал об этом разговоре – неясно; возможно, это произошло под давлением следователей, которые узнали о неосторожном высказывании из предварительной задушевной беседы с Нехамкиным.

Как только опрометчиво данное показание о “Народной воле” было занесено в протокол, следователи поспешили закрепить “террористические намерения”, сочинив от лица Бориса рассказ об аналогичном разговоре – теперь уже в 1934 году. Причем на этот раз Борис якобы прямо спросил Нехамкина, разделяет ли тот его “террористические” устремления, а Нехамкин якобы дал положительный ответ. После этого последовал логичный вопрос следователя: “Как вы и Нехамкин намеревались практически подготовить террористический акт над тов. Сталиным?” Борис, понятное дело, ответил, что вплоть до ареста они с Нехамкиным ни о чем таком не помышляли. Однако следователь сослался на показания Мухановой от 8 марта, в которых было ясно сказано:

Группа, возглавляемая Борисом Розенфельдом, организовала слежку за Сталиным вне Кремля. Мне об этом говорила Нина Розенфельд, которая была связана с этой группой[427].

Но Борис уперся – идти под расстрел в 27 лет не хотелось.

Этого не было. Дальше подбора людей и договоренности о необходимости совершения террористического акта дело не шло[428].

Следователь временно отступил, но использовал это отступление для того, чтобы получить от насмерть перепуганного Бориса компромат на Феодосия Музыку и друга семьи Розенфельдов М. В. Королькова, о котором Борис впервые упомянул как о “приятеле матери” на допросе 2 марта 1935 года. Тогда Борис показал, что Корольков принимал участие в “контрреволюционных” беседах, которые велись в квартире матери. Теперь же, под руководством следователя, Борис дал Михаилу Васильевичу убийственную характеристику:

М. В. Корольков – махровый контрреволюционер, находится в близких отношениях с Прохоровым М. А., владевшим до революции каким‐то предприятием, отъявленным черносотенцем и белогвардейцем; Поповым – сыном чайного фабриканта; Инкижиковым В. И. – киноартистом, невозвращенцем. Поскольку политические настроения Королькова нам были известны, он пользовался у нас полным доверием. Террористические взгляды Н. Б., Н. А. Розенфельдов, Мухановой и мои Корольков разделял[429].

И тут же Корольков был арестован – к сожалению, точная дата его ареста пока неизвестна. Заодно арестовали и М. А. Прохорова – сына бывшего владельца производства знаменитой белевской пастилы. А Николай Попов, приемный сын чайного фабриканта К. С. Попова, краткосрочно арестовывался несколько раз и до 1935 года, и в самом 1935 году, но по “кремлевскому делу” не привлекался; впрочем, в конечном счете не забыли и его – он был арестован 5 сентября 1938 года и расстрелян по приговору Военной коллеги Верхсуда в марте 1939‐го. Повезло лишь киноактеру Инкижикову, который рано осознал, что дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих, и предусмотрительно отказался от возвращения в СССР из Парижа еще в 1930 году.

55

Арест Королькова и его многочисленные допросы по “кремлевскому делу” весьма обогатили познания чекистов о семействе Розенфельдов. 11 марта 1935 года 48‐летний Корольков, до ареста работавший режиссером-руководителем художественной самодеятельности в Московском областном совете профсоюзов и неоднократно принимавший участие в “оформлении колонн демонстрантов на Красной площади в дни торжеств”, предстал перед следователями из Иностранного отдела ГУГБ (А. С. Славатинским и Д. М. Смирновым) и начал свой рассказ. С Ниной Розенфельд Корольков, как уже говорилось, познакомился еще в 1907 году в Мюнхене, учась в художественной школе Холлоши. К сожалению, подробности происхождения и биографии Королькова скрыты в тумане истории, известно лишь, что он, как указано в чекистской справке, “служил в Красной армии с 1919 г. по 1921 г., под судом и следствием не состоял”. В годы, предшествовавшие аресту Нины Александровны, Корольков часто бывал у нее дома – как минимум раз в неделю. Естественно, что он знал всех лиц, бывавших в этом доме, и поневоле поделился своим знанием со следователями. Также он подтвердил, что Розенфельды вели в своем кругу “контрреволюционные разговоры”.

Основным содержанием этих разговоров являлась резкая критика руководства партии и, в частности и в особенности, тов. Сталина… Розенфельд Н. А., Борис Розенфельд, Н. Б. Розенфельд заявляли о том, что в стране существует зажим демократии, что Сталин является диктатором и ведет страну к гибели. Говорили о том, что Сталин жестоко расправляется со своими противниками и что он произвел акт личной политической расправы над Каменевым и Зиновьевым точно так же, как раньше над Троцким[430].

Видя, что подследственный не сопротивляется, следователи поспешили зафиксировать в протоколе показания о “террористических намерениях” Розенфельдов. Вопрос был задан, что называется, прямо в лоб: могла ли Розенфельд лично убить Сталина? Королькову пришлось оговорить свою давнюю подругу:

Зная Нину Александровну Розенфельд столько лет, считаю, что она при своей прямолинейности, возбудимости и нетерпимости могла бы совершить этот террористический акт – лично или через Николая Борисовича Розенфельда[431].

Естественно, что “инспирировал” террористические настроения Нины Александровны не кто иной, как Каменев:

Репрессии, которым подвергался Каменев, расценивались как акт политической расправы Сталина над своими противниками. Розенфельды всегда противопоставляли Сталину Каменева как человека, который стоит выше его и является действительно государственным человеком. Вспоминаю, еще тогда, когда Каменев был снят с работы в Институте Ленина, Розенфельды (Нина Александровна и Борис Николаевич) говорили мне, что Сталин не выполняет завещания Ленина и даже устраняет Каменева от разработки и хранения литературного наследия Ленина, так как Сталин боится опубликования всего Ленина. Окончательным толчком к оформлению террористических намерений Розенфельдов явилось разоблачение московского центра зиновьевско-троцкистской организации и заключение Каменева в изолятор[432].

Это заявление не очень‐то укладывалось в схему, выработанную руководством СПО ГУГБ. Получалось, что к террору Розенфельды всерьез приступили лишь в декабре 1934 года, после убийства Кирова. Да и когда дошло дело до вопросов о “конкретных мероприятиях по подготовке убийства тов. Сталина”, Корольков, как и многие арестованные до него, начал упорствовать, утверждая, что ничего об этом не знает. Следователи нахмурили брови и угрожающе спросили: “Не знаешь или не хочешь сказать?” Но Корольков стоял на своем, повторяя, что “абсолютно не знает”, о чем идет речь. Тогда следователи попробовали узнать, нет ли у Розенфельдов связей с иностранцами – ведь у Мухановой оказались связи в английском посольстве, а вдруг и у Нины Розенфельд удастся обнаружить что‐нибудь похожее? Но улов оказался незначительным – Корольков смог вспомнить лишь факт получения Ниной Александровной денег от бывшей жены брата Каменева, “Жени” Розенфельда. Бывшую жену звали Зинаида Абаза (родилась она в Москве 15 февраля 1891 года). Неизвестно, когда именно Зинаида развелась с таинственным “Женей” (у Каменева было три брата – Александр, Николай и “Женя”. Современный биограф Каменева указывает[433], что точное имя третьего брата – Женя или Иван – установить не представляется возможным, так как якобы в молодости Каменев в жандармских анкетах указывал недостоверную информацию, чтобы “защитить родственников от допросов”. Но тогда приходится признать, что и при заполнении советских анкет Лев Борисович поступал так же – ведь в протоколах допроса по “кремлевскому делу” имя “Женя” тоже взято в кавычки. Неужели и чекистам, как когда‐то жандармам, оказалась не по зубам “конспирация” Каменева? Это тем более странно, что, как следует из протокола допроса от 11 апреля, “Женя” на тот момент был еще жив). Вторично Зинаида вышла замуж за скрипача и дирижера Петра Меренблюма и вместе с ним в 1924 году эмигрировала в США. 23 октября 1931 года вашингтонский суд выдал Зинаиде Меренблюм документы о натурализации, после чего она стала американской гражданкой. Судя по всему, Зинаида, получив американское гражданство, сразу же отправилась с визитом обратно в СССР, где и передала деньги, о которых шла речь, Нине Александровне, – как утверждал Корольков, на содержание “Жени” Розенфельда. Да и впоследствии деньги на содержание регулярно передавались до 1934 года. Удивленные следователи спросили, сколько же лет этому “Жене” и чем он занимается. Корольков ответил:

Ему, вероятно, лет сорок. Он был экономистом какого‐то ленинградского учреждения, а теперь живет, вероятно, на пенсии[434].

Можно допустить, что данная ситуация и явное отсутствие повышенного интереса к ней у чекистов объяснялись серьезной болезнью “Жени” Розенфельда.

Далее следователи занесли в протокол еще одно интересное признание Королькова. Подобно В. А. Баруту, который, как сообщала доносчица Буркова, “покрывал всячески все служебные промахи Мухановой и часто исполнял, которую она не могла выполнить, работу за нее”[435], Корольков оказывал помощь в библиотечной работе Нине Розенфельд: он получал от нее иностранную литературу из кремлевской библиотеки,

в частности… немецкие фашистские газеты “Фолькише Беобахтер” и другие иллюстрированные журналы. Давала она их мне для того, чтобы я составлял по этим материалам библиографические указания “Советика”, которые, по ее словам, были ей необходимы по роду ее работы в библиотеке… Примерно в прошлом году или несколько раньше по ее поручению я составлял по материалам советских газет указатель по вопросам состояния нашего транспорта… По объяснениям Н. А. Розенфельд, эти обзоры составлялись для членов правительства[436].

В отличие от В. А. Барута, который помогал Екатерине Мухановой совершенно бесплатно, так сказать, по любви, Корольков (нередко посещавший квартиру Розенфельдов в сопровождении своей супруги, Евгении Орнатской, которую Нина Александровна, да и Николай Борисович тоже знали по мюнхенской художественной школе Холлоши) признался следователю, что получал от Нины Александровны вознаграждение за свою помощь в размере примерно 60 рублей. Можно было бы упрекнуть его в прижимистости, но мешает этому то, что на допросе 17 марта 1935 года Нина Александровна отрицала факт передачи Королькову денежного вознаграждения, утверждая, что с его стороны имела место “товарищеская помощь”[437]. Возможно, Корольков слукавил, не желая признаваться в том, что оказывал террористке услуги безвозмездно, исключительно по дружескому к ней расположению.

Показал Корольков и о слухах, “распространяемых” Ниной Розенфельд: она будто бы

говорила в присутствии меня и моей жены о том, что Аллилуева умерла неестественной смертью и что виновником ее смерти является Сталин. Она говорила нам также о том, что занимающие высокие посты лица имеют своих фавориток. О тов. Кирове она говорила, что он был убит на личной почве, из‐за жены Николаева, и что жена Николаева, по ее словам, красивая женщина, после убийства Кирова осталась жить в Ленинграде и не была репрессирована[438].

Как видим, точными сведениями о следствии по делу об убийстве Кирова не располагала даже работавшая в Кремле и тесно общавшаяся с Енукидзе Нина Розенфельд. В противном случае ей было бы известно об аресте жены Леонида Николаева Мильды Драуле, произведенном чекистами сразу же после убийства “народного трибуна”. Ее расстреляли по приговору суда в ночь на 10 марта 1935 года, то есть буквально за день до того, как Корольков дал следователям вышеприведенные показания.

На всякий случай (чтобы сподручней было измышлять “теракт”) следователи получили у Королькова показания о том, что Н. А. Розенфельд “какими‐то путями легко могла доставать пропуска на Красную площадь”[439] в дни парадов и торжеств. Дважды Корольков получал такие пропуска для своего приятеля, того самого приемного сына чайного фабриканта, Н. К. Попова. Следователи начали было задавать о нем вопросы, видимо раздумывая, не пристегнуть ли и Попова к “террористам”, но почему‐то быстро отказались от этой затеи. Осталось лишь предъявить самому Королькову обвинения в “терроризме”, которые тот испуганно отверг, покаявшись лишь в том, что не сообщил о настроениях Розенфельдов “куда надо” – за это он просил покарать его надлежащим образом.

56

Двенадцатого марта следователи Каган и Сидоров вызвали на очередной допрос Лёну Раевскую. Еще 7 марта Сидоров, “рассмотрев следственный материал по делу № 910”[440], добавил к предполагаемому обвинению по 58‐й статье пункты 8 и 11 (террор и организационная деятельность). Теперь надо было получать от Лёны признание в террористических намерениях. Для начала ей напомнили о разговорах, которые она вела с другими библиотекаршами по поводу “возможности совершения террористического акта над членами правительства”[441], а также (со ссылкой на протокол от 30 января – именно тогда Лёну допросили в первый раз) по поводу охраны Кремля и членов правительства. На деле библиотекарши просто обсуждали усиление мер безопасности, из‐за которого изменился привычный им путь прохода в Кремль к месту работы. Естественно, что Лёна, несмотря на нажим следователей, отказывалась признать наличие злого умысла в этой болтовне. Следователи пустили в ход показания подруг Лёны по работе – Гордеевой, Жашковой, а также Клавдии Синелобовой – о том, что Лёна интересовалась местоположением квартиры Сталина, но Лёна упорствовала и отрицала какой‐либо интерес к этому предмету. Тогда следователи предъявили ей показания Екатерины Мухановой и Нины Розенфельд от 8 и 10 марта соответственно, в которых утверждалось, что Лёна входила в состав “антисоветской группы” и принимала участие в подготовке покушения на Сталина. Но и это не оказало должного воздействия. Впрочем, и следователи не пытались любой ценой вырвать у Лёны признание – они решили, что в данном случае при составлении обвинительного заключения можно будет применить обычную формулировку: “достаточно изобличается показаниями других подследственных”. Одновременно было решено сосредоточить усилия на допросах Мухановой и Розенфельд и на получении как можно большего объема компрометирующих их показаний. Следователям Гендину и Пассову было снова поручено допросить брата Екатерины Мухановой Константина, и они “работали” с ним в течение двух дней, 12 и 13 марта. Но результаты оказались весьма скромными. Например, связи Мухановой с Белым движением установить толком не удалось. Зачем‐то стали выяснять, какую “клевету” Муханова распространяла о Куйбышеве. По словам Константина, Екатерина утверждала, что тот —

пьяница, не является человеком государственного масштаба и продвигается благодаря тому, что он является “ловким царедворцем”. Когда Куйбышев был назначен председателем Госплана, Екатерина возмущалась этим назначением, говоря, что “пьяницу назначают на столь ответственный пост”[442].

Источником этой “клеветы” являлась первая жена Куйбышева – А. Н. Клушина, которая в прошлом была гимназической подругой Екатерины в Самаре. Все это пока что не имело для следствия большого значения. Параллельно (13 марта) следователь Сидоров провел допрос бывшей сотрудницы Правительственной библиотеки Антонины Шараповой, у которой в изъятой при обыске записной книжке удачно обнаружились телефоны Нины Розенфельд и Екатерины Мухановой. Следователь постарался получить от Шараповой как можно больше компромата. В итоге удалось добиться того, что Антонина Федоровна охарактеризовала своего бывшего сослуживца Г. К. Вебера, а также Муханову и Розенфельд как “антисоветский элемент”, рассказав следователю о разговорах, которые она вела с двумя последними:

Розенфельд в беседах, которые были у нас, выражала в резкой форме свое отрицательное отношение к политике советской власти и коммунистической партии. Она говорила, что в стране существует режим, который гнетет и убивает все живое, что страна идет к гибели. Во всем они винили Сталина, которому давали злобные, клеветнические характеристики и против которого постоянно делали контрреволюционные выпады. Она выражала также озлобление против Молотова, делая контрреволюционные выпады и против него. Для Розенфельд характерна озлобленность, которая направлена у нее в первую очередь против Сталина. Муханова высказывалась в этом же духе, но была со мной гораздо более сдержанна. Розенфельд говорила мне, что Муханова полностью с нею солидарна[443].

Но следователю этого было мало, простые разговоры его уже не интересовали; он тут же потребовал, чтобы Шарапова рассказала о “контрреволюционной” деятельности Мухановой и Розенфельд. Поняв, что дело принимает совсем плохой оборот, Антонина попробовала уйти в “глухую несознанку”, но это ей не удалось – Сидоров решил не церемониться с подследственной. Не выдержав угроз следователя, Шарапова призналась:

Розенфельд высказывала мне террористические настроения. Она неоднократно в 1933 и 1934 гг. высказывала мне свое желание лично убить Сталина. В ее планы я посвящена не была[444].

Но 13 марта и этого уже было недостаточно. Следователь заявил, что не верит, будто Шарапова не знала о террористических планах, предъявил ей обвинение в подготовке теракта и потребовал признания вины. Потрясенная Шарапова подчинилась, но все же смогла удержаться от подтверждения самого тяжкого обвинения – непосредственного участия в терроре:

Признаю себя виновной в том, что знала о контрреволюционных взглядах Розенфельд Н. А. и Мухановой Е. К. и принимала участие в ряде бесед контрреволюционного характера. Признаю себя виновной также в том, что принимала участие в беседах террористического характера, в которых шла речь об убийстве Сталина, и в том, что не известила органы власти обо всем этом[445].

57

В те же дни чекисты арестовали супругов Дубовских (муж Константин – ответственный исполнитель Ветеринарного снабпрома, жена Мария – переводчица в НКТП), которых Екатерина Муханова на допросе 8 марта 1935 года “включила” под давлением следователей в “контрреволюционную организацию”, руководимую “английской шпионкой” Н. К. Бенгсон (интересно, что сами Дубовские знать не знали фамилии Мухановой, Мария лишь показала, что однажды видела одну из женщин, с которыми Бенгсон познакомилась в доме отдыха ГАБТа в 1933 году). Чекисты всерьез интересовались окружением Нины Конрадовны, прикидывая – не удастся ли составить еще одну группу “террористов”. Супруги Дубовские давно знали Бенгсон и могли существенно уточнить круг ее знакомств, который Муханова очертила весьма приблизительно. Правда, если полагаться на документы, то допрашивали Дубовских в разное время – Константина 13 марта[446], а Марию аж 23 апреля 1935 года[447] – в самом конце следствия. Супруги на допросах показали, что Нина Бенгсон в 1920‐х годах работала вместе с Марией Дубовской в Русско-Канадско-Американском пассажирском агентстве (по всей видимости, переводчицами). В 1927 году обеих женщин сократили, после чего между супругами Дубовскими и Бенгсон установились особенно теплые отношения, и Нина Конрадовна часто заходила к ним в гости “на правах близкой знакомой”. В 1926 году, то есть еще во время работы в “Рускапа”, Бенгсон была арестована ОГПУ – как показал Дубовский, “за связь с заграницей” (а Екатерина Муханова, напомним, еще 16 февраля показывала об аресте Бенгсон ОГПУ в связи с “нахождением за границей какого‐то близкого ей человека”). История с арестом могла окончиться трагически, но каким‐то чудом Нине Конрадовне очень быстро удалось выйти на свободу. Дубовским она рассказала, что якобы о ее освобождении хлопотал некий “полковник английской службы” или (по утверждению Марии Дубовской) “канадец” Мекки, с которым Бенгсон поддерживала деловые связи. Такое объяснение, однако, вызывает большие сомнения, ибо вмешательство англичанина или канадца могло скорее ухудшить положение арестованной. Был у Бенгсон и “жених”-иностранец – некий Гарри Крид (или, по версии Марии, Крет), с которым она “сожительствовала” и за которого собиралась замуж. Крид работал представителем фирмы “Сибрук” (Seabrook) в СССР. После того как женитьба Бенгсон и Крида по каким‐то причинам расстроилась, Крид уехал из СССР – было это в 1930‐м или 1931 году. Несколько позже Константин Дубовский, как можно понять из протокола его допроса, решил познакомить Бенгсон со своим старым приятелем Владимиром Николаевичем Ананьевым. Обстоятельства этого знакомства не совсем ясны. На допросе 23 февраля Муханова охарактеризовала Ананьева следующим образом: “неизвестный для меня человек, скупающий антикварные вещи, лет 35‐ти, по‐моему, он ухаживает за Бенгсон, фамилию его Бенгсон мне называла, но я ее не помню”[448]. Константин Дубовский же ни разу не упомянул о скупке антикварных вещей, а Мария назвала лишь официальное место работы Ананьева – Комитет заготовок СТО (в базе данных репрессированных Владимир Николаевич числится старшим консультантом Управления технических культур этого комитета). Из протокола допроса Константина Дубовского следует, что они с Ананьевым обсуждали Бенгсон задолго до того, как состоялось их знакомство. В 1933 году Константин зачем‐то советовался с Ананьевым, стоит ли ему самому продолжать знакомство с Бенгсон – а то вдруг она английская шпионка. Попутно он рассказал Ананьеву, что Нина Конрадовна получает очень приличную зарплату. Возможно, он просто уговаривал Владимира познакомиться с Бенгсон, видя в ней “выгодную партию” для друга, а уж следователи в протоколе постарались придать этому чисто бытовому разговору зловещий оттенок. Как бы то ни было, Владимир Ананьев поддался на уговоры Константина и весной 1934 года начал встречаться с Бенгсон. А летом 1934‐го уже самого Дубовского вдруг вызвали в ОГПУ и начали расспрашивать о знакомых и, в частности, о Бенгсон. Получив от Константина нужные сведения, допросивший его сотрудник ОГПУ взял у него подписку о неразглашении. Но бесстрашный Константин, выйдя за ворота ОГПУ, тут же эту подписку нарушил и рассказал Бенгсон, что, перечисляя чекистам своих знакомых, назвал и ее фамилию. Теперь, уже будучи арестованным, Константин обнаружил, что чекистам прекрасно известно о его проступке. Оправдываясь, он не совсем внятно пытался объяснить нарушение подписки “желанием отделаться от назойливых расспросов”. Расшифровать этот ребус до конца не представляется возможным, но любой контакт с ОГПУ заставляет предполагать вербовку. Впрочем, по утверждению супругов, после визита Константина в ОГПУ встречи с Бенгсон стали реже – по словам Марии, их частота уменьшилась примерно до двух раз в месяц.

Супруги Дубовские, как уже было сказано, очертили круг родственников и знакомых Бенгсон. У Нины Конрадовны были два брата – Александр и Евгений, оба женатые. Из числа знакомых Бенгсон супруги назвали учительницу немецкого языка Татьяну Соломоновну, соседку по квартире в Даевом переулке (в 1937 году арестовали Бенгсон уже по другому адресу – в доме № 11 по Малому Новопесковскому переулку), врачиху Беллу (Изабеллу) Абрамовну, супругов Житковых (муж – Сергей Николаевич Житков, в базе данных репрессированных имеется полный его тезка 1896 года рождения, инженер-химик, который к осени 1937 года уже находился в лагере, где был повторно арестован и расстрелян; жена Клавдия – по мнению Дубовского, “женщина легкого поведения”). Еще одна супружеская пара фигурирует в протоколе допроса Марии Дубовской без фамилий – врач Евгения Матвеевна и ее муж Константин Константинович – архитектор. В показаниях Дубовского в качестве знакомой Бенгсон упоминается и некая баронесса Елена Гротгус, вышедшая замуж за коммуниста и живущая где‐то на севере. В общем, ничего подозрительного в таком составе родственников и знакомых не усматривалось. Да и допросы супругов ничем полезным для чекистов не увенчались – оба наотрез отказались признаваться в том, что являлись участниками “контрреволюционной” организации, хотя следователи Каган и Сидоров стращали их тем, что они “изобличены” показаниями других “участников организации” (Мухановой). Тем не менее Дубовского по итогам следствия посадили в лагерь на 5 лет (дальнейшая его судьба неизвестна), а его жену отправили на три года в ссылку, где в 1937 году арестовали и расстреляли по приговору тройки в рамках массовой операции по ликвидации “антисоветских элементов”. В сентябре 1937 года арестовали и Владимира Ананьева.

58

В среду 13 марта 1935 года следственная деятельность чекистов заметно активизировалась. Этим днем было оформлено целых 7 протоколов допросов по “кремлевскому делу”, предназначенных для доклада кремлевскому начальству. На этот же день пришелся и очередной допрос Нины Розенфельд. Под руководством замнаркома Агранова и начальника Экономического отдела ГУГБ Миронова следователь Черток принялся выяснять вопрос, касающийся орудия предполагаемого убийства вождя – яда. Поскольку стрихнин, якобы имевшийся у самой Розенфельд, для этого не годился и даже при обыске обнаружен не был, пришлось искать яд в другом месте. Черток поинтересовался, не мог ли яд найтись у Мухановой. Сначала Нина Александровна растерялась и ответила, что яда или чего‐то похожего у Мухановой никогда не видела – та, мол, для совершения теракта хотела достать огнестрельное оружие у кого‐то из работников комендатуры. У самой же Розенфельд знакомых врачей и фармацевтов не водилось. А у Мухановой? – спросил Черток. А у Мухановой есть, вдруг вспомнила Нина Александровна:

У Мухановой есть очень близкий знакомый – врач. Фамилия его, кажется, Михайлов, имя-отчество, насколько я помню, Михаил Михайлович. Думаю, что Муханова могла у него достать яд… Когда я и Муханова обсуждали вопрос о возможности совершения террористического акта против Сталина путем его отравления, то Муханова мне дала понять, что яд она сумеет достать у доктора Михайлова, Михаила Михайловича. Я ей поверила, так как знала, что у Мухановой и у доктора Михайлова были очень близкие отношения[449].

Очередная чекистская версия рождалась прямо на глазах у восхищенного читателя протокола. Не без усилий, конечно, – чекисты продвигались как бы на ощупь. Последовали вопросы о том, какой именно яд предполагалось достать (цианистый калий), когда происходил разговор о яде (в 1933 году), кто при разговоре присутствовал (только Розенфельд и Муханова). Спрашивал Черток и об огнестрельном оружии – у кого именно намеревалась Муханова его достать. Здесь Розенфельд не смогла ничего придумать, а оговаривать случайного человека не захотела, и Черток ничего вразумительного от нее так и не добился.

В конце допроса вернулись к теме вдохновителей теракта, и Черток попытался расширить их круг. Изначально предполагалось сделать вдохновителем Л. Б. Каменева, но теперь Черток поинтересовался у Нины Александровны, не ссылался ли Николай Борисович Розенфельд на кого‐нибудь еще. И зафиксировал следующий ответ:

Из разговора с Розенфельдом Н. Б. я точно помню, что он, говоря о необходимости подготовки террористического акта против Сталина, ссылался на Каменева Л. Б. Возможно, что он ссылался и на Зиновьева, но это я точно не помню[450].

Чекисты явно раздумывали, не стоит ли им для полноты картины подключить к “кремлевскому делу” и Зиновьева. Ответ на этот вопрос зависел, конечно, от мнения начальства. Не дожидаясь указания вождя, чекисты на всякий случай решили временно переправить Григория Евсеевича в Москву, чтобы тот в случае чего был у них под рукой. Ко времени допроса Розенфельд 13 марта Зиновьева уже доставили (или вот-вот должны были доставить) на Лубянку этапом из Верхнеуральского политизолятора, где он отбывал 10‐летний срок по делу “московского центра”. В качестве формального повода для этапирования Григория Евсеевича чекисты использовали заявление арестованного работника Коминтерна и бывшего зиновьевца Войслава Дмитриевича Вуйовича. В этом заявлении, предаваясь воспоминаниям о делах давно минувших дней, Вуйович поведал о разговоре

с Зиновьевым в присутствии Шляпникова осенью 1932 года, когда на мое сообщение о контрреволюционных слухах о состоявшемся якобы покушении на тов. Сталина на одном из партийных заседаний Зиновьев ответил: “Чего народу хочется, о том он и говорит”, – на что ни Шляпников, ни я не реагировали по‐партийному ни во время разговора, ни потом[451].

Теперь же, после собственного ареста, одновременного ареста жены Регины Будзинской и разлуки с годовалой дочкой у Вуйовича проснулась совесть коммуниста, и он решил, что настало время отреагировать по‐партийному. А чекисты, со своей стороны, не могли же пройти мимо столь явного сигнала о террористических намерениях важного государственного преступника. Случай этот надлежало тщательно расследовать.

59

Параллельно выяснению важнейших политических предпосылок дела о терроре следователи занимались накоплением разнообразного компромата на всех, кто имел несчастье подвернуться следствию под руку. В тот же день, 13 марта, следователь СПО ГУГБ Голубев продолжил допрос комсомолки Веры Ельчаниновой. Если бывших дворянок и близких к ним сотрудниц библиотеки комсомольская молодежь Кремля презрительно именовала “дворянским гнездом”, то сама группа комсомолок вполне заслуживала прозвища “осиное гнездо”. Они были готовы жалить всех без разбора, что Вера в полной мере и продемонстрировала в следовательском кабинете. Она активно продолжила топить своих кремлевских коллег – например, старшего референта по делам комиссий Секретариата Президиума ЦИК СССР М. В. Авсенева, секретаря бюджетной комиссии ЦИК Ирину Калистратовну Гогуа. Вспомнила она и свою сослуживицу, картотетчицу М. И. Авксентьеву, якобы сестру белого офицера, по словам вездесущей Бурковой. И расширила по сравнению с прошлым допросом “донжуанский список” Енукидзе:

Кроме названных мною сотрудниц Секретариата ЦИКа, сожительствовавших с Енукидзе (Миндель, Рогачевой, Раевской, Воронецкой и Бамбуровой), в сожительство с Енукидзе также вступали Эльза Эмсин, [Е. Д.] Иванова (сотрудницы Правительственной библиотеки) и Ищукова Елизавета – сотрудница ученого комитета. Этим женщинам Енукидзе привозил из‐за границы (из Берлина, куда ездил лечиться) береты, джемперы, пальто. Так, сложившиеся отношения с Енукидзе давали право этим лицам игнорировать непосредственных начальников по работе и вообще всех лиц, стоящих ниже Енукидзе, что они практиковали и что не могло не сказываться на дисциплине и состоянии аппарата[452].

Вот так в те годы (да и, пожалуй, во все эпохи) простая, чистая и незамутненная зависть прикрывалась лицемерными фразами о “дисциплине” и аналогичных неосязаемых сущностях.

Тут надо заметить, что и впоследствии “донжуанский список” Енукидзе продолжал неумолимо расти. Когда дошло дело до допроса секретаря Енукидзе Л. Н. Минервиной, та смогла подтвердить уже содержавшиеся в нем фамилии и добавить новую:

Машинистка Ищукова рассказывала о том, что Енукидзе хорошо к ней относится, что она бывает у него на дому, что он привез ей из‐за границы какие‐то подарки. Она появлялась в ложе № 1 Большого театра и афишировала свое знакомство с Енукидзе… Енукидзе посещала машинистка Воронецкая, которая как‐то мне сказала, что она идет обедать к Авелю Сафроновичу, Енукидзе хорошо относился также к стенографистке Лутшвейт, которую Енукидзе посещал у нее на квартире. Енукидзе посещал также сотрудницу Кремлевской библиотеки [Е. Д.] Иванову. Раньше Енукидзе посещала также Ирина Гогуа[453].

Вернемся, однако, к допросу Ельчаниновой. Сделавшаяся чрезвычайно словоохотливой и уже, по‐видимому, плохо соображая, где находится, комсомолка понесла полную околесицу. На вопрос следователя о том, что ей известно о “террористических намерениях” оговоренных ею людей, Вера ответила:

Ничего не известно. Буркова в октябре или ноябре месяце сего года мне говорила, что на Сталина готовилось покушение и что вследствие этого предприняты меры по усилению охраны Кремля[454].

Буркова, конечно, превзошла самое себя в попытках взять первый приз на необъявленном конкурсе кремлевских сплетниц, но теперь это оборачивалось для нее большими проблемами. Следователь, естественно, тут же насторожился и потребовал от Ельчаниновой указать источники информации Бурковой. Вера ответила, что знать не знает, а на вопрос, почему же не поинтересовалась, ответила, что “растерялась от такого сообщения Бурковой и не спросила”. Но так просто отделаться от следователя не удалось. Голубев, почувствовав, что тема может оказаться перспективной, лишь усилил хватку:

Откуда, по вашему мнению, могли быть у Бурковой сведения о покушении? Вы как близкий друг ее не можете не знать ее связи[455].

Пришлось Вере рассказывать о некоем Петре, шофере Кагановича, который ухаживал за Людмилой Бурковой и мог послужить источником сведений о “покушении”. Голубев понял, что придется отложить на потом расследование данной версии, и зафиксировал показания Ельчаниновой в протоколе. Позже он действительно вернулся к этому вопросу, допрашивая 20 марта уже саму Буркову. Та показала, что знакома с Петром Сергеевичем Ушаковым, шофером транспортного отдела ЦИК. Как ни странно, Людмила на шофера возводить напраслину не стала, а охарактеризовала его весьма положительно, хотя в чекистском протоколе эта характеристика выглядит весьма комично:

Я сожительствовала с ним, конец 1931 г. и начало 1932 г. Ничего о нем не знаю. Мне казался он хорошим парнем. Из его разговоров мне было известно, что он член ВКП, имеет жену и дочь[456].

Сразу видно честного человека и примерного семьянина. И работника, умеющего держать язык за зубами. Неудивительно поэтому, что полный тезка Ушакова, 1894 года рождения, числится в базе данных сотрудников НКВД. Известно, что в 1945 году Петр Сергеевич работал шофером гаража НКВД, имел звание младшего лейтенанта ГБ. Закончил службу в 1950 году в звании старшего лейтенанта ГБ. А все это благодаря Бурковой, которой хватило ума не сообщить следователю Голубеву ни одного факта, могущего хоть как‐то опорочить Ушакова.

Продолжая допрос Ельчаниновой, Голубев стал допытываться, а не вел ли кто‐нибудь еще разговоров о терроре. Не зная, что ответить Голубеву, но и не желая его злить, Ельчанинова поведала душераздирающую историю:

О терроре больше ничего не слышала. Короткин Б. И. [когда‐то личный секретарь Чичерина, а ныне консультант Секретариата Президиума ЦИК СССР по спецвопросам[457]. – В. К.] мне рассказывал, что одним из художников (фамилия мне неизвестна) была написана картина “Сталин в почетном карауле у гроба Кирова”. На картине рядом со Сталиным была изображена смерть, протягивающая руку к Сталину. Короткин говорил, что художник был вызван Поскребышевым и у него сознался, что писал картину по определенному заданию[458].

Точно как у Александра Солженицына: “Какое ж задание – ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто – задание”. Отличие заключалось лишь в том, что зафиксированный в протоколе вопиющий случай произошел на самом деле, причем незадолго до самого допроса, в январе 1935 года. Речь в показаниях Ельчаниновой шла о художнике Н. И. Михайлове. Тот действительно, как он сам признался на спешно созванном 23 января 1935 года заседании правления МОССХ, сделал эскиз картины, изображавший Сталина, Ворошилова и Кагановича у гроба Кирова. Эскиз был в числе других работ представлен на какой‐то выставке, сфотографирован. По словам председателя Союза художников, фотографию злосчастного эскиза намеревались поместить в журнале “Искусство” как иллюстрацию к статье, “мобилизующей нашу художественную общественность, чтоб выставку, посвященную памяти тов. Кирова, мы подготовили с большим революционным энтузиазмом”. Но что‐то пошло не так. То, что было незаметно на цветной картине, проступило на черно-белой репродукции. Репродукция попалась на глаза Сталину, и тот, разглядев на ней рядом со своим изображением скелет, как бы спрятанный в складках красного знамени, громко высказал свое недовольство художником. Трудно поверить в такую мелочность вождя, но все последующие события и та фантастическая быстрота, с какой они произошли, свидетельствуют о том, что инициатором их действительно выступил Сталин. Вообще, эта печальная история стала как бы репетицией “кремлевского дела”: непонятно как попавшая к Сталину фотография, болезненная реакция вождя, скорая расправа над “виновным”… На собрании Союза художников, куда были приглашены начальник Главлита (то есть цензурного ведомства) Б. М. Волин, философ П. Ф. Юдин и литературные критики-киллеры С. С. Динамов и А. С. Литовский, судя по стенограмме[459], разворачивались дикие сцены. Председатель Союза художников А. А. Вольтер представил присутствующим драматическое описание зловещей картины: “Тов. Сталин, видимо, со всей скорбью прощается со своим другом. Стоит тов. Ворошилов – по намекам. Стоит тов. Каганович. Между ними четко обрисован скелет, череп. Здесь видите плечи, дальше рука. И эта костлявая рука захватывает тов. Сталина, затем этот блик – рука, которая захватывает за шею тов. Ворошилова. Дальше идет очень подозрительная линия складок, но если приглядеться внимательно к этим пятнам, то получается точно абрис ноги скелета. Вы видите в этом месте утолщение, здесь коленная чашечка, а дальше пяточная кость и нога”. Вольтер для убедительности даже анатомический атлас захватил с собой и охотно демонстрировал присутствующим изображения разных частей скелета, сравнивая их с теми, что виделись ему на репродукции. Напрасно несчастный художник оправдывался, что между Сталиным и Ворошиловым не скелет, а “намек на толпу”, не костлявая рука смерти, а “головы, уходящие в перспективу”. “Если бы я знал, что так будут строго к этому эскизу относиться, – уверял собравшихся убитый горем Михайлов, – я бы довел это до конца. Я делал эскиз ровно один день, даже не делал предварительных набросков”. Но не тут‐то было. Художники, сыпля терминами, дружно изобличали бывшего коллегу по цеху, а приглашенные товарищи придавали делу нужный политический оттенок. Философ Юдин с прокурорской прямотой припечатал: “Мерзавцев у нас много, и одним из таких мерзавцев является Михайлов. И он, мерзавец, выступает против нас. Нужно поступить с ним так, как поступают с мерзавцами революционеры, ему не место в наших рядах”. А цензор Волин охарактеризовал картину как “призыв к террору”. Михайлова сравнивали с Леонидом Николаевым, объявили его белогвардейцем и контрреволюционером. В резолюции, принятой собранием, говорилось: “Мы, советские художники… ставим перед государственными органами вопрос о недопустимости пребывания этого мерзавца среди советских людей”. Потрясенный художник, не зная, что ему предпринять, вернулся домой и засел за письмо Ворошилову, призывая его разобраться в чудовищном недоразумении:

Эскиз “У гроба Кирова” был признан вначале одним из серьезных набросков. Комиссия в составе тт. Стецкого, Эйдемана и др. вначале одобрила эту работу, и она около 20 дней висела на выставке, не вызывая никаких нареканий <…> … при просмотре лично тов. Сталиным фотоснимка моего эскиза, говорят, что он будто бы сказал, что “художник, вероятно, подшутил”, указав на тень призрака, стоящего в группе окружающих гроб с т. Кировым, и дал на рассмотрение художникам. Это будто бы его личное замечание некоторые художники и т. Юдин использовали для травли меня и причисления к контрреволюции… Умоляю вас – дать указания кому следует о прекращении кошмарной травли, развернутой против меня, и о восстановлении меня в правах члена Союза художников[460].

Мы не знаем, действительно ли Михайлову удалось попасть на прием к Поскребышеву. Но буквально через три дня после собрания, вечером 26 января, за Николаем Ивановичем пришли из НКВД. Письмо Ворошилову он даже не успел подписать, и адресату оно было отправлено кем‐то из родственников художника. Следствие длилось два месяца, после чего Особое совещание приговорило художника к пяти годам лишения свободы. Отбыв срок заключения в северных лагерях, он вышел на свободу, но тут же умер от инсульта.

60

Под конец допроса Голубев спросил у Ельчаниновой об “антисоветской деятельности” библиотекарши Е. А. Петровой – а все потому, что ему вскоре (в этот же день) предстояло ее допрашивать. Ельчанинова показала, что Петрова на работе “группировалась” с Н. И. Бураго и З. И. Давыдовой, а также “высказывала недовольство снабжением” (то есть клеветнически утверждала, что в магазинах нечего купить), да еще и “всегда отрицательно относилась к комсомольской молодежи” (Петровой на момент ареста было 42 или 43 года)[461]. Больше Голубев, несмотря на свой угрожающий вид, ничего добиться от Ельчаниновой не сумел, поэтому, сунув ей протокол на подпись, вызвал надзирателя, чтобы тот увел Веру обратно в камеру. И тут же приказал привести к нему Екатерину Петрову. Будучи беспартийной, Екатерина Александровна в далеком 1921 году работала в Наркомате национальностей под началом самого товарища Сталина – но теперь арестовали ее, как любили подчеркивать в таких случаях чекисты, вовсе не за старые заслуги. Голубева интересовали дела сегодняшние. Задав ей для виду пару ничего не значащих вопросов, он перешел к делу и попросил охарактеризовать библиотекарш Розенфельд, Муханову и Давыдову. Однако и здесь его ждала неудача. Петрова заявила, что испытывала к Розенфельд и Мухановой такую неприязнь, что даже говорить с ними не могла, поэтому она, мол, ничего о них не знает[462]. Да и с Давыдовой у нее ничего общего нет, в разговоры с ней не вступала. Тогда Голубев заявил, что имеет показания о том, что Петрова “группировались с антисоветскими лицами, работавшими в Правительственной библиотеке, как то: Давыдовой, Розенфельд, Бураго, Синелобовой и другими”[463], произвольно расширив состав членов “группировки”. Но Петрова на уловку не поддалась и продолжала упорно отрицать свою осведомленность о чьей‐либо “контрреволюционной”, “антисоветской”, “клеветнической” или какой‐либо иной предосудительной деятельности. Признавая существование в библиотеке “дворянского гнезда”, она тут же от него отмежевалась. На том допрос и закончился. Однако Голубев и не думал опускать руки. Он допрашивал Петрову еще два раза, буквально выжимая из нее показания. И Петрова была вынуждена бросить тень на Наталью Бураго, с которой была особенно близка:

Накануне съезда Советов РСФСР Бураго мне говорила, что Муханова звонит к ней несколько раз и добивается свидания. Причины необходимости свидания по телефону не называет. Подозрительным мне это кажется потому, что до этого времени после увольнения Мухановой между нею и Бураго не было разговоров по телефону. Бураго мне не говорила также, что она встречалась где‐либо в это время с Мухановой. Если бы встречи были, мне бы Бураго сказала бы… Я говорила Бураго, зачем она вступает в разговоры с Мухановой, зная, что она уволена как неблагонадежный элемент[464].

Ну и что же здесь подозрительного, спросит неискушенный читатель (этот же вопрос задал подследственной и Голубев). А вот что:

Часть сотрудниц библиотеки работали на съезде Советов РСФСР и СССР – Муханова могла думать, что и Бураго попадет на съезд и будет иметь доступ к вождям. Вот в связи с этим и возникают у меня подозрения[465].

XVI Всероссийский съезд Советов проходил 15–23 января 1935 года, а VII съезд Советов СССР – с 28 января по 6 февраля. Этот период совпал с началом “кремлевского дела”. Через несколько дней после окончания съезда РСФСР была арестована Нина Розенфельд. Почуяв неладное, но не понимая толком, что происходит, Муханова попыталась выяснить подробности происходящего:

Я знаю, что Муханова периодически звонила по телефону Н. А. Розенфельд. Она продолжала звонить по телефону и после ареста Розенфельд… К телефону подошла я; на просьбу Мухановой позвать к телефону Розенфельд я сказала, что ее нет. Муханова меня спросила: “А скажите – она еще работает у вас?”… Я сказала, что не вижу ее два дня. На этом наш разговор прекратился[466].

Петрова, судя по ее показаниям, и сама не вполне понимала происходящее. Да и на всех сотрудниц Правительственной библиотеки первые аресты по “кремлевскому делу” произвели гнетущее впечатление, что, впрочем, удивления не вызывает:

После того, как Розенфельд не выходила на службу, я несколько раз в разговорах с Давыдовой выражала беспокойство о ней, предполагая, что с Розенфельд случилось какое‐то несчастье. Выслушав меня, Давыдова резко мне заявила: “Должны же вы, наконец, понять, что она арестована”. Т. к. следующие дни сопровождались увольнениями и арестами сотрудников в Кремле, я в разговоре с Давыдовой задала ей вопрос: “Что все это значит?” На это Давыдова ответила: “Очередь за мною, за Бураго и за вами. Сегодня мы расходимся, и неизвестно, встретимся ли завтра”[467].

Эти искренние показания обвиняемой Голубеву ничего не стоило втиснуть в прокрустово ложе чекистского сюжета. Петровой пришлось признать, что “этой фразой Давыдова подчеркнула, что она рассматривает меня как человека, принадлежащего к ее к.‐р. кругу, хотя я не отношу себя к этой группе людей”[468]. Жалкую оговорку подследственной Голубев, хоть и зафиксировал в протоколе, но только затем, чтобы сразу безжалостно отринуть: “Вы снова говорите неправду. Из ваших же показаний видно, что Давыдова рассматривала вас как своего единомышленника”[469]. Действуя таким образом, Голубев постепенно добился признания Петровой в том, что, зная о контрреволюционной деятельности Розенфельд, Бураго и Давыдовой, она никуда об этом не сообщила. Этого хватило для того, чтобы Особое совещание при НКВД приговорило Екатерину Александровну к трем годам ссылки.

61

Следствие вступило в “горячую фазу”. К началу второй декады марта был накоплен значительный объем показаний, расширен круг подозреваемых и в целом придуманы и продуманы схемы “преступной деятельности” арестованных. Теперь предстояло облечь эти схемы в плоть и напитать кровью живых людей. Работа велась сразу по многим направлениям – надо было спешить, так как промежуточные результаты требовались уже к концу второй декады. Ежову, только что (10 марта) назначенному главой ОРПО ЦК ВКП(б), предстояло начать работу над текстом сообщения Политбюро ЦК ВКП(б), призванного объяснить членам партии причины снятия Енукидзе с поста секретаря Президиума ЦИК СССР. К тому же еще 11 февраля 1935 года решением Политбюро была образована комиссия под председательством Ежова (в составе З. М. Беленького и М. Ф. Шкирятова), которой предписывалось “проверить личный состав аппарата ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР, имея в виду наличие элементов разложения в аппарате и обеспечение полной секретности всех документов ЦИК и ВЦИК”[470]. И результаты работы этой комиссии не должны же были повиснуть в воздухе.

Продолжились допросы военных работников, связанных с комендатурой Кремля. 13 марта был допрошен В. И. Козырев, а 14 марта – начальник Секретного отдела Управления комендатуры Кремля Н. Н. Мищенко[471]. Не совсем понятно, почему последнего арестовали. Его фамилию еще 10 февраля на допросе назвал П. Ф. Поляков, но абсолютно в нейтральном ключе – мол, вокруг Мищенко, самого Полякова и других военных велись разговоры об их сожительстве с “разными женщинами”. Казалось бы, этого “компромата” было явно недостаточно для ареста, как и того факта, что брат жены Мищенко – латыш Карл Янович Вейдеман – поддерживал письменную связь с родней в Латвии. Вот в 1938 году – другое дело: вскоре после начала массовой операции по ликвидации “латышского национального центра” Карл Янович был арестован и приговорен к расстрелу. Тем не менее 5 марта 1935 года Мищенко арестовали. При обыске у него нашли произведения Троцкого и какую‐то “дискуссионную троцкистско-зиновьевскую литературу”, но Николай Николаевич наотрез отказался признать, что хранил ее с какой‐либо определенной целью. Во время допроса Мищенко сразу выяснилось, что он и Поляков дружно сожительствовали с пресловутой “женщиной легкого поведения” С. Г. Миндель, у которой якобы имелся еще один любовник в лице дежурного по Управлению комендатуры Кремля и одновременно помощника Мищенко Юрова, к жене которого, если верить докладной записке Д. И. Антипаса, в свою очередь, подбивал клинья сам комендант Кремля Петерсон. Сестра же С. Г. Миндель – Раиса Григорьевна, по словам Мищенко, “сожительствует с А. С. Енукидзе. Как‐то Миндель С. Г. хвасталась, что А. С. Енукидзе привез ее сестре из‐за границы подарки”. Впрочем, эти бытовые факты интересовали следователя Гендина в последнюю очередь, хотя и открывали перед ним возможность применить отработанный психологический прием – как следует пристыдив подследственного, склонить его к нужным показаниям. Гендин добивался от Мищенко компромата на Полякова, Дорошина и Синелобова, но результаты оказались более чем скромными: Мищенко под нажимом следователя охарактеризовал Дорошина как “прямого двурушника и последовательного троцкиста”, а в отношении Полякова показал, что тот передавал ему “клевету” о самоубийстве Н. С. Аллилуевой, виня в нем Сталина и отзываясь о последнем “злобно-клеветнически”. О Синелобове же Мищенко вообще ничего не смог показать, сославшись на то, что Алексей Иванович – человек “замкнутый и малообщительный” да еще и избегающий общения с другими работниками комендатуры. Странно, что следователь не попытался расспросить Мищенко о событиях, ставших причиной самого возникновения “кремлевского дела”, – ведь именно Мищенко курировал секретных сотрудников, которые доносили ему о настроениях в кремлевском коллективе. Именно он должен был перепроверить с помощью этих сотрудников те факты “вражеской клеветы”, о которых в конце 1934 года Петерсон сообщил Енукидзе. Но как раз этими сведениями следствие почему‐то не заинтересовалось. Допрос В. И. Козырева, проведенный следователем Дмитриевым 13 марта[472], тоже ничего важного не дал: Козырев лишь уточнил, какого рода “клевету” ему передавал Дорошин, а он в свою очередь сообщал Чернявскому: что Аллилуева “умерла неестественной смертью”, что Сталин женился на дочери Кагановича и “проявляет бесчеловечное отношение к своему сыну, с которым он якобы отказался совместно проживать” (если последний слух находит свое подтверждение в мемуарах Светланы Аллилуевой[473], то предыдущий ни на чем не основан: много позже немецкие военные допрашивали об этом же попавшего в плен того самого сына Сталина Якова Джугашвили: “Известно ли вам, что вторая жена вашего отца тоже еврейка? Ведь Кагановичи евреи?” Удивленный Джугашвили ответил, что все это слухи, чепуха[474]). Также Дорошин передавал “клевету” о “разложении Бубнова и Буденного, указывая на то, что они вновь вступили в брак с женщинами из артистического мира”. Оба этих малозначительных протокола были направлены Сталину.

62

Шестнадцатого марта чекисты добрались и до Раисы Миндель. Ее допрос стал одним из самых сенсационных за все время следствия по “кремлевскому делу”. 29‐летняя Раиса работала в Кремле с 1926 года (то есть с того момента, когда ей исполнилось 20 лет) в должности секретаря Секретариата Президиума ЦИК и референта по протокольным делам (то есть подчинялась непосредственно Е. С. Трещалиной). Следователь Славатинский начал с выяснения того, кто именно устроил Раису в Кремль. Оказалось – работник Наркомфина Итин, член ВКП(б). После оказания протекции как‐то так получилось, что Итин стал мужем Раисы, но ненадолго, потому что, как объяснила Раиса, она начала сожительствовать со своим начальником В. К. Сотсковым, деля его, впрочем, с Ириной Гогуа. Следователь, подготовившийся к допросу (иными словами, получивший и изучивший изъятые во время обыска в квартире у Миндель материалы), поставил вопрос ребром:

Следствие располагает данными о том, что вы, работая в Кремле, бывали в кругу подозрительных лиц, не имеющих никакого отношения к Кремлю, посещали совместно с ними рестораны, участвовали совместно с ними в попойках и т. п. Подтверждаете ли вы это?[475]

Раиса категорически отвергла столь бесцеремонное заявление следователя, утверждая, что порочащие ее слухи могли появиться в результате проживания ее в “Метрополе”, но следователь начал предъявлять изъятые при обыске фотографии. На одной из них Раиса была изображена “в обществе явно подозрительных людей и в состоянии явного опьянения”. Однако, по словам Раисы, на карточке она была снята в обнимку с Сотсковым и его знакомым, неким доктором Бессоновым, а остальных людей не помнила. На другой фотографии Раиса оказалась запечатлена с орденом Красного Знамени на груди. Но и здесь нашлось объяснение – орден принадлежал члену ЦИК В. А. Аванесову, который в шутку нацепил его Раисе. А то, что у Раисы нашли несколько экземпляров этого снимка, объяснялось тем, что после смерти Аванесова в 1930 году Раисе были переданы дополнительные экземпляры из его архива.

Славатинский, снова сославшись на всевидящее и всеведущее следствие, заявил, что, по его данным, Раиса “распространяла среди беспартийных служащих Кремля слухи о своей близости к ответственным работникам”. Но Раиса и не думала уступать:

Отрицаю это. В частности, свою близость к Сотскову я тщательно скрывала от всех. Однако обо мне действительно циркулировали слухи о том, что я “фаворитка” Енукидзе. В частности, эти слухи распространяла обо мне сотрудница Секретариата Президиума ЦИКа СССР [Е. Л.] Гамильтон, которая после этого [22 августа 1930 г.] была уволена. Мне об этом рассказывала Ирина Гогуа. Действительно, внешнее отношение ко мне Енукидзе давало повод к предположениям о том, что Енукидзе жил со мной. В особенности такие слухи стали распространяться обо мне после того, как я ездила вместе с Енукидзе в его вагоне из Москвы в Ленинград [в октябре 1927 г.]. Кроме меня с Енукидзе в вагоне в эту поездку ездили и следующие сотрудницы Секретариата: [Н. О.] Хващевская, Макарова Галина, Кузнецова и Кох. Ехали мы на сессию ЦИКа. Добавляю, что я лично неоднократно указывала Енукидзе на то, что его внешнее отношение ко мне меня компрометирует. Вспоминаю, что еще в 1927 г., когда Енукидзе приехал в дом отдыха ЦИКа – “Тетьково”, где в то время я отдыхала, я говорила ему, что его приезд крайне неприятен для меня и дает повод для распространения сплетен о наших с ним взаимоотношениях[476].

Почему‐то следствие в лице Славатинского упустило заявить, будто оно “располагает данными” (то есть показаниями Н. Н. Мищенко от 14 марта) о том, что сестра Раисы Софья “хвасталась, что А. С. Енукидзе привез ее сестре из‐за границы подарки”[477]. Но Раиса и здесь бы что‐нибудь придумала. Впрочем, Славатинского можно понять – перед ним была поставлена более важная задача. Поэтому “следствие” сразу перешло к делу и заявило, что оно располагает данными о распространении Раисой в кругу беспартийных сотрудников Кремля “клеветнических слухов антисоветского содержания”. Но, встав на путь тотального отрицания, Раиса сходить с него не желала, и эти данные следствия она категорически отвергла. А вот работавших с нею бок о бок в аппарате Секретариата Президиума ЦИК “бывших” людей она назвать согласилась – из таковых нашлись Зинаида Давыдова, ее брат, юрисконсульт В. И. Игнатьев (в прошлом “трудовик” и управляющий отделом внутренних дел Временного правительства Северной области, его книга “Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны” была издана в Москве в 1922 году[478]), редактор-консультант Э. Э. Понтович (в прошлом меньшевик или эсер), машинистка Е. Л. Гамильтон (дочь царского прокурора), Ирина Гогуа, секретарь секретной части О. М. Рогачева (“дочь фабриканта или купца”), сестра Рогачевой консультант Ю. М. Ефимова (бывшая заведующая канцелярией приемной М. И. Калинина), М. В. Авсенев (бывший офицер царской армии), Лёна Раевская и секретарь Енукидзе Минервина (“дочь попа”). Была также рассказана душещипательная история о сотруднике группы консультантов Мащенко, который вынужден был уволиться, не устояв в героической борьбе с засоренностью аппарата ЦИК. Чтобы окончательно отвести от себя подозрения в антисоветизме, Раиса решила отвлечь внимание следователя, приступив к пересказу сплетен, которые циркулировали среди беспартийных сотрудников Кремля:

Сплетни эти главным образом замыкались в сфере бытовых и житейских вопросов. Сплетничали о том, кто с кем живет, кто пользуется возможностями получения лучших пайков, квартир, путевок в дома отдыха и курорты и т. п.[479].

Но бдительный следователь пресек попытку увести разговор в интимно-бытовую сферу, которая следствие мало интересовала:

Вы явно пытаетесь обмануть следствие. Нам точно известно, что среди антисоветски настроенных элементов из беспартийных сотрудников Кремля циркулировали кроме сплетен и клеветнические слухи контрреволюционного характера, в распространении которых принимали участие и вы[480].

Следствию в лице Славатинского было настолько все известно, что допрос, наверное, не стоило бы и проводить, если бы не чекистское чувство долга. Раиса же как огня боялась обвинений в антисоветчине и контрреволюционности и отвергала любые попытки следователя пришить ей связанные с этими пороками деяния, переводя при этом стрелки на своих сослуживцев:

Категорически отрицаю свое участие в распространении каких бы то ни было контрреволюционных слухов. О сплетнях могу добавить следующее: в аппарате Секретариата Президиума ЦИКа работает машинисткой Елизавета Ищукова, молодая хорошенькая женщина. К ней хорошо относился Енукидзе, и она бывала у него на дому в Москве и на даче. Ищукова всячески афишировала отношение к ней Енукидзе. Она вообще отличалась болтливостью, поэтому, как мне рассказывала об этом Хващевская, Ищукова доходила до того, что открыто в трамвае рассказывала о том, что она бывает у Енукидзе на дому, танцует там фокстрот и т. п. По этому вопросу я говорила лично с Енукидзе. Я ему сказала, что я говорю с ним об Ищуковой не из‐за ревности, а потому, что мне дорог его авторитет, а Ищукова его явно компрометирует. После этого Енукидзе перестал принимать у себя Ищукову. Мне известен и следующий факт: [З. А.] Гвильдис и [Н. В.] Бутовская, обе комсомолки, сотрудницы Секретариата Президиума ЦИКа, также афишировали свое знакомство с Енукидзе и открыто рассказывали о том, что они бывают у Енукидзе на даче и весело там проводят время. Одной из них – Гвильдис, она ворошиловский стрелок, Енукидзе подарил мелкокалиберную винтовку. Об этих комсомолках, Гвильдис и Бутовской, я сказала Трещалиной в такой форме: “Эти девчонки слишком много говорят о нашем старике”. В результате Енукидзе также перестал принимать у себя на дому Гвильдис и Бутовскую. Вспоминаю и такой случай. Ищукова говорила о том, что она обязательно получит квартиру в новом доме Правительственного Кооператива, давая понять, что квартиру ей устроит “наш старик”, т. е. Енукидзе. Я немедленно сообщила об этом Трещалиной, которая резко оборвала своим замечанием по телефону Ищуковой ее сплетни. Сплетни распространялись также и из Бюро Секретариата Президиума ЦИКа, среди машинисток которого имеются женщины, о которых у нас ходили слухи как о проститутках. Одной из таких является Дмитриева[481].

Из всего сказанного напрашивался вывод, что в Секретариате Президиума ЦИК вокруг Енукидзе сложилась довольно своеобразная обстановка, мало способствующая неустанной борьбе за победу коммунизма во всем мире. Сенсационность показаний бросалась в глаза, но нужно отдать должное следователю – выслушивая все эти байки, которые могли, конечно, заинтересовать его как обывателя, он все же оставался в рамках чекистской дисциплины и не упускал из вида главной цели. Не отвлекаясь на постороннее, он вновь потребовал от Раисы “данных об антисоветской деятельности и об антисоветских настроениях” ее сослуживцев. Но Раиса прекрасно поняла, что стоит ей хоть что‐нибудь показать о “контрреволюционных” разговорах, пусть даже инициированных другими, тут же обвинят в контрреволюционности и ее самое – хотя бы за то, что не донесла. Она вновь категорически отвергла свое участие в любых сомнительных разговорах и даже на всякий случай заявила, что не знает, были ли вообще такие разговоры. Тогда следователь попросил ее охарактеризовать Нину Розенфельд и зафиксировал в протоколе следующую фразу:

Н. А. Розенфельд очень нервная, издерганная и с повышенной возбудимостью. Она очень странный человек. Она озлобленный человек. У меня о ней такое впечатление, что вся ее жизнь замыкается в вопросе о сыне[482].

И опять Раиса отказалась отвечать на вопрос о “политическом лице” Нины Александровны, отговорившись тем, что редко с ней встречалась. На вопрос же о Мухановой ответила, что лично с ней не знакома и даже “не раскланивается”. Следователь не терял надежды подловить ее – он переключился на вопросы о знакомстве Раисы с иностранцами, но и Раиса бдительности не теряла и “категорически заявила”, что у нее “нет и никогда не было ни одного знакомого иностранца”. Тут же она вновь попыталась отвлечь внимание следователя от себя и переключить его на своих сослуживцев:

Полагаю, что источником распространения сплетен в Кремле, в частности об Енукидзе и о женщинах, которые его посещали на дому, является Егорова Шура. Егорова работает вместе с Розенфельд в библиотеке Кремля. Она живет в Кремле, так как ее муж – начальник школы ВЦИК. [Машинистка ЦИК Н. Н.] Воронецкая, посещавшая Енукидзе на дому, лично говорила мне о том, что в библиотеке Кремля и вообще среди сотрудников Кремля становится известным о том, кто посещает Енукидзе. По словам Воронецкой, это происходит вследствие того, что курсанты школы ВЦИК, стоящие на постах в вестибюле дома, где живет Енукидзе, Калинин и другие члены правительства, рассказывают Егорову о том, кто посещает членов правительства и, в частности, Енукидзе. Егоров, по словам Воронецкой, выбалтывал об этом своей жене, и та в свою очередь передавала об этом своим сослуживцам в библиотеке Кремля и другим кремлевским сотрудникам. Таким образом, сотрудники Кремля узнавали о том, кто приходил на квартиру Енукидзе и когда приходившие к нему от него уходили[483].

Славатинский, у которого уже голова шла кругом от всех кремлевских сплетен самого низкого пошиба, оставил попытки как‐то систематизировать вопросы и, так сказать, поплыл по течению, ориентируясь исключительно на ответы подследственной. Он позадавал вопросы о Егоровой, потом спросил, связан ли кто‐нибудь из сотрудников, кроме Егоровой, с охраной Кремля. Раиса тут же отреагировала в свойственном ей стиле:

Мне известно, что машинистка Секретариата Президиума ЦИК [Е. С.] Сколкова жила с сотрудником Комендатуры [начальником Строевого отдела. – В. К.] Поляковым Иваном Андреевичем. Об этом говорили у нас в Секретариате… В Секретариате Президиума она работает года четыре, до этого работала в приемной тов. Калинина, в общем, в Кремле она работает 10 лет. Сколкова занималась распространением сплетен такого же порядка, как Ельчанинова, Буркова и другие, т. е. рассказывала о том, кто с кем живет, говорила о том, что у Енукидзе слабость к женщинам и т. п. Сколкова работала в Секретариате Президиума как машинистка на секретной работе. Она близка к [А. И.] Никитинской[484].

Славатинский предпринял последнюю попытку направить допрос в нужное русло, попросив охарактеризовать И. А. Полякова и поинтересовавшись, не распространяла ли Сколкова антисоветские сплетни. На это Раиса ответила, что “кто‐то говорил ей”, будто Поляков бывший офицер, а насчет распространения Сколковой антисоветчины она ничего не слышала. Отчаявшийся Славатинский не нашел ничего лучше, как прибегнуть к угрозам, которые, впрочем, тоже не оказали на Раису должного воздействия:

ВОПРОС: На всем протяжении следствия вы явно пытаетесь дезориентировать следствие. Вы утверждаете, что за все время вашей работы в Кремле вам не приходилось слышать ни об одном антисоветском выступлении, исходящем из среды тех беспартийных сотрудников Секретариата, о которых вы показали выше. Вы утверждаете, что и вы не принимали участие в антисоветских разговорах. Следствие констатирует, что вы даете ложные показания. Можете ли что‐либо добавить к тому, что вы показали?

ОТВЕТ: Нет[485].

Можно сказать, что Раиса одержала над следователем победу. Впоследствии чекисты, готовя сводную таблицу арестованных по “кремлевскому делу”, отметили, что Раиса “не созналась”, но “подозревается в соучастии в террористической деятельности”[486]. Однако, чтобы обвинить ее в терроре, чекистам были нужны хоть какие‐нибудь показания, а их не было (кроме показаний Мухановой о том, что она якобы информировала Н. К. Бенгсон о Р. Г. Миндель как о женщине, “близкой к Енукидзе”). Поэтому по итогам “кремлевского дела” Раиса отделалась тремя годами ссылки. Что, однако, не уберегло ее от дальнейших бед. Будучи сослана в Томскую область, проживая там в селе Каргасок на левом берегу Оби и работая машинисткой в леспромхозе, Раиса Григорьевна была арестована 29 июня 1937 года. Произошло это потому, что еще в мае начальник УНКВД Западно-Сибирского края С. Н. Миронов инициировал масштабное дело об “эсеро-монархическом вооруженном заговоре”. Как пишет А. Г. Тепляков,

из его справки от 17 июня 1937 г., адресованной крайкому ВКП(б), следовало, что в Запсибкрае была раскрыта совместная кадетско-монархическая и эсеровская повстанческая организация со многими сотнями участников (арестовано 382 чел., вскрыто агентурно-следственным путем – 1317 чел.), готовившая переворот по заданиям Японии и РОВСа… Чекисты заявили об объединении в 1934 г. ссыльных “кулаков”, дворян и бывших офицеров из монархического “Союза спасения России” с организацией, якобы созданной ссыльными эсерами – “Сиббюро ПСР”. Наличие в Сибири масштабной политической ссылки позволяло легко найти любых фигурантов для всевозможных чекистских провокаций. Миронов, опираясь на особенности региона и прежние наработки, “соединил” в одно целое “эсеровский центр”, составленный чекистами из арестованных в начале 1937 г. ссыльных эсеровских лидеров (И. Х. Петелина, В. С. Осипова-Занозина, И. Л. Гороха) и монархистов из числа ссыльных дворян и царских офицеров (М. М. Долгорукого, В. С. Михайлова, Н. А. Эскина). Вооруженной опорой организации должны были стать ссыльные крестьяне комендатур Нарыма и Кузбасса (208 тыс. чел.) и ссыльные из “бывших” (5350 чел.)[487].

В шестерни этой массовой чекистской операции и оказалась затянута Раиса Григорьевна, которую обвинили в участии во вражеской организации; ее судьбу разделила и другая фигурантка “кремлевского дела” Е. В. Куньева, тоже отбывавшая ссылку в Каргаске и работавшая машинисткой в местном райпотребсоюзе. И им еще повезло, что дали всего по 8 лет ИТЛ. Может быть, повезло и в том, что арестовали по новому делу, а не припомнили старое, “кремлевское”, по которому их вполне мог ждать расстрел. Гораздо меньше повезло другим арестованным вместе с ними фигурантам “кремлевского дела”, сосланным в Каргасок: Г. К. Веберу, М. В. Дубовской и Б. Я. Катынской, которые за принадлежность к той же “повстанческой” организации 31 августа 1937 года получили расстрельный приговор тройки УНКВД по Западно-Сибирскому краю.

63

Еще в первой декаде марта чекисты принялись за раскрутку “молодежной террористической группы” в рамках “кремлевского дела”. Третьего марта, как уже говорилось, был арестован Сергей Седов, примерно тогда же арестовали и 26‐летнего студента-медика Льва Нехамкина, показания на которого дали отец и сын Розенфельды. Седова до мая по “кремлевскому делу” не допрашивали, а Нехамкина предварительно допросили 9 марта. 14 марта за него всерьез взялся следователь СПО Горбунов (под руководством Молчанова и Люшкова). Следователь быстро подвел его к признанию о наличии у него “системы контрреволюционных троцкистских взглядов”[488]. После чего, разумеется, попросил назвать троцкистов, с которыми Лев был связан. Лев назвал своих друзей Бориса Розенфельда и Давида Азбеля, а также Сергея Седова и одноклассника Азбеля Евгения Михайловича Левенсона, которого чекисты к делу привлекать не стали (Евгений Левенсон оказался сыном известного партийного деятеля Михаила Левенсона, бывшего эсера, когда‐то подписавшего приказ о расстреле Колчака, потом работавшего в Рабкрине под началом Сталина, а впоследствии пошедшего по торговой линии и в описываемый период являвшегося председателем правления Торгсина. Несмотря на арест и расстрел М. А. Левенсона в 1938 году, Евгения Левенсона не тронули и тогда, исключили лишь из комсомола). Нехамкин показал, что вел с этими лицами разговоры о борьбе с партийным руководством (подтвердив показание Бориса Розенфельда об упоминании методов борьбы “Народной воли” в беседе 1932 года), и при этом подчеркнул, что отношение к террору у всех у них было отрицательное. На вопрос следователя о том, почему при отрицательном отношении к террору эта тема постоянно всплывала в разговорах, Нехамкин не очень убедительно ответил (как это зафиксировано в протоколе): “Мы предполагали, что найдутся люди, которые могут применить террор”[489]. Но следователь положил перед Львом показания Бориса Розенфельда от 11 марта, где черным по белому было написано: в 1934 году Борис посвятил Нехамкина в “террористические” планы своего отца, и Лев якобы заявил Борису, будто “он остается на старых позициях и террористические намерения, высказанные мною ему, полностью разделяет”[490]. Следователь, разумеется, не стал показывать Льву зафиксированное в протоколе допроса утверждение Бориса о том, что ни он, ни Нехамкин не предпринимали конкретных мер по подготовке теракта. Наоборот, он постарался убедить подследственного, что Борис сам во всем сознался, да еще и Льва оговорил. Однако Лев на уговоры поддаваться не спешил и продолжал отрицать любую осведомленность о намерении кого бы то ни было совершить теракт над Сталиным. Впрочем, высокое начальство из СПО знало, что делало, и эти отрицания не производили на чекистов никакого впечатления.

64

Четырнадцатого марта следователь Гендин вновь допрашивал сослуживца и бывшего “сожителя” Екатерины Мухановой Владимира Барута. Ранее на допросах Барут (не без подсказок следователя) педалировал тему фашизма, приписывая Екатерине некую зацикленность на ней. На допросе 5 марта Барут продолжил эту линию:

Разговоры Мухановой о фашизме я воспринимал как призыв к созданию в СССР фашистских организаций. Я указывал Мухановой, что в условиях советской действительности существование подпольных организаций затруднено и почти невозможно. Должен показать, что разговоры о необходимости свержения Советской власти возникали большей частью по инициативе Мухановой. Когда я спрашивал ее, откуда же придет спасение, и говорил, что нельзя же надеяться, что “Николай Николаевич въедет в Москву на белом коне” и изменит положение, Муханова ссылалась на фашизм как на единственно реальную силу, могущую смести советскую власть[491].

Этот же незатейливый мотив звучал и на допросе 9 марта:

Муханова говорила, что в СССР должны быть фашистские организации, объединяющие самоотверженных людей, готовых к самопожертвованию, ведущих решительную борьбу с Советской властью. В связи с этим Муханова спросила, согласился ли бы я участвовать в деятельности подобной организации… Она говорила, что только развитие в СССР фашизма может решить задачу свержения Советской власти, указывала также, что борьба должна быть решительной[492].

Тут Барут счел нужным притормозить, заявив, что Муханова никогда не ставила вопроса свержения власти в “более конкретной форме”. С одной стороны, Владимир Адольфович старался не наговорить лишнего, но с другой – не забывал выгораживать себя, приписывая всю инициативу Екатерине и представляя себя в качестве пассивной жертвы фашистской пропаганды. Попутно досталось и Нине Розенфельд, которая, по словам Барута,

в этом отношении ничем не отличалась от Мухановой. Припоминаю, что однажды в Правительственной библиотеке на хорах Розенфельд указала мне и Мухановой на портрет Сталина, помещенный на обложке какого‐то журнала, и сказала: “Вот человек, которого я ненавижу”[493].

Несмотря на всю осторожность Барута, допрос 5 марта Гендину удалось закончить дежурным выводом от его имени:

Признаю, что разжигавшаяся нашей группой злоба в отношении Сталина была направлена к культивированию террористических настроений против него[494].

И поэтому 9 марта уже ничего не мешало следователю формулировать вообще без оглядки на то, что там бормочет подследственный:

Муханова проявляла себя сторонницей наиболее острых форм борьбы и считала, что убийство Сталина неизбежно повлечет за собой изменение политического строя в СССР… Розенфельд проявляла крайнюю ненависть против Сталина и также считала необходимым совершение его убийства[495].

Теперь, 14 марта, отталкиваясь от надежной основы, заложенной на предыдущих допросах, Гендин продолжил плести паучью сеть, все глубже затягивая в нее Барута. Фашистская тема была забыта, а на первый план вышел готовившийся теракт против Сталина. Баруту пришлось повторить, что Муханова будто бы

доказывала, что Сталин направляет всю политику Советского правительства, что эта политика привела страну в тупик и что всю ответственность за это несет лично Сталин. Отсюда она приходила к выводу и доказывала, что только убийство Сталина может привести к изменению политического строя в стране[496].

Здесь Барут снова притормозил и опять попытался убедить следователя, что Муханова конкретных планов убийства Сталина ему не развивала и намерения лично убить вождя не выражала. А сам он на террористические высказывания реагировал отрицательно, убеждая Муханову, что “политические убийства не достигают цели и что даже убийство Сталина не может изменить направление политики Советского правительства”[497]. Но Гендин гнул свою линию – несмотря на запирательство Барута, он поинтересовался, не предлагала ли Муханова Владимиру Адольфовичу принять участие в подготовке и совершении теракта против Сталина. “Нет, никогда!” – воскликнул потрясенный Барут, но Гендин тут же ткнул его в показания Мухановой, где было ясно сказано: “Барут был в организацию завербован еще в 1933 г. Он мне дал согласие на участие в убийстве Сталина”[498]. Перепуганный Барут начал объяснять, что Муханова его не так поняла, он, мол, дал согласие на участие в некой подпольной организации (в чем ему пришлось признаться на предыдущем допросе). Гендин решил пока что сменить тему и спросил, правда ли, что Муханова собирала данные о местонахождении квартиры Сталина и о его передвижениях. Барут ответил:

Был случай, когда в конце 1932 г. я случайно встретил Сталина в коридоре здания ЦИКа СССР, на втором этаже. Об этой встрече я рассказал сотрудницам библиотеки Мухановой и Розенфельд. Муханова проявила большую заинтересованность обстоятельствами этой встречи, расспрашивала, шел ли Сталин один или в сопровождении других лиц, в каком именно месте я встретил Сталина. В заключение Муханова заявила, что Сталина трудно встретить и что она удивлена появлением его в здании ЦИКа. В другом случае, уже во время моей работы в Оружейной палате, я случайно встретил прохаживающимися у здания правительства Сталина и Ворошилова. Об этом я также сообщил Мухановой[499].

Гендин продолжил допрос Барута на следующий день, 15 марта. Он вновь зачитал Баруту показания Мухановой от 8 марта, где говорилось о согласии Барута на участие в убийстве Сталина. И Баруту снова пришлось отрицать все, что связано с террором. Но это удавалось ему лишь ценой признания своего участия в “деятельности контрреволюционной организации, направленной к свержению Советской власти”, каковое участие и было зафиксировано в протоколе. Баруту также удалось добиться внесения в протокол формулировок “я дал условное согласие” и “никакой контрреволюционной деятельности в стенах Оружейной палаты или среди сотрудников Палаты я не проводил”, но это уже не имело никакого значения. Ведь в протоколе допроса Е. К. Мухановой от 8 марта чекисты уже определили Барута в члены “контрреволюционной группы” вместе с заместителем директора Оружейной палаты В. К. Клейном. Гендину осталось лишь спросить у Барута, не знаком ли Клейн с Мухановой. Застигнутый врасплох Барут ответил:

Мне об этом ничего не известно. Был случай, когда, будучи в столовой ЦИКа СССР вместе с Мухановой и Розенфельд, я встретился там с Клейном В. К. Муханова и Розенфельд интересовались, что собой представляет Клейн, чем он занимается и какие между нами существуют отношения. Я ответил, что Клейн является в прошлом моим профессором по археологическому институту, что он культурный и образованный человек, приятный собеседник. Других разговоров с Мухановой и Розенфельд о Клейне не помню[500].

А других Гендину и не нужно было. Одного этого разговора было достаточно, чтобы официально зафиксировать в протоколе наличие связи между “контрреволюционной террористической группой” в Правительственной библиотеке и группой в Оружейной палате. А на следующем допросе 20 марта[501] Гендин вынудил‐таки Барута признаться, будто тот получил от Мухановой поручение выяснить, где живет Сталин, – и это признание еще теснее связало его с “террористками”.

65

Четырнадцатого марта следователь Каган вновь допрашивал Екатерину Муханову. Поскольку чекисты определились с предполагаемым орудием убийства, нужно было привести показания Мухановой в соответствие с выработанной линией. Ведь Муханова по‐прежнему думала, что она собиралась стрелять в Сталина из револьвера. Чтобы подготовить Муханову к неожиданному повороту сюжета, Каган попросил ее дать краткий пересказ “предыдущих серий”. Муханова, не догадываясь, куда клонит следователь, прилежно повторила те показания, которые Каган выжал из нее на предыдущих допросах и под которыми заставил подписаться:

Мне известно… что каждая из 5‐ти групп организации готовила самостоятельное покушение на Сталина… Предполагалось стрелять в Сталина из револьвера. Для этой цели все группы должны были организовать слежку за маршрутом Сталина, а я и Н. А. Розенфельд пытались попасть в его библиотеку, где совершить террористический акт было наиболее возможно[502].

Тут Каган, сославшись на протокол допроса Мухановой от 8 марта, спросил, почему она раньше показывала о разных способах совершения убийства, а теперь говорит лишь об одном. Это был “случай так называемого вранья”, потому что в протоколе от 8 марта таких показаний зафиксировано не было – там говорилось лишь о возможности разжиться огнестрельным оружием у “заговорщиков” из комендатуры Кремля. Да и в протоколе от 4 марта зафиксированы показания Мухановой о том, что “шпионка” Бенгсон планировала убийство Сталина одним-единственным способом – с помощью огнестрельного оружия[503]. Поэтому Муханова ответила, что другие способы не обсуждались. Но у следователя были наготове показания Нины Розенфельд, на которые он и сослался, уверяя Екатерину, что та неоднократно беседовала с Ниной Александровной и о других способах убийства Сталина. Удивленная Муханова заявила, что таких бесед не помнит. Но ей, по‐видимому, напомнили. В протоколе это, разумеется, не отражено, но можно предположить, что “за кадром” Мухановой популярно объяснили: не стоит лезть на рожон, а показывать надо то, что чекисты требуют – пока что по‐хорошему. А требовали они, чтобы Екатерина теперь призналась в намерении убить вождя путем его отравления. Отказать в этом требовании было трудно, особенно после признания в подготовке убийства. В конце концов, какая разница, как убивать – револьвером или ядом. Екатерина махнула рукой, и следователь занес в протокол:

Основным способом совершения террористического акта, как я уже показывала, мы намечали убийство Сталина путем выстрела из револьвера. Однако действительно я с Н. А. Розенфельд обсуждала и вариант совершения убийства путем отравления[504].

Сразу вспомнились и обстоятельства этого обсуждения – на квартире Н. А. Розенфельд в 1933 году. Так произошла синхронизация показаний двух главных “террористок”. Теперь сюжет можно было развивать безоглядно.

Вопрос этот возник по инициативе Розенфельд в связи со следующим обстоятельством. Я считала, что вся деятельность должна быть сосредоточена и направлена на совершение убийства только Сталина. Розенфельд же выдвигала план уничтожения вместе со Сталиным и других руководящих работников партии и правительства. При этом Розенфельд учитывала, что выстрелами этого добиться трудно или почти невозможно. Отсюда и возник ее план совершения террористических актов наряду с выстрелами и путем отравления[505].

Чекисты были люди скромные и охотно приписали авторство своего гениального плана Нине Розенфельд, попутно этот план расширив и несколько видоизменив. Следователь продолжал фиксировать в протоколе “признания” Екатерины:

Я 8/III сего года показывала, что связанный с Розенфельд работник комендатуры Кремля Синелобов, имевший отношение к охране Кремля, намечался как исполнитель террористического акта над Сталиным. Розенфельд мне сказала, что Синелобов может на одном из банкетов, где будет Сталин и другие члены Политбюро ЦК ВКП(б), подмешать в пищу сильнодействующий яд[506].

В протоколе от 8 марта 1935 года явно имелось в виду, что Синелобов “как имеющий отношение к охране Кремля” застрелит Сталина, а не будет, как опереточный злодей, подсыпать ему яд в еду. Но к счастью для чекистов, в явном виде это зафиксировано не было. Оставалось только установить источник яда. Каган спросил у Мухановой, где заговорщики предполагали достать яд. Муханова, не знавшая о том, что Розенфельд днем ранее на допросе заявила, будто достать яд она никак не могла из‐за отсутствия у нее знакомых врачей и фармацевтов, дала ответ, полностью противоречащий показаниям Нины Александровны:

Розенфельд мне сказала, что она знакома с работником в Санупре Кремля Металликовым, у которого она может достать яд[507].

Кроме всего прочего это был звоночек для М. С. Металликова (на тот момент заместителя главного санитарного инспектора СССР). Михаил Соломонович приходился братом Брониславе Металликовой, второй жене А. Н. Поскребышева, заведующего “особым сектором” ЦК ВКП(б) и канцелярией Сталина. Сестра жены Металликова Аси Рябухиной, Анна Рябухина, была когда‐то замужем за старшим сыном Троцкого Львом Седовым и имела от него сына, тоже Льва. Этот факт был хорошо известен в среде работников аппарата ЦК, и компромат на Металликова и Поскребышева регулярно поступал в партийные инстанции, оттуда переправлялся в НКВД и оседал там в секретариате (доносили, например, что в одном из номеров “Вечерней Москвы” за 1934 год[508] появилась фотография Георгия Димитрова с детьми, сделанная, если верить подписи, в подмосковном санатории. На деле же, сообщал доносчик, фотография была сделана на даче Металликовых, причем из трех детей, запечатленных рядом с Димитровым, двое оказались детьми Металликовых, а третий – сыном Анны Рябухиной, то есть внуком “обер-палача” Троцкого[509]). Все это окончилось арестом Металликова летом 1937 года и последующим его расстрелом. Затем чекисты “изъяли” и жену Поскребышева, в результате чего Александру Николаевичу пришлось жениться в третий раз – спасти Брониславу от расправы ему не удалось.

Но в 1935 году до расправы с семьей Металликовых еще не дошло. Поэтому чекисты наметили другую жертву – никому не известного врача Михайлова, близкого знакомого Мухановой. Тем более что уже добились от Розенфельд соответствующих показаний. Однако здесь они столкнулись с категорическим отказом Екатерины признаться в том, будто она просила у Михайлова яд и говорила об этом с Розенфельд. Здесь Муханова проявила такое упорство, что протоколы ее допросов (если они были) не высылались Сталину и Ежову на протяжении двух следующих недель. В течение этой паузы, например 15 марта, следователи С. Г. Гендин и Н. Н. Бриччи продолжали допрашивать Константина Муханова, выжимая из него компромат на сестру. Константин, спасая себя, показывал то, что требовали следователи:

Должен сказать, что активные контрреволюционные настроения у Екатерины Мухановой проявлялись еще в первые годы революции. В частности, помню, что еще в 1920–21 гг. в одном из разговоров она заявила, что для свержения советской власти надо уничтожить двадцать тысяч коммунистов. В последующем эти контрреволюционные настроения у нее не только не изживались, а наоборот – усиливались. Особая озлобленность проявилась у Ек. Мухановой в период проведения коллективизации. Она считала, что коллективизация ведет к разорению сельского хозяйства и обрекает крестьянство на голод и вымирание. В связи с этим Ек. Муханова заявляла, что “в СССР свирепствует сталинский режим”, что Сталин является диктатором, единолично решившим вопрос о коллективизации сельского хозяйства, и тем самым он несет личную ответственность за ее последствия. Она говорила далее, что готова собственноручно душить коммунистов, и выразила уверенность, что найдется русская Шарлотта Кордэ, которая убьет Сталина[510].

Не забыл Константин уточнить, что разговор о Шарлотте Корде происходил в квартире сестры Екатерины Марии Мухановой, да еще в присутствии художника-архитектора Владимира Яновича Головского. Упоминание этих лиц в контексте террора вело к их неминуемому аресту. Неизвестно, кто именно из чекистской братии обратил внимание на эту “Шарлотту Кордэ”, но сравнение настолько понравилось, что его стали широко использовать при составлении протоколов. Например, вызвав 16 марта на очередной допрос А. Ф. Шарапову, следователи СПО получили от нее такие показания:

Признаю, что мне было известно о подготовке убийства Сталина… Во время одной из наших встреч [в середине 1934 г.] Н. А. Розенфельд рассказала мне, что она делает через Минервину попытки попасть на работу в личную библиотеку Сталина. Сначала она говорила мне, что добивается этого для того, чтобы подработать. Несколько позже она рассказала мне, что действительной целью ее попыток проникнуть таким образом на квартиру Сталина является решение совершить покушение на Сталина. Кажется, в связи с этим разговором она сказала мне, что должна сыграть роль Шарлотты Корде[511].

То есть, если верить чекистским протоколам, и Муханова, и Розенфельд были готовы взять на себя роль Шарлотты Корде и охотно рассказывали об этом всем окружающим.

Правда, с ядом никак не получалось. Следователь Сидоров спросил у Шараповой, какие разговоры о ядах она вела с Ниной Розенфельд. Ответ полностью совпал с показаниями самой Розенфельд:

В конце 1934 года (в ноябре или в октябре) Розенфельд показывала мне небольшой флакончик с жидкостью и сказала, что это сильнодействующий яд. Она сказала, что употребит его для самоубийства в случае опасности… Она говорила, что отравится в случае опасности или большого горя[512].

Однако о терроре Шарапова ничего показать не могла. Она признавала, что рассказывает не все, что ей известно о “контрреволюционной” деятельности Розенфельд и других лиц, но не по злому умыслу, а лишь потому, что память подвела.

66

Четырнадцатого марта был в очередной раз допрошен и М. В. Корольков. Он оказался для следствия просто неиссякаемым кладезем сведений о семье Розенфельдов. Допрашивать Михаила Васильевича выпало следователям Иностранного отдела ГУГБ А. С. Славатинскому и Д. М. Смирнову. Они занялись подробным выяснением взаимоотношений между Л. Б. Каменевым и его родственниками. Корольков охотно сообщил, что отношения Льва Борисовича с братом всегда были теплыми и дружескими и Каменев как мог старался помочь брату материально, давая ему, например, возможность получать заказы на оформление книг в издательстве “Академия”, которым до ареста руководил. В свою очередь, Николай Розенфельд и его бывшая жена Нина Александровна всегда испытывали “исключительный пиетет” по отношению к Каменеву. Поэтому, когда Каменева арестовали, Розенфельды‐де прониклись бешеной злобой к Сталину, а Нина Александровна якобы кричала, что она способна лично уничтожить Сталина – особенно, по словам Королькова, Розенфельдов выводил из себя факт конфискации у Каменева личного имущества и библиотеки. Когда следователи попросили Королькова дополнительно припомнить знакомых семьи Розенфельдов, тот назвал Юрия Стеклова-Нахамкиса (которому немало страниц в своем дневнике посвятил и Михаил Презент), а также его сына Владимира (Гульку). С ними якобы особенно был дружен Борис Розенфельд. Также Борис был дружен с Сергеем Седовым. Рассказал Корольков и о второй жене Николая Борисовича – Елене Легран. Ее бывший муж Леон Евграфович Хосроев, с детства друживший с Ниной Александровной и бывавший в гостях у Николая Борисовича, одно время заведовал домом отдыха ГАБТа в Тарусе (он вообще был человеком авантюрного склада, сменившим множество профессий: по словам Королькова, окончил перед империалистической войной университет по юридическому факультету, после Октябрьской революции был наездником на бегах, а до этого работал в Ленинградском уголовном розыске). Услышав это, чекисты встрепенулись и со всей проницательностью поинтересовались у Королькова:

Не он ли, Хосроев, устроил для Мухановой путевку на курорт, где она познакомилась с какой‐то англичанкой из английского посольства в Москве, о которой вы показывали на допросе от 10. III-35 г.?[513]

Но выстрел оказался холостым. Выяснилось, что Хосроев никакого отношения к злосчастной путевке не имел. Тем не менее следователи живо заинтересовались Леоном Евграфовичем – уж больно колоритная фигура! Юрист по образованию, но после революции вдруг стал наездником (впрочем, для осетина это не было столь уж невероятным). Не служил ли он у белых, поинтересовались следователи, не подвергался ли арестам при советской власти? Корольков не знал. Но сообщил, что Леон Евграфович знаком с Ниной Розенфельд с дореволюционного времени. Все связи, объединявшие этих людей – Королькова, Хосроева, Николая Розенфельда, Елену Легран, Нину Есаеву, – сплелись в один тугой узел, который сегодня, пожалуй, уже не развязать… А следователи в 1935 году и не ставили перед собой такую задачу. Но все же они решили, что Хосроев им понадобится. Поэтому нужно было добыть хоть какой‐нибудь компромат на него. И Корольков помог:

Со слов Н. А. Розенфельд мне известно, что лет семь тому назад Хосроев, работая в то время в качестве наездника на бегах, опасаясь по какому‐то поводу своего ареста органами ОГПУ, обращался за содействием к Енукидзе, который его принял, и, как об этом рассказывал Хосроев Н. А. Розенфельд, Енукидзе оказал ему содействие. Поскольку я знаю, Хосроев арестован не был[514].

Конечно, формально это не могло быть поводом для ареста, но чего не сделаешь ради выполнения “соцзаказа”. К тому же, как известно, пребывание на свободе любого советского гражданина – это всего лишь недоработка “органов”. Вскоре Л. Е. Хосроев пополнил собой ряды подследственных по “кремлевскому делу”.

67

После допроса Королькова чекисты 15 марта в очередной раз допросили и Николая Борисовича Розенфельда. Начали они с вопросов о Королькове. Тот, как мы помним, отказался признать себя виновным в участии в контрреволюционной организации, готовившей убийство Сталина (повинился лишь в том, что не сообщил куда надо о “враждебных” намерениях Розенфельдов). Теперь с помощью Николая Борисовича Молчанов и Люшков принялись окончательно топить Королькова. Розенфельд-старший показал, что Корольков был прекрасно осведомлен о планах “практической подготовки” убийства Сталина. Более того, Николаю Борисовичу якобы

было лично известно и от Н. А. Розенфельд, что Корольков был связан с группой контрреволюционеров-белогвардейцев, которые ничем не отличались в своих к.‐р. террористических намерениях от Королькова[515].

Среди этих лиц Розенфельд назвал М. А. Прохорова, Н. К. Попова, В. Ю. Вольфа. Да еще и донес на жену Королькова Евгению Орнатскую:

Орнатская, жена Королькова, была так же злобно, к.‐р. настроена, как и ее муж, и разделяла целиком его взгляды. У Орнатской есть две сестры, также настроенных контрреволюционно, причем не то они, не то их мужья арестовывались за к.‐р. деятельность. Н. А. Розенфельд по просьбе Орнатской наводила справки и даже оказывала через кого‐то давление на успешное разрешение их заявлений в отделе частных амнистий ЦИКа[516].

По некоторым данным, эти показания привели к аресту Евгении Орнатской.

Полностью деморализованный Николай Борисович, в тщетной надежде хоть как‐то облегчить свою участь, продолжал топить Королькова, а заодно бывшую жену и сына Бориса (вполне возможно также, что для облегчения и ускорения процесса получения показаний следователи зачитали Николаю Борисовичу показания Королькова, который тоже не слишком сдерживал себя, показывая о Розенфельдах):

Периодически у Королькова происходили сборища под видом вечеринок, на которых бывала Н. А. Розенфельд… [Борис] посещал вместе с Н. А. Розенфельд сборища, которые периодически происходили у Королькова на квартире. Корольков оказывал большое влияние на настроения Б. Розенфельда и, несомненно, укреплял его в к.‐р. террористических намерениях… Особо обращают на себя внимание связи отдельных лиц, входящих в эту группу, с заграницей, в Англии. Так, мне известно, что Корольков имеет связи в Англии по линии жены. Несколько лет тому назад у Королькова гостила какая‐то русская женщина, приехавшая из Англии, которую он называл племянницей[517].

Английский след выглядел весьма многообещающим для следствия. Тут еще разговор зашел о приемном сыне чаеторговца Н. К. Попове и его родственниках со стороны жены, часть из которых тоже находилась за границей… Но с Поповым на этот раз что‐то не задалось, его ареста не последовало. Следователи вернулись к Королькову. “Выяснилось”, что Корольков знаком с “дворянками” Мухановой и Шараповой и прекрасно осведомлен об их планах по убийству вождя. Эти “данные” давали следователям возможность намертво привязать Королькова к “террористкам”. В итоге несчастного и насмерть перепуганного Николая Борисовича заставили подписаться под следующей фразой:

В чем выразилось практическое участие в подготовке террористического акта лиц, входивших в к.‐р. группу Королькова, мне неизвестно, так как связана с ними была Н. А. Розенфельд. Однако я убежден, что эти лица, будучи активно к.‐р. настроены, несомненно, принимали участие в подготовке убийства Сталина[518].

В тот же день, 15 марта, следователи Миронов и Черток допросили Нину Розенфельд[519]. К этому времени им удалось добиться полной покорности подследственной, которая теперь готова была дать и подписать любые показания. Возможно, единственное обстоятельство, которое хоть как‐то позволяло Нине Александровне примириться с действительностью, заключалось в том, что эпизод с “подготовкой убийства” вождя по времени ограничивался концом 1933 года. Чекисты не стали “доказывать”, что Розенфельд продолжала подготовку и после увольнения Мухановой из Кремля. Зато теперь они могли спокойно заняться устранением нестыковок в показаниях и выстраиванием новой непротиворечивой действительности, в которой группы террористов обступили Кремль и готовились нанести смертельный удар в сердце родины победившего социализма.

В новых показаниях Н. А. Розенфельд подтвердила все, о чем просили следователи: участие в теракте целой группы библиотекарш (в составе самой Розенфельд, Мухановой, Бураго и Давыдовой). Подтвердила существование террористических групп в Оружейной палате и комендатуре Кремля, а также подготовку теракта членами “зиновьевско-каменевской” организации. Назвала бывшего мужа связным между всеми этими группами и Каменевым и еще раз подтвердила, что теракты готовились по указанию Каменева. С библиотекаршами-“террористками” было все ясно. Теперь предстояло вплотную заниматься другими группами.

68

Пятнадцатого марта допросили и Алексея Синелобова. После первого допроса, проведенного следователем Каганом под руководством начальника СПО Г. А. Молчанова, Синелобова передали следователю Дмитриеву. Но тот, несмотря на весь свой опыт, все‐таки не смог добиться от Алексея признаний в террористических намерениях. Теперь разозленный Дмитриев тыкал Синелобова носом в показания сестры, в протокол допроса его друга, Гаврикова, крича, что Алексей обманывает следствие, что показаниями других подследственных он полностью изобличен. Но Синелобов проявил большое упорство и отказался от любого сотрудничества со следствием. Обвинения в терроре он полностью отверг, а на остальные вопросы отвечал “не помню” или в крайнем случае “может быть”. Обычно ответ подследственного “не помню” вызывал особенную ярость чекистов. Если такой ответ все же попадал в протокол, то ему сопутствовала издевательская реплика следователя: “А вы вспомните”. И после нее – новый ответ допрашиваемого, которому якобы удалось что‐то “припомнить”. Но не в этот раз. Наверняка “за кадром” Дмитриев клеймил Алексея Ивановича как неразоружившегося врага, угрожая расстрелом. Но и это не помогло. Под конец допроса Дмитриев зафиксировал в протоколе следующий диалог:

ВОПРОС: Следствие отмечает, что ни на один из заданных вопросов вы не дали правдивого ответа, прямо обманывали следствие.

ОТВЕТ: Я отвечал то, что знаю[520].

Этот был последний протокол допроса Алексея Синелобова, отправленный Сталину и Ежову. Возможно, его больше и не допрашивали. Чекисты не на шутку разозлились на 36‐летнего бывшего порученца кремлевской комендатуры, который отказался сотрудничать с ними. Через несколько дней после допроса, 22 марта 1935 года, они арестовали его жену Марию Федоровну, а двоих малолетних сыновей, Вячеслава и Льва, сдали в комендатуру Кремля для последующей отправки в детский дом. Незадолго до суда над мужем Марию приговорили к трем годам ссылки и отправили в Кызыл-Орду, откуда она через “Политический красный крест” Е. П. Пешковой тщетно пыталась узнать местонахождение своих детей. Ее дальнейшая судьба неизвестна. Алексея же по итогам следствия чекисты включили в список обвиняемых военных работников, которые, по их мнению, подлежали расстрелу.

69

Шестнадцатого марта следователи Гендин и Бриччи в очередной раз вызвали на допрос Константина Муханова[521]. Допрос был не рядовой – важный. Под воздействием чудотворных чекистских сил обретала плоть новая “террористическая” группа. На прошлом допросе Константин уже называл фамилию В. Я. Головского. Теперь настал черед притянуть к следствию всех остальных знакомых, посещавших квартиру Мухановой или бывавших вместе с Мухановой на дружеских вечеринках в других квартирах, например, в квартире на Полянке, где когда‐то снимала угол мать Екатерины и Константина Елена Петровна (об этом мы знаем из доноса Л. Е. Бурковой[522]). Очевидно, детали были проработаны заранее, предварительные показания получены без составления протоколов, а теперь предстояло лишь оформить все официально. Следователи приступили к легализации предварительно полученных показаний с места в карьер: потребовали, чтобы Константин очертил круг знакомств Екатерины Мухановой под протокольную запись.

Константин назвал 13 человек, из которых остановимся на тех, кто был впоследствии втянут в орбиту “кремлевского дела” (поскольку эти люди канули в бездну практически бесследно, приходится пользоваться сведениями, содержащимися в чекистских протоколах допроса):

1) Супружеская чета Чернозубовых – Владимир Николаевич и Людмила Анатольевна (в девичестве Сурханова). По показаниями Людмилы,

Владимир Николаевич родился в 1897 г. в Луганске. Отец его умер, когда Владимиру было 4 года. Воспитывала его мать, работавшая служащей железной дороги. Кончив реальное училище, он, как и я, увлекался театром, немного играл на сцене, больше работал на административных должностях в театрах. Я его встретила в г. Краснодаре. Сейчас он осужден за должностное преступление. Наказание отбывает в концлагере НКВД[523].

О каком именно должностном преступлении идет речь – не до конца ясно. По показаниям Константина Муханова, Владимир “был арестован и выслан на Север как валютчик”. Это якобы произошло в первой половине 1934 года. На следующем допросе 20 марта Константин уточнил свои показания:

Насколько мне известно, Чернозубов работал в какой‐то кустарной артели в качестве снабженца, он всегда был занят коммерческими операциями, где‐то что‐то доставал, сбывал это, обменивал и вновь сбывал; словом, был типичным “дельцом” в худшем смысле этого слова. Такой образ жизни сам Чернозубов объяснял “принципиальным нежеланием служить советской власти” и нежеланием состоять в профсоюзе. Арестован он был осенью 1934 г. тоже за какие‐то спекулятивные операции[524].

(Валютчик не валютчик, спекулянт не спекулянт, но излишней наивностью отличался Владимир. Как заметил Константин Муханов, “мне вспоминается одно из заявлений Владимира Чернозубова о том, что “здесь (то есть в его квартире) можно смело все говорить, так как стены здесь не имеют ушей”[525].) В чекисткой справке указано, что Владимир был арестован по “закону о трех колосках” (то есть по Постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года, предусматривавшему строгие кары за хищение “социалистической собственности”) и приговорен к расстрелу с заменой его на 10 лет лагерей. Интересно, что после начала разработки “контрреволюционной группы” чекисты не сочли нужным этапировать его из лагеря в Москву, так что к следственным действиям он не привлекался. Удовольствовались показаниями его супруги – так было проще. Сама Людмила, как указали чекисты, “1896 года рождения, уроженка гор. Ленинграда, происхождением из дворян, художница музея Народоведения”, сообщила на допросе, что ее отец был преподавателем рисования. Однако позже под давлением следователя вынуждена была признаться, что Анатолий Каспарович Сурханов “никогда не был преподавателем рисования. Он всю свою жизнь был кадровым офицером царской армии. Революция его застала в чине капитана”. Да даже не капитана, а полковника.

Я также скрыла от следствия, что у меня есть два брата. Оба они проживают в Харькове. Один, Сурханов, Валерий Анатольевич, работает экономистом в каком‐то банке; второй, Николай Анатольевич Сурханов, – военный летчик (по некоторым данным, приговорен ОСО к 8 годам ИТЛ в апреле 1941 г.). Служит в Харькове, если не ошибаюсь, в должности командира отдельной военной эскадрильи[526].

Первый муж Людмилы – врач Георгий Аркадьевич Шварц —

был начальником санитарного поезда красных [на участке Москва – Воронеж], но в 1919 году прибежал к нам в Краснодар, находившийся в руках белых, якобы после того, как его часть разбили. Мой отец и первый муж умерли в 1919 г. от сыпного тифа. Отец в Краснодаре, а муж в Ялте[527].

По показанию Константина Муханова, до ареста Людмила работала в Парке культуры и отдыха; “незадолго до ареста и высылки мужа уехала в Среднюю Азию”[528], надеясь, очевидно, затеряться на просторах СССР и избегнуть пристального внимания “органов”. На момент ареста Людмила числилась научным работником Республиканского историко-краеведческого музея в г. Сталинабаде (Таджикская ССР). После ареста она была этапирована в Москву. По итогам следствия получила приговор ОСО к пяти годам лагеря. Срок отбывала на Соловках. В базе данных имеется информация о ее втором аресте в 1937 году. Этот лагерный арест, произведенный в разгар массовых операций по ликвидации “антисоветских элементов”, окончился заочным расстрельным приговором особой тройки УНКВД ЛО и “первым соловецким этапом” на Сандармох.

2) Супружеская чета Чернозубовых – Виктор Николаевич и Евгения Эмильевна (в девичестве Мотте). Здесь тоже ситуация не совсем ясна. После ареста Евгения Эмильевна наотрез отказалась давать показания о муже. Она лишь призналась, что муж служил у белых, но подробности этой службы ей якобы неизвестны; “и вообще я о муже отказываюсь давать какие‐либо сведения”. На вопрос следователя о причине отказа Евгения ответила: “Мне о нем тяжело говорить”[529]. Евгения лишь показала, что Виктор в 1924 году был осужден к пяти годам тюремного заключения за соучастие в выдаче белым властям своего сослуживца-коммуниста; впоследствии этот срок был заменен тремя годами. В чекистской справке указано, что Виктор – инженер-строитель. По показанию Константина Муханова, “последние годы работал инженером в “Союзкоже”, не имея специального образования”[530]. Более подробные сведения о Викторе сообщила на допросе Людмила Чернозубова, жена его брата Владимира:

Во время моей встречи с моим мужем Виктор учился в технологическом институте в Харькове. Не окончив института, стал служить в строительных советских учреждениях… Он арестовывался органами ОГПУ дважды. Первый раз он был исключен из института, где он учился, и арестовывался в 1923 г. Находился под арестом около 3 месяцев. Был освобожден. Приблизительно через год он снова был арестован и в 1925 году в Харькове судился открытым судебным процессом. Из приговора суда я узнала, что он судился за выдачу коммуниста белым. Судом он был приговорен к тюремному заключению на 8 лет. Приговор он кассировал, в результате кассации наказание было сокращено до 3‐х лет. Отбывал наказание в течение 1½ лет[531].

Судьба Виктор Чернозубова до конца не ясна. Нет никаких сведений о том, арестовывался ли он по “кремлевскому делу” или позже. Константин Муханов на допросе показал, что Виктор “сейчас лежит в больнице в последней стадии туберкулеза”[532]. Возможно, чекисты решили не связываться со смертельно больным, хотя при необходимости их бы и это не остановило. Что касается Евгении Эмильевны, то сведения о ней чекисты приводят такие: 1901 года рождения, уроженка г. Харькова, беспартийная, дочь инженера, пайщика завода сельскохозяйственных машин Гельферих-Саде в гор. Харькове. Отец умер в 1911 году. На момент ареста Евгения служила экономистом ЦУНХУ, ее мать была жива, а брат Валентин, по ее показаниям,

служил офицером в белой армии – Деникина. По окончании гражданской войны эмигрировал за границу, одно время находился в Болгарии, сейчас проживает в Париже, работает декоратором на метро. Последний раз я виделась с Валентином в 1918 г., он приезжал к нам домой в Харьков[533].

По итогам “кремлевского дела” Евгения Эмильевна получила приговор ОСО к трем годам ссылки. Ее дальнейшая судьба неизвестна.

Как показал на допросе Константин Муханов,

оба брата Чернозубовы скрывали свою службу у белых и офицерское звание. Знаю, что при аресте и высылке из Москвы в 1934 г. Владимир Чернозубов также не был разоблачен как бывший белый[534].

Данное обстоятельство сильно помогло следователям выстроить дополнительный сюжет о “группе белогвардейских заговорщиков”.

3) Супружеская чета Рудневых (Сергей Александрович и Евгения Павловна, урожденная Газиева). Оба родились в Ставрополе (соответственно в 1895 и 1893 гг.), хотя по анкете Евгения Павловна числилась армянкой. Сергей Александрович, по его же собственным показаниям, был сыном крупного помещика (в собственности у которого имелись “1000 десятин собственной земли, скобяной магазин и контора по продаже шведских дизелей и автомобилей”). На допросе он откровенно рассказал о себе следователю:

До осени 1918 г. я учился в Ростовском коммерческом институте. В апреле или мае 1918 г. я как студент был мобилизован Донским правительством и прослужил в Деникинской, а впоследствии Врангельской армии до конца гражданской войны в чине вольноопределяющегося. Осенью 1920 г. я вместе с остатками Врангельской армии эмигрировал за границу… После длительного пребывания в карантине бухты Которской и местечка Дубровник я поздней весной 1921 г. поселился в с. Господнице (Сербия), где работал одно время чернорабочим. Осенью 1921 года я переехал в г. Белград и поступил учиться в сельскохозяйственный институт. Сербию покинул весной 1922 г. Пробыв в Константинополе около 3‐х месяцев, я пароходом выехал в Новороссийск. [В СССР возвратился] нелегально. В Новороссийске я был задержан органами ГПУ и через месяц освобожден из‐под ареста[535].

И при этом, заполняя летом 1923 года “анкету по перерегистрации бывших белых”, скрыл от “органов” существование брата Николая, так как “боялся соответствующих выводов, которые могли быть сделаны в отношении меня”. Теперь, на допросе в 1935 года, пришлось рассказывать и о брате:

Мой брат Николай служил в белой армии со дня ее формирования в должности военного чиновника. Осенью 1920 г. эмигрировал вместе со мной за границу и проживал в Белграде; где он находится в настоящее время, мне неизвестно[536].

К 1930 году Руднев жил в Москве и работал бухгалтером в тресте “Мосэнерго” (хотя Константин Муханов в своем показании называет его “писателем”). В справке, предварявшей протокол допроса Руднева, чекисты указали, что Сергей Александрович “в 1930 г. за антисоветскую агитацию был выслан на три года”. В базе данных репрессированных указано, что арест произошел 4 января 1931 года, а осудила Руднева тройка при ПП ОГПУ Московской области, лишив его права проживания в крупных городах страны. Отбыв ссылку, Руднев вернулся в Москву и опять устроился бухгалтером в диспансерное объединение им. Семашко.

Евгению Рудневу, арестованную вместе с мужем, чекисты охарактеризовали как дочь торговца, беспартийную, с незаконченным высшим образованием, до ареста работавшую библиотекаршей Всесоюзной промышленной академии Наркомлегпрома СССР (ее знакомство с Екатериной Мухановой состоялось во время совместной работы в библиотеке Института Ленина). На допросе она рассказала о себе:

С 1914 по 1918 г. я проживала в Москве. Первое время училась на курсах Полторацкой, а в начале 1916 г. поступила на службу в отдел помощи беженцам, где работала до дня выезда из Москвы. Летом 1918 года я совместно с знакомой мне семьей Манжос выехала в Ставрополь… Основной причиной, побудившей меня выехать из Москвы, являлось желание увидеться с родными… При белых я служила конторщицей в Ставропольской продовольственной управе[537].

По итогам “кремлевского дела” Сергей Руднев был включен в список лиц, подлежащих осуждению Военной коллегией Верховного суда и по приговору последней получил 3 года тюремного заключения; его жена Евгения Руднева была осуждена Особым совещанием при НКВД на 5 лет лагерей. Их дальнейшая судьба неизвестна.

4) Супружеская чета Ивановых (Андрей Прокофьевич (1873 г. р.) и Галина Марьяновна (1900 г. р., урожденная Седельницкая). А. П. Иванов, до 1922 года “судившийся за бесхозяйственность и приговоренный Р[еволюционным] В[ерховным] Тр[ибуналом] к 2 годам принудительных работ”, в 1928–1929 годах проходил и по так называемому делу о контрреволюции, шпионаже и вредительстве в цветной металлургии. В составленном чекистами обвинительном заключении по этому делу от 25 июня 1929 года А. Иванов характеризуется следующим образом: “Иванов Андрей Прокофьевич, 56 лет, горный инженер, до революции акционер и директор-распорядитель Алтайской группы предприятий Русско-Азиатской корпорации, Предправления Донецко-Грушевского и Алексеевского каменноугольного акционерных обществ, владелец капитала в 500.000 рублей, вложенных в акции различных промышленных предприятий, главным образом Русско-Азиатской корпорации; до сего года имеет 50.000 р. в иностранных банках. С 1926 года заведовал Отделом цветных металлов Главметалла, состоял членом НТС Цветмета, Гипромеза и консультант разных учреждений цветной промышленности”[538]. Не спасла Андрея Прокофьевича от ареста ни работа на советскую власть, ни написанная им апологетическая статья-воспоминание о Феликсе Дзержинском, опубликованная в № 7–8 журнала “Металл” за 1927 год. Описывая свои встречи с “железным Феликсом” (в ипостаси председателя ВСНХ), Иванов не пожалел льстивых комплиментов: “Его отрывистая, деловая речь произвела на меня огромное впечатление. Чувствовалась в ней крепкая вера в мощь пролетариата, поднятого величайшим в мире движением… С самого начала разговора с Дзержинским я почувствовал доверие к нему, а главное, возможность без всякого стеснения говорить ему то, что думаю…” А уж известие о кончине великого человека вызвало у Андрея Прокофьевича вихрь эмоций:

Внезапная смерть Феликса Эдмундовича глубоко поразила и огорчила меня; в первые минуты я растерялся, точно потерял какую‐то опору. Сначала инстинктивно, а потом вполне сознательно я понял, какую огромную, незаменимую потерю понесла наша Родина в труднейший период роста ее промышленности в лице этого крупного, пламенного борца с сильной волей, с большим чутьем при выборе нужных людей, без колебания шедшего на ломку всего того, что могло мешать процветанию Союза Советов, зажигавшего своих сотрудников энтузиазмом работы и создававшего вокруг себя атмосферу настоящей дружной деловитости[539].

Увы, сгорел Феликс Эдмундович на работе, и буквально через год птенцы его гнезда арестовали Иванова. Ему были предъявлены обвинения по статье 58, пп. 4, 6, 7, 11 и 14 УК РСФСР. Суть обвинений состояла в том, что Иванов якобы связался с Лесли Урквартом, снабжал его за вознаграждение различными материалами о состоянии цветной промышленности СССР, занимался “вредительской” деятельностью, будучи к тому же осведомлен о существовании “вредительских групп” и в других отраслях промышленности. В “Правде” в статье Г. Кржижановского “Вредительство – как оно есть” цитировался фрагмент показаний Иванова, позаимствованный из упомянутого выше обвинительного заключения:

Инженер Иванов А. П. – вредитель в цветной металлургии – показывает: “Лессиг сообщил о получении им в счет причитающихся ему за работу по осведомительной работе от Урк[в]арта 500 ф. стерл. (5.000 руб.). Остальных членов группы и их работу снабжал деньгами, как равно и меня, Шаров. Я убежден, что приводным ремнем из‐за границы был Шаров, часто туда ездивший”[540].

В доносе Л. Е. Бурковой утверждается, что А. П. Иванов был приговорен к десяти годам лишения свободы, “причем при допросе он скрыл привоз долларов из заграничной командировки. Муханова говорила, что при обнаружении этого факта ему грозил расстрел. Эти доллары прятала Муханова у себя и у брата в квартире в грязном белье. И, смеясь, говорила, что ни один чекист не подумает искать зашитые доллары в грязных тряпках”[541]. Однако в чекистской справке, предваряющей протокол допроса Г. М. Ивановой, о ее муже сказано следующее: “В 1928 г. был арестован по делу к.‐р. организации в цветной металлургии; по отбытии наказания освобожден в 1931 г., сейчас работает профессором института цветных металлов в Москве”. По-видимому, муж, освободившись из заключения, проживал отдельно от жены. К следствию по “кремлевскому делу” не привлекался. Дальнейшая судьба его неизвестна.

Как уже говорилось, по сведениям Бурковой, мать Мухановой “жила у Галины [Ивановой] в продолжение ряда лет… У Галины Мариановны до ареста ее мужа производились банкеты и вечера, где Муханова с сестрой и братом участвовали”. Да кто только не жил у Галины Мариановны! Она, особенно в отсутствие мужа, зарабатывала на жизнь, сдавая угол жильцам. До 1932 года у нее в квартире жили Владимир и Людмила Чернозубовы; в бытность их там в той же квартире 2–3 недели жил и хороший знакомый Екатерины Мухановой Г. Б. Скалов. В квартире также проживал артист Камерного театра Илья Львович Неусихин, с которым Галина близко сошлась после ареста мужа. Сама Галина Марьяновна происходила из дворянской семьи. Ее отец, Мариан Седельницкий, был убит на дуэли, и мать вторично вышла замуж. По некоторым данным, до ареста у Галины Марьяновны было две дочери, Марина и Галина. По итогам “кремлевского дела” Г. М. Иванова была приговорена ОСО к трем годам лагеря (одновременно мать с отчимом были выселены из Ленинграда как “бывшие люди”). По сообщению ее дальней родственницы, в лагере она родила ребенка, который скоро умер. После лагеря это уже был другой человек – “потрясающе несгибаемая, высокая, худая, с прямой спиной, строгая и аскетичная”. К сожалению, мы не располагаем данными о том, сколько лет Галина Иванова провела в заключении.

5) Михайлов Михаил Михайлович. Константин Муханов охарактеризовал его как доктора Боткинской больницы, рентгенолога (Буркова именовала его гинекологом). Чекисты, наметив его как возможный источник яда для убийства Сталина, готовили его арест. Подготовка облегчалась тем, что Константин в своих показаниях изобразил Михайлова в довольно неприглядном свете:

О нем Екатерина Муханова говорила, что он карьерист, подделывается сегодня под Советскую власть с тем, чтобы назавтра по ее свержении одеть шпоры[542].

По малограмотности следователей Гендина и Бриччи характеристика эта выглядела несколько комично (Михаил Михайлович вряд ли стал бы “одевать” шпоры вместо того, чтобы их надеть), но ситуация сложилась довольно серьезная – медработнику, вполне преуспевшему на профессиональном поприще, чья вина перед советской властью сводилась всего лишь к недостаточной осмотрительности при выборе объектов своих амурных устремлений, будущее не сулило ничего хорошего. Михаил Михайлович родился в Воронеже в 1896 году (то есть был на два года старше Екатерины Мухановой). Он окончил Киевский медицинский институт и до ареста работал приват-доцентом 2‐го Московского медицинского института и старшим государственным санитарным инспектором. В эту должность он вступил уже после начала “кремлевского дела”, 1 марта 1935 года, с подачи брата жены сталинского секретаря Поскребышева М. С. Металликова, бывшего начальника Лечсанупра Кремля, а на тот момент заместителя главного санитарного инспектора СССР. В новой должности ему не суждено было долго пробыть. Скорее всего, по итогам допроса Константина Муханова Михайлов был арестован. В архиве Ежова сохранился лишь один протокол допроса Михайлова от 31 марта[543], где тот признался в знакомстве с Мухановыми и некоторыми из упомянутых выше лиц из их окружения. Под давлением следователей (а в работу его взяла верхушка СПО ГУГБ в лице Молчанова и Люшкова и их подручных Кагана и Сидорова) пришлось ему охарактеризовать Екатерину Муханову как “антисоветски настроенного человека”, “не нашедшего места в советской действительности”. Но, по сути дела, допрос нужного результата не дал. Михаил Михайлович признал, что Екатерина действительно просила у него какое‐то лекарство с содержанием кокаина, но отрицал, что она пыталась достать у него яды[544]. Следователи долго препирались с ним, пытаясь всеми правдами и неправдами выжать из него признание, но у них ничего не получилось. Дальнейшая судьба Михайлова загадочна. В спецсообщении Ягоды Сталину от 12 мая 1935 года[545], где нарком внутренних дел предлагал меры наказания фигурантам “кремлевского дела”, М. М. Михайлова предлагалось пропустить через ОСО и приговорить к пяти годам концлагеря. Однако в опубликованной в 1989 году справке Прокуратуры и КГБ СССР[546] среди приговоренных ОСО фамилии Михайлова уже нет, равно как нет и указания на его смерть во время следствия (как в отношении М. Я. Презента). Можно было бы предположить, что его решили освободить “за недоказанностью обвинения”, но это крайне маловероятно. В сообщении от 12 мая Ягода действительно предлагал освободить трех фигуранток дела “за недоказанностью”, но в итоге Сталин на это не согласился, и всем намеченным наркомом к освобождению дали по 2 года ссылки. Так что Михаил Михайлович просто пропал, исчез, растворился в воздухе, как будто и не существовал вовсе. Возможно, его судьбу удастся установить по документам, сохранившимся в архивах Лубянки.

6) Головский Владимир Янович упомянут был Константином Мухановым отдельно, так как с ним он встречался не в квартире Галины Ивановой, а у своей сестры Марии (об этом Константин показал на предыдущем допросе 15 марта[547]). Владимир Янович был арестован очень скоро после попадания его фамилии в чекистские протоколы. Уже 21 марта он давал показания следователю, но протокол этого допроса Сталину и Ежову не высылался, и текст его нам пока недоступен. Родился Головский в 1895 году в г. Воловце (ныне в Закарпатской области Украины). В чекистской справке указано, что он уже однажды арестовывался ОГПУ в 1927 году, а на момент второго ареста являлся студентом архитектурного института. Но это был не простой студент. Константин Муханов назвал его “художником-архитектором, проживающим в доме Правительства”[548]. Например, Владимир Янович был хорошо знаком с архитектором Б. М. Иофаном и часто бывал у него в гостях. Дядя Головского, Б. Н. Иванов, жил в том же Доме на набережной, в 1935 году в звании бригинтенданта (позже – дивинтенданта) работал начальником Отдела стандартизации НКО СССР и к тому же был награжден знаком “Почетный работник ВЧК-ОГПУ” (расстрелян в 1938 году). Именно он, по показаниям Мухановой, посодействовал возвращению Головского в СССР из эмиграции[549]. Возможно, на первом допросе Головский подробно показал о том, что на самом деле его зовут Владимир Алексеевич Голощапов, а также о находящемся за границей брате и о своей “службе в Корниловской дивизии армии Деникина, Врангеля, об эвакуации в Галлиполи, о последующем пребывании в Болгарии и возвращении в СССР через Организацию Советского Красного Креста в Болгарии”[550]. Наверняка рассказал и о первом аресте (позже он признался следователю, что Мухановым сообщил вымышленную версию). В какой‐то период, судя по некоторым данным[551], работал за границей в полпредстве СССР. По показаниям Екатерины Мухановой, с Головским ее познакомили Рудневы. По тем же показаниям, первой женой Головского была Марина Николаевна Гриценко, внучка основателя Третьяковской галереи П. М. Третьякова (по материнской линии). В биографии М. Н. Гриценко указывается, что в 1927 году она “перенесла тяжелую болезнь, длившуюся несколько месяцев и оставившую серьезные осложнения на долгие годы”[552] (возможно, у этой болезни имеется связь с арестом мужа органами ОГПУ). Как и многие другие заключенные, Головский готов был подтвердить “контрреволюционность” своих подельниц, но категорически отрицал обвинения, связанные с осведомленностью о чьих‐либо террористических намерениях. По итогам “кремлевского дела” Головский получил от ОСО три года лагерей. Срок заключения отбывал на воркутинском лагпункте Воркута-Вом[553]. Владимир Янович оказался одним из фигурантов дела, переживших Большой террор. Из лагеря, где он занимался проектной работой, удалось освободиться в 1937 году. Он остался в Воркуте, продолжая трудиться на ниве архитектуры и занимая руководящие должности; в конце концов он надолго стал главным архитектором Воркуты (в 1946 году он выступил в роли архитектора памятника С. М. Кирову в Воркуте работы скульптора М. Г. Манизера – пуля, убившая ленинградского вождя, задела Головского лишь по касательной).

Остальные названные К. К. Мухановым лица к следствию по “кремлевскому делу” не привлекались.

Все эти люди, по показаниям Константина Муханова, на протяжении 1929–1932 годов посещали квартиры Г. М. Ивановой, Чернозубовых, а также квартиру Мухановых (на ул. Горького) для участия в “семейных вечеринках с чаепитием и танцами” (в интерпретации Константина) или в “контрреволюционных сборищах” (в интерпретации чекистов). Константин, впрочем, не особо настаивал на своей интерпретации и охотно подтвердил, что на указанных вечеринках шли “оживленные политические беседы”, носившие антисоветский “характер”. Среди участников бесед особенно выделялся Владимир Чернозубов, который

буквально кипел злобой и ненавистью к советской власти, заявляя, что охотно отдал бы свою жизнь за дело борьбы с советской властью, и выражал готовность принять участие в контрреволюционном восстании… Он говорил, что в стране существует “сталинский режим”[554].

Не отставали от него, по словам Константина, и другие участники “сборищ”, большинство из которых полностью поддерживали Владимира Чернозубова. Так как в описываемый показаниями период времени разворачивался процесс “сплошной коллективизации” и “ликвидации кулачества как класса”, в беседах часто упоминались крестьянские “восстания на территории бывшей Воронежской губернии и в Средней Азии”:

Из этого делались выводы, что в случае войны в тылу у Красной армии поднимутся крестьянские восстания, а в рядах самой Красной армии недовольные крестьянские элементы повернут штыки в сторону своих угнетателей, и таким образом советская власть будет свергнута[555].

А кто же возглавит эти восстания? Конечно, интеллигенция – вроде той, что участвовала в “сборищах”.

Мы обсуждали вопрос о роли интеллигенции в борьбе с Советской властью, проводили параллель между современной интеллигенцией и интеллигенцией эпохи народовольчества. В разговорах подчеркивалось, что у современной интеллигенции отсутствуют люди, сильные духом, готовые нести свое недовольство в массы и могущие возглавить эти массы на борьбу с Советской властью[556].

Ну как это “отсутствуют”? А как же участники “сборищ”? А как же наша доморощенная “Шарлотта Корде”? А как же ближайшая подруга Мухановой-Корде – Нина Розенфельд, вооруженная “директивами” Каменева? В воображении главного читателя родилась и обрела законченную форму новая группа заговорщиков – белогвардейских “террористов”.

70

От бывших белогвардейцев, которые символизировали собой отжившее прошлое, уходящую натуру, чекисты перешли к подающей надежды молодежи – ведь запасы старых “врагов” не бесконечны, нужны и новые, чтобы “органам” всегда было чем заняться. Как ни сопротивлялся следствию Борис Розенфельд, шансов оправдаться у него не было. Арестовали почти всех его знакомых – Сергея Седова, Льва Нехамкина, Феодосия Музыку… Теперь подошла очередь знакомых знакомых – например, Давида Азбеля, фамилию которого назвал на допросе Нехамкин. На момент ареста Давиду исполнилось лишь 24 года. Родился он в Чернигове в 1911 году и, как указали чекисты в справке, до восьми лет “воспитывался в семье деда-торговца”. В 1925 году вступил в ВЛКСМ, но через два года был исключен вместе с уже упоминавшимся одноклассником Евгением Левенсоном за “организацию школьной забастовки”, а в 1929‐м даже “задерживался” ОГПУ. Для допроса Азбеля выделили следователя СПО Горбунова, действовавшего под чутким руководством Молчанова и Люшкова. Вызвав Азбеля на допрос 17 марта 1935 года, Горбунов сразу же получил от него признание в приверженности молодого человека троцкизму и попытался добиться от него аналогичных показаний на Левенсона. Однако это у него не получилось (или же следователь не особо стремился такие показания получить), и тогда Горбунов перешел к вопросам о Нехамкине. Азбель сразу же дал показания о том, что Нехамкин троцкист, и развил перед следователем теоретические основы борьбы с советской властью:

Я считал, что режим репрессий в партии и стране сделал почти невозможным проведение сколько‐нибудь серьезной массовой работы. В результате этого режима всякие недовольные элементы в стране, на которые можно было бы опереться, запуганы. Пробудить эти недовольные элементы к активной борьбе с руководством ВКП(б) можно только путем применения террора. Все зло я видел в Сталине и поэтому считал, что убийством его как наиболее влиятельной решающей фигуры в партии и стране можно будет вызвать замешательство в среде нынешнего руководства партии и поднять на борьбу все недовольные существующим режимом элементы. По моему мнению, в этот момент должны будут возглавить эту борьбу выкристаллизовавшиеся за весь период нелегальной работы, как наиболее стойкие и преданные троцкизму кадры, – небольшая часть троцкистов, находящаяся в тюрьмах и ссылке, сохранившиеся в партии скрытые троцкисты и формально отошедшие от троцкизма, но фактически сохранившие свои взгляды[557].

Всего 24 года, а такое дерзкое мышление! Такие масштабные планы! Но следователя не проведешь. Не мог сам молодой человек все это придумать, кто‐то же его надоумил. Надо установить круг знакомств Азбеля, и все прояснится. И как нарочно, оказалось, что среди знакомых Азбеля фигурируют представители советской “золотой молодежи” Андрей Свердлов (сын Якова Свердлова), Дима (то есть Вадим) Осинский (сын Валериана Осинского) и Лев Нехамкин (“рангом” пониже, чем первые двое), а также жена недавно отрекшегося от троцкизма и возвращенного из ссылки в Москву Льва Сосновского Ольга Даниловна Сосновская-Гержеван (арестована в 1937‐м, расстреляна в 1941 году в Орловской тюрьме), дочь Эдуарда Медне (советского партийного деятеля латышского происхождения, члена Верховного суда РСФСР) Любовь Медне (дожила до 1975 года) и друг детства Виктор Белов (отец Виктора был заместителем директора Московского тормозного завода). Почти все они по молодости лет, да еще и в разгар борьбы с оппозицией, симпатизировали гонимым оппозиционерам, особенно Троцкому. В 1933 году, когда разворачивалось дело правых оппозиционеров, 21‐летний Белов был арестован; он, хотя и придерживался троцкистских взглядов, имел несчастье быть знакомым с Александром Слепковым (в конце 1920‐х годов Белов учился в сельскохозяйственном институте в Самаре, где высланный на периферию после идейного разгрома “правых” Слепков преподавал историю аграрных отношений; впрочем, похоже, что Белов со Слепковым знаком был еще до высылки последнего в Самару) и даже проживал с ним в одной квартире (семья Беловых – отец, мать и сын Виктор – занимала в ней одну из комнат). С помощью Белова чекисты могли бы “установить” наличие связей между правыми и троцкистами, но в 1933 году до этого дело всерьез не дошло. В отличие от Александра Слепкова, которого ждало намного более суровое наказание, Белов в тот раз отделался ссылкой в Пермь на один год (и не исключено, что попутно был завербован чекистами в качестве сексота; впрочем, в том же можно заподозрить и Давида Азбеля). Теперь же Виктору предстояло вновь выступить в роли связующего звена, но уже между юными “заговорщиками” и матерыми бухаринцами. Придерживаясь этой линии, следователь зафиксировал в протоколе следующие показания Давида Азбеля:

Мои террористические замыслы формировались и крепли под влиянием ряда обстоятельств. Крайнее озлобление против Сталина мне приходилось наблюдать не только в среде троцкистов, но и правых, с которыми я одно время общался. Так, в 1930 г. после 16 партсъезда, я был на квартире Александра Слепкова, где собрались Андрей Свердлов, Дмитрий Осинский, Виктор Белов, Дмитрий Марецкий и куда пришел Бухарин. Он рассказал присутствовавшим, что только что был на бюро ячейки НТУ ВСНХ, где его заставляли высказать свое отношение к решениям 16 партсъезда. Бухарин хвастался тем, что он “обвел дураков вокруг пальца”, по существу ничего не сказав им о своем действительном отношении к решениям съезда. Тогда же Бухарин в злобно издевательском тоне говорил о Сталине[558].

А дальше следователь получил настолько удобное для следствия показание, что поневоле задумаешься – а случайно ли оно было получено.

Когда мы (я – Азбель, Андрей Свердлов, Дмитрий Осинский и Виктор Белов) вышли из квартиры Слепкова и шли по улице Грановского, Андрей Свердлов под прямым впечатлением разговоров Бухарина о Сталине заявил следующее: “Кобу надо кокнуть”. Эта мысль Андрея Свердлова встретила общее наше сочувствие[559].

Каким же образом было получено это показание? Есть два варианта: 1) следователю просто повезло найти “жемчужное зерно” в груде “словесной руды”; 2) этот случай был заранее известен чекистам по донесению сексота (возможно, этим сексотом был сам Азбель или Виктор Белов). Понятно, что точного ответа на этот вопрос в обозримом будущем получить не удастся. В любом случае мысль об убийстве Сталина настолько захватила юного Давида, что с тех пор он только об этом и думал и свои мысли готов был обсуждать со всеми знакомыми, например, с тем же Беловым:

Был… один разговор в 1933 году, в начале года, у него на квартире. Были мы вдвоем, разговор начался с моего вопроса, как живет Андрей Свердлов, затем перешли на воспоминания, припомнили заявление Свердлова о необходимости убийства Сталина и вместе с Беловым констатировали необходимость его проведения[560].

А уж когда Азбель в том же 1933 году познакомился с женой ссыльного троцкиста-журналиста Сосновского, то с ней‐то сам бог велел обсуждать террор:

Мы с ней близко сошлись, так как она являлась троцкисткой. В дальнейшем мои террористические намерения в отношении Сталина усиливались под влиянием О. Д. Сосновской… Об этом я с Сосновской говорил два раза в 1933 году осенью. После того, как О. Д. Сосновская неоднократно в разговорах со мной давала крайне враждебную оценку положению в партии и стране, сопровождая ее злобными выпадами по адресу Сталина, я под влиянием этих разговоров прямо поставил перед ней вопрос, что Сталина надо убить. К моему предложению она отнеслась сочувственно и заявила, что хорошо бы сделать это не руками троцкистов, так как политически это троцкистам будет невыгодно[561].

Вдохновленный поучениями опытной троцкистки, Азбель, по его показаниям, вел аналогичные беседы и с Львом Нехамкиным:

Зимой 1933 года я зашел к моему старому товарищу Нехамкину Л. Я., которого я знал как злобно настроенного троцкиста. Вместе с Нехамкиным мы вышли из его квартиры и пошли на Тверской бульвар. На бульваре Нехамкин повел разговор о роли личности в истории, затем перешел к троцкистской контрреволюционной оценке существующего положения в стране и роли в этом Сталина, заявив, что убийство Сталина резко изменит существующее положение. Я эту мысль Нехамкина поддержал и развил перед ним мои террористические установки, изложенные в начале настоящих показаний. Я подчеркнул, что убийство именно Сталина расчистит дорогу для Троцкого… Кроме этого случая у меня с Нехамкиным об убийстве Сталина было еще два разговора. Последний разговор был в феврале 1935 года, опять на Тверском бульваре, когда Нехамкин снова поставил вопрос об убийстве Сталина[562].

Нехамкин вообще казался перспективным кандидатом в “террористы”. Виктор Белов на допросе показал, что Азбель характеризовал Нехамкина как “эксцентричного человека с повышенной нервозностью”[563], и тут же добавил:

Припоминаю, что в году 1932‐м или 1933‐м Азбель рассказывал мне, что Нехамкин пытался покончить жизнь самоубийством. Тогда же Азбель говорил мне, что Нехамкин является человеком, способным совершить террористический акт[564].

Сам же Давид Азбель, подтвердив, что вел “пропаганду террора, направленного против Сталина”, отказался, как и многие другие подследственные, признать свою вину в практической подготовке террористического акта.

Это, впрочем, не имело особого значения. Открытый процесс над “террористами” устраивать никто не собирался, а начальству можно было доложить, что обвиняемый “изобличается” показаниями других обвиняемых. Ни Сталин, ни Ежов не имели ни времени, ни желания подробно вникать в дело и дотошно изучать несколько сотен протоколов допросов, поэтому они во многом полагались на доклады чекистов. К тому же им обоим нужен был всего лишь определенный результат, и этот результат чекисты обеспечили.

71

Теперь можно было смело арестовывать Андрея Свердлова и Вадима Осинского, что и было сделано. За Андреем пришли поздно вечером 19 марта, Вадима взяли 25‐го. В промежутке между этими двумя арестами 22 марта состоялся допрос Виктора Белова, который, впрочем, мало что дал для развития сюжета о “молодежной террористической группе”. Зато Белов показал о своих беседах со Слепковым: он уверял, что Слепков

принципиально считал убийство Сталина выгодным для… правой оппозиции, если оно будет проведено не руками правых. Однако он заявил мне, чтобы я бросил думать в этом направлении, т. к. убийство Сталина правыми окончится физическим уничтожением всей… правой оппозиции, ибо она не сумеет сразу же в результате убийства захватить власть. Этот же вопрос в разговоре со Слепковым я поднимал еще раз в Москве в 1930 году после моих разговоров с некоторыми моими товарищами на эту тему, причем Слепков заявил мне следующее: “Идиоты, нам оторвут за это голову”[565].

Это, кстати, перекликается с показаниями Давида Азбеля о том, как он поставил перед женой Сосновского вопрос об убийстве Сталина:

К моему предложению она отнеслась сочувственно и заявила, что хорошо бы сделать это не руками троцкистов, так как политически это троцкистам будет невыгодно[566].

На допросе Белов даже не соизволил подробно припомнить обстановку разговора между молодыми людьми об убийстве Сталина:

Мне трудно сейчас восстановить обстановку, в которой происходили разговоры на эту тему. Отчетливо помню, что они имели место, высказывалось одобрительное отношение к убийству Сталина, о чем я информировал Слепкова[567].

На вопрос о том, с кем еще он говорил о необходимости убить Сталина, Виктор начал вспоминать беседы с харьковскими троцкистами в 1932 году, а затем в 1933 году с какими‐то московскими газетными работниками. Эти работники (некие Б. Б. Вахтин и И. М. Покатиловский) были в 1935 году арестованы (из доступных данных не совсем понятно, когда и по какой причине) и в июне того же года (то есть раньше, чем другие фигуранты “кремлевского дела”) осуждены к пяти годам лагерей, а впоследствии, в 1938 году, осуждены вторично – к расстрелу.

Подтвердив показание Азбеля о “террористическом” разговоре, Белов, конечно же, тоже отрицал какое‐либо свое участие в практической подготовке к убийству Сталина:

Ни в какой практической работе по осуществлению убийства Сталина я не участвовал. В январе месяце 1935 года у меня на квартире был Азбель. Вместе с ним вдвоем мы в связи с убийством Кирова обсуждали создавшееся в стране положение. Я делал вывод о неизбежности усиления репрессий в отношении всех оппозиционных групп. Азбель заявил, что после убийства Кирова осуществление чьих бы то ни было попыток убить Сталина затрудняется, т. к. будет усилена его охрана. Я на это ответил, что убийство Сталина даже при усилении охраны возможно. При этом я указал Азбелю, что убийство Сталина можно осуществить в театре или по дороге на дачу в Зубалове. На этом я с Азбелем закончил разговор. Допускаю, что Азбель мог истолковать этот разговор как обсуждение возможности практического осуществления убийства Сталина[568].

Двадцать третьего марта допросили и только что арестованного Андрея Свердлова. У него при обыске нашли троцкистскую платформу, полученную в 1927 году от Вадима Осинского. На вопрос следователя Горбунова, для чего же он преступно хранил контрреволюционный документ, Андрей простодушно ответил:

Я хранил этот документ несмотря на то, что знал, что этот документ контрреволюционный, что хранение его является преступлением, – потому что считал, что мне как сыну Я. М. Свердлова это пройдет безнаказанно[569].

Тут следователь счел нужным припугнуть молодого человека, дав ему понять, что подозревает его в троцкизме, и приступил к расспросам об Азбеле и Белове. Очень скоро дело дошло до злополучной встречи у Слепкова. Поняв, куда ветер дует, Свердлов решил сознаться:

В 1930 г., придя к Белову вместе с Вадимом Осинским, я там встретил Азбеля Давида, и мы вчетвером, вначале в комнате Белова, а затем в комнате Слепкова, – обсуждали вопросы так называемой правой оппозиции; Слепков, а затем и пришедший Бухарин, доказывая неправильность генеральной линии партии, в злобно-враждебном тоне отзывались о Сталине. После того, как мы… вышли из квартиры Белова, я – под прямым впечатлением разговоров Бухарина и Слепкова о Сталине – заявил, что Сталина надо убить. Белов, Азбель и Осинский к этому заявлению отнеслись одобрительно[570].

Получив это показание, следователь уже иначе как террористом Свердлова не называл. Похолодевшему от страха Андрею Горбунов напомнил о закрытом письме ЦК об уроках убийства Кирова, как бы намекая, что Свердлова-младшего может ожидать та же судьба, что постигла 14 расстрелянных за убийство Кирова ленинградцев, и предложил приступить к откровенному рассказу о подготовке теракта. Сюжет о “молодежной террористической группе” вот-вот должен был приобрести законченную форму. Но тут произошла осечка, этот орешек все же оказался “органам” не по зубам – вмешались высокопоставленные родители арестованных. В 1935 году члены кремлевской элиты, опираясь на былые заслуги перед партией, еще имели возможность добиться вызволения своих детей из чекистских лап. 22 марта Клавдия Новгородцева-Свердлова, “молчаливая, равнодушная, сухая, бесцветная, не запомнившаяся ничем” (как охарактеризовала ее в мемуарах сестра Вадима Екатерина Осинская), написала письмо Ежову, в котором довела до сведения КПК (в лице того же Ежова) факт ареста сына, однако сообщила, что из‐за секретности (она работала цензором) не может информировать об аресте сына организации, с которыми она связана по производственной или партийной работе[571]. Никого об аресте не информировали ни сестра Андрея Свердлова Вера, ни его жена Нина Подвойская. А Валериан Осинский (кандидат в члены ЦК, но в прошлом и подписант печально знаменитого “заявления 46‐ти”) после ареста сына направил письмо самому Сталину, уверяя того, что сын ни в чем не виноват, и требуя ознакомить его с обвинениями и с протоколом допроса сына в НКВД, а также дать ему свидание с Вадимом. Сталин в тот же день, 26 марта, переправил это письмо членам Политбюро Орджоникидзе, Молотову, Ворошилову и Кагановичу с припиской “Предлагаю удовлетворить просьбу т. Осинского”[572]. К тому времени вождь уже успел ознакомиться с протоколами допросов Давида Азбеля, Виктора Белова и Андрея Свердлова. Дело могло принять нежелательный для Валериана Осинского оборот – трое подследственных признали факт разговора об убийстве Сталина. Но Вадим Осинский еще даже не был допрошен, и в итоге оказалось, что в дурацкое положение попала верхушка СПО в лице Молчанова, Люшкова и особенно следователя Горбунова. Узнав о необходимости готовить свидание Осинского-отца и Осинского-сына, чекисты засуетились. Сразу же допросили Вадима Осинского, но беда заключалась в том, что перед свиданием с отцом неудобно было применять слишком уж “интенсивные” методы допроса. А Вадим на допросе, как назло, категорически не желал признаваться в том, что слышал фразу Свердлова “Кобу надо кокнуть”. Он подтвердил, что был в гостях у Белова и присутствовал при разговоре со Слепковым, но при этом заявил, что взглядов Слепкова не разделял. Отрицал он и наличие у себя желания вести борьбу с партийным руководством. Что касается злополучной фразы, то он прибег к ненавидимому чекистами аргументу “не помню”[573]. Чекистам же надо было доказать, что он не только слышал фразу, но и согласился с ней. Следователь Горбунов предъявил ему признательные показания трех других участников беседы, включая самого Андрея Свердлова, но тщетно. У Вадима начисто отшибло память, и он ничем не мог помочь следствию. Единственным, чего удалось от него добиться, было:

Допускаю, что такой разговор имел место, это высказывание Свердлова моих настроений не отражало[574].

И ни на какие уговоры Вадим больше не поддавался. Наверное, верхушка СПО на какое‐то мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. Был разработан некий план, и Горбунов приступил к его выполнению. На следующий день после допроса Осинского, 29 марта, был вновь допрошен Давид Азбель. Горбунов заставил его во всех подробностях воспроизвести обстоятельства разговора об убийстве Сталина (в протоколе даже нашло отражение высказывание Азбеля, направленное против “правых”: “Обмениваясь впечатлениями от встречи со Слепковым и Бухариным, мы касались вопроса внутрипартийного положения, причем я по адресу Слепкова и Бухарина заявил: “Когда они троцкистов били, им партийный режим не мешал”[575]). С особым вниманием следователь подошел к вопросу о восприятии участниками разговора злосчастной фразы “Кобу надо кокнуть”. Если в протоколе первого допроса Азбеля зафиксировано его довольно неопределенное показание о том, что “эта мысль Андрея Свердлова встретила общее наше сочувствие”[576], то теперь следователь счел нужным специально уточнить: “Осинский возражал против постановки Свердловым вопроса об убийстве тов. Сталина?” На что получил ожидаемый ответ: “Нет, не возражал”[577]. Выяснилось также, что не возражали и остальные присутствовавшие. На этом второй допрос Азбеля был завершен, а что происходило дальше, нам, к сожалению, неведомо. Известно лишь, что через день, 31 марта, Вадим Осинский вдруг сам попросился на допрос, где его уже ждали Молчанов, Люшков и Горбунов. Выяснилось, что Вадим “неправильно ответил на вопрос следствия” о том, считал ли он необходимым вести борьбу с партийным руководством. Оказалось, что еще как считал. Да к тому же он еще “припомнил”, что

разговор об убийстве Сталина действительно имел место в 1930 году после нашего выхода из квартиры Белова, где мы были, как я уже показывал, вместе с А. Слепковым и откуда мы вышли вчетвером…[578],

но вот в каких именно выражениях Свердлов говорил о необходимости убийства Сталина, он все же так и не вспомнил. Зато в конце допроса подписался под следующей формулировкой:

Дополнительно вспомнил, что в 1930 году мы вместе с Свердловым, неоднократно обсуждая вопросы внутрипартийного положения, приходили к выводу, что устранение Сталина дало бы возможность вернуться к партийному руководству троцкистам. При этом мы одобрительно относились к убийству Сталина, однако практических путей к осуществлению этого убийства не намечали[579].

Таким образом, чекисты худо-бедно подготовились к визиту Валериана Осинского на Лубянку. Возможно, они даже радовались тому, что Сталин теперь сможет поиздеваться над Осинским-страшим. Тот получит возможность ознакомиться с признательными показаниями сына, и ему ничего не останется, как согласиться с действиями НКВД. Однако все вышло не так. Сталин в силу каких‐то причин решил пока что пощадить Свердлова и Осинского, тем более что за молодежь хлопотал не только Осинский-старший, но, по‐видимому, и вдова Якова Свердлова. Много позже, в 1953 году, Андрей Свердлов вспоминал в письме Г. М. Маленкову с просьбой о реабилитации: “В 1935 г. я был сурово наказан за свои прошлые ошибки. Меня арестовали и освободили только после вмешательства товарища Сталина, которому был передан написанный мною еще в 1931 г. документ, характеризовавший мое отношение уже тогда к правотроцкистской сволочи”[580]. О каком документе идет речь – неизвестно, но вряд ли он сыграл ключевую роль в освобождении молодых “террористов” – ведь Вадим Осинский к этому документу отношения не имел. (Свердлова арестовывали еще дважды; на второй раз, в 1952 году, он написал самому Сталину, вспоминая свой арест 1938 года, поводом для которого, по его словам, стали показания Осинского, “не содержавшие ни слова правды”[581], – у чекистов все шло в дело. В 1938 году его освободили, но в 1952‐м, в условиях гонений на “еврейских националистов” и разворота “дела Абакумова – Шварцмана”, об освобождении не могло быть и речи.) Но, по всей видимости, в 1935 году в планы Сталина входил удар лишь по Каменеву и Енукидзе, и вождь старался избегать ненужных помех и отвлечений. Поэтому он дал указание Ежову пригасить дело “младотеррористов”. Всех подробностей мы пока не знаем; известно лишь, что уже 10 апреля 1935 года освобожденные из заключения Осинский-младший и Андрей Свердлов предстали перед Ежовым, который сообщил им, что они смогут ходатайствовать о своем восстановлении в ВЛКСМ и ВКП(б) (Андрей Свердлов с 1932 года был кандидатом ВКП(б)) не ранее ноября, причем вопрос о восстановлении должен будет решаться соответствующими организациями Академии механизации и моторизации РККА, слушателями последнего курса которой молодые люди являлись на момент ареста. Нечего и говорить, что Свердлова и Осинского тут же восстановили по месту учебы, и растроганный Осинский засел за письмо вождю, которое нашел в себе силы закончить и отправить лишь 5 мая. В нем он униженно благодарил Сталина за “возможность возвращения в комсомол и партию и возможность продолжать учебу, несмотря на… величайшую вину”. А также за доверие, которое Сталин оказал Вадиму, несмотря на его враждебное отношение к вождю в 1930 году, что было, конечно, “чудовищной глупостью” с его стороны[582]. А 14 ноября 1935 года оба молодых человека написали Ежову однотипные записочки с просьбой дать указания по поводу того, какую легенду выдумать, чтобы не попасть впросак при обсуждении вопроса о восстановлении их в комсомоле и партии на собраниях первичных организаций[583]. На сегодняшний день неизвестно, как именно Ежов решил этот вопрос.

Освобождение двух “младотеррористов” несильно повлияло на судьбу остальных трех. Азбель, Белов и Нехамкин получили от ОСО по 5 лет лагерей. Дальнейшая судьба Нехамкина и Белова неясна. О Белове сообщается, что он умер в заключении в 1944 году. Лев Нехамкин в базах данных репрессированных отсутствует. Что касается Давида Азбеля, то ему удалось пережить Большой террор и прожить долгую жизнь. Известно, что он был вторично арестован в 1942 году, осужден на 10 лет ИТЛ. После ХХ съезда КПСС был реабилитирован, затем непродолжительное время работал в Библиотеке иностранной литературы, в архиве которой и сохранились данные о нем. В 1975‐м покинул СССР по израильской визе, умер в США в 2002‐м[584].

72

Март перевалил за середину, а чекисты продолжали допрашивать библиотекарш. 17 числа следователь Сидоров под руководством Молчанова и Люшкова провел очередной допрос Натальи Бураго. 8 марта Бураго уже дала нужные следствию показания – очевидно, чекистам удалось ее запугать; не исключено, что пригрозили отправкой дочки-школьницы в детдом (с мужем Наталья недавно развелась) или еще чем‐нибудь подобным. Теперь же, по прошествии недели, Наталья была готова показать вообще что угодно – лишь бы ее перестали мучить. Под чутким руководством следователя она с готовностью вспоминала все новые и новые “террористические” высказывания Мухановой и Розенфельд, постепенно сгущая краски:

В одной из бесед, в которой принимали участие Розенфельд, Муханова и я (это было в 1933 году), Розенфельд после беседы на обычные для нее антисоветские темы со злобой сказала: “Весь этот строй держится на Сталине”, “Сталин – это царь-батюшка, правитель”. Один раз Розенфельд и Муханова во время этих бесед в 1933 году спрашивали: “Что было бы, если бы Сталина не стало?” Отвечала на этот вопрос Розенфельд, которая говорила, что, несомненно, смерть Сталина вызовет замешательство и смятение в коммунистической партии и повлечет, по крайней мере, смягчение режима, существующего в стране. В конце 1933 года во время беседы, в которой принимали участие я, Розенфельд, Муханова и Давыдова, Розенфельд говорила о том, что жизнь стала невыносимо тяжелой. Перейдя к своему обычному утверждению о том, что виновником всего является Сталин, обращаясь к ним, Розенфельд сказала: “Вот бы набраться храбрости и убить Сталина”. Дальше последовал разговор, о котором я уже показывала[585].

На прошлом допросе, как мы знаем, Бураго показала, что Муханова ответила Нине Розенфельд: “Одной храбрости для этого мало”, а на вопрос Давыдовой, что же еще нужно, сказала: “Это длинная история”[586].

Теперь же следователи сочли нужным дополнительно зафиксировать в протоколе:

В этом разговоре Муханова и Розенфельд впервые прямо высказали свои террористические намерения, а я и Давыдова с ними солидаризировались[587].

Таким образом, Бураго фактически признавалась в том, что и сама имела террористические намерения, и безвозвратно включала себя в список самых отъявленных террористов.

Еще на допросе 8 марта следователи зафиксировали в протоколе следующее показание Бураго:

Первый раз мне стало известно о подготовке убийства Сталина от Мухановой летом 1933 г. В беседе со мной в присутствии Розенфельд Муханова заявила мне, что она “должна убить Сталина”[588].

Теперь чекисты решили развернуть этот скромный ученический набросок в полноценный литературный этюд:

Муханова заявила мне, что она “должна убить Сталина”. Разговор этот происходил следующим образом. Муханова, которая всегда нуждалась, явилась в библиотеку в хорошем заграничном платье, о котором рассказала, что достала его где‐то по случаю. Начались разговоры о тяжелом положении, о настоящей нужде, серой жизни, которые были обычны. Муханова, обращаясь ко мне, сказала, что она еще поживет богато, весело и красочно, и, когда я спросила, что же для этого нужно, она отвела меня к окну, пристально посмотрела мне в глаза и сказала: “Мне нужно убить Сталина”. Розенфельд на этом оборвала Муханову. Я тогда из этого разговора не сделала окончательных выводов[589].

Звучит, конечно, несколько пародийно – что же еще нужно было сказать, чтобы Наталья Бураго таки сделала “окончательные выводы”?

Позже, когда Розенфельд и Муханова прямо говорили мне о том, что они готовят убийство Сталина, я, вспоминая этот разговор и сопоставив его с моими общими впечатлениями о Мухановой, пришла к выводу, что Мухановой за участие в убийстве Сталина кто‐то обещал материальные выгоды, что она была чьим‐то платным агентом… Муханова – человек из “бывших”, который не мог приспособиться к условиям советской жизни и всегда оставался в ней чуждым. Она морально опустошенный человек, способный на все. Кроме тоски о прежней обеспеченной жизни и злобной белогвардейской ненависти к существующему у нее ничего не было[590].

Тут даже следователь Сидоров удивился и спросил, чьим же платным агентом могла быть Муханова. Да ведь и воспользоваться выгодами можно лишь в том случае, если не разоблачат. Однако Наталья Бураго о правдоподобности своих показаний мало заботилась, предоставив это чекистам. Но и придумать что‐либо конкретное была уже не в состоянии. Поэтому ответила расплывчато:

Я этого точно не знаю. По отдельным намекам, отдельным фактам я предполагаю, что она была связана с какими‐то иностранцами. Прямо она мне об этом не говорила… В связи с увольнением из библиотеки сотрудницы Пелипейко за связь с иностранным представительством Муханова говорила мне: “Не умела скрыть, может быть, и я тоже связи имею, да никто об этом не знает”. Она говорила мне в одном из разговоров в конце 1933 года, что у нее “на мази” установление знакомства с иностранцами. Мое внимание обращало на себя то, что именно в этот период она быстро восстановила знание немецкого языка. В то же время она отказывалась заниматься в кружке и говорила, что для изучения языка надо чаще беседовать с иностранцами[591].

Упоминание истории с увольнением библиотекарши Правительственной библиотеки Л. К. Пелипейко в таком контексте наглядно демонстрирует степень чекистского “липачества”. Эта история разворачивалась следующим образом: в начале мая 1933 года “стало известно” о связи Л. К. Пелипейко с персидским посольством в Москве. Почти наверняка об этом позаботилась все та же Людмила Буркова, которая сама же описала данный инцидент в своем доносе:

…Если добавить к этой группе [неблагонадежных работников] еще гражданку Пелипейко, которая имеет связь с персидским посольством (факт, сказанный ею самой, приноса посылки ей на дом приехавшими из Владикавказа и остановившимися в персидском посольстве). Звонок из этого посольства по городскому телефону библиотеки, видимо, принятому за домашний телефон гражданки Пелипейко. Вначале мужской голос, спрашивающий ее, затем сказавший: “С вами сейчас будут говорить”, – и ломаный с иностранным акцентом голос женщины, говорящий, видимо, пароль: “Я приехала из Владикавказа”, – и приглашающий Пелипейко зайти в персидское посольство. Этот разговор слушала я, принятая за кого‐то из ее друзей. Об этом было мною сказано Соколовой с просьбой передать в Секретную часть ЦИКСа. Через неделю я спрашивала консультанта Секретной части [З. И.] Пупол, она не знала об этом факте и записала мое сообщение, Соколова им ничего не говорила[592].

Буркова мало того что доносила, но еще и проверяла, дан ли ход ее доносам. К сожалению, по основному месту работы она, видимо, не проявляла столь завидного рвения – силы‐то не бесконечны. А вот Пелипейко заведующая библиотекой Е. Д. Соколова считала хорошим работником и поэтому увольнять ее не торопилась. Но зав. Секретариатом Президиума ЦИК СССР С. П. Терихов, реагируя на донос, распорядился, чтобы курирующий секретную часть В. К. Сотсков взял у Пелипейко объяснение по поводу инцидента. 14 мая 1933 года Пелипейко послушно сдала в секретную часть объяснительную:

Сообщаю, что в 1929–1930 гг. получила несколько писем из‐за границы, из Парижа от нашей студентки Н. Кирилловской (дочери члена общества политкаторжан Д. Новомирского), которая в настоящее время работает в Москве. 25. V-33 г. меня вызвала в персидское посольство Вильгельмина Ивановна, которая работает у персидского посла (при маленьком ребенке). Видела ее несколько раз в городе Владикавказе у тети, где она работала акушеркой. Вызвала она меня, чтобы сообщить, что мама тяжело больна и без работы и что мне надо ей помочь деньгами[593].

Сотсков переправил объяснительную в Оперод ОГПУ Паукеру, попросив того в “возможно короткий срок” дать свое заключение о перспективе оставления Пелипейко на работе в библиотеке[594]. Но Паукер с ответом не спешил, а в конце 1933 года в аппарате ЦИК прошла чистка, на которой опять всплыли все доносы и кляузы Бурковой. Не дожидаясь ответа ОГПУ, Терихов объяснил Соколовой, что дело плохо и нужны жертвы на заклание. Заручившись ее рекомендацией об увольнении Любови Константиновны как “хорошего работника, но физически чрезвычайно слабого”, Терихов 24 февраля 1934 года распорядился уволить Пелипейко из Кремля, не дожидаясь ответа из ОГПУ. После этого Соколова вызвала Пелипейко к себе и это распоряжение передала ей.

На этом неприятности для Любови Константиновны отнюдь не закончились. В марте 1935 года она была арестована в рамках следствия по “кремлевскому делу” и 28 марта уже предстала пред светлы очи начальника 6‐го отделения ИНО ГУГБ Смирнова. Чекисту-международнику теперь приходилось доделывать то, что не доделали в 1933 году сотрудники Паукера, а именно – уточнять, в чем заключалась связь Любови Константиновны с персидским посольством. Пелипейко показала:

Иранское посольство я посетила в апреле 1932 года. За несколько месяцев до моего посещения посольства я получила от моей матери из гор. Орджоникидзе письмо, в нем она писала, что встретила там знакомую акушерку, с которой она пришлет мне в Москву посылку. Фамилия этой акушерки Павлова Вильгельмина Ивановна. С ней я знакома была мельком. В апреле 1933 г., будучи на работе в Правительственной библиотеке в Кремле, меня вызвали к телефону в помещении библиотеки. Незнакомый мужской голос сказал мне, что приехала Павлова, привезла новости из дому и просила меня зайти в иранское посольство по адресу – Покровский бульвар, д. № 3, к 6‐ти часам вечера. Я ответила утвердительно и к назначенному времени пошла в посольство. В посольстве я сказала, что пришла к Павловой. Меня попросили подождать, и через некоторое время неизвестный мужчина проводил меня в комнату-столовую, где меня ожидала Павлова. Кроме Павловой в комнате никого не было. Павлова начала с того, что извинилась за вызов меня в посольство, объяснив это тем, что хозяин ее, иранский консул или посол, у которого она служит в качестве воспитательницы ребенка, не разрешает ей выходить в город, боясь инфекции ребенка. Она сообщила мне, что моя мать осталась без работы и тяжело заболела и тетка моя просит оказать ей материальную помощь, ибо положение матери – тяжелое. Письма мать мне не передала, а просит Павлову рассказать о ее положении. В процессе дальнейшего разговора с Павловой она мне сказала, что поступила на службу к консулу только для того, чтобы впоследствии получить заграничный паспорт и уехать из СССР в Латвию, где у нее есть родные. Тут же она спросила меня, каким путем она могла бы получить паспорт. Я ответила ей, что подобного рода дел я не знаю и ничего ей сказать не могу… [Я провела в посольстве] около получаса. Павлова очень торопилась, ибо ей нужно было идти к ребенку. Она проводила меня до дверей и ушла[595].

Выслушав эту ерундовую историю, Смирнов без всякого зазрения совести принялся дополнительно допрашивать несчастную Пелипейко, выясняя мельчайшие подробности о ее “связи” с посольством и о поведении Павловой. Не узнав ничего интересного, он задал дежурный вопрос о клевете на вождей. Пелипейко призналась, что уже после увольнения из Кремля, на следующий день после убийства Кирова, она обсуждала это прискорбное событие с новыми сослуживцами, причем склонялась к версии о том, что убийство совершено по личным мотивам, т. к. считала, что “в наше время контрреволюционные организации немыслимы”. Однако и это верноподданическое заявление следователь интерпретировал в самом невыгодном для Пелипейко ключе, грозно поинтересовавшись, кому и с какой целью Любовь Константиновна передала эту “контрреволюционную клевету”. Это означало, что шансов отделаться просто испугом у Пелипейко не осталось. И действительно, по итогам “кремлевского дела” она получила от ОСО 3 года ссылки.

73

Вернемся к допросу Натальи Бураго. Зафиксировав ее зубодробительные показания о Мухановой, следователь Сидоров перешел к вопросам о Розенфельд. Здесь совместными усилиями изобразили несколько иную картину: Розенфельд‐де была не столь инициативна, сколь Муханова, и сама не могла бы прийти к решению об убийстве Сталина. Кто же натолкнул ее на эту идею? Несомненно, Каменев через своего брата, бывшего мужа Нины Александровны. Это понятно.

Перешли к самой “интересной” части показаний – следователь попросил рассказать о “практической подготовке террористического акта над тов. Сталиным”. В качестве ответа Натальи в протоколе был зафиксирован очередной образчик чекистского творчества:

В конце 1933 года мы шли однажды втроем (я, Муханова и Розенфельд) с работы, и у нас на Красной площади был разговор, в котором Муханова спросила сначала Розенфельд: “Сказать, что ли?” – и, получив ее согласие, сообщила мне прямо, что она и Розенфельд готовят убийство Сталина. В дальнейшем об этом мне несколько раз говорили в 1933 г. Муханова и Розенфельд и в 1934 г. Розенфельд[596].

Вот так, запросто, без излишней конспирации решались вопросы у террористов.

Я знаю, что практически для подготовки убийства они делали следующее:

1. Через меня и Давыдову Розенфельд пыталась устроить Муханову на работу в библиотеку Молотова… При мне Розенфельд говорила Мухановой: “Будем работать у Молотова, а это уже марка”. Розенфельд настойчиво действовала в этом направлении. Меня она специально уговаривала отказаться от работы в библиотеке Молотова в пользу Мухановой (это было летом 1933 года, и я тогда о практической подготовке убийства Сталина не знала). Эта попытка не удалась, так как Минервина, работавшая вместе со мной и Розенфельд в библиотеке Молотова, не хотела менять состав работников.

2. Через Давыдову и Минервину Розенфельд и Муханова пытались устроиться на работу в библиотеку Сталина. Они проявляли при этом большую заинтересованность и настойчивость. Эта попытка тоже не удалась по причинам, которые мне неизвестны.

3. Розенфельд и Муханова пытались получить билеты на Красную площадь в ноябре 1933 года. Прямо они мне не говорили этого, но из настойчивости, с которой они добивались билетов, мне было ясно, что это стоит в связи с их планом убийства Сталина. Билетов им достать не удалось.

4. Муханова до ограничения хождения по Кремлю часто, как она говорила, “гуляла по Кремлю”, я об этом уже показывала. Сопоставляя с этим разговор у окна библиотеки осенью 1933 г., когда Муханова, увидев проходящего Сталина, сказала: “Так его легко и подстеречь”, – и ее постоянный интерес к тому, кто где встречал Сталина, я полагаю, что прогулки Мухановой были связаны с планом убийства Сталина. Прямо о возможности убийства его при такой случайной встрече Муханова и Розенфельд мне не говорили. Они говорили мне об организованной подготовке убийства путем проникновения в библиотеку Сталина.

5. Думаю, что в связи с подготовкой убийства был и особый интерес, который проявляли Муханова и Розенфельд к заказам на книги, поступавшим из Секретариата Сталина. Заказы на книги делались Секретариатом Сталина по телефону. Муханова, а после ее ухода из библиотеки – Розенфельд всегда вели эти телефонные переговоры. За исполненным заказом в библиотеку обычно присылается курьер. Один раз я слышала, как Розенфельд упорно добивалась того, чтобы самой принести отобранные книги в Секретариат, и упрашивала работника Секретариата дать ей пропуск. С кем именно она говорила, я не знаю. Попасть в Секретариат ей, кажется, не удалось. Это было в конце 1934 года. Муханова таким же путем добилась того, что ходила в секретариат Молотова с иностранными книгами. Она бывала там, как она говорила, у [заведующего секретариатом Молотова А. А.] Визнера, которому и передавала книги. Знаю с ее слов, что она пробовала установить личное знакомство с ним[597].

По-настоящему зловещие планы, вот только никак не удавалось их исполнить. Впрочем, тут нет ничего удивительного. С трудностями в реализации планов сталкивались практически все покушавшиеся на Сталина и других вождей до и после убийства Кирова. В СССР вообще исполнение планов удавалось гораздо хуже, чем их составление. На бумаге все выглядело прекрасно, а на деле никак не вытанцовывалось. Вот и планам кремлевских “террористов” не суждено было исполниться, хотя замах им приписывался дерзкий.

Наталья Бураго уже понимала, что обречена, поэтому легко давала любые показания, которых требовал следователь. Тот только успевал записывать:

Как я уже показывала, я считаю, что и Муханова, и Розенфельд были лично готовы к совершению террористического акта. В одном из разговоров о подготовке его Муханова мне сказала, что хочет оставить о себе память, как Шарлотта Корде. В другом разговоре Муханова говорила, что ей нужно уметь хорошо стрелять[598].

А еще нужно суметь достать в Кремле, или незаметно пронести в Кремль, огнестрельное оружие, а потом, спрятав его в складках одежды, подобраться поближе к товарищу Сталину. Ну, и внимание охраны нужно уметь отвлекать.

Конечно, странно, что при зацикленности на Шарлотте Корде чекисты не выдвинули версию убийства Сталина кинжалом. Такой поворот несколько оживил бы мрачный сюжет, но вождю могло не понравиться, а этого допускать было никак нельзя.

Под конец допроса потерявшая всякую надежду на спасение Наталья, дав нужные следователю дополнительные показания на З. И. Давыдову, призналась ему:

Я являлась участницей контрреволюционной группы, готовившей убийство Сталина… Я была отчасти посвящена в практическую подготовку убийства Сталина… Предполагаю, что Розенфельд и Муханова думали использовать меня для отдельных технических поручений. Я не принимала участия в практической подготовке убийства Сталина по случайным причинам личного характера, из‐за которых не проявляла активности[599].

74

В тот же день, 17 марта, прошли очередные допросы Нины Розенфельд и Королькова. У Королькова взяли показания о стрихнине, который Нина Александровна хранила у себя в шкафу и якобы собиралась использовать для убийства Сталина – или в крайнем случае для самоубийства при аресте[600]. Следователей совершенно не смущало, что попыток реализовать какой‐либо из вариантов предпринято так и не было. В свою очередь, от Нины Александровны потребовали показаний на Королькова – что он, дескать, знал о “ведущейся работе по подготовке террористического акта”, – и она показала:

Во время… наших с ним разговоров мы не скрывали от него, что нами ведется подготовка террористического акта против Сталина, но в план подготовки, наличие террористических групп, – мы его не посвящали… Практического участия в подготовке террористического акта Корольков не принимал. Но так как он солидаризировался с решением об убийстве Сталина, то мы (я, Муханова и Розенфельд Н. Б.) рассчитывали на помощь Королькова, если это почему‐либо потребуется[601].

Все это живо напоминало состоявшийся недавно суд над родственниками убийцы Кирова Николаева, на котором В. В. Ульрих вынудил плохо уже соображавшую от страха Мильду Драуле сказать, что она собиралась “помогать” мужу на собрании партактива 1 декабря 1934 года; на вопрос, о какой помощи идет речь, Мильда ответила: “Там было бы видно по обстоятельствам”[602].

Также допросили работницу Секретариата Президиума ЦИК СССР Ирину Больших[603]. Ее допрос не имел особого значения для разворота “кремлевского дела”, однако с ним связана история, позволяющая пролить дополнительный свет на методы работы чекистских следователей в описываемый период. Точно неизвестно, почему Больших арестовали. Ее фамилия в довольно нейтральном ключе фигурирует в протоколе допроса Н. И. Бураго от 2 марта, зато В. А. Ельчанинова, как мы помним, на допросе 8 марта охарактеризовала ее как “антисоветского человека”. В любом случае после ареста сейчас же выяснилось, что на 32‐летней Ирине, фигурально выражаясь, негде ставить пробы: бывший муж осужден на 5 лет тюрьмы по закону “семь восьмых” (известному также как “Закон о трех колосках” от 7 августа 1932 года), брат-летчик был осужден в 1930‐м по делу “Украинской войсковой организации” (и уже отсидел свой срок). Другой брат на момент ареста Ирины работал шофером у корреспондента французских газет (работникам Кремля запрещалось иметь родственников, связанных с иностранцами). От арестованных мужа и брата Ирина Больших узнала о некоторых методах ведения чекистами следствия и содержания заключенных в тюрьмах и лагерях ОГПУ, и это произвело на нее чрезвычайно тяжелое впечатление – настолько, что она не удержалась и поделилась им с некоторыми из своих знакомых. При всем при этом Больших удавалось работать в Кремле только потому, что туда она попала аж в 1922 году и, вероятно, считалась достаточно “проверенной”. А так как в партии она не состояла, то и партийным чисткам не подвергалась – именно поэтому ей долго удавалось скрывать правду о своих родственниках. На допросе Ирина показала, что с 1930‐го по 1934 год включительно сожительствовала с секретарем Я. Э. Рудзутака Ф. С. Аграновичем (формально его должность называлась консультант при зампреде СНК) и вплоть до ареста поддерживала с ним хорошие отношения. Агранович был тут же арестован, поскольку Ирина Больших показала, что давала ему читать письмо брата из концлагеря, в котором “сообщалось о том, что к арестованным якобы применялись пытки” и которое “содержало также контрреволюционный выпад против Сталина”. К тому же, по показаниям Больших,

Агранович Ф. С. мне говорил, что убийство [Кирова] совершено Николаевым на почве личных счетов, так как Киров был близок к жене Николаева, и последний его убил из‐за ревности, а правительственное сообщение не соответствует действительности[604].

Эту “клевету” Больших, по ее словам, передала своей сестре Е. В. Куньевой, работавшей секретарем Управделами СНК РСФСР. Это роковым образом отразилось на судьбе Елены Васильевны – ее тут же арестовали и в качестве наказания сослали на 3 года в Томскую область по приговору ОСО. Заодно, если верить протоколу допроса, Ирина призналась, что рассказала Аграновичу о самоубийстве Аллилуевой, “до которого ее довел Сталин”.

Уже 27 марта арестованный Агранович на допросе[605] у следователя Дмитриева сообщил, что работает секретарем Рудзутака с 1931 года. Как зафиксировано в протоколе, он подтвердил все показания Ирины Больших, добавив интересную деталь, что отсидевший по делу УВО брат Ирины Капитон “не подает в ЦИК заявления с просьбой о снятии судимости… из опасения повредить сестре”. Ведь Ирина Больших “скрыла по месту службы, что брат ее осужден, и подача заявления в ЦИК, где работала Больших, могла обнаружить это”. Допросы Больших и Аграновича, как уже говорилось, не заслуживали бы особого внимания, если бы не одно обстоятельство. Уже после окончания следствия по “кремлевскому делу”, ближе к концу июня 1935 года, Агранович из тюрьмы направил Ежову заявление, в котором раскрыл метод, используемый его следователем Дмитриевым для фальсификации протоколов допроса. Метод оказался простым и вместе с тем вполне действенным.

Допрашивавший меня тов. Дмитриев отклонил мои неоднократные заявления о том, что написанный им протокол допроса не соответствует действительности и моим показаниям, и отказался записать мои показания, мотивируя тем, что “следствие заносит в протокол только то, что оно считает нужным” (дословно)[606].

При этом придуманные Дмитриевым фрагменты протокола как раз и были положены в основу обвинений, предъявленных Больших и Аграновичу (распространение “контрреволюционной клеветы”). Агранович с возмущением писал Ежову:

Я никогда не говорил той клеветы об убийстве т. Кирова, которая записана в протоколе моего допроса и, видимо, в показаниях Больших И. В. Разговор об убийстве т. Кирова с Больших у меня был поздно вечером 1‐го декабря (в это время еще даже фамилия убийцы не была известна), когда я на улице встретил Больших И. В., возвращавшуюся с дежурства в ЦИК… На ее вопрос о том, кто убил тов. Кирова, я ответил (помню почти дословно): “Не думаю, чтобы это была какая‐либо организация, так как ее бы давно у нас раскрыли. Вероятнее всего, что это какой‐нибудь белогвардеец, прорвавшийся к нам, а может быть, какой‐нибудь сумасшедший маниак, убивший его на личной почве”… Если мне не изменяет память, то 3‐го декабря строго секретно стало известно, что Николаев связан с какими‐то иностранцами. Так что я мог бы скорее проболтаться об этом (если бы разговор происходил позже), чем сказать клевету об убийстве из ревности. Вообще, такую клевету мог сказать либо оголтелый контрреволюционер, либо безнадежный идиот[607].

То же сообщает Агранович по поводу самоубийства Аллилуевой:

Больших И. В. действительно вскоре после смерти Аллилуевой говорила мне о том, что в ЦИКе болтают, будто бы Н. С. застрелилась, я ей тут же ответил, что это ложь, что Н. С. умерла от приступа гнойного аппендицита. Никогда Больших И. В. не говорила при мне того, что написано в протоколе: “и что довел ее до этого т. Сталин”[608].

Дмитриев, по утверждению Аграновича, произвольно ужесточил формулировки зафиксированной в протоколе характеристики И. В. Больших, якобы данной Аграновичем.

Должно быть, сам тов. Дмитриев не был уверен в том, что Больших злостная контрреволюционерка, так как в оригинале протокола он сначала написал только “отдельные проявления” у нее антисоветских настроений, а потом решил, что этого недостаточно, и “отдельные проявления” выкинул[609].

В итоге “характеристика” стала выглядеть таким образом: “От Больших мне приходилось выслушивать недовольства положением в стране, в частности, по вопросу о материальном положении. Больших в антисоветских выражениях говорила о положении в тюрьмах, что “много народа сидит без вины”, что в ОГПУ применяются пытки и т. д.”.

В заявлении Агранович приводит еще ряд примеров вольного обращения Дмитриева с полученными показаниями и затем подытоживает:

Все вышеизложенное, за очень небольшими исключениями, мною было рассказано и допрашивавшему меня помощнику начальника ЭКО тов. Дмитриеву, тем не менее все мои заявления, как во время подписи протокола, так и после, о внесении тех или иных поправок в протокол им были отклонены[610].

Финальным аккордом звучит завершающая письмо фраза:

Это письмо написано через 40 дней после ареста, потому что только сегодня, в результате очень длительных разговоров, мне предоставлено ½ листа бумаги[611].

Как правило, заявления заключенных в партийные инстанции сопровождались “справкой”, написанной следователем. Так было и в этот раз. В сопроводительной справке Дмитриев просто отмахнулся от жалоб Аграновича и глумливо заметил:

Все, что указывает Агранович об обстоятельствах, сопровождавших его допрос, является ложью и вымыслом и служит одной цели, поставленной им – скомпрометировать следствие. Агранович не дал ответа на главный вопрос – почему же он подписал показания, которые, как он говорит, он отрицал в ходе следствия и отрицает в настоящее время[612].

Действительно, этот момент в заявлении Аграновича не раскрыт. Но можно с известной долей уверенности предположить, что Дмитриев припугнул Аграновича тем, что не подписать протокол может только неразоружившийся враг, с которым и поступать следует соответственно. А советский человек не будет вступать в борьбу с органами советской власти, беспрекословно подпишется под всеми плодами творчества следователя, который лучше его знает, что именно нужно фиксировать в протоколе, и этим заслужит снисхождение. В данном случае получилось так, что Дмитриев почти не лукавил – и Агранович, и Больших “отделались” на этот раз лишь тремя годами ссылки. Дальнейшая их судьба неизвестна, однако, зная судьбу Рудзутака (арестован, обвинен в создании подпольной организации, вредительстве и шпионаже, расстрелян в 1938 году), трудно поверить, что его многолетний секретарь смог избежать плачевной участи.

75

Следствие тем временем готовилось к допросу Л. Б. Каменева. Как уже говорилось, в марте Каменев и Зиновьев были этапированы в Москву из Верхнеуральского политизолятора (заметим, что примерно в это же время, 5 марта, был арестован и помещен в Бутырскую тюрьму старший сын Каменева Александр); в Верхнеуральске они пробыли всего лишь около трех недель (успев до этого побывать и в Челябинском изоляторе). Их продержат на Лубянке до июля, а потом отправят назад (причем Каменева – с новым 10‐летним сроком заключения). Допрашивать их было поручено Люшкову и Кагану. Зиновьева допрашивали первым, надеясь получить от него дополнительные показания, с помощью которых можно было бы надавить на Каменева. Григорий Евсеевич, собственно, сам вызвался дать такие показания, узнав от следователей о “кремлевском деле”. Формально, как уже говорилось, Зиновьева этапировали в связи с заявлением (фактически доносом) В. Д. Вуйовича[613]. В принципе, это заявление открывало перед чекистами возможность в перспективе предъявить Зиновьеву обвинение в терроризме (“Чего народу хочется, о том он и говорит”). Но для начала, 19 марта, от Зиновьева потребовали очернить своего бывшего соратника, что он и проделал, даже с некоторым энтузиазмом, стремясь, вероятно, доказать свою преданность руководству ВКП(б) в надежде на снисхождение.

Я должен заявить следствию, что показания, которые дал Каменев суду [по делу “Московского центра”. – В. К.] о том, что он за последние два года не проявлял никакой контрреволюционной активности, – лживы. В действительности между мной и Каменевым в нашей контрреволюционной деятельности за последние 2 года не было никакой разницы. Это касается и нашего отношения к Центральному Комитету, к его решениям и в особенности нашего отношения к Сталину… Это заключалось в том, что Каменев не был нинасколько менее враждебен партии и ее руководству, чем я, вплоть до нашего ареста[614].

Все это хорошо соотносилось с ходом следствия по “кремлевскому делу”.

Очень скоро следователи перешли к вопросам о терроре. Они сообщили Зиновьеву, что брат Каменева готовил в Москве теракт над Сталиным, вдохновляясь высказываниями Каменева. Зиновьев был ошеломлен, но все же держался осторожно, и в итоге следователи смогли получить от него лишь следующее утверждение:

Заявлений от Каменева о необходимости применения теракта как средства борьбы с руководством ВКП(б) я не слышал. Не исключаю, что допускавшиеся им, в частности, при его брате Н. Б. Розенфельде злобные высказывания и проявления ненависти по адресу Сталина могли быть использованы в прямых контрреволюционных целях… Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Каменевым и при Н. Б. Розенфельде, могли преломиться у последнего в смысле желания устранить Сталина физически[615].

Но, несмотря на всю осторожность, Зиновьев был морально раздавлен. А вскоре, 1 апреля, последовала и очная ставка с Вуйовичем, где Зиновьеву пришлось уже самому отбиваться от обвинений в “террористических намерениях”. Так что, когда тюремщики 11 апреля дали ему в камеру карандаш и бумагу, он записал в своем тюремном “дневнике”, который позже, в июле 1935 года, оставит на Лубянке для передачи Сталину перед этапом в Верхнеуральский политизолятор:

Следствие объявило мне, что брат Каменева Николай Розенфельд уличен и сознался в том, что он, желая “мстить” за своего якобы невинно осужденного брата, готовил покушение на И. В. Сталина. Вот до какого ужаса, вот до какого кошмара дошло дело! От этого ужаса стынет кровь в жилах – в буквальном смысле этого слова. После убийства С. М. К. – покушение на И. В. С.! Вот уже с месяц, как следствие мне это сказало, и еще не было минуты, чтобы мысль об этом кошмарном злодеянии перестала жечь мой мозг… Оказывается, что этот человек (если его можно теперь назвать человеком) нацелился в самое сердце партии и мог причинить такие неисчислимые бедствия и несчастья, при одной мысли о которых сердце готово разорваться. Я не знаю, конечно, никаких подробностей. Знаю только то, что прочел мне из показаний Николая Розенфельда следователь. Но мне ясно, что это злодеяние, предпринятое человеком, близким к Каменеву, во всяком случае, бросит и на меня еще более зловещую тень, чем это было до сих пор. Такова логика вещей. Начав борьбу против партии, руководства, покатившись затем по к.‐р. наклонной плоскости, я через такого близкого мне прежде человека, как Каменев, оказываюсь известным образом связанным и с Николаем Розенфельдом. Такова расплата мне. Нет слов, чтобы выразить стыд, боль и ужас, охватывающие меня при мысли об этом[616].

Зиновьев старался использовать всю мощь своего литературного дарования, чтобы создать впечатление искренности раскаяния, но почему‐то все его покаянные сочинения выглядели удивительно фальшиво.

На следующий день, 20 марта, те же следователи (под руководством Г. А. Молчанова) приступили к допросу Каменева. Но допрос не получился – во всяком случае, не понравился вождю, который, конечно, ознакомился с соответствующим протоколом. Следователи особо не напирали, а Каменев лишь выдал дежурное признание:

Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Зиновьевым при Н. Б. Розенфельде, воспитывали из последнего врага советской власти и партии и разжигали в нем озлобление по отношению к Сталину. Я допускаю, что Н. Б. Розенфельд, который был озлоблен моей высылкой в Минусинск и чрезвычайно болезненно на это реагировал, питаясь контрреволюционными разговорами, которые я позже вел с Зиновьевым, в частности, в отношении Сталина, мог дойти до террористических намерений[617].

А мог и не дойти, кто знает… Нет, не такие формулировки нужно использовать в протоколах допроса при расследовании тягчайших преступлений против советской власти и партийного руководства! Сталин возмущенно написал на протоколе: “Дурацкий допрос Каменева”. Следователям было предложено подготовиться получше и провести следующий допрос на подобающем уровне.

76

Очередной допрос Нины Розенфельд состоялся 21 марта. Теперь вместо расспросов о стрихнине следователь Черток решил сосредоточиться на цианистом калии. Дав волю своей фантазии, следователь придумал и отразил в протоколе такую версию: Розенфельд и Муханова хотели подсыпать яд в пищу или питье Сталину, проникнув в его библиотеку лично или подослав кого‐либо еще. Но Муханова якобы “выразила опасение”, что

цианистый калий имеет серьезные недочеты: во‐первых, у этого яда резко выраженные вкусовые ощущения, во‐вторых, его (яд) легко обнаружить после отравления со всеми вытекающими отсюда для нас последствиями[618].

Поэтому было решено заняться поиском других ядов, “которые не имели бы вкуса, запаха и которые не оставляли бы после себя никаких следов”. Где же взять такие яды? А у доктора Михайлова – ведь у рентгенолога этих ядов пруд пруди, можно закрывать все секретные чекистские лаборатории. Правда, Нина Александровна, по ее словам, так и не узнала, достала ли яд Муханова, и как Черток ни старался, прояснить этот вопрос ему не удалось.

На следующий день, 22 марта, Черток продолжил допрос, зафиксировав в протоколе показание Н. А. Розенфельд о том, что Муханова как‐то раз (в 1933 году) посетила дачу Куйбышева благодаря своему знакомству с его первой женой, Александрой Клушиной, которую хорошо знала еще по Самаре. Поскольку Куйбышев сравнительно недавно (25 января) умер, протокол допроса выглядел как составленный с дальним прицелом. Брат Екатерины, Константин, на допросе 13 марта уже дал показания следователям Гендину и Пассову о том, как Екатерина презрительно отзывалась о недавно скончавшемся члене Политбюро. Теперь Черток, в свою очередь, постарался зафиксировать в протоколе как можно больше негативных отзывов Мухановой о Куйбышеве – это в будущем помогло бы приписать Мухановой убийство или как минимум покушение на Куйбышева, если бы решение о таком повороте сюжета было принято начальством:

Муханова резко отрицательно отзывалась о Куйбышеве. Она рассказывала о нем антисоветские анекдоты и в клеветническом духе говорила о его личных качествах. Помню, что Муханова мне рассказывала, что в один из приездов Куйбышева в Самару знакомые Мухановой обратились к Куйбышеву с какой‐то просьбой. Муханова при этом со злобой подчеркнула, что Куйбышев отказал им в этой просьбе. Муханова мне также передавала клевету о том, что Куйбышев пьянствует и развратничает и что на его даче происходят кутежи… Муханова, говоря о Куйбышеве, всегда отзывалась о нем с большой злобой. Как‐то она мне говорила, что она настолько озлоблена против Куйбышева, что готова принять личное участие в его убийстве[619].

Кровожадность Мухановой поистине не знала границ! Насупив брови, следователь строго спросил Розенфельд, предпринимала ли Муханова какие‐либо меры к убийству Куйбышева, но Нина Александровна ответила, что ничего об этом не знает, а после смерти Куйбышева Муханову уже не видела (Нина Александровна была арестована через день после этого прискорбного события).

В итоге с убийством Куйбышева чекисты решили повременить и, как известно, обвинили в нем уже самого Енукидзе (посмертно) вкупе с Ягодой на “бухаринском” процессе. На утреннем заседании 8 марта 1938 года “врач-убийца” Л. Г. Левин показал, что Ягода вынудил его подготовить и осуществить убийство Горького и Куйбышева:

Это было в ту беседу в 1934 г., когда он [Г. Г. Ягода. – В. К.] говорил мне о Валерьяне Владимировиче Куйбышеве и Алексее Максимовиче Горьком. Он сказал мне, что через несколько времени меня вызовет, чтобы я подготовился, а поэтому просил зайти к Авелю Сафроновичу Енукидзе… Я пришел к нему на другой день в Кремль, и он ко мне обратился примерно с такой же речью, которую я передавал. Он также меня спросил о том, кого я могу взять, и был очень разочарован, услышав, что я говорю только о Куйбышеве. Он сказал: “Ну, что же, начинайте с этого”[620].

77

Тему с ядом чекисты развивали в ходе допроса Антонины Шараповой 25 марта 1935 года. Та дала обличительные показания о Нине Розенфельд. Начав с того, что Розенфельд

говорила… что Калинин не принимает никакого участия в руководстве страной. Она говорила, что Калинин занимает почетный пост, но фактически не играет никакой роли. О Куйбышеве Розенфельд говорила, что он, как и большинство руководителей ВКП(б), бездарный человек, а такие талантливые люди, как Каменев и другие, изгнаны и устранены от руководства[621].

Этим Шарапова не ограничилась и, по требованию чекистов, продолжила нагнетать страсти, сообщая леденящие душу подробности:

Были еще разговоры, о которых я не показывала. В одном из них Н. А. Розенфельд спрашивала меня о действии различных ядов. Она интересовалась цианистым калием: как он действует, насколько он надежен, как быстро его действие, сколько нужно принять цианистого калия, чтоб была обеспечена смерть… Помню, что был разговор об отравляющих веществах. Н. А. Розенфельд завела со мной разговор о газовой войне, она интересовалась действием различных отравляющих веществ. Она не задавала мне прямых вопросов, но в течение всего разговора она интересовалась, как обстоит дело с газами и отравляющими веществами в СССР… Розенфельд интересовалась у меня литературой об отравляющих веществах[622].

У чекистов, наверное, мелькнула мысль: а не обвинить ли Розенфельд в попытке устроить массовое убийство советских граждан путем обстрела Московского Кремля снарядами с отравляющими веществами. Но выяснилось, что, хотя муж Шараповой и являлся специалистом по ПВО, Антонина Ивановна не смогла удовлетворить любопытство Розенфельд, так как соответствующими познаниями не обладала. Зато она заявила, что Нина Александровна просила ее достать яд, – правда, подробности этого разговора сообщить отказалась, ссылаясь на забывчивость. Возможно, она забыла и то, что яд у Розенфельд уже был: ведь она сама на прошлом допросе показывала о флакончике с сильнодействующим ядом, который продемонстрировала ей Розенфельд, сообщив, что этот яд получен от кого‐то из Лечсанупра Кремля и заготовлен для самоубийства “в случае опасности или большого горя”; впрочем, она и тогда “не вспомнила”, связан ли этот яд с подготовкой предполагаемого покушения на Сталина. Следователь Сидоров под руководством Люшкова и Кагана допытывался у Шараповой, не знаком ли ее муж с Розенфельд, но выяснилось, что если знакомство и было, то весьма поверхностное. Зато под конец допроса следователь сообщил, что в записной книжке Шараповой обнаружился записанный рукой мужа телефон некоего Жиромского. Хотя Шарапова ответила, что Жиромского знать не знает, его уже хорошо знали чекисты. О нем еще 10 февраля показывала Клавдия Синелобова; по ее словам, Жиромский был работником комендатуры Кремля и проживал в одной с Синелобовыми квартире. Его фамилия также встречалась в протоколах допроса И. Е. Павлова и М. К. Чернявского. Без сомнения, чекисты не могли не присмотреться к этому человеку попристальнее.

После окончания допроса следователи долго не вызывали Шарапову. Вспомнили о ней только в конце следствия, 26 апреля[623]. Сидоров вызвал ее, чтобы уточнить некоторые подробности, которые, впрочем, особого значения для выдуманного чекистами “дела” не имели. Шарапова подтвердила, что просьба Розенфельд достать ей яд не была связана с разговором о покушении на Сталина. Наличие телефона Розенфельд в записной книжке мужа (которую чекисты на всякий случай изъяли при обыске) Антонина Федоровна объяснила тем, что в бытность ее сотрудницей кремлевской библиотеки муж иногда, по ее просьбе, звонил Нине Александровне. Последний вопрос, который задал Сидоров, касался обстоятельств увольнения Шараповой из Кремля. Увольнение Шарапова связывала с травлей, которую развернули комсомольцы с примкнувшей к ним Людмилой Бурковой против “дворянок”. Поводом стала злосчастная статья в стенгазете под заголовком “Дворянское гнездо”. После появления этой статьи в 1930 году Шарапова сочла за благо подать заявление об уходе по собственному желанию. На прощание ответственный секретарь библиотеки Презент выдал ей удостоверение (очевидно, для прохода в Кремль), в котором имелась благоприятная “политическая характеристика”, хотя Шарапова, по ее словам, его об этом не просила и удостоверением в дальнейшем не пользовалась.

78

Двадцать первого марта замнаркома внутренних дел Агранов направил Сталину очередной пакет протоколов допросов с сопроводительной запиской, в которой сообщил о готовящихся арестах новых “подозреваемых”[624]. Ссылаясь на показания арестованной кремлевской телефонистки Марии Кочетовой от 20 марта[625], Агранов пообещал установить и арестовать названных ею односельчан-“кулаков” Дьячковых и Касаткиных, скрывающихся в Москве. 20‐летнюю Кочетову арестовали по показаниям уборщицы Авдеевой – та под давлением следователей охарактеризовала Марию как враждебно настроенную по отношению к советской власти и обвинила ее в клевете на Сталина. Мария когда‐то была членом ВЛКСМ, но ее из рядов исключили за то, что отказалась поехать по комсомольской путевке на учебу в Педтехникум, предпочтя голодной студенческой жизни должность швейцара в Кремле (на следствии она оправдывала свой поступок тем, что ей “не нравится педагогическая работа”). На допросе Мария заявила следователю Славатинскому, что на Сталина она не клеветала, а всего лишь говорила, будто он никуда не выходит, так как боится, что его убьют. Славатинский подробно допросил Кочетову о знакомых ей “раскулаченных кулаках”, вскрыв попутно изрядную меркантильность и расчетливость Марии – та, к примеру, не только предпочла сытую кремлевскую работу учебе, но и отшила своего жениха – 24‐летнего Федора Кузьмича Моисеева, работавшего в Кремле электромонтером. Познакомилась с ним Мария в конце 1932 года, а расстаться решила уже зимой 1933‐го – как только Федора уволили из Кремля за кулацкое происхождение. Расставание было жестким: напрасно Моисеев хорохорился и клялся Марии, что “имеет голову на плечах и не пропадет”, – получил он от расчетливой невесты решительный от ворот поворот. Уже после увольнения и расставания он как‐то раз навестил Марию в кремлевском общежитии (находившемся, конечно, вне территории Кремля) и пытался бить на жалость, рассказывая ей о том, как из‐за “кулацкого прошлого” не взяли его на службу в Красную армию, и утверждая, что “для него нет впереди ничего хорошего”. Но это еще больше укрепило Марию в правильности принятого ею решения. В порыве отчаяния Федор крикнул, что убьет Марию, но это была лишь пустая угроза, и больше она его не видела, зато теперь в отместку заявила следователю, что Моисеев еще в 1933 году говорил ей о том, будто “Сталин притесняет рабочих и крестьян”, и вообще “проявлял свое злобное настроение по отношению к Сталину”, утверждая, что тот “исказил учение Ленина”; вдобавок он якобы рассказал Марии “контрреволюционный анекдот о Сталине”[626].

Рассказала Мария следователю и о встреченных ею в Москве бывших односельчанах – семьях Дьячковых и Касаткиных. Один из Дьячковых, Алексей Петрович (1900 года рождения), на тот момент был уже арестован (в базе данных репрессированных значится дата ареста 22 февраля 1935 года). Второго – Ивана Андреевича, дядю Алексея (1885 года рождения), рабочего Тимирязевской сельхозакадемии, арестуют позже, 9 апреля. В Тимирязевской академии, по показаниям Марии Кочетовой, работал и отец Алексея, Петр Андреевич. Мария Кочетова была уверена, что Петр Андреевич скрылся от коллективизации, но в базе данных репрессированных имеются данные о его аресте в 1928 году и высылке на 3 года в Марийскую область. Возможно, Петр Андреевич ухитрился скрыться от ареста как раз в 1935 году, по крайней мере, данных о его аресте в этот период не имеется. Если Алексей Дьячков был действительно арестован еще 22 февраля, то можно констатировать, что в конце марта чекисты искусственно притянули его к “кремлевскому делу”, стремясь придать последнему поистине всеобъемлющий характер – ведь дело теперь объединяло все “враждебные” социальные группы – “кулаков”, белогвардейцев, “бывших людей”, золотую молодежь, оппозиционеров из высшей партноменклатуры… На допросе 20 марта Алексей Дьячков назвал следователю дюжину фамилий “кулаков”, сбежавших в Москву из деревни от голода, поведал об их настроениях:

Они говорили, что политика колхозов привела к нищете и вымиранию крестьянства, что все население страны недовольно политикой соввласти, что смена власти неизбежна, и с нетерпением ждали переворота. Открыто ругали членов правительства и Сталина. В одном из разговоров в связи со смертью Кирова Неверов заявил: “Лучше убили бы Сталина”[627].

Двое “кулаков” (И. М. Попов, И. Ф. Неверов) и “сын кулака” – студент Института рыбной промышленности И. К. Долгов были впоследствии арестованы на основе показаний Алексея Дьячкова (в мемуарах С. П. Раевский утверждает, что родственница Долгова работала гардеробщицей в Кремле). Попов и Долгов, как, впрочем, и Дьячковы, получили приговоры ОСО к пяти годам лагеря. Столько же получил и Неверов, которого осудили ранее, еще 9 июля, – поэтому он, хотя и числится в списке арестованных по “кремлевскому делу”, но в списке осужденных отсутствует.

В конце допроса, имея на руках показания Марии Кочетовой о том, что Алексей Дьячков в разговоре с ней “проявлял свое злобное отношение к соввласти” и “говорил, что соввласть грабит и обижает крестьян”, следователь сказал Алексею:

Следствию известно, что вы вели с Марией Кочетовой разговор антисоветского характера. Подтверждаете ли вы это?[628]

И Алексей бесхитростно ответил: “Возможно, я жаловался на свою жизнь”[629].

79

Тем временем следователи в поте лица трудились над созданием образа русской Шарлотты Корде в лице Екатерины Мухановой. Всех знакомых Мухановой допрашивали о ее террористических намерениях; при этом стоит отметить, что важнейшим источником показаний такого рода стал брат Екатерины Константин Муханов. Но имя Шарлотты Корде впервые мелькнуло в показаниях самой Мухановой: якобы Нина Розенфельд еще в 1932 году в связи со ссылкой Каменева в Минусинск убеждала ее, что нужна “русская Шарлотта Корде для спасения русского народа”. Вслед за ней 16 марта о Шарлотте Корде упомянула на допросе А. Ф. Шарапова, приписав именно Н. А. Розенфельд намерение “сыграть роль” знаменитой террористки. И следователям настолько нравилась эта историческая ассоциация, что они впоследствии дважды включили ее в протоколы допросов Константина Муханова от 15 и 25 марта. Тот оба раза показал, будто Екатерина в одном из разговоров на квартире своей сестры Марии в присутствии В. Я. Головского заявила, что “найдется русская Шарлотта Кордэ, которая совершит убийство Сталина”. Видимо, следствие склонялось к тому, что 36‐летняя Муханова больше подходит на роль Корде, чем “молодящаяся старуха” Розенфельд. Это мнение нуждалось в документальном закреплении. После ареста Головского следователи, цитируя ему протокол допроса Константина, попытались получить соответствующее признание и от него. Но выяснилось, что Головский злосчастной фразы не слышал. Он вообще отрицал все свидетельские показания, которые клали перед ним чекисты. Тогда следователи решили устроить ему очную ставку с Константином Мухановым. Очная ставка в чекистских застенках была крайне мучительным мероприятием для всех ее участников. Их заранее предупреждали, что разговаривать друг с другом нельзя, а дополнительные вопросы задавать можно только с разрешения следователя. Ответы участников фиксировались следователем в том виде и постольку, в каком и поскольку это отвечало интересам следствия. Формально очная ставка проводилась для устранения противоречий в показаниях, но фактически результат достигался путем оказания давления на одного из участников, для чего использовался второй участник, уже достаточно “обработанный” чекистами и готовый на все. Зачастую жалкий или, наоборот, наглый вид этого второго участника использовался как дополнительный фактор давления. Мы не знаем и не узнаем, как именно проходила очная ставка между Мухановым и Головским, но она отчасти сработала. В ее протоколе зафиксировано следующее показание Головского:

У меня нет никаких оснований допускать оговор меня со стороны Муханова. Возможно, что Екатерина Муханова действительно заявила, что “найдется русская Шарлотта Кордэ, которая убьет Сталина”, но я не вспоминаю такого ее заявления[630].

Головский ведь не мог сказать, что Муханов, должно быть, оговорил его под давлением чекистов. Такое высказывание сразу сделало бы его в глазах чекистов злейшим врагом советской власти, заслуживающим самого строгого наказания. Но и защищать Муханову ценой собственной жизни у Головского желания не было; ну носила она ему с работы зарубежные архитектурные журналы – так это дело житейское, можно ведь было и без них обойтись. Сам же Владимир Янович надеялся на снисхождение, поэтому не стал категорически отрицать показания Константина, но и целиком признавать их тоже не собирался из чувства самосохранения. Такая тактика принесла свои плоды – Головский, как уже говорилось, пережил Большой террор.

Арестовали и младшую сестру Екатерины Мухановой, Марию. 23 марта ее допросили следователи Каган и Сидоров. О политических воззрениях своей сестры Мария сначала не хотела говорить, но следователи предъявили ей показания брата Константина. После этого Мария вынуждена была дать нужные показания:

Я признаю, что моя сестра Екатерина была настроена антисоветски, но подробно охарактеризовать ее политические убеждения не могу, т. к. никогда с ней не имела бесед на политические темы. Вспоминаю лишь, что несколько лет тому назад она показывала мне антисоветское стихотворение “Ответ Д. Бедному”, содержание которого я не помню[631].

А мы напомним. Речь шла об известном в те годы стихотворении, которое, скорее всего ошибочно, приписывали Есенину. То был ответ на поэму Демьяна Бедного “Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна”. Не исключено, что именно это творение придворного поэта вдохновило Михаила Булгакова на создание образа Ивана Бездомного (экземпляр “Ответа” был изъят у Булгакова вместе с дневником в 1926 году во время обыска). В “Ответе” на “Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна” содержались ставшие хрестоматийными строки:

Ты только хрюкнул на Христа, Ефим Лакеевич Придворов!

Марии пришлось показать и о “клевете” сестры на руководство ВКП(б):

Признаю, что моя сестра Екатерина передавала мне контрреволюционную клевету. В связи со смертью Н. С. Аллилуевой Е. Муханова говорила мне, что Аллилуеву убили или отравили. Она сказала мне, кажется, что Аллилуеву убил Сталин. Другой контрреволюционной клеветы, которую мне передавала сестра, я не помню. Ее содержание сводилось к тому, что среди руководителей коммунистической партии и советского правительства бытовое разложение, что они совершают уголовные преступления. Так, она говорила, что Буденный убил свою жену, чтобы жениться на другой[632].

Следователи как могли запугивали Марию и предъявили ей обвинение в участии в контрреволюционной организации и причастности к подготовке террористических актов. Но Мария виновной себя так и не признала.

80

К концу марта чекисты добрались и до верной секретарши Енукидзе Любови Минервиной, занимавшей этот пост аж с 1924 года, – к ней накопилось много вопросов. Если верить базам данных репрессированных, Минервина была арестована в квартире 105 дома “Кремлевский работник”, № 16 по Малой Никитской – то есть в той же квартире, где проживали Нина Александровна Розенфельд и ее сын Борис; впрочем, вполне возможно, что в базу данных вкралась опечатка и речь все же идет о разных квартирах. Выяснение накопившихся к соратнице Енукидзе вопросов было опять‐таки поручено крупному специалисту по международным чекистским делам А. С. Славатинскому. 21 марта Славатинский начал допрос издалека – предложил Минервиной рассказать о своих родственниках, которые, по данным Славатинского, арестовывались советской властью. Выяснилось, что с этим делом все обстоит чрезвычайно плохо: брат, зять и отец Любови Николаевны были арестованы ОГПУ “как церковники для профилактики в период коллективизации сельского хозяйства”. Енукидзе всем им в этом вопросе помочь не смог или не захотел, поэтому брат и зять умерли в ссылке, а вот отца, которому на момент ареста было 78 лет, через день освободили, только вот старик, не выдержав столь тяжких испытаний, вскоре умер[633]. Так что чекистская профилактика оказалась вполне эффективной. Коллективизация прошла успешно, а Любовь Николаевна продолжила свою деятельность в Секретариате Президиума ЦИК. Славатинский спросил, за какие преступления были осуждены зять и брат, не за уголовные ли, на что Минервина ответила, что не за уголовные, но за какие именно – не знает, не интересовалась. Спросил Славатинский и о муже Минервиной. Муж Любови Николаевны, Аркадий Абрамович Миловидов, был сыном присяжного поверенного, имел четырех братьев. Все пятеро работали адвокатами (“членами коллегии защитников”). Эти сведения важны, так как среди осужденных по “кремлевскому делу” имелся некто В. В. Минервин, старший библиотекарь Военного сектора Библиотеки имени Ленина, давний знакомый В. Барута, которого тот, по данным следствия, хотел устроить вместо себя на работу в Правительственную библиотеку в связи со своим переходом в Оружейную палату. Так вот этот Владимир Владимирович Минервин, по всей видимости, не имел никакого отношения к Любови Николаевне. Екатерина Муханова на допросе 8 марта 1935 года, включив Минервина в “3‐ю группу заговорщиков”, показала про него буквально следующее:

С Барутом был связан… бывший сотрудник секретариата Троцкого Минервин, работает в Ленинской библиотеке[634].

Согласимся, что “сотрудник секретариата Троцкого” звучит зловеще, почти что “правая рука Троцкого”. Однако не будем обольщаться: из показаний В. А. Барута следует, что тот знал Минервина “еще по совместной службе в библиотеке Реввоенсовета” – Владимир Владимирович служил в ведомстве у Троцкого всего лишь библиотекарем. Барут дал о Минервине следующие показания:

Когда выяснилось окончательно, что я перехожу в Оружейную палату, Муханова и Розенфельд просили меня рекомендовать на мое место человека, как они выразились, “нашего круга”, с которым было бы легко работать. Я указал, что Минервин является наиболее подходящим кандидатом на замещение вакантной должности… В данном случае имелось в виду, чтобы мой заместитель поддерживал бы Розенфельд и Муханову… На основе отдельных разговоров с Минервиным, когда он поддерживал отдельные антисоветские высказывания с моей стороны, я считал, что он разделяет мои взгляды[635].

С практической точки зрения устройство Минервина Барутом в Правительственную библиотеку выглядело следующим образом:

Я с ним говорил по этому поводу, и он выразил желание перейти на работу в Правительственную библиотеку. Я указал ему на необходимость получить две партийных рекомендации. Впоследствии Минервин отказался от своего намерения и остался в Ленинской библиотеке[636].

К тому же Барут признался, что не рассказывал Минервину о своем разговоре с Мухановой и Розенфельд, да и Е. Д. Соколовой не сообщал о Минервине как о возможном претенденте на оставляемую им должность в Правительственной библиотеке.

Однако этих, казалось бы, малозначительных с точки зрения государственной безопасности показаний Барута, зафиксированных в протоколах допроса, оказалось достаточно для ареста Владимира Владимировича. И хоть тот на следствии вины не признал, чекисты сочли, что Минервин “изобличается показаниями Мухановой и Барута как участник контрреволюционной группы”. Непонятно, какие обвинения предъявляли чекисты несчастному библиотекарю – протоколы его допросов ни Сталину, ни Ежову не направлялись. Тем не менее Владимир Владимирович был приговорен ОСО к трем годам ссылки. Поскольку приговоры ОСО выносились заочно, есть подозрение, что Владимир Владимирович так толком и не понял, за что его ссылают.

Вернемся к допросу Любови Минервиной. Следователь Славатинский попытался уличить ее в использовании служебного положения (она якобы оказывала помощь отдельным лицам в восстановлении их прав посредством обращения в комиссии ЦИК; некоторые из этих лиц – например, родители Ирины Гогуа Калистрат Гогуа и Юлия Кольберг – были давними знакомыми Енукидзе да и самого Сталина еще по революционной работе в Закавказье в начале века). Не получилось. Попробовал добиться от нее компромата на библиотекарш. Опять не вышло. Тогда следователь приступил к выяснению вопроса об устройстве библиотекарш в частные библиотеки Молотова и Сталина:

ВОПРОС: Устраивали ли вы Н. А. Розенфельд и Н. И. Бураго на работу в библиотеку т. Молотова?

ОТВЕТ: Да, как лучших технических работников Кремлевской библиотеки.

ВОПРОС: Спрашивала ли вас Н. А. Розенфельд о том, кто работает в библиотеке тов. Сталина?

ОТВЕТ: Да, но я ей ответила, что не знаю.

ВОПРОС: Когда именно спрашивала вас об этом Н. А. Розенфельд?

ОТВЕТ: Точно не помню, но во всяком случае в период с 1931 по 1934 г., когда я работала совместно с нею в библиотеке тов. Молотова.

ВОПРОС: Н. А. Розенфельд просила вас устроить ее на работу в библиотеку тов. Сталина?

ОТВЕТ: Да, но я ей сказала, что я не имею никакого отношения к библиотеке Сталина и помочь ей устроиться в библиотеку Сталина не могу. Ни с кем и никогда я не разговаривала по вопросу об устройстве Розенфельд в библиотеку Сталина.

ВОПРОС: Просила ли вас Н. А. Розенфельд устроить на работу в библиотеку т. Молотова Муханову?

ОТВЕТ: Да, но я ей сказала, что Муханову в квартиру Молотова пустить нельзя.

ВОПРОС: Почему вы считали, что Муханову нельзя пустить в квартиру Молотова?

ОТВЕТ: Она работала в Кремлевской библиотеке недавно, и ее социальное происхождение вызывало у нашей общественности большие сомнения[637].

Своими ответами Минервина полностью разрушала версию покушения на Сталина, выстроенную чекистами. Более того, она в отличие от многих других фигурантов “кремлевского дела” постаралась не сказать ни одного дурного слова в адрес арестованных библиотекарш, проявив определенное бесстрашие. Славатинский прямо потребовал, чтобы она охарактеризовала главных “террористок”. Минервина ответила:

Никогда никаких антисоветских выпадов со стороны Н. А. Розенфельд я не слышала. Давыдова – вполне советский человек, вела большую общественную работу, в частности, по шефству над деревней. Муханову совершенно не знаю… [О Раевской не знаю] ничего, кроме того, что она сотрудница Кремлевской библиотеки[638].

Славатинский вынудил ее перечислить известных ей работников учреждений Кремля из “бывших людей”. Однако на вопрос о том, что ей известно об их антисоветских настроениях, она ответила: “Ничего не известно”. Так же она ответила на вопрос о “распространении среди антисоветски настроенных беспартийных сотрудников кремлевских учреждений клеветнических слухов контрреволюционного характера в отношении руководителей партии и правительства”. Славатинский предъявлял ей отрывки из показаний других фигурантов с компроматом на тех или иных сотрудников, но Минервина неизменно объявляла эти показания ложными. Свои показания она подытожила следующей фразой:

Ни к какой контрреволюционной группировке я не примыкала. Контрреволюционной агитацией не занималась; антисоветских разговоров ни с кем не вела. Показания на следствии даю искренне и правдиво[639].

Славатинский отправил Любовь Минервину в камеру и на месяц оставил ее в покое. Затем, уже под конец следствия, последовал второй допрос (22 апреля 1935 года). На нем Любовь Николаевна подробно рассказала историю о неудавшемся назначении библиотекарш в личную библиотеку Сталина:

В конце 1933 г. Енукидзе, вернувшись из поездки в Сочи, в третий раз предложил мне и Кругликовой Татьяне Алексеевне приступить к работе в личной библиотеке Сталина. Мы обе отказались от этого предложения, считая себя технически мало подготовленными к библиотечной работе. Кругликова – беспартийная, муж ее – мелкий советский служащий, техник по топливу. Кругликова в то время и до дня моего ареста работала в библиотеке Института рыбоведения. Кроме того, она иногда, приблизительно раз в месяц, работала в личной библиотеке Енукидзе. Кругликова до 1923 г. работала в архиве ВЦИКа. Почему она была уволена из архива ВЦИКа, мне неизвестно, однако я знаю, что она, не работая ни в одном из кремлевских учреждений, до самого последнего времени имела постоянный пропуск в Кремль с правом прохода в квартиру Енукидзе. Кругликова была чрезвычайно поражена тем, что Енукидзе предложил ей совместно со мною работать в личной библиотеке Сталина. Узнав о том, что Енукидзе предложил мне работать в библиотеке Сталина, Н. А. Розенфельд стала меня упрашивать устроить ее на работу в библиотеку Сталина. Разговор об этом у нас с Н. А. Розенфельд происходил в Секретариате Президиума ЦИК СССР в присутствии Сванидзе. На просьбы Н. А. Розенфельд я ответила ей отказом, мотивируя это тем, что я лично сама отказалась от предложения Енукидзе работать в библиотеке Сталина и поэтому не могу устроить на эту работу и ее. До этого Н. А. Розенфельд просила меня устроить на работу в библиотеку Молотова Муханову. Однако я заявила Розенфельд, что ставить вопрос об устройстве на работу в библиотеку Молотова Мухановой неудобно, поскольку о Мухановой среди сотрудников кремлевских учреждений ходили слухи как об антисоветском элементе, имеющем к тому же связи с заграницей[640].

Из этой истории не совсем ясно, почему Минервина и Кругликова сразу отказались от работы у Сталина. Возможно, они боялись дополнительной проверки, которая наверняка была бы проведена. Минервина уж точно не хотела, чтобы ее “непролетарское” происхождение снова стало предметом всеобщего обсуждения. У Кругликовой могли быть свои резоны. В своих воспоминаниях Ирина Гогуа утверждает, что и ее хотели привлечь к работе в библиотеке Сталина, – видно, Енукидзе просто решил направить туда давно и хорошо знакомых ему женщин. У Ирины Гогуа с родителями тоже было далеко не все гладко (оба – бывшие меньшевики, отец арестовывался, до 1932 года находился в ссылке), но Сталин лично знал всю их семью; тем не менее и она отказалась (в воспоминаниях мотивировала она свой отказ тем, что у нее к тому времени был маленький ребенок, но в библиотеку Молотова работать пошла – не ее вина, что она там не задержалась). А вот у Нины Розенфельд в тот короткий период между восстановлением Каменева в партии (середина декабря 1933‐го) и убийством Кирова (1 декабря 1934‐го) с родственниками все было в порядке. Так что она рассчитывала попытать счастья, надеясь, что работа у Сталина лишь укрепит ее положение.

Так или иначе, вся эта история с библиотекой Сталина до конца не ясна. Например, сам А. С. Енукидзе в письме Ежову от 29 мая 1935 года не отрицал, что пытался направить какую‐то библиотекаршу к Сталину в библиотеку – но отнюдь не своего секретаря Минервину:

Что касается библиотеки т. Сталина, то т. Сталин действительно отказался от услуг библиотекарш, но там речь шла о другой библиотекарше[641].

Позже, выступая на июньском пленуме 1935 года, он подтвердил, что Минервину к Сталину не посылал, но о “другой библиотекарше” уже не сказал ни слова:

Что касается библиотеки товарища Сталина, то совершенно верно, он в беседе со мною отказался от услуг библиотекарей, но речи о посылке к нему Минервиной и других не было. Я никогда не посылал ее к товарищу Сталину и товарищу Сталину этого не предлагал[642].

Возможно, Енукидзе по собственной инициативе просто поинтересовался у Сталина, не нужна ли тому помощь с разборкой личной библиотеки. Ожидая ответа вождя, Авель Сафронович переговорил с несколькими сотрудницами, которых давно знал и которым доверял. Но Сталин в итоге отказался, и вопрос был закрыт.

После выяснения этого вопроса следователь Славатинский отвлекся на какую‐то “подозрительную” портниху, посещавшую, по словам Минервиной, квартиру Молотова и допускавшую даже там легкую критику советских порядков. Затем перешли к инциденту, произошедшему в декабре 1934 года:

Незадолго до открытия 7‐го съезда Советов, т. е. в декабре 1934 года, Енукидзе в помещении Секретариата Президиума ЦИКа сказал мне в присутствии Ивановой и Сванидзе следующее. До него дошли слухи о том, что сын Н. А. Розенфельд – Борис Розенфельд – распространяет какие‐то клеветнические слухи о членах Правительства. Хорошо помню, что Енукидзе в связи с этим назвал Бориса Розенфельда “сволочью” и “трепачом” и заметил, что в отношении Н. А. Розенфельд у него нет сомнений, поскольку она, по его мнению, является советским человеком[643].

Но этот инцидент ничего не добавил к тому компромату, который у следствия уже имелся на Бориса. На том допросы Минервиной и закончились.

81

Через несколько дней после первого допроса Минервиной, 25 марта 1935 года, чекисты вызвали в качестве свидетеля заведующую кремлевской Правительственной библиотекой Елену Соколову. На Лубянке ее ждали Люшков и Каган. Неизвестно, какие чувства испытала Елена Демьяновна на входе в чекистскую обитель, но все‐таки в 1935 году она могла надеяться на благоприятный исход визита. Сама Елена Демьяновна состояла в партии большевиков с 1903‐го, а ее муж, Василий Николаевич Соколов, – аж с 1898 года; оба они являлись членами обществ политкаторжан и старых большевиков. В начале допроса Соколова подробно обозначила источники получения Правительственной библиотекой иностранной литературы для спецхрана: книги из ВВО “Международная книга” (определяемые в спецхран по рекомендациям Главлита) и периодика, получаемая в порядке обмена с другими государствами, в которые СССР поставлял свои официальные издания. Описала Соколова и порядок выдачи материалов из спецхрана:

Выдача книг из отдела специального хранения проводится по требованиям руководителей партии и членов правительства по особому списку или по просьбе их секретарей от их имени. Выдача этих книг производится мною, Ивановой Евдокией Дмитриевной и Эмсин Эльзой Яновной. Выдаваемые книги подлежат специальной регистрации с отметкой о возвращении абонентами. В отделе специального хранения книги находятся в отдельном ярусе и в отдельном специально приспособленном шкафу. Ключи от шкафа находятся всегда у меня. Допуск к шкафу имеет еще библиотекарь [Е. Д.] Иванова [муж которой работал в то время секретарем председателя СНК РСФСР Д. Е. Сулимова. – В. К.][644].

Следователи стали допытываться у Соколовой, не брали ли сотрудники (например, Н. А. Розенфельд) литературу специального хранения домой. При ответе Соколовой на этот вопрос сразу вскрылись недостатки в библиотечном хозяйстве:

Отдел специального хранения в нашей библиотеке очень маленький. Туда, повторяю, относится только то, что указано Главлитом. В числе получаемой нами другой иностранной литературы (книг и газет) может быть литература контрреволюционного содержания. Мы ее специально не разбираем, и она хранится в общем порядке, и такая литература при желании может быть самовольно взята. Та литература, которая проходит по специальному хранению, может быть самовольно взята только через Егорову и Розенфельд, которые регистрировали и каталогизировали эти книги[645].

Но еще большее разгильдяйство вскрылось в вопросе назначения сотрудников для работы в частные библиотеки вождей. Соколова сначала показала, что направляла на такие задания исключительно комсомольцев. Однако следователи хорошо подготовились:

ВОПРОС: А вот Петрову вы направили к тов. Чубарю. Разве она комсомолка?

ОТВЕТ: Нет, Петрова не комсомолка.

ВОПРОС: А Синелобова, которую вы направили к тов. Куйбышеву, разве она комсомолка?

ОТВЕТ: Не комсомолка, но я и ее, и Петрову считала проверенными людьми.

ВОПРОС: А на основании чего вы делали выводы, что они проверенные люди?

ОТВЕТ: На основании их длительной работы в Правительственной библиотеке и личного о них впечатления[646].

Ах, какой неприятный разговор… Скорее бы закончилось это мучение. Но следователи не отставали:

ВОПРОС: Нам известно, что в библиотеке Председателя СНК тов. Молотова работали сотрудницы библиотеки Розенфельд и Бураго. Вы их посылали?

ОТВЕТ: Нет. Их для работы в библиотеке тов. Молотова пригласила Минервина, секретарь тов. Енукидзе, помимо меня, на основе частной договоренности.

ВОПРОС: Нам также известно, что в библиотеке председателя ЦИК СССР М. И. Калинина работала сотрудница библиотеки Давыдова. Вы ее посылали?

ОТВЕТ: Давыдова работала там до моего прихода в библиотеку, продолжала работать и при мне, но я к этому отношения не имела. Кто ее рекомендовал М. И. Калинину, я не знаю.

ВОПРОС: Как же это сотрудники подведомственного вам аппарата помимо вас направляются на другую работу? Ведь вы ими руководите, а не Минервина?[647]

Вопрос, как говорится, на засыпку. Пришлось Елене Демьяновне поизворачиваться:

Да, руковожу ими я, но они работали в библиотеках тов. Молотова и Калинина во внеурочное время на основе частного соглашения с Минервиной, которой, как я уже указала, Бураго и Розенфельд были рекомендованы[648].

Кем рекомендованы – так и осталось тайной.

Следователи перешли к самому важному вопросу:

Известно ли вам что‐либо о попытках устроиться в одной из библиотек руководителей партии и правительства бывшей сотрудницы библиотеки Мухановой?[649]

Вот здесь надо собраться и постараться ответить прямо, открыто, по‐большевистски; иначе – беда:

Мне об этом ничего не известно. Могу только сказать, что если бы это зависело от меня, то я бы не допустила Муханову работать у руководителей партии. Так же и Розенфельд, и Бураго[650].

Следователи поинтересовались почему.

Потому что эти лица не пользовались моим доверием. Я считала всегда, что Розенфельд мерзкий человек, лживый и изворотливый, которая, по‐моему, сохранилась на службе в Кремле только благодаря защите Минервиной. Розенфельд не производила никогда впечатления советского человека, хотя у меня нет формальных данных обвинять ее в антисоветской деятельности[651].

Соколова, наверное, сразу поняла, что сказала что‐то не то. Да и следователи тут же спохватились: что это за большевик, который ссылается на какие‐то формальности? Что за адвокатские приемы? Дело ведь не в форме, а в существе?

Я повторяю, что Розенфельд, насквозь лживый человек, при мне маскировалась под советского человека, но я лично внутренне представляла ее себе совершенно иной и ей не доверяла[652].

Главное, чтобы следователи поверили. Или сделали вид, что поверили. Теперь надо еще побыстрей добавить, что и к Мухановой, и к Бураго такое же отношение было. Да и Раевская “производила неприятное впечатление”. Ясно же, что эти гадюки только и думали, как бы насолить советской власти. А то, что я не принимала мер, чтобы выгнать их с работы, так вышестоящие товарищи не соглашались.

Следователи вздохнули и подписали Елене Демьяновне пропуск на выход.

82

Еще 14 марта были арестованы муж и отец Лёны Раевской. Муж Лёны Сергей Петрович пережил Большой террор и оставил воспоминания, в которых рассказал о своем аресте, о следствии и лагерной жизни. К сожалению, самому следствию в воспоминаниях уделено очень немного места. Сергей Петрович пишет, что после обыска в квартире его отвезли на Лубянку, где сфотографировали и дали заполнить анкету арестованного. Через 30–40 минут его вновь посадили в “воронок” и перевезли в Бутырскую тюрьму. Там и происходили допросы. В архиве Ежова имеется единственный протокол допроса С. П. Раевского, но сам он пишет, что допросов было два. На втором допросе и был, вероятно, окончательно оформлен тот самый протокол. Сергей Петрович вспоминал:

Я оделся слегка, пошел, куда повел меня тюремщик, и скоро оказался в кабинете следователя Соколова (энкавэдэшник с тремя шпалами на петлицах, лицо злое, неприятное). На допросах (их было всего два) следователь старался убедить в совершаемой мною контрреволюционной агитации. Заключалась эта агитация, по его словам, в моих контрреволюционных разговорах со своими товарищами по службе. Что он имел в виду, я понять не мог. Когда я вернулся в камеру, то изложил [сокамернику] мой диалог со следователем. Он вынес заключение, что я много наговорил на себя и, возможно, подвел своего друга Женю Островского… Все мои сокамерники, слушавшие мой рассказ, более всего удивились предъявленной мне статье 58 пп. 8–11, что означает “террористическая организация”… Следователь с первых слов объяснил мне, что я арестован по делу, не касающемуся моей жены, но староста наш… мне тут же разъяснил, что меня взяли только по делу, которое “пришивается” моей жене, и статья эта, с пунктами 8–11, предъявлена ей, а мне уже – как родственнику. Все это оказалось правдой, так как осужден я уже не как террорист, а всего лишь за КРД (контрреволюционная деятельность, какая – неизвестно). Второй, и последний, допрос состоялся вскоре, я подписал протокол с обвинением меня, но сказал следователю, что на очной ставке ничего не подтвержу. Под утро меня увели в камеру, где я потерял сознание, и очнулся в больнице. Каково же было мое удивление, когда я увидел в палате своего тестя Юрия Дмитриевича Урусова. Он мне сказал, что следователь также обвинял его в контрреволюционной деятельности, но он все начисто отрицал и ничего не подписал, а статья ему предъявлена та же – 58‐я, пп. 8–11. Возвратился я в камеру в апреле[653].

Обратим внимание на чекистские уловки. Чекисты старались обмануть подследственных при любом удобном случае, даже если в этом не было особого смысла. Так и Сергея Петровича Соколов убеждал в том, что тот арестован не по делу жены. Может быть, пользуясь растерянностью Раевского, Соколов рассчитывал получить какие‐нибудь показания, которые могли оказаться ценными для следствия. Если сопоставить рассказ Раевского о беседе со следователем с текстом протокола допроса, то можно убедиться, что Соколов действительно начал с вопросов, далеких от тематики “кремлевского дела”. Он потребовал, чтобы Сергей Петрович рассказал ему о фактах “контрреволюционной клеветы”, с которыми тому приходилось сталкиваться. Раевский рассказал о сплетнях на работе про убийство Кирова Николаевым на почве ревности; при этом он в числе “сплетников” упомянул того самого Женю Островского. Назвал он в качестве собеседника и своего тестя, Юрия Дмитриевича Урусова (зная, что тот тоже арестован). После этого следователь, как бы продолжая тему “контрреволюционной клеветы”, начал невзначай интересоваться, не участвовала ли в клеветнических разговорах Лёна. Сергей ответил отрицательно, но следователь продолжал настаивать, что Лёна не могла не передавать мужу сведений о Кремле. Сергей начал вспоминать какие‐то малозначительные разговоры, надеясь этим удовлетворить любопытство следователя, но тот прекрасно знал, что нужно следствию, и не отставал. В конце концов, чтобы избежать расспросов о жене, Раевский признался, что вел контрреволюционную агитацию среди коллег по работе (М. М. Кантер, Е. П. Островский) и в семейном кругу (Ю. Д. Урусов). Но следователь тут же добавил в эту компанию и Лёну Раевскую. Показания Сергея стали выглядеть так:

Свое утверждение о том, что Урусов Ю. Д., Кантер М. М., Островский Е. П. и Раевская Е. Ю. являются контрреволюционерами, я обосновываю на следующих фактах. С Урусовым Ю. Д. я встречаюсь очень часто. Захожу к нему как к отцу моей жены. Он определенно контрреволюционно настроенный человек. Когда правительство выпустило закон о том, что дела о террористах должны заканчиваться в 10‐дневный срок и приговоры Военной коллегии Верховного суда приводятся немедленно в исполнение, Урусов мне говорил: “Теперь будет массовая волна арестов и расстрелов совершенно невинных людей”. 12/III-34 г. я, находясь у Урусова Ю. Д., где также были Башкирова, Софья Александровна, бывшая помещица, и Соловьева, Евгения Александровна (работает в Коммунистической академии), вел с ними контрреволюционные фашистские разговоры. В этой беседе я говорил: “Прав Гитлер, что преследует евреев. Он докажет, что можно и без евреев хорошо управлять страной”. На это Урусов Ю. Д. заметил, что злоба против евреев совершенно естественна, и если бы у нас произошел переворот или какие‐либо осложнения, то сразу начались бы еврейские погромы. Присутствовавшие при этом Башкирова и Соловьева были с нами согласны. Мои контрреволюционные беседы с Урусовым Ю. Д. происходили, главным образом, на квартире последнего… Урусов Ю. Д. неоднократно высказывал мне враждебно-озлобленное отношение к Сталину, которого он считал главным виновником разорения России[654].

Про своего сослуживца М. М. Кантера Сергей Петрович не стал ничего особенного сочинять и просто заметил:

Кантер М. М. контрреволюционно настроен. Конкретных бесед с ним я не помню, за исключением уже указанных мною фактов[655].

То есть якобы Кантер клеветал, будто Леонид Николаев убил Кирова из ревности. Чекисты, у которых, как у рачительного хозяина, все шло в дело, Кантера арестовывать пока не стали, но завели на него агентурное дело, куда поместили вышеуказанный компромат. Закончился 1935 год, началось и закончилось следствие по делу “Объединенного троцкистско-зиновьевского центра”, прошел первый московский процесс, настал октябрь 1936 года, и только тогда подошла очередь Кантера – он был арестован по доносу некоего Н. И. Соколова, агента НКВД, состоящего на службе в СПО Управления НКВД по Московской области. Особое совещание при НКВД дало Кантеру 5 лет лагерей за “клевету на НКВД” и за членство в “контрреволюционной фашистско-террористической организации”, и поехал Матвей Маркович в Севвостлаг, откуда, по имеющимся данным, освободился только в 1942 году (а может, досидел и до конца войны, так как сроки заключения в военное время часто продлевались).

В конце допроса Сергею Раевскому пришлось дать показания и на жену:

Раевская мне сообщила, что после декабрьских событий, т. е. после убийства С. М. Кирова, изменился порядок пропуска в Кремль, а именно не стали пропускать через Троицкие ворота, а все стали ходить через Спасскую будку. В связи с этим она также сказала, что запрещен вход на третий этаж правительственного здания, где помещается ЦК ВКП(б). Кроме того, она говорила об усилении охраны Кремля, ее порядке, о наличии внешних патрулей вокруг правительственного здания[656].

Причем, добавил Сергей Петрович, я имел возможность сам в этом убедиться. Каким образом, спросил следователь. Сергей ответил:

Я был в Кремле 4–5 мая 1934 года на первомайском вечере, который был устроен в клубе ЦИКа. Был на вечере вместе с женой – Раевской Е. Ю., которая достала мне билет. На этом же вечере жена познакомила меня с Гордеевой Полиной, сотрудницей Правительственной библиотеки, но это знакомство было сделано мимоходом. В этот же раз жена мне показала Трещалину Елену Сатировну, но, однако, с ней не познакомила… Еще я знаю Жашкову Е. П., с которой случайно познакомился в распреде, а также Розенфельд, с которой я не знаком. Последняя вместе с Трещалиной заезжала за женой с приглашением от Енукидзе приехать к нему на дачу[657].

Как видим, Лёна вовсе не скрывала от мужа свою связь с Енукидзе, и это может служить косвенным подтверждением того, что связь эта не успела приобрести интимного характера.

После того как были запротоколированы показания С. П. Раевского, чекисты тут же арестовали Е. Г. Соловьеву и С. А. Башкирову (их семьи проживали в одной квартире; арестовали и мужа Софии Александровны, В. П. Башкирова). Поскольку Ю. Д. Урусов отказывался признавать свою вину, следователь Соколов решил получить дополнительные показания против него. Протоколы допроса Соловьевой и Башкировой были оформлены 13 и 18 апреля 1935 года соответственно. Соловьевой (знакомой с Урусовым с 1931 года) зачитали показания С. П. Раевского о фашистских высказываниях тестя, и она призналась, что Ю. Д. Урусов в беседах с ней у нее на квартире “высказывал свои симпатии германскому фашизму и восхвалял политику германских национал-социалистов”:

Он доказывал совершенство фашистского режима, говоря о растущем влиянии фашизма, и высказывал уверенность в неизбежности установления фашистского строя в России. 12/III-35 г. я, находясь в квартире Урусова Ю. Д., подняла разговор о Германии, в частности, о том, что фашисты продолжают преследовать евреев, при этом привела факт, почерпнутый из газетных источников, о том, что фашистами сожжена библиотека шахматиста Ласкера. На это Урусов Ю. Д. сказал: это неверно, фашисты не жгут научных трудов, это советская пресса распространяет ложные слухи с целью подрыва все растущего влияния фашизма на массы. Присутствовавший Раевский Сергей Петрович заметил: “Однако если Гитлер и преследует евреев, то поступает умно. Он этим докажет, что можно и без евреев управлять страной в противоположность того, что имеется в СССР”. Урусов Ю. Д. целиком с ним согласился, заявив: “Злоба против евреев совершенно естественна, и Гитлер правильно поступает, что их преследует. Вот если у нас произойдет переворот или будут какие‐либо осложнения, то сразу начнутся еврейские погромы”[658].

Теперь можно было допрашивать и С. А. Башкирову. Ее муж, Владимир Петрович Башкиров, до революции служил вместе с Ю. Д. Урусовым в прокуратуре Московского окружного суда. Именно к Башкировым Урусов иногда заходил в гости провести вечер за игрой в карты. Чтобы убедить Софию Александровну сотрудничать со следствием, Соколов зачитал ей показания Е. Г. Соловьевой. В конце концов Башкирова вынуждена была признаться, что, собираясь у нее для игры в карты, Урусов и другие гости “вели беседы на политические темы, которые сопровождались к.‐р. выпадами против мероприятий партии и правительства”.

Урусов Ю. Д. после убийства С. М. Кирова, однажды придя к нам, сообщил мне к.‐р. клевету. Он заявил, что Киров убит Николаевым на почве сведения личных счетов. Киров, как говорил Урусов, был близок к жене Николаева, и последний убил Кирова из ревности…[659]

Следователь не отставал, требовал еще подробностей, и Башкировой пришлось продолжить:

В один из вечеров (точно даты сказать не могу), когда у нас собрались мой муж, Воронцов Д. С., Дымков Л. Н. [бывшие товарищи прокурора. – В. К.], Соловьев Н. Г. и Урусов Ю. Д., последний поднял разговор о законе от 1/XII-34 г. В процессе этого разговора Урусов заявил, что этот закон является выражением паники, которой охвачено сейчас руководство ВКП(б) и советского правительства в связи с деятельностью террористов. Он говорил, что теперь начнутся массовые аресты и расстрелы совершенно невинных людей[660].

Заодно Башкирова показала и на собственного мужа:

Вспомнила, что… клевету [об убийстве Кирова] я сообщила своему мужу Башкирову, Владимиру Петровичу, и, если не ошибаюсь, Соловьевой, Евгении Григорьевне[661].

В результате арестовали и Владимира Петровича. Впрочем, может быть, он был арестован и вместе с женой – точные данные на этот счет отсутствуют.

Допросы самого Ю. Д. Урусова вел тот же Соколов. Протокол он оформил лишь 25 апреля, после того как были получены показания зятя и знакомых Юрия Дмитриевича. Под давлением “улик” (показаний Раевского, Соловьевой и Башкировой) Урусов все‐таки вынужден был признать себя виновным в “систематической пропаганде контрреволюционных фашистских взглядов и распространении контрреволюционной клеветы в отношении руководства ВКП(б) и советского правительства”. Он даже пообещал дополнительно “сообщить следствию факты своей контрреволюционной деятельности”, но следствие к тому времени закончилось, и эти дополнения не понадобились. По итогам “кремлевского дела” Ю. Д. Урусов был приговорен ОСО к пяти годам лагерей и умер в заключении. Супруги Башкировы и Е. Г. Соловьева получили по 3 года ссылки. Их дальнейшая судьба неизвестна.

83

В конце марта также прошел допрос 36‐летнего литератора Я. В. Апушкина. Апушкин был арестован 27 февраля 1935 года, на следующий день после допроса Анечки Никитинской, которая призналась, что ухаживавший за ней Яков Владимирович вел с ней “ряд разговоров, в которых выражал свою озлобленность к существующему строю”.

Апушкин мне говорил, что живая мысль не может быть применима в условиях советской действительности. Вообще Апушкин злобно настроенный человек[662].

И этих показаний хватило для ареста, что вполне подтверждает тезис Апушкина и оправдывает его озлобленность. На допросе Апушкин не стал геройствовать и сразу же признал свое участие в “обсуждении ряда провокационных слухов и контрреволюционной клеветы”[663], то есть сплетен о личной жизни вождя. Почему‐то допрашивать Апушкина выпало Люшкову и Кагану, как будто нельзя было поручить этот незначительный допрос каким‐нибудь следователям рангом пониже. В результате чекисты получили малоубедительный компромат на писателей Г. Я. Градова (Никитинского), Ю. Л. Слезкина, Ю. В. Никулина, П. Л. Жаткина и Г. Н. Гайдовского. Ни один из этих писателей в годы Большого террора не пострадал. Сам же Апушкин по приговору ОСО уехал в лагерь на 3 года. Освободился он, по‐видимому, в самый разгар террора – вытянул счастливый билет. В 1957 году добился реабилитации и благополучно дожил до своего 90‐летия.

84

Двадцать шестого марта 1935 года следователь Дмитриев, собравшись с силами (на что ему были отпущены сутки), продолжил допрос ключевого обвиняемого – Михаила Чернявского. Как мы помним, в конце предыдущего допроса (который состоялся 24 марта) Михаил признался, что на предложение таинственного троцкиста Ряскина о подготовке убийства Сталина он “фактически” ответил согласием, бросив фразу: “Приеду в Союз, посмотрю”. Теперь же, чтобы развеять все сомнения, Чернявский дал понять, что согласие было безоговорочным. Ряскин велел Михаилу организовывать троцкистские ячейки, а у Михаила, по счастью, уже имелась таковая в лице его “друзей и товарищей” – Новожилова, Гвоздикова, Бузанова, Иванова и Миловидова. Вернувшись в СССР летом 1933 года, Михаил, по его показаниям, зафиксированным Дмитриевым в протоколе допроса,

развил перед ними тему об отсталости Советского Союза; я говорил об огромном контрасте уровня техники между Америкой и СССР, что лозунг партии “догнать и перегнать” – неосуществимая задача, что руководство ВКП(б) не отдает себе отчета в размерах отсталости страны, что политика партии и советской власти ведет лишь к еще большему углублению отсталости России и что виновником такого положения является руководство ВКП(б), в особенности Сталин… Мы сошлись на том, что надо развернуть к.‐р. работу, создавать группу и начать накапливание сил. Часть моих товарищей высказалась за необходимость террористических действий в отношении руководителей партии, прежде всего – Сталина. Этими лицами были Новожилов и Иванов. Другая часть – Бузанов, Гвоздиков и Миловидов – высказалась против террора, считая, что необходимо накапливать силы, вести пропаганду троцкистских взглядов и развивать организационную троцкистскую деятельность[664].

Казалось бы, Чернявский лишь повторил сказанное им на предыдущих допросах. Но следователь Дмитриев подготовил неожиданный сюжетный поворот. Он вновь спросил у Чернявского, какую позицию тот занимал по отношению к террору. И если ранее Михаил причислял себя к сторонникам “длинного пути”, то теперь вдруг заявил, что на самом деле он тоже являлся сторонником террора, а до этого просто обманывал следствие. Что побудило его сознаться? Муки совести? Полный укора взгляд следователя-большевика Дмитриева? Бог весть. Следователь-большевик не стал выяснять этот вопрос, и Михаил принялся за описание плана совершения теракта.

Сначала я хочу указать на роль отдельных лиц: непосредственным организатором нашей террористической группы являлся Новожилов; моя роль и роль Иванова прежде всего должна была выразиться в том, чтобы найти способы проникновения в Кремль. В отношении Иванова надо иметь в виду, что Иванов одно время работал в Кремле; он знал Дорошина – помощника коменданта Кремля. Как я показал в протоколе допроса от 10/III-35 г., от Иванова же я знал о террористических настроениях Дорошина. У меня была другая возможность проникновения в Кремль – это использование работника комендатуры Кремля Жиромского[665].

Что касается Иванова, то впоследствии чекисты его почему‐то так и не допросили ни о работе в Кремле, ни о знакомстве с Дорошиным. А вот П. И. Жиромский – еще один однокашник Чернявского по Военно-химической школе – занимал в то время пост начальника штаба ПВО Кремля и проживал в Доме на набережной. Летом 1934 года Чернявский зашел к нему в гости, чтобы рассказать о своей жизни в Америке. Теперь чекисты воспользовались этой встречей, чтобы создать видимость наличия у Чернявского возможности и намерения проникнуть в Кремль с помощью Павла Ивановича (тот, дескать, согласился оказать ему в этом содействие). Но к сожалению, Павел Иванович на допросе это не подтвердил (и вообще категорически отказался признать свое содействие “террористам” в проникновении на территорию Кремля). В силу этого представляется, что изложенные им на допросе взгляды Чернявского наиболее близки к истине:

Вспоминаю встречу с Чернявским в 1931 году в Парке культуры и отдыха. Чернявский в разговоре со мной выражал сомнение в том, что трудности промышленного строительства могут быть преодолены без иностранной помощи. Тогда же он говорил, что благодаря взятым темпам коллективизации произошло большое сокращение животноводства, что привело к обеднению страны. Летом 1934 г., когда Чернявский был у меня на квартире, он рассказывал о впечатлениях, полученных им от американской жизни. Он восторгался американским демократизмом, бытовыми условиями жизни, темпами строительства, одобрял политику Рузвельта в отношении борьбы с безработицей. Смысл его высказываний сводился к тому, что в нашей прессе и литературе отсутствует правдивое освещение жизни в Америке[666].

То обстоятельство, что во время коллективизации крестьяне массово резали скот, чтобы не отдавать его в колхозы, было общеизвестно. Что же касается рассказов об американской жизни, то, похоже, в подлинных высказываниях Чернявского крамолы содержалось ненамного больше, чем в книге Ильфа и Петрова “Одноэтажная Америка” (впрочем, Жиромский мог сгладить некоторые острые углы, чтобы избежать дополнительных обвинений в небдительности и недоносительстве).

Что же касается Михаила Чернявского, то он согласился всецело сотрудничать со следствием и был готов дать и подписать любые показания. Однако, чтобы окончательно не запутаться, он все же предупреждал следователя о возникающих затруднениях: так, он сообщил, что ему “неясны взаимоотношения между Новожиловым и Козыревым”, а именно “роль Козырева в террористических планах Новожилова”[667]:

Объясняется это тем, что Козырев выпал из поля моего внимания. О его роли в мероприятиях по подготовке террористического акта знает Новожилов[668].

Сам Козырев в своих показаниях Новожилова не упоминал вовсе, а из показаний Новожилова никак не следует, что он с Козыревым в описываемый период общался. Новожилов лишь дважды упоминает его как знакомого Михаила Чернявского. Поэтому тут немудрено было запутаться. Следователь оставил этот сложный вопрос и вернулся к теракту. По показаниям, зафиксированным в протоколе, теракт намечался над Сталиным. Проникнуть в Кремль “террористы” планировали либо по линии Иванова – Дорошина, либо по линии Жиромского, а как именно – история умалчивает. Михаил Кондратьевич далее показал:

Мною и Новожиловым были намечены исполнители: исполнителями должны были явиться Новожилов и Иванов. Выполнение террористического акта предполагалось совершить при помощи револьвера. Оружие у каждого из нас было. Остальная подготовительная работа мне неизвестна[669].

Кому же она была известна, удивился следователь. Новожилову. А кто же руководил подготовкой теракта? Да тот же Новожилов. А ваша роль тогда в чем заключалась, поинтересовался Дмитриев.

Моя роль в подготовке террористического акта сводилась к самому общему руководству, с моего ведома проводились мероприятия по подготовке акта, я знал – когда, где, что подготовлено, как идет подготовка. Подготовка террористического акта прервана в связи с моим арестом[670].

Увлекательное повествование было прервано окончанием допроса. Но Дмитриев только дух успел перевести и уже через день вынужден был продолжить. Вот только ничего нового выдумать не удавалось, как ни морщил лоб чекист. Протокол допроса Чернявского от 28 марта изобилует повторами и является полным пересказом предыдущего протокола другими словами. Ближе к концу следователь поднял вопрос о наблюдении “террористов” за Сталиным, но опять‐таки ни он, ни Чернявский ничего выдумать не смогли, и пришлось зафиксировать, что Михаил Кондратьевич в этом направлении сделать ничего не успел. Получалось, что заговорщики собирались каким‐то неизвестным образом проникнуть в Кремль и застрелить Сталина из револьвера. Поверить в такой заговор мог лишь человек, обладающий чрезвычайно богатым воображением и болезненной подозрительностью.

Протокол же допроса Чернявского от 1 апреля являет собой печальное зрелище. Как и многие другие до него, Михаил Кондратьевич, пойдя на сотрудничество со следствием, вынужден был теперь изо всех сил вспоминать (да и выдумывать) различные прегрешения против советской власти, якобы допущенные его близкими и даже случайными знакомыми. Эти доносы аккуратно фиксировались следователем. Михаил Кондратьевич подробно остановился на том, когда именно и кем члены его “террористической группы” были “втянуты” в троцкистскую деятельность. Чтобы придать еще больший вес чекистским выдумкам, была пущена в ход такая подробность:

За все время своего существования группа, ведя пропаганду троцкистских взглядов, преследовала задачу возможно шире привлекать к троцкистской работе военнослужащих. Я знаю, что каждый из участников нашей группы стремился втягивать в троцкистскую работу наиболее близких и знакомых ему людей. Поэтому вокруг почти каждого из нас были или одиночки, или небольшие группы, участвующие в той или иной мере в троцкистской работе[671].

Однако назвать кого‐либо из этих лиц по имени Чернявский не смог:

За время моего участие в группе не было случая, чтобы я с ними общался. С другой стороны, обстоятельства так складывались, что каждый из нас, зная о наличии участников в троцкистской работе у каждого члена группы, не знал их поименно[672].

Затем последовали доносы на Рохинсона, Либермана и даже некоего Ивонина, начальника отдела руководимого Рохинсоном Научно-исследовательского химического института в Сокольниках, который “в контрреволюционных выражениях отзывался о Сталине, заявил, что якобы Сталин “создает такую атмосферу в стране, что тяжело становится дышать”. Все это производило жалкое впечатление, для доклада начальству не очень годилось и особого значения не имело. Поэтому следствие было вынуждено немного перегруппироваться. В истории с М. К. Чернявским была найдена новая сюжетная нить, которую решено было разматывать на следующем допросе.

85

Параллельно раскрутке дела Чернявского чекисты также постепенно допрашивали всех лиц, арестованных по его показаниям. Особо тщательно допросили близких друзей Чернявского Ф. Г. Иванова и М. И. Новожилова. Сначала дуэт Дмитриев – Черток взялся за Иванова. Протокол его допроса представляет определенный интерес с точки зрения вступительной части. В данном случае следователи хорошо подготовились, а сам подследственный обеспечил им прекрасную возможность надавить на него – он оказался, если можно так выразиться, бесхитростным хитрецом, исказившим множество анкетных сведений о себе в “карьеристических” целях. Бесхитростность его выразилась в том, что он не трудился как следует запоминать те ложные данные, которые он в разное время указывал в анкетах. Придумав себе фронтовые ранения, он в разных анкетах указывал разное время их получения, на чем его чекисты тут же подловили. После этого Иванов признался, что добавил себе лишний год армейского стажа, приписал участие в боях с Красновым и Колчаком, а также зачем‐то временно состарил себя на четыре года. Установив тот факт, что Иванов обманывал советскую власть и партию (в которую вступил в 1919 году), а также что отец Иванова, которого тот всегда характеризовал как крестьянина-середняка, фактически являлся кулаком, не раскулаченным лишь по недосмотру, и тем зародив в подследственном чувство вины, следователи перешли к вопросам о Чернявском и Новожилове. Поначалу Иванов пытался дать своим друзьям положительную характеристику, утверждая, что ничего плохого о них не знает. Но следователи тут же выдвинули неотразимый аргумент:

Вы снова говорите неправду. Следствием установлено, что Чернявский и Новожилов вели контрреволюционную деятельность. В вопросах автобиографии вы уже пытались обмануть следствие, вы пытаетесь делать это и сейчас[673].

После этого сопротивление Иванова было сломлено, и он принялся давать нужные следствию показания:

Признаю, что Чернявский и Новожилов высказывали контрреволюционные взгляды по вопросам политики партии и Советской власти… Возвратившись в 1933 г. из Америки, Чернявский враждебно отзывался о лозунге партии “Догнать и перегнать”. Он указывал, что работа партии и Советской власти по осуществлению этого лозунга дает ничтожные результаты, что изживание отсталости страны идет весьма медленными темпами, что нужны десятилетия, чтобы хоть в какой‐либо степени приблизиться к американским уровням. В связи с этим Чернявский резко осуждал отказ партии и советского правительства от уплаты царских долгов, считая, что без помощи Америки страна будет топтаться на месте. О революционном движении в Америке Чернявский отзывался весьма отрицательно. Резкой враждебностью были наполнены высказывания Чернявского о коллективизации. Он говорил, что партией взяты явно неправильные темпы коллективизации, что “ЦК переборщил”, что “ЦК не знает деревни”, что эта неправильная политика ЦК приводит к восстаниям в деревне. В качестве примера Чернявский приводил известные ему сведения о восстаниях на Северном Кавказе, подчеркивая, что такого рода восстания вспыхнут по всей стране, что эти восстания – доказательство провала всего плана коллективизации. Чернявский рассказал, что крестьянство принуждается идти в колхозы. На этой базе он развивал пораженческие теории о том, что в будущей войне крестьянство повернет против Советской власти. Такие же контрреволюционные оценки давал Чернявский в 1934 г. по вопросу индустриализации страны, говоря о преувеличенных, непосильных темпах коллективизации, об огромных непроизводительных расходах, связанных с этим. Чернявский резко враждебно относится к руководству ВКП(б). Он считал, что “Ленин умел коллегиально руководить партией и страной, а Сталин – нет”. При этом Чернявский постоянно проводил параллель между Лениным и Сталиным, допуская враждебные и клеветнические выпады против Сталина, рассказывая, что Сталин проводит “политику отсечения”. В том же 1934 г. Чернявский с озлоблением говорил о якобы существующей системе создания искусственного авторитета Сталину, при этом заявлял в контрреволюционных выражениях: “Скоро легко будет изучать географию, много городов названо именем Сталина”. Чернявский в энергичных выражениях брал под защиту бывших руководителей оппозиции, противопоставляя их руководству ВКП(б). В клеветническом духе Чернявский высказывался о внутрипартийном положении, доказывая существование зажима в партии, наличие казенной обстановки. Чернявский считал, что виновником такого положения в стране и партии является Сталин, руками которого создан этот невыносимый режим[674].

Чекисты почти во всех протоколах допроса “террористов” старались фиксировать утверждение подследственных о том, что виновником всего плохого является Сталин. Это, по их мнению, должно было подводить людей, произносивших такую фразу, к мысли о необходимости индивидуального террора: мол, если Сталин виновник всех бед, то с его устранением все эти беды уйдут, исчезнут.

Следователи заставили Иванова дать показания и против Новожилова:

Я должен начать с того, что Новожилов полностью разделял контрреволюционные взгляды Чернявского. Во всех приведенных выше беседах Новожилов являлся активным участником. Новожилов часто развивал тему о невыносимом режиме в партии, повторяя при этом: “Согласен ты или нет, но ты должен голосовать и одобрять, иначе ты будешь жестоко бит”. Далее Новожилов говорил: “В партии режим обуха”. Резко и враждебно он отзывался о Сталине. По вопросу о коллективизации Новожилов говорил, что колхозы разваливаются, что они держатся лишь благодаря широкому распространению среди колхозников отхожих промыслов. Новожилов враждебно отзывался о лозунге партии о зажиточности колхозников, считая, что никакой зажиточности нет, что все это говорится партией в агитационных целях. Последние мероприятия партии и правительства о снижении налогов и снятии недоимок с колхозников Новожилов рассматривал как отдушину, которую партия была вынуждена дать разоренному крестьянству. Все эти высказывания Новожилова заострялись против личности Сталина[675].

Допрос Иванова, как следователи и планировали, завершился самооговором:

Я являлся участником этой контрреволюционной деятельности. Я разделял контрреволюционные взгляды Чернявского и Новожилова. Я также являюсь двурушником и скрытым троцкистом. О нашей контрреволюционной деятельности я дам показания дополнительно[676].

Но это еще было полдела. Нужно было добиться у Иванова признания в террористических намерениях. Однако первым “сознался” в терроре Новожилов.

86

Два протокола допроса старшего инженера ЦАГИ Максима Ивановича Новожилова датированы 3 апреля 1935 года. Допрашивали его Дмитриев и Черток. Для начала они предъявили ему какой‐то отчет о перелете военных бомбардировщиков из Москвы в Хабаровск, найденный у Новожилова в квартире при обыске, и хотя Новожилов уверял, что отчет не секретный, быстро доказали ему обратное, тут же объявив его секретным “как документ, дающий четкое представление о качестве наших тяжелых бомбовозов”. А узнав, что Новожилов еще и показывал этот документ другому фигуранту “кремлевского дела” – Ф. Г. Иванову, следователи осыпали Максима Ивановича упреками, усиливая у него чувство вины и раскаяния в содеянном. Параллельно ему напомнили выговор по партийной линии, полученный за участие в какой‐то “группировке, вносившей разлад в партийную среду”. Выговор, как можно понять из показаний Новожилова, был получен за доносительство во время учебы в Академии воздушного флота – Максим Иванович вместе со своими товарищами доносил на других слушателей, якобы скрывавших свое соцпроисхождение, и, видимо, не на тех нарвался. Чекисты же, ничуть не смущаясь, и этот факт поставили ему в вину, зафиксировав в протоколе следующий диалог, бьющий рекорды лицемерия:

ВОПРОС: Вы пытаетесь объяснить получение выговора тем, что вы разоблачили лиц, проникших обманным путем в партию?

ОТВЕТ: Нет, это не так. Я выговор получил не за это, а за участие в беспринципной группировке, которая существовала среди слушателей академии[677].

После этого следователи, как следует “подготовив” обвиняемого, перешли к расспросам о Чернявском. Сначала Новожилов, видимо, не понял, чего от него хотят, и настаивал на том, что ничего “компрометирующего против Чернявского и Иванова перед партией и советской властью” он не знает. Но следователи прикрикнули на него, стукнули кулаком по столу, и Новожилов мгновенно сменил тактику. В протоколе эта смена позиции зафиксирована в рамках одного ответа:

Повторяю, что ничего компрометирующего Чернявского и Иванова перед партией и Советской властью я не знаю. Что касается Чернявского, то он очень скрытный человек, с хитрецой; допускаю, что он занимался контрреволюционной работой, но от меня это скрывал[678].

И дальше Новожилов пояснил:

Предположение, что Чернявский ведет какую‐то контрреволюционную работу, я делаю на основе следующих данных: как‐то Чернявский с длинными подробностями рассказал о поимке одного английского шпиона, проникшего на работу в аппарат Наркомвнешторга. У меня создалось впечатление, что Чернявский этим рассказом преследовал заднюю мысль прощупать меня, выяснить мои настроения и возможность моего привлечения к какой‐то нелегальной работе. Такой же характер прощупывания носило и его предложение о привлечении меня для работы в Разведывательное Управление РККА. Я считаю, что Чернявский пытался установить, соглашусь ли я на работу, связанную с нелегальной деятельностью[679].

Все это выглядело настолько несерьезно, что следователям пришлось снова прибегнуть к угрозам. Они объяснили Новожилову, что нужно полностью разоружиться, а иначе с ним поступят как с врагом. После этого Новожилов понял, что другого пути нет, и начал давать признательные показания. В итоге оказалось, что сам он троцкист с 1926–27 г., да еще и втянул в троцкистскую деятельность Чернявского и Иванова. При этом текст протокола обрел подозрительное сходство с известным фрагментом из записных книжек Ильи Ильфа об эклектике, которому, дабы не “отрезать пути к отступлению”, в личное дело записали, что хоть он и эклектик, но к эклектизму относится отрицательно. Подобно ильфовскому эклектику Новожилов уверял, что хоть он и троцкист, но связей с троцкистами не имел. Следователи же, в отличие от ильфовских персонажей, все‐таки отрезали ему “пути к отступлению” и в протоколе заклеймили троцкистом и контрреволюционером. Заставили его донести еще на двух своих знакомых – неких В. В. Семенова и А. Ф. Ковалькова (что впоследствии привело к серии их арестов). А заодно вынудили дать дополнительные показания о Чернявском:

Чернявский вернулся из Америки, укрепившись в своих взглядах. В разговорах со мной и с Ивановым он в контрреволюционных выражениях утверждал о невыполнимости лозунга партии – “догнать и перегнать”, что СССР не выйдет в ряд наиболее передовых в техническом отношении стран, потому что капиталистические страны этого не допустят, что наши успехи в области промышленности сомнительны. Далее Чернявский развивал троцкистский тезис об отсталости страны и т. д. Все высказывания Чернявского по вопросам политики партии и Советской власти были проникнуты острой враждебностью по отношению к Сталину, к Центральному Комитету партии… Чернявский является врагом партии и Советской власти, в своих высказываниях он указывает, что в партии существует зажим, что нет самокритики, что индустриализация страны проводится за счет прямого разорения и обнищания деревни. По вопросам колхозного строительства он защищал позицию отъявленных врагов коммунизма[680].

Следователи, в свою очередь, вынуждены были зафиксировать в протоколе вопрос о мифическом троцкисте Ряскине – выдуманный персонаж жил уже своей отдельной жизнью. Новожилов, разумеется, ответил, что слыхом не слыхивал от Чернявского о такой персоне – несмотря на то, что этот тип, по мнению следствия, и был главным направителем всей их “контрреволюционной группы”. Однако, сломавшись под давлением следователей-садистов, он уже не в силах был остановить поток других показаний, даже когда речь зашла о нем самом:

Я являюсь во всей нашей контрреволюционной деятельности главным инициатором. Я приходил к моим товарищам Чернявскому и Иванову и с пеной у рта, с большим возбуждением давал контрреволюционные оценки происходившим событиям, политике партии и Советской власти. Это я делал вплоть до момента ареста. В этих обсуждениях я, Чернявский и Иванов быстро находили общий язык. Так оформлялись и формировались наши контрреволюционные взгляды. Все наши высказывания были проникнуты большой враждебностью по отношению к Сталину и Центральному Комитету партии. Мы брали теневые стороны советской действительности, обобщая их и приходя к выводу о провале политики ЦК, искали виновников и находили их в Центральном Комитете и в особенности в Сталине. Я говорил, что в партии режим “обуха”, что партийные организации являются рабски послушным орудием в руках ЦК и Сталина. Мое отношение к Троцкому было отношение восторженности. Мы втроем считали, что Троцкий являлся подлинным организатором гражданской войны. Мы развивали пораженческие теории о том, что в случае войны крестьянство пойдет против Советской власти[681].

При всем самобичевании Новожилов все же пытался удержаться от признания в осуществлении практической троцкистской работы, показывая лишь о своем участии в “антисоветских” и “антипартийных” разговорах. Но следователи продолжали давить. Наличие двух протоколов допроса от одной даты почти наверняка свидетельствует о продолжительном ночном допросе, во время которого сломать сопротивление подследственного гораздо легче. В случае с Новожиловым этот чекистский прием сработал. Во втором протоколе допроса (который вел Дмитриев уже без напарника) Новожилов продолжил давать показания против своих знакомых. Кроме Семенова и Ковалькова троцкистами были названы еще пять человек. После этого Дмитриев вернулся к Чернявскому и сразу поставил вопрос ребром: а не высказывался ли тот за “активные формы борьбы” с партийным руководством? Новожилов ответил:

Вспоминаю один разговор с Чернявским, относящийся ко второй половине 1933 года. В этой беседе Чернявский выявил свои террористические настроения, направленные против Сталина. В этот период Нарком обороны Ворошилов ездил в Турцию. По возвращении Ворошилова из Турции им был издан по Красной армии приказ, обязывающий командный состав изучать иностранные языки. Чернявский заявил, что для того, чтобы понять такую простую истину, как то, что красный командир должен знать иностранные языки и вообще вкусить немного европейской культуры, для этого понадобилось случайное приглашение Ворошилова турецким правительством в Турцию. Далее Чернявский добавил: “Было бы неплохо послать Сталина в Европу. Его, несомненно, убьют, ну что же, тем лучше”[682].

Рассказ о поездке Ворошилова в Турцию как‐то не вяжется с одобрением убийства Сталина в Европе. Но что‐то похожее, видимо, Чернявский все же произнес, так как позже факт данного разговора подтвердил присутствовавший при нем Ф. Г. Иванов на допросе 10 апреля 1935 года:

После поездки Ворошилова в Турцию был издан приказ, обязывающий командиров РККА изучать иностранные языки. Я – Иванов, Чернявский и Новожилов, обсуждая этот приказ, говорили о том, что нужна была поездка Ворошилова в Турцию, чтобы понять, что командирам РККА надо изучать иностранные языки. При этом разговоре Чернявский сказал: “Жаль, Сталин не едет за границу, его бы там наверное убили, ну что же, тем лучше”[683].

Да и сам Чернявский подтвердил факт этого разговора на допросе 17 апреля 1935 года[684]. Приходится констатировать, что данный разговор (несомненно видоизмененный Дмитриевым для придания ему как можно более зловещего оттенка) был успешно использован для оказания давления на подследственных. Новожилов, дав о нем показания, наконец сознался, что и сам имел “террористические намерения”:

Я также был террористически настроен. После смерти Кирова я узнал из газет, что его труп был привезен из Ленинграда в Москву и Политбюро в полном составе провожало его от вокзала до Красной площади через Мясницкую улицу. Я с Чернявским были дома у Иванова, я сказал моим товарищам: “Мясницкая узкая улица, хорошо было бы бросить бомбу, точно нацеленную, можно было бы уничтожить Сталина и все Политбюро”. Чернявский и Иванов одобрительно отозвались на это мое заявление[685].

Так с помощью чекистских “технологий” обычная болтовня военных (скорее всего, под воздействием горячительных напитков) обернулась подготовкой к совершению теракта. Позже Н. И. Ежов процитирует этот фрагмент показаний Новожилова в своем докладе на июньском пленуме ЦК ВКП(б) – без сомнения, для усиления того впечатления, которое сенсационные сведения о “кремлевском деле” призваны были произвести на членов ЦК. Хотя, если вдуматься, никакой опасности для вождя болтовня военных не представляла, так как велась уже постфактум (по показаниям Ф. Г. Иванова, 10–12 декабря 1934 года, то есть уже после того, как прах Кирова захоронили в кремлевской стене). Да и меры предосторожности, принятые во время движения процессии с гробом Кирова, исключали возможность столь легкого покушения на жизнь вождя – что нашло свое отражение в протоколе заседания комиссии по организации похорон Кирова:

Гроб с телом тов. Кирова с Октябрьского вокзала доставить в Дом Союзов на артиллерийском лафете, запряженном шестеркой лошадей, в сопровождении батальона пехоты школы им. ВЦИК и кавдивизиона, причем всю процессию разместить в следующем порядке: впереди оркестр, венки (до 20 шт.) и лафет с гробом, за ними – группа товарищей, сопровождающая гроб с перрона вокзала, батальон пехоты и дивизион кавалерии, замыкающий траурную процессию, за которым следуют все остальные участники процессии – прибывшие с поездом и др. рабочие делегации. По бокам процессии расставить милицию и войска НКВД, причем последние идут параллельно с процессией[686].

Но Дмитриева ничего не смущало, тем более что к концу допроса он получил желаемое – Новожилов окончательно сдался:

Приезд Чернявского из Америки в июне 1933 года активизировал нашу троцкистскую деятельность. В ряде бесед, имевших место с участием Чернявского, Иванова и меня, Чернявский поставил вопрос о необходимости убийства Сталина, видя в этой мере единственное оставшееся средство для того, чтобы разрядить тот невыносимый режим, который, по нашему мнению, имелся в стране… [Эти беседы] протекали, главным образом, на квартире Чернявского. Начало их относится к осени 1933 года, а продолжались они как в начале 1934 года, так и после возвращения Чернявского из Америки, где он был с февраля месяца 1934 года по июнь 1934 года… Характеризуя положение дел в стране, Чернявский при моей поддержке и поддержке Иванова указывал, что настоятельно необходимо изменение политики партии и советской власти, что этого изменения политики якобы требуют жизненные интересы страны и трудящихся масс. Сам же Чернявский поставил вопрос – при каких обстоятельствах может произойти изменение этой политики партии и советской власти? Я на это отвечал: “При наличии в руководстве ВКП(б) Сталина не может быть и речи об изменении существующей политики ВКП(б)”. Аргументируя дальше, Чернявский поставил вопрос о необходимости удаления Сталина… Чернявский указал, что возможен только один путь – это путь физического истребления Сталина, путь его убийства[687].

И далее Новожилов показал, что он и Ф. Г. Иванов полностью согласились с Чернявским в этом вопросе. Однако, как и многие другие до него, тут же стал отрицать, что принимал практическое участие в подготовке теракта, не понимая, очевидно, что это его уже не спасет от страшного обвинения и сурового наказания по пункту 8 статьи 58 УК РСФСР.

87

Спустя короткое время после того, как удалось сломить Новожилова, снова взялись за Ф. Г. Иванова. И 10 апреля 1935 года Дмитриевым и Чертоком был оформлен протокол допроса с его новыми признаниями:

После приезда Чернявского в 1933 году из Америки он в присутствии моем и Новожилова неоднократно поднимал разговоры о том, что с руководством ВКП(б) надо бороться активными мероприятиями вплоть до устранения Сталина, его физического уничтожения… Разговоры эти происходили на квартире у меня или у Чернявского. Начинал эти разговоры обычно Чернявский. После его приезда из Америки его высказывания стали гораздо более враждебные и озлобленные против руководства ВКП(б) и в особенности против Сталина. Вообще о характере наших разговоров я уже дал подробные показания 29. III-1935 г., но тогда я скрыл, что Чернявский с осени 1933 года стал ставить вопрос о необходимости убийства Сталина… Чернявский ставил вопрос: может ли руководство ВКП(б) уйти в результате внутрипартийной борьбы, и тут же принужден был делать вывод, что на это рассчитывать не приходится, что политика руководства ВКП(б) может быть изменена только тогда, если из руководства уйдет Сталин, а это возможно только в том случае, если Сталин будет убит[688].

Закончился допрос описанием уже известного по показаниям Новожилова разговора о гипотетическом броске бомбы в похоронную процессию:

Примерно 10–12 декабря 1934 года у меня дома вечером собрались Чернявский и Новожилов. Просматривая газету, где был описан путь кортежа с гробом Кирова с вокзала и что за гробом шло все Политбюро, Новожилов сказал: “Вот когда был случай бросить бомбу и уничтожить все Политбюро и в том числе и Сталина”[689].

Увы, увы, этого сделано не было, и теперь Ф. Г. Иванову и его подельникам предстояло расхлебывать последствия.

Часть вторая

88

Пока чекисты в поте лица вымучивали показания из подследственных, в среде высших партийных проверяльщиков обширного хозяйства Енукидзе тоже шла напряженная деятельность. Руководить этой деятельностью был поставлен неутомимый и юркий Николай Иванович Ежов, чья карьера, как уже отмечалась, неуклонно шла вверх. 1 февраля он был “избран” секретарем ЦК и получил кабинет на пятом этаже здания Центрального Комитета на Старой площади. А 27 февраля был назначен председателем Комиссии партийного контроля, сменив на этом посту Л. М. Кагановича (да и вообще несколько потеснив его на партийном олимпе). К тому же с 10 марта Ежов был утвержден в должности заведующего Отделом руководящих партийных органов ЦК (ОРПО)[690]. Таким образом, в ведении Ежова одновременно оказались надзор за Наркоматом внутренних дел, партийные кадры и высший партийный суд – и это при том, что Николай Иванович не был на тот момент даже кандидатом Политбюро. 11 февраля 1935 года, то есть еще до назначения Ежова председателем КПК, по инициативе Сталина была создана комиссия (руководитель – Ежов, члены – З. М. Беленький и М. Ф. Шкирятов) для проверки личного состава “аппарата ЦИКа СССР и ВЦИКа РСФСР, имея в виду наличие элементов разложения в аппарате и обеспечение полной секретности всех документов ЦИКа и ВЦИКа”. Судя по выступлению Енукидзе на июньском пленуме ЦК в июне 1935 года, проверка проводилась в режиме блицкрига:

Товарищ Шкирятов и тов. Беленький проверяли аппарат, проверяли они его с точки зрения социального состава. Тут я ничего не могу сказать. Но проверить его в такой короткий срок – два-три дня, с точки зрения квалификации аппарата, – это невозможно: масса квалификаций, в которых не компетентны ни т. Шкирятов, ни т. Беленький[691].

В докладной Сталину о кадровой проверке аппарата ЦИК члены комиссии Шкирятов и Беленький описали саму процедуру блицпроверки: комиссия просмотрела личные дела работников, а затем

все проверяемые работники были персонально вызваны в Комиссию, и в устной беседе о каждым выяснялись все стороны работы, политическая грамотность и условия бытовой жизни[692].

Молниеносность “проверки” аппарата можно объяснить лишь тем, что снятие Енукидзе было предопределено. На его место Сталин решил назначить бывшего прокурора СССР И. А. Акулова, о чем заинтересованные лица – Калинин, Енукидзе и сам Акулов – были извещены 2 марта 1935 года вечером на приеме в кремлевском кабинете у Сталина[693]. Кадровая перестановка неизбежно повлекла за собой процедуру сдачи-приемки дел от старого секретаря ЦИК новому. В рамках этой процедуры комиссия Ежова – Шкирятова – Беленького продолжила проверку – теперь уже с акцентом на изучение финансовых документов Секретариата Президиума ЦИК СССР, что и позволило получить обильный компромат на Енукидзе. Что же касается кадров, то, как следовало из докладной записки Шкирятова и Беленького, еще до проведения проверки из аппарата ЦИК был уволен 31 человек; комиссия предложила уволить еще 23 человека, а оставшихся 53 человека использовать на работе вне Кремля. Лишь около десяти человек, писали Шкирятов и Беленький, заслуживают того, чтобы быть оставленными на работе в Кремле, но и то на низовых должностях, – только вот из записки не совсем понятно, откуда вопреки правилам арифметики взялись эти дополнительные 10 человек. В конечном итоге, как можно узнать из постановления Политбюро “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”, принятого опросом членов Политбюро 21 марта 1935 года, “из 107 человек оказалось возможным оставить для работы в Кремле только 9 человек, остальные либо подлежали увольнению, либо переводу на работу вне Кремля” (в указанную численность персонала не входил штат Правительственной библиотеки, то есть еще 21 человек)[694].

89

Как уже говорилось, официально Енукидзе лишился поста секретаря Президиума ЦИК СССР 3 марта 1935 года (именно в этот день сообщение о его снятии появилось в прессе). Политбюро первоначально планировало назначить его на должность одного из председателей ЦИК Закавказской Федерации (с довольно унизительным для Авеля Сафроновича оставлением представительства ЗСФСР в ЦИК СССР за одним из сопредседателей последнего и по совместительству главой правительства ЗСФСР Г. Мусабековым). Однако чем дольше шло следствие, тем понятнее становилось для всех заинтересованных сторон, что такое назначение будет выглядеть неуместным. А уж когда 21 марта появился текст злосчастного сообщения “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”, это стало яснее ясного и самому Авелю Сафроновичу. На следующий день пришлось ему писать письмо в адрес Политбюро и отдельно – членам ПБ Ворошилову и Орджоникидзе. В первом письме Енукидзе официально сообщал, что по состоянию здоровья не может ехать в Тифлис (столицу ЗСФСР), и просил предоставить ему “двухмесячный отпуск для поправления… здоровья с выездом для этого в Кисловодск”[695]. Бороться за новую должность Енукидзе, как видно, не считал возможным и в момент кризиса решил самоустраниться. Во втором письме Енукидзе, выдерживая более интимную тональность, уверял, что всецело одобряет решение ПБ о его снятии с должности секретаря ЦИК СССР, и добавлял:

Я порывался написать лично С[талину] или пойти к нему, но не хватило сил: мне стыдно и все переживаю очень тяжело[696].

Енукидзе просил помочь ему отказаться от поездки в Тифлис. Дескать, после появления постановления Политбюро

и тех обвинений, которые справедливо направлены против меня, не могу я явиться туда работать. Я готов пойти на любую маленькую работу по указанию ЦК и вне Закавказья. Во мне говорит не ложный стыд и самолюбие, а просто психологически и физически не могу превозмочь себя поехать туда как Пред[седатель] ЦИКа[697].

Самоустраняясь, Енукидзе пытался сохранить лицо и избежать нового позорного изгнания с поста, который он даже не успел занять. Тем более что в последнем абзаце постановления Политбюро о его предполагавшемся назначении в ЗСФСР недвусмысленно говорилось:

При обсуждении вопроса о перемещении тов. Енукидзе приведенные здесь данные о деятельности названных террористических групп не были известны, ввиду чего и было принято указанное выше сравнительно мягкое решение ЦК ВКП(б) в отношении тов. Енукидзе. В связи с этими новыми выявившимися материалами ЦК ВКП(б) считает необходимым обсудить на ближайшем Пленуме ЦК вопрос о возможности оставления тов. Енукидзе в составе членов ЦК ВКП(б)[698].

Работа над текстом сообщения Политбюро о Енукидзе была поручена Ежову. Тот, что называется, рожал его в муках. В архиве Ежова сохранилось 3 машинописных варианта этого небольшого по объему документа. Первоначально предполагалось, что документ будет иметь форму закрытого письма Политбюро, наподобие того, что было издано после убийства Кирова. Ежов должен был назвать истинные причины снятия Енукидзе, обобщить все имевшиеся на тот момент “достижения” следствия и популярно объяснить, как Авель Сафронович дошел до жизни такой, что ухитрился проглядеть столь вопиющие безобразия, творившиеся у него под носом в аппарате ЦИК СССР. Первый вариант “сообщения” составлен довольно небрежно, с большим количеством грамматических и фактических ошибок, что не позволяет целиком приписать его авторство Ежову, который обычно писал грамотнее и фактурой владел лучше. Впрочем, небрежность изложения может объясняться тем, что Ежов составил документ на основе конспективных записей, сделанных на совещании у Сталина. К сожалению, точно установить авторство и обстоятельства возникновения документа не представляется возможным, так как в архиве доступна лишь его машинописная копия без каких‐либо рукописных правок.

Можно предположить, что работа над первым вариантом документа началась практически сразу после снятия Енукидзе с поста секретаря ЦИК 3 марта 1935 года. Об этом свидетельствует приведенный в документе перечень “террористических групп” – в нем лишь три пункта, причем состав групп очерчен довольно приблизительно. Однако известно, что к 8 марта чекисты уже выработали схему (отраженную в протоколе допроса Е. К. Мухановой от 8 марта), предусматривавшую целых пять “террористических групп” (причем состав 5‐й группы не был четко определен). В следующем варианте “сообщения” количество вражеских групп было увеличено до четырех, и по составу они в целом совпадали с чекистской схемой. В третьем и окончательном вариантах количество “террористических” групп было вновь сокращено до трех.

Первый вариант “сообщения” (которое первоначально именовалось “закрытым письмом” и предназначалось “всем обкомам, крайкомам и ЦК нацкомпартий, всем секретарям райкомов”) открывался информацией о снятии Енукидзе и об официальной интерпретации сей акции как “обычного делового перемещения”. Однако, указывалось в “сообщении”, на деле снятие Енукидзе было вызвано совсем другими причинами, которые нельзя было предать гласности во избежание дискредитации ЦИК СССР. Таких причин три. Первая – порочная практика подбора персонала в аппарате ЦИК, способствовавшая проникновению в аппарат не только негодных работников, но и “враждебных” элементов.

Вся система подбора работников покоилась на личных связях. Иногда она перерастала в недопустимую антипартийную и антигосударственную практику подбора людей по признакам половой связи. Лично тов. Енукидзе со многими из сотрудниц сожительствовал, его примеру следовали многие ответственные работники аппарата ЦИК СССР, в результате чего значительная часть аппарата ЦИКа была связана друг с другом по признакам полового сожительства[699].

Далее приводились факты, призванные засвидетельствовать порочность системы отбора работников. Однако здесь составитель документа допустил ряд грубейших ошибок – создается впечатление, что он знал об обстоятельствах дела лишь понаслышке:

Например, некая Раевская, урожденная княгиня Бебутова, поступила в аппарат ЦИК СССР по рекомендации ………………, которая сожительствовала с Енукидзе[700].

Вместо фамилии рекомендателя – пропуск, Раевская (в девичестве княжна Урусова) названа Бебутовой, да еще и “княгиней”! Фамилию Бебутова, как мы знаем, носила в девичестве мать Нины Розенфельд, а сама Нина Александровна уже не могла считаться ни княжной, ни тем более княгиней.

Раевская, в свою очередь, сожительствуя с Енукидзе, через него устраивает на работу ………………….[701].

Лёна Раевская, если и “сожительствовала” с Енукидзе (в чем имеются некоторые сомнения), то на работу в Кремль точно никого не устраивала.

Приведя еще один сомнительный пример, автор “сообщения” резюмирует:

Понятно, что эта система ничего общего не имеет с советскими принципами подбора аппарата. Это типичный буржуазный метод подбора, основанный на подкупе в своеобразной форме полового сожительства. Понятно, что люди, практиковавшие такие методы подбора аппарата, на деле потеряли всякое большевистское достоинство и признаки и, по существу, переродились в буржуазных чиновников капиталистического государства. Понятно, что такую практику подбора работников партия не может поощрять и поэтому сняла Енукидзе с поста секретаря ЦИК СССР, а многих ответственных работников Кремля – арестовала[702].

Партия – арестовала! Неужели известный (тогда еще в узких кругах) публицист Н. И. Ежов мог допустить столь нелепую формулировку?

Вторая причина плачевного состояния дел в аппарате ЦИК – засоренность этого самого аппарата – плавно вытекала из первой. Автор документа с раздражением отмечал, что в ЦИК “свили себе прочное гнездо последыши дворянства”:

Работало там …… дворян, …… белых офицеров, в том числе работала княгиня ………, графиня ………, баронесса ………, князь ………… и т. д.[703].

Выглядит этот пассаж крайне комично, а аппарат ЦИК представлен чем‐то средним между офицерским и дворянским собранием. Откуда в воспаленном мозгу автора документа возникли князи, княгини, графини, баронессы и прочие родовитые совслужащие, остается лишь догадываться. К тому же, по мнению автора, служащие эти имели чрезвычайно низкую квалификацию и были политически безграмотны, образуя “паразитический нарост на теле государственного аппарата, подрывающий его авторитет и работающий на врагов советской власти”.

Третья причина снятия Енукидзе заключалась в наличии “контрреволюционной террористической организации Кремля” (именно такая формулировка была использована в документе). Дело в том, что

лишенные возможности вести какую бы то ни было массовую работу, контрреволюционные элементы, сосредотачивая все свое внимание за последнее время на индивидуальном терроре, создали и в Кремле свою организацию, ставящую себе целью террор в отношении руководителей советской власти и партии и в особенности в отношении товарища Сталина[704].

Бдительные чекисты выявили в Кремле не одну, не две, а несколько организаций, каждая из которых самостоятельно готовила теракт против вождя. Но при этом все они были связаны между собой и знали друг о друге. В документе названы три группы: 1) группа военных (разумеется, бывших троцкистов) из комендатуры Кремля во главе с Дорошиным и еще кем‐то; 2) группа зиновьевско-каменевская во главе с Н. А. Розенфельд, готовившая покушение по директиве Каменева и связанная с первой группой; 3) группа, связанная с английской контрразведкой и возглавляемая беспартийными архитекторами и инженерами, в составе (тут следовал прочерк, потому что чекисты еще не придумали, кого в группу включить), которые были связаны по преимуществу с зиновьевско-каменевской группой и через отдельных ее представителей пытались внедрить в аппарат ЦИК СССР своих людей с целью совершения террористического акта. По третьей группе видно, что автор документа связь с НКВД в реальном времени не поддерживал, поскольку если в какой‐то момент чекисты такую группу и рассматривали (Муханова, брат Мухановой Константин, их знакомые вне Кремля и Н. К. Бенгсон), то уже к 8 марта этот вариант был отвергнут. В заключение автор отмечал:

Подавляющее большинство участников этих террористических групп пользовались прямой поддержкой высокого покровительства тов. Енукидзе, который со многими из них сожительствовал и многих из них лично принял на работу[705].

Это тоже звучит исключительно комично – что, Енукидзе и с военными сожительствовал, и с беспартийными архитекторами и инженерами? Вот это размах! Но при этом,

само собой разумеется, что т. Енукидзе ничего не знал о готовящемся покушении, а его использовали просто как человека, потерявшего всякую революционную и политическую бдительность и поддавшегося искушению буржуазных соблазнов. Само собою разумеется, что тов. Енукидзе как член партии за все это несет моральную и политическую ответственность[706].

Таковы, резюмировал автор, истинные мотивы снятия тов. Енукидзе.

90

В дальнейшем документ, конечно, подвергся существенной правке со стороны Ежова. Во втором его варианте в качестве основной причины снятия Енукидзе указывалось наличие в Кремле террористических групп, которые были вскрыты благодаря тому, что НКВД, узнав о распространении среди кремлевских служащих контрреволюционных слухов и клеветы на руководство ВКП(б), приступил к расследованию. Неестественная смерть Н. С. Аллилуевой не упоминалась, речь шла о неверной трактовке причин убийства Кирова и “так называемого завещания Ленина”. Тут выявилась и порочная система подбора работников, приведшая к засоренности кремлевского персонала:

Вся система подбора работников строилась на личных связях. В учреждения ЦИК СССР и аппарат Секретариата ЦИК Союза сотрудники принимались не по деловым признакам, а по личным связям и знакомству и часто по готовности принимаемой сотрудницы сожительствовать с тем или иным ответственным работником Кремля. Лично т. Енукидзе со многими из сотрудниц аппарата ЦИК СССР сожительствовал, а его примеру следовали и другие ответственные работники ЦИКа. В результате этого значительная часть личного состава аппарата ЦИК СССР, в особенности аппарата Секретариата и Правительственной библиотеки, была связана друг с другом по прошлому знакомству и половым сожительством[707].

Далее перечислялись четыре “террористические” группы: 1) группа Н. А. Розенфельд (“урожденной княжны Бебутовой”) и Е. К. Мухановой (“бывшей дворянки, дочери колчаковского офицера, служившей в чешской контрразведке”), в которую также входили “пробравшиеся в Кремль дворянки” Давыдова, Бураго, Раевская “и др.”; сообщалось, что Муханова была связана с сотрудницей посольства “одного из иностранных государств в Москве”, от которой получала указания. Директивы о терроре против вождя также шли от Л. Б. Каменева через Н. А. Розенфельд и ее бывшего мужа Н. Б. Розенфельда. 2) Группа военных из комендатуры Кремля (Дорошин, Поляков, Павлов, Синелобов, Лукьянов “и др.”), связь с первой группой осуществлялась через Синелобова. 3) Группа в Оружейной палате Кремля, созданная Барутом, но неизвестно из кого состоящая. 4) Группа троцкистской молодежи (Нехамкин, Седов, Азбель, Белов “и др.”), которая вела подготовку к убийству Сталина вне Кремля. Вот эти‐то группы, “с целью облегчения выполнения своего злодейского замысла”, и распространяли клевету на руководство – автор не упустил подчеркнуть, что “вдохновителями всей этой гнусной клеветы и провокации являлись Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев”. Правда, в итоге выполнение своего “злодейского замысла” негодяи себе отнюдь не облегчили, ибо, по чекистскому сюжету, именно на этой клевете и попались.

Указывалось также, что эти враги трудового народа

занимались распространением гнусной клеветы и вели террористическую пропаганду среди отдельных кругов интеллигенции. В частности, Н. Б. Розенфельд (брат Л. Б. Каменева) пропагандировал террористические взгляды и распространял пасквили о товарище Сталине среди группы реакционно настроенных художников (Фаворский, Лопатинский – близкий друг редактора белоэмигрантской газеты “Возрождение” Семенова – и др.)[708].

Еще немного – и художники, вооружившись кистями и мольбертами, пошли бы на Кремль. А там у входа их ждала бы Анечка Никитинская, правая рука таинственной шпионки из иностранного посольства, которая открыла бы им “маршруты следования товарища Сталина, вопросы охраны Кремля и охраны товарища Сталина, представлявшие интерес для террористов”. Да никакая охрана бы не помогла – ведь в квартире у Сталина уже хозяйничали бы псевдобиблиотекарши Муханова и Розенфельд. Заговорщицам удалось притупить бдительность Енукидзе, который, хоть и не знал о готовящемся покушении, но, поддавшись “искушению буржуазных соблазнов”, потерял всякую революционную и политическую бдительность и напропалую “со многими их них сожительствовал”.

Таковы, вновь резюмировал автор, истинные мотивы снятия т. Енукидзе.

91

Третий вариант “сообщения”, сохранившийся в архиве Ежова, отражает творческие метания Николая Ивановича, сопутствовавшие приведению текста в надлежащее состояние. Название “Закрытое письмо” уступает место сначала “Постановлению ЦК ВКП(б)”, а затем “Сообщению Политбюро ЦК”. Меняются и адресаты. Теперь “сообщение” предназначается “членам и кандидатам ЦК ВКП(б) и комиссий партийного и советского контроля”. Появляется и название: “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”. И далее следует редакционная правка, результат которой соответствует окончательному опубликованному варианту. Опять перечислялись группы террористов: 1) библиотекарши; 2) военные из комендатуры Кремля; 3) троцкистская молодежь. Кстати, в ходе правки Ежов несколько видоизменил формулировку причины, побудившей Каменева “вдохновлять” сторонников на гнусную клевету и террор. Ранее в документе утверждалось, будто Каменев считал, что “единственным выходом из создавшегося тяжелого положения в стране является устранение от руководства и уничтожение товарища Сталина”. В новом варианте уточнялось: Каменев‐де не раз заявлял, что “устранение от руководства и уничтожение товарища Сталина является единственным средством изменить политику партии и пробраться к власти группе Каменева – Зиновьева”. Это изменение придавало некий мотив “преступным” действиям Каменева и отражало желание Ежова и его хозяина поскорее подвести Зиновьева и Каменева под статью о терроре и таким образом окончательно расправиться с ними. Однако во время правки Ежов и этот фрагмент вычеркнул, оставив более широкую формулировку:

Таким образом, выявлена подготовка террористического акта в отношении товарища Сталина со стороны контрреволюционных групп. Все эти группы, по существу, представляли собой контрреволюционный блок зиновьевцев, троцкистов, фашистов и иностранных шпионов[709].

Впрочем, и эту формулировку пришлось править (в частности, заменив “фашистов и иностранных шпионов” на “агентов иностранных государств, объединенных общей целью террора против руководителей партии и правительства”).

Вычеркнул Ежов и комичный фрагмент о контрреволюционной пропаганде среди интеллигенции, убрал художников-террористов, сократил (но все‐таки оставил) пассаж о “сотруднице посольства одного иностранного государства”. Несколько видоизменил и фразу о Енукидзе: теперь вместо безграмотной характеристики “поддавшийся искушению буржуазных соблазнов” Енукидзе клеймился как “проявивший несвойственную коммунисту тягу к “бывшим людям”” – формулировка столь же комичная, но зато грамматически безупречная. В конце – еще до правки, осуществленной Ежовым, – в машинописный текст был добавлен фрагмент, содержащий предполагаемую меру наказания, предназначавшегося Енукидзе:

При обсуждении вопроса о перемещении тов. Енукидзе приведенные здесь данные о деятельности террористических групп еще не были известны, в связи с чем и было принято такое сравнительно мягкое решение ЦК ВКП(б) в отношении тов. Енукидзе. В связи с этими новыми выявившимися материалами ЦК ВКП(б) считает необходимым обсудить на ближайшем Пленуме ЦК вопрос об оставлении тов. Енукидзе в составе членов ЦК ВКП(б)[710].

Эта же формулировка с незначительной правкой перекочевала и в окончательный вариант сообщения, заменив собой резюме об “истинных мотивах снятия т. Енукидзе”.

92

Пока рождалось “сообщение”, шла передача дел от Енукидзе к Акулову, и комиссия Ежова – Шкирятова – Беленького рылась в бумагах Секретариата Президиума ЦИК СССР в поисках компромата. Некоторые результаты этой бурной деятельности были изложены в докладных, направленных комиссией Сталину. Не считая докладной Шкирятова и Беленького о проверке кадров Секретариата ЦИК, в архиве Ежова сохранились: 1) докладная комиссии о проверке отчетности по секретным фондам ЦИК[711], 2) докладная комиссии о проверке научных учреждений, находящихся в ведении ЦИК СССР[712], 3) докладная Ежова о проверке находящегося в Ленинграде Всесоюзного музея ленинского комсомола[713], 4) заключение по приемо-сдаточному акту в связи с освобождением Енукидзе и назначением Акулова секретарем ЦИК[714].

Из вышеперечисленных докладных записок проглядывает острое желание растащить по разным углам все те “богатства”, которые ЦИК долгие годы собирал под свое крыло. Докладывая о подведомственных ЦИК научных учреждениях, проверяльщики предложили ликвидировать Комиссию по составлению и изданию индексов научной литературы – было ясно как божий день, что такую “безобразную, чужую, бездельную организацию” терпеть дальше нельзя, ибо ею в последние годы руководил только что арестованный вольнодумец В. И. Невский, член ВКП(б) с 1898 г., бывший директор Библиотеки им. Ленина. Заодно вывели из‐под эгиды ЦИК неизвестно как оказавшиеся там Биологический институт и Биологический музей им. Тимирязева, Секцию международной ассоциации почвоведов, Всесоюзный институт изобразительной статистики, а также Музей народов СССР (комиссия пришла к выводу, что все эти учреждения искали и нашли в лице ЦИК СССР легкодоступный источник финансирования).

Но особенно результативными оказались, как и следовало ожидать, поиски в Финансовом управлении ЦИК. Оттуда были изъяты и переданы Ежову многочисленные бухгалтерские документы. На их основе комиссией была составлена докладная записка о проверке расходования средств из “секретных” фондов ЦИК, которыми единолично распоряжался Енукидзе (отдельно подготовлен был и список лиц, получавших из этих фондов пособия). Проверяльщики отмечали, что финансовая отчетность по открытым статьям находится в полном порядке, но с секретными статьями – ситуация диаметрально противоположная. С деланым возмущением писали авторы докладной, что хоть “особый” фонд и предназначен для “секретных расходов правительства”, тратился он вовсе не на секретные цели, а на пособия работникам, пенсии и “культурные мероприятия” (вечеринки и экскурсии). Особенно возмутили строгих инспекторов выдачи пособий “чуждым” элементам – ссыльному меньшевику Исидору Рамишвили (1500 руб.), подруге ссыльного писателя Н. Р. Эрдмана Степановой (600 руб.), жене осужденного по делу “трудовой крестьянской партии” профессора Н. Д. Кондратьева (500 руб.). Выдал сердобольный Енукидзе пособие и А. П. Сергеенко, бывшему литсекретарю Л. Н. Толстого и В. Г. Черткова, на лечение захворавшего брата. Нечего и говорить, что пособия выдавались женщинам из “донжуанского списка” – в докладной как получательницы названы Р. Г. Миндель и Т. В. Лицинская (последняя отличалась редкостной красотой, которая очевидна даже на тюремной фотографии – в 1937 году она и ее мать А. П. Лицинская будут арестованы вместе с Енукидзе и расстреляны. Сын Тамары Лицинской П. В. Полежаев в изданных в 2002 году воспоминаниях предполагал, что его отцом мог быть А. С. Енукидзе).

93

Сообщение Политбюро о Енукидзе, после окончательной совместной его проработки Сталиным, Молотовым, Кагановичем и Ежовым, было принято опросом 21 марта 1935 года. С ним был незамедлительно ознакомлен партийный актив, а один экземпляр направили “пролетарскому писателю” Максиму Горькому – пусть полюбуется, что еще натворил его бывший приятель Каменев, совсем недавно усердно каявшийся в письме из тюрьмы[715] и просивший Алексея Максимовича “верить до конца, до последнего слова” его речи на суде по делу “Московского центра”, приговорившем его к пяти годам заключения (с Енукидзе “пролетарский писатель” не поддерживал дружеских отношений, в его архиве сохранилось лишь 7 писем к Авелю Сафроновичу, носящих деловой характер). Естественно, Горькому, который совсем недавно (3 марта, в день объявления об отставке Енукидзе) посетил Сталина в его кремлевском кабинете[716], пришлось реагировать. 24 марта он сочинил ответное послание. Отмежевываться от Каменева не стал – просто ни разу не упомянул о нем, как будто бы ненароком пропустил все те обвинения, что против Льва Борисовича выдвинуло Политбюро. Зато прибег к совершенно бесстыдной лести, по сути ничуть не отличавшейся от той, которой вождя досыта потчевали однопартийцы, – разве что беллетристически расцветил, писатель все‐таки.

Дорогой Иосиф Виссарионович! Не так поражает поведение Енукидзе, как постыдно равнодушное отношение партийцев к этому поведению. О том, что старик тесно окружен дворянками, меньшевичками и вообще говенными мухами – давно знали и говорили даже беспартийные.

Собственно, не пройдет и трех лет, как “выяснится”, что и Горького окружали, обсидели такого же сорта мухи, особенно в лице П. П. Крючкова и Г. Г. Ягоды. Сам “пролетарский писатель”, начинавший уже смутно об этом догадываться, окончательно осмыслить этот факт все же не успеет, не доживет.

Секретариат Енукидзе пользовался настолько твердо установленной репутацией, что на вопрос – откуда “Соц. вестник” Дана получает информацию о внутренней жизни партии – люди спокойно отвечали: “вероятно, из секретариата ЦИКа”. Поразительно вот это равнодушие и спокойствие.

В разглашении партийных “тайн мадридского двора” Енукидзе и не думали обвинять, но Горький на всякий случай забежал вперед паровоза.

Чем ближе к войне – тем более усиленно будут мерзавцы всех мастей стараться убить Вас, дабы обезглавить Союз. Это – естественно, ибо враги хорошо видят: заменить Вас – некем. Колоссальной и мудрой Вашей работой Вы внушили миллионам людей доверие и любовь к Вам, это – факт. Но значение этой работы молодежь понимает не так глубоко, как люди под 40 и за 40 лет. Вот почему в ее среде так легко и обильно возникают контрреволюционные настроения и даже террористические организации. Она не знает прошлого и не может оценить правильно работу партии, руководимой Вами. Живет молодежь в тяжелых материальных условиях, воспитывается – плохо, а количество материальных соблазнов – все возрастает.

Тут Горький, пытаясь оправдать контрреволюционные и террористические настроения легкомыслием и даже недомыслием, якобы извечно свойственными молодежи, попал, что называется, пальцем в небо. “Террористке” Мухановой было 36 лет, “террористке” Розенфельд – и подавно 49. Да, была и молодая “террористка” – Лёна Раевская, но как работница Кремля она как раз находилась в довольно привилегированном положении, исключавшем слишком уж “тяжелые материальные условия”. Большинство остальных членов “террористических” групп тоже нельзя было назвать молодыми или плохо обеспеченными материально. Правда, в деле фигурировала группа “золотой молодежи”, но о ее якобы плохом материальном обеспечении говорить не приходится.

Разумеется – Вы сами знаете все это. Я пишу под гнетущим впечатлением присланного и прочитанного мною документа. Пишу потому, что очень тяжело на душе. Берегите себя. Мировая – всемирная – ненависть к Вам всех подлецов и мерзавцев говорит Вам о Вашей величине, о значительности Вашей работы так же красноречиво и убедительно, как горячая любовь всех честных, искренних революционеров[717].

Закончил Горький письмо крепким рукопожатием. Но вряд ли в тот момент можно было верить в искренность его верноподданических излияний. В том же 1935 году, по воспоминаниям И. C. Шкапы (одного из секретарей писателя), Горький, которому, по словам Шкапы, “врачи” не позволяли “выбирать маршруты своих поездок”, пожаловался (в отсутствие П. П. Крючкова): “Окружили… обложили… ни взад, ни вперед! Непривычно сие!” Шкапа добавляет:

Мне показалось – я ослышался: необычны были голос Горького и смысл его слов. Глаза тоже были другие, не те, которые я хорошо понимал. Сейчас в них проступали надлом и горечь. В ушах звучало: “Непривычно сие”[718].

94

Ближе к концу марта Н. И. Ежову было поручено Сталиным провести в Кремле партсобрания с разъяснением истинных причин отстранения Енукидзе. 19 марта Ежов вместе с Кагановичем просидели в кремлевском кабинете у Сталина 5 часов (в кабинет с ними зашли Молотов и Агранов, но уже через час вышли)[719]. Возможно, на этом совещании Ежов получил ценные наставления, которые записал на листках в виде плана выступления, сохранившегося в его архиве[720]. Судя по этому плану, Ежов должен был начать свое выступление с прошедшего недавно обсуждения закрытого письма ЦК об уроках убийства Кирова – мол, письмо это, хоть и обсуждалось на партсобраниях, но должных выводов сделано не было, и мер никаких принято тоже не было. Затем, перейдя к событиям нынешним, Ежов должен был рассказать о засоренности аппарата ЦИК, порочной системе подбора работников и, как следствие, о появлении террористических групп в сердце пролетарской диктатуры. Недаром же по Кремлю гуляли вражеские сплетни, и вот что из этого вышло – три группы террористов! 1) Библиотекарши – Розенфельд (урожденная княжна Бебутова), Муханова (белогвардейка, дворянка и сотрудница чешской контрразведки) – вдохновлялись Каменевым и Зиновьевым и имели связь с иностранным посольством; да еще и филиал у них был в лице Барута из Оружейной палаты! 2) Военные из комендатуры Кремля – Дорошин, Поляков, Павлов, Лукьянов, вахтер Синелобов… этот вахтер-порученец – один из ответственных за охрану зала заседаний Политбюро! У военных – связи вне Кремля с троцкистской группой, возглавляемой Козыревым. С первой группой – связь через Муханову. 3) Группа троцкистской молодежи, организована по поручению Розенфельд ее сыном Борисом, члены группы – Нехамкин, Белов, Азбель и сын Троцкого Сергей Седов. Группа готовила теракты вне Кремля. Но все же основным планом террористов было проникновение в квартиру вождя, это брали на себя библиотекарши, которые пытались через Минервину устроиться на работу в личную библиотеку Сталина, но вождь почуял неладное и отказался от их услуг. И что же получается: собрались вместе зиновьевцы, троцкисты, белогвардейцы, шпионы иностранные – и сплелись в один ядовитый клубок. Вот, товарищи, чем опасно благодушие и ротозейство! Ведь враг, лишившись массовой поддержки, прибегает к самым отчаянным мерам – к террору. Двурушничает, клевещет, в отдельных случаях прикрывается партбилетом! А некоторые коммунисты, например Енукидзе, почили на лаврах былых побед, морально разложились. И объективно сделались проводниками врага в революционный штаб партии! А вывод из всего этого такой – не хныкать, а бороться!

С этой нехитрой речью, в общих чертах повторяющей содержание сообщения Политбюро “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”, Ежов в конце марта – начале апреля выступил на трех собраниях: на закрытом собрании парторганизации ЦИК СССР, ВЦИК, Совнаркомов СССР и РСФСР и гаража особого назначения; на объединенном собрании парторганизаций Управления Кремля, специальной охраны и отдельной роты охраны; на объединенном собрании парторганизации школы ВЦИК (здесь Ежов выступал 5 апреля). Выполнив таким образом поручение вождя, Ежов направил ему докладную записку[721], в которой сообщил, что на собраниях присутствовало до тысячи человек (причем туда не пустили ни кандидатов в члены партии, ни членов ВЛКСМ), и поделился настроениями коммунистов. Об арестах в Кремле знали и раньше, но причины их были людям неведомы. Узнав о причастности к планировавшимся терактам Каменева и Зиновьева, многие (особенно курсанты школы ВЦИК) призывали расстрелять их. Удивлялись мягкости наказания Енукидзе, предлагали исключить его из партии. Нападали и на коменданта Кремля Петерсона, который пока оставался на своем посту, и на ответственных работников Секретариата Президиума ЦИК. Вообще, почувствовав, что запахло жареным, коммунисты тут же принялись доносить на упомянутых в “сообщении” лиц, снабдив Ежова большим количеством разнообразного компромата. В конце докладной записки Ежов проинформировал вождя о привлечении к партийной ответственности Терихова, Сотскова и Зайцева и испросил разрешение на привлечение к ответственности Петерсона. Последний был вскоре (9 апреля 1935 года) снят с поста коменданта Кремля. Через два года его ждал арест, обвинение в принадлежности к террористической организации и расстрел.

95

А следствие шло своим чередом. 27 марта начали допрашивать недавно арестованного Леона Евграфовича Хосроева. Хосроев, как уже говорилось, был знаком с Ниной Розенфельд еще с детства. А муж Нины, Николай Борисович Розенфельд, по странному стечению обстоятельств после развода с Ниной Александровной женился на Елене Легран, бывшей супруге Хосроева, с которой тот развелся в 1916 году. Следователь Славатинский начал с расспросов о встречах Хосроева с Розенфельдами и об обстоятельствах этих встреч. Хосроев упрямиться не стал и дал подробные ответы на все вопросы, не забыв упомянуть посылку, полученную Н. Б. Розенфельдом для брата “Жени” от его бывшей жены Зинаиды Меренблюм, и даже какую‐то девушку Бориса Розенфельда, с которой тот намеревался поехать на отдых в Крым. Узнав, что Хосроев присутствовал при разговорах Нины Розенфельд и Екатерины Мухановой, следователь поинтересовался их содержанием. В протоколе в очередной раз была зафиксирована “клевета” о личной жизни вождя. Хосроев с возмущением рассказывал:

Они смаковали контрреволюционную сплетню о личной жизни Сталина. Они говорили о том, что Сталин сожительствует с балериной Семеновой. На это я им заметил, что они распространяют гнусную клевету о Сталине. Вообще они проявляли свое злобное отношение к Сталину, причем наиболее ярко это проявлялось у Н. А. Розенфельд. Вспоминаю, что Н. А. Розенфельд начала свои высказывания о Сталине с передачи контрреволюционных версий о том, что Буденный застрелил свою жену для того, чтобы иметь возможность жениться на какой‐то оперной артистке. От разговора об убийстве жены Буденного Н. А. Розенфельд и Муханова перешли на разговор о смерти Аллилуевой, причем обе они высказывали свои предположения о том, что и Аллилуева убита, связывая это убийство с именем Сталина. Хорошо помню, что Н. А. Розенфельд в разговоре об Аллилуевой бросила такую реплику: “Все они убивают своих жен!”[722]

Дошло и до террористических высказываний:

Помню, что Н. А. Розенфельд воскликнула: “Я, кажется, готова лично убить Сталина!” Помню эту фразу текстуально. Эту фразу Н. А. Розенфельд произнесла в сентябре 1934 г. на своей квартире в присутствии меня, Мухановой и Королькова. Я расценивал такие высказывания Н. А. Розенфельд как кликушеские выпады истеричной женщины, и, так как Розенфельд сказала мне о том, что она способна лично убить Сталина в сентябре 1934 г., т. е. до убийства Кирова, я, к сожалению, не придал высказываниям Розенфельд о Сталине должного значения[723].

Сам же Леон Евграфович, по его словам, отрицательно отнесся к таким высказываниям (в отличие от Королькова, который якобы поддакивал с дивана), громко назвал их клеветой и вскоре с возмущением покинул нехорошую квартиру.

Далее следователь плавно перешел к фигуре Каменева, и в протоколе появился нужный следствию фрагмент показаний:

Я считаю, что основной причиной контрреволюционных настроений Н. А. Розенфельд и Н. Б. Розенфельда и их злобного отношения к Сталину является вопрос об Л. Б. Каменеве… Н. Б. Розенфельд и Н. А. Розенфельд вообще считали Л. Б. Каменева крупной политической фигурой. Они противопоставляли Сталину Каменева и считали, что Сталин произвел акт политической расправы над Каменевым как над своим личным противником и в своих интересах убрал его с арены политической деятельности[724].

От лица Хосроева следователь не поленился подкрепить полученные показания популярным в то время анекдотом:

Вспоминаю такой эпизод. Приблизительно в 1926 году Н. Б. Розенфельд спросил меня в шутку: “Когда был последний еврейский погром?” Я был поставлен в тупик этим вопросом Н. Б. Розенфельда, и он мне ответил, что последний еврейский погром был на последнем партийном съезде, на котором Сталин разгромил Каменева и Зиновьева[725].

Все же, стараясь уйти от политической подоплеки дела, Леон Евграфович сделал попытку объяснить негативное отношение бывших супругов Розенфельд к Сталину и корыстными мотивами:

Несомненно, что озлобленное отношение Н. А. Розенфельд и Н. Б. Розенфельда к Сталину объясняется и чисто личными моментами, поскольку они считали Сталина виновником того, что Каменев потерял свое прежнее положение и перестал оказывать им поддержку вообще и, в частности, материальную. Мне точно известно, что даже тогда, когда Каменев уже работал в издательстве “Академия”, он оказывал Н. Б. Розенфельду материальную поддержку, выражавшуюся в том, что он давал Н. Б. Розенфельду литературные заказы, которые служили источником дохода Н. Б. Розенфельда. Н. А. Розенфельд и Н. Б. Розенфельд болезненно реагировали на ухудшение материального положения Л. Б. Каменева. Вспоминаю совершенно точно, что Н. Б. Розенфельд с раздражением говорил мне о том, что Л. Б. Каменев жалуется на тяжелые квартирные условия, так как он занимает маленькую квартиру где‐то в районе Смоленского бульвара [дом № 3, кв. 5 по Карманицкому переулку близ Арбата. – В. К.], в то время как Молотов имеет прекрасную квартиру и т. п. Об этом Н. Б. Розенфельд говорил мне в апреле 1934 года у себя на квартире в присутствии моего сына. Вспоминаю также, как в это же время Н. Б. Розенфельд с негодованием мне рассказывал о том, что Л. Б. Каменев принужден ездить в трамвае и что какой‐то его приятель провожает его в этих поездках, оберегая Л. Б. Каменева от драк в трамвае, так как Л. Б. Каменев стал очень раздражительным[726].

Интересно, что Каменев якобы опасался не “проявления чувств” со стороны благодарного населения, а наоборот, старался это население оградить от собственной вспыльчивости. Верится с трудом, но следователь выражать сомнений не стал и, похоже, занес это показание в протокол в неизменном виде.

Далее следователь вновь вернулся к вопросам о библиотекаршах, но Леон Евграфович смог лишь дополнить перечень сплетен о руководящих товарищах, услышанных им от Мухановой и Розенфельд:

Вспоминаю, что в одно из моих посещений Н. А. Розенфельд в сентябре 1934 г. она в присутствии Мухановой расспрашивала меня, кто из членов Правительства был за истекший летний сезон в доме отдыха ГАБТа; в частности, были ли там Ворошилов и Енукидзе. Спрашивая меня о Ворошилове, Н. А. Розенфельд рассказала мне клеветническую версию контрреволюционного характера о личной жизни Ворошилова, о том, что он сожительствует с какой‐то артисткой. Об Енукидзе Н. А. Розенфельд говорила в восторженном духе, как она вообще всегда о нем говорила. Она называла Енукидзе обаятельной личностью – это ее выражение помню текстуально. Н. А. Розенфельд и раньше мне говорила, что в трудное для нее время она всегда обращается лично к Енукидзе и он оказывает ей всемерную поддержку. Рассказывая мне об Енукидзе, Н. А. Розенфельд отмечала, что у Енукидзе имеется слабость к женщинам. Перебирая в разговоре с Мухановой любовниц Енукидзе, Розенфельд называла мне фамилии этих женщин, каковые я теперь вспомнить не могу[727].

Леон Евграфович рассказал, что обращался к Розенфельд, чтобы та устроила ему встречу с Енукидзе – Хосроев якобы хотел рассказать тому о “безобразиях”, творившихся в доме отдыха ГАБТа “Поленово”, которым Хосроев тогда заведовал. Под безобразиями Леон Евграфович имел в виду факт проживания в “Поленове” сына бывшего владельца поместья, известного художника В. Д. Поленова. Официально усадьба “Поленово” была с 1932 года арендована Большим театром с правом Поленова-младшего на проживание в ней. И хотя в тот раз у Хосроева не получилось выжить сына художника из дома отдыха, Поленова-младшего все же арестовали в 1937 году, и он шесть лет провел в лагерях.

Под конец допроса Славатинский не мог по традиции не потребовать у Хосроева признательных показаний о практической подготовке теракта против вождя. Но Хосроев таких показаний не дал, заявив, что хоть и слышал фразу Розенфельд об убийстве вождя, но значения ей не придал, а предложений о практическом осуществлении убийства не получал. И на следующем допросе 28 марта[728] Славатинский уже допрашивал Хосроева на отвлеченные темы – о “белогвардейцах”, окопавшихся в системе уральского Облконупра, где Леон Евграфович и сам подвизался до самого ареста. Давая показания, Хосроев оговорил фотографа Московского ипподрома Н. А. Алексеева, по линии которого “белогвардейские элементы Свердловского Облконупра” якобы поддерживали связь с Москвой. Был и еще один допрос Хосроева, протокол которого Сталину не направлялся, – в ходе него Хосроев, видимо, дал дополнительные показания на Алексеева, а также на студента Московского ветеринарного института Н. П. Блохина (Алексеев и Блохин были искусственно включены в число фигурантов “кремлевского дела” и получили от ОСО по три года ссылки).

96

Двадцать восьмого марта на допрос была вызвана Ирина Гогуа. Ирине Калистратовне удалось пережить Большой террор и даже оставить воспоминания о пережитом. В официально оформленном протоколе ее допроса[729] ничего интересного не содержится. Следователь Голубев расспрашивал ее о родителях, о знакомых, о сплетнях по поводу смерти Аллилуевой, о Л. Н. Минервиной. Под конец, если верить протоколу, он предъявил ей обвинение в клевете на вождей и антисоветской агитации, которое Ирина отвергла. Родители Ирины (грузинский меньшевик К. Г. Гогуа и Ю. Н. Кольберг) были знакомы с Енукидзе и Сталиным еще с дореволюционных времен, да и сама Ирина была лично знакома с вождями – Енукидзе, к примеру, был крестным отцом ее брата. С 1927 года Ирина работала в ЦИК СССР, сначала в секторе статистики, затем – секретарем бюджетной комиссии. Свои отношения с семьей Сталина она в воспоминаниях описывала таким образом:

В 1928 году мне дали отпуск в январе. Я пришла к Наде страшно расстроенная. Пришел Иосиф и спрашивает: “Чего она такая злая?” Надя объясняет: “Дали отпуск в январе, не знает, куда ехать”. Сталин говорит мне: “Поезжай куда‐нибудь за границу”. Я ему отвечаю, что, мол, кто меня пустит и куда ехать? Тогда он говорит: “Ну, есть у тебя кто‐нибудь за границей?” А Вера Николаевна Кольберг, тетка моя, была замужем за эсером Борисом Бартольдом. А его старший брат работал в Финляндии в торгпредстве. И я сказала об этом Иосифу. Тогда он говорит: “Вот и хорошо. Анкету тебе Надя даст. Заполнишь и принесешь”. Паспорт заграничный я получила в секретариате Иосифа Виссарионовича. И таким образом, я поехала в Финляндию… Вообще, он всегда уговаривал меня бросить работу. “Нечего тебе делать в этом курятнике, иди учиться. Куда хочешь. Хочешь в театр – иди в театр”[730].

Или вот так:

Я постоянно бывала на даче в Зубалове [до самоубийства Н. С. Аллилуевой. – В. К.], это за Барвихой. Это еще была чудная дача. По-моему, 1927 или 1926 год. Первый этаж занимал Бухарин, тогда говорили “Бухарчик”, со своей первой женой. Второй этаж – Иосиф с Надей[731].

Или вот так:

Я очень хорошо помню одну “чудную” встречу после его статьи “Головокружение от успехов”. Когда Иосиф Виссарионович появлялся у нас в коридоре наверху, тогда Политбюро уже переехало в Кремль, было распоряжение: когда он появлялся в коридоре, не выходить из кабинетов. А мне надо было кое‐куда. Я выскочила, пробегаю мимо секретной части, Коля Обухов был начальником, он в щелку говорит мне: “Ты что, с ума сошла?” А навстречу идет Иосиф, говорит: “О, ты что так похудела?” Я отвечаю: “Болею”. Сталин: “Но ты так похудела, наверно, головокружение от успехов?” Дверь в секретную часть закрылась[732].

Когда пришло время обзаводиться собственной жилплощадью, Ирина Гогуа получила сперва комнату в коммуналке (в связи с рождением дочери Татьяны) по адресу Спасопесковский переулок, 3/1. А затем переехала в дом “Кремлевский работник”, № 16 на Малой Никитской, где ее и арестовали в ночь на 22 марта. Ирина вспоминала:

Взяли меня с температурой 38, а у меня ведь была трехлетняя Танька, я боялась, что ее разбудят… Был такой мартовский день, теплый. Я решила, не буду вызывать врачей, поеду сама в кремлевку. Вызвала машину, поехала. Меня там выругали, единственное послабление сделали, разрешили принять ванну и вымыть голову, но велели лежать. Машину я, конечно, отпустила… и, когда села в автобус, то встретила нашего управдома, который, увидев меня, сказал: “О, что это ты так плохо выглядишь?” Я говорю: “Я‐то болею, а почему вы так плохо выглядите?” Он, нагнувшись ко мне, тихо сказал: “Как ты думаешь, ни одной ночи не сплю. Что, приятно, думаешь, к тебе ночью прийти?” Он ко мне ночью не пришел, прислал старшего дворника[733].

События развивались быстро:

Меня на Лубянку привезли – обычно в таких случаях в бокс попадаешь, а меня привезли – и сразу в камеру. И когда меня ввели в камеру, там было три человека, четвертая койка пустая, незастеленная, и я сразу… Когда выяснилось, кто я и что я, то мне сказали, что здесь была Зина Давыдова, это одна из работниц Правительственной библиотеки, и что обвиняют нас в терроре. И я как‐то сразу поняла, чем это пахнет, не говоря уже о том, что я работник Президиума ЦИКа и я очень хорошо знала это постановление [от 1 декабря 1934 г. – В. К.], появившееся после убийства Кирова… Так что я прекрасно понимала, чем это пахнет[734].

Оставила Ирина для потомства и впечатляющий портрет следователя Голубева:

Привели меня на допрос… Колени у меня ходили ходуном, и руки тряслись, конечно. Когда меня ввели, я увидела огромного мужика рыжеволосого, с каким‐то большим родимым красным пятном на щеке, с двумя ромбами, тогда еще были ромбы. Он представился: “Голубев”, и мне стало невероятно страшно… Я села на свои руки, чтоб он не видел, как они дрожат. И начался разговор, довольно крутой с ходу: тут и английская разведка, а главное, террористические настроения. Тут я не выдержала и сказала: “Господи, о чем вы говорите? Я восемь лет работаю в этом аппарате, восемь лет мимо меня ходят вожди всех рангов, говорят мне приятное и неприятное. Если бы я восемь лет ходила, начиненная динамитом, то уж, наверное, кого‐нибудь взорвала”[735].

Описывает Ирина и традиционные чекистские методы допроса:

Было несколько допросов, несколько ночей подряд. В последний раз, когда он крыл меня матом, кричал не своим голосом, я очень тихо ему сказала: “Гражданин Голубев… Если вы думаете, что я в таком тоне буду разговаривать, то вы ошибаетесь. Я говорить в таком тоне не буду”. Тут раздался совершенно дикий вопль, моталась какая‐то линейка надо мной, он крыл меня матом и орал. В это время в открытых дверях появился небольшого роста, ярко выраженный еврей, старше, с тремя ромбами [возможно, Генрих Люшков, на тот момент зам. начальника СПО ГУГБ. – В. К.], который внимательно смотрел на меня, на него и очень тихо сказал: “Алеша, ты что волнуешься?” А он кричал: “Эта кремлевская… требует, чтобы я разговаривал с ней на наркоминделовском диалекте”. Тот ему очень тихо: “Алеша, уже поздно, отправь”. Больше я от Голубева не слышала ни одного бранного слова. Мы действительно изощрялись в совершенно изысканном диалекте. В один из допросов он сказал: “Раз вы упорствуете, я вынужден изменить режим вашего сидения”. И меня в ту же ночь перевели в одиночку. Одиночка – это четвертый этаж Лубянки, очень занятный этаж. Вас когда вводят туда с площадки, то вы видите, что это как бы двойной этаж – ряд камер внизу, затем какие‐то железные балкончики, а там еще камеры. Абсолютная тишина[736].

В итоге особое совещание приговорило Ирину Гогуа к трехлетней ссылке в Туруханск с заменой на Уфу. В сентябре 1937 года она была вновь арестована и опять‐таки от ОСО получила пять лет лагерей. Попала в Ухту, и там в 1942 году ее ждал уже десятилетний срок. В 1945‐м она написала Сталину письмо:

Дорогой Иосиф Виссарионович. Десять лет я пытаюсь выбраться из заколдованного круга, в который попала, но тщетно. И сейчас решила обратиться к Вам, так как Вы единственный человек, могущий мне помочь. Памятуя Ваше хорошее ко мне отношение, я надеюсь, что если этому письму суждено попасть к Вам, то Вы поможете мне… Всю жизнь меня все упрекали за аполитичность и легкомыслие, а сейчас волей судьбы хожу в так называемых “политических деятельницах”… Я совершенно бессильна что‐либо доказать, ибо, как я говорила суду, я даже не знаю, что я должна доказывать и от чего защищаться. Но я не могу больше сидеть. Вы подумайте, я вступила в этот круг совсем молодой, а сейчас мне уже сорок лет. Жизнь почти прожита. У меня ничего не осталось, кроме моей девочки, которую я оставила трех лет у моей матери Юлии Николаевны Кольберг, которая умерла в 1938 году. Дочери моей сейчас 13 лет, она живет в Москве с моей теткой Верой Николаевной Кольберг (76 лет). Я хочу к ним, я им необходима, хочу пожить нормальной человеческой жизнью, не будучи за бортом, как пария. Хочу быть полноправным членом общества и внести свою лепту в жизнь и строительство нашей страны. Помогите мне[737].

Но он не откликнулся на мольбу о помощи. Ирина отсидела свой срок, освободилась в 1951 году и отправилась на спецпоселение в Красноярский край. В Москву удалось вернуться лишь в 1956 году.

97

В те же дни допросили арестованную 20 марта Ольгу Давыдовну Каменеву, бывшую жену Льва Борисовича, сестру Льва Троцкого. В ходе допроса, проведенного Люшковым, Каганом и оперуполномоченным 2‐го отделения СПО Яхонтовым, никаких важных показаний получено не было. Ольга Давыдовна очертила круг своих знакомств, в который входили машинистка-стенографистка Женя (несмотря на то, что Женя посещала Ольгу Давыдовну каждый день, та не удосужилась узнать ее фамилию), дядя Каменева – инвалид и пенсионер Я. И. Кауфман, скульптор Б. Ю. Сандомирская и племянники – дети старшего брата Троцкого А. Д. Бронштейна. Выяснилось также, что недавно заходил Н. Б. Розенфельд – сообщить об арестах бывшей жены и сына и посоветоваться, стоит ли обращаться к Енукидзе для выяснения причин. Ольга Давыдовна, по ее словам, отсоветовала. Она явно была напугана столь ужасными новостями и, узнав, что Борис Розенфельд по работе контактировал с бывшим секретарем Каменева Ф. И. Музыкой, только и спрашивала у Николая Борисовича, не болтал ли Борис лишнего. Но оказалось, что лишнее выболтал на допросе 5 марта сам Николай Борисович. Теперь, припертая к стене его показаниями, Ольга Давыдовна вынуждена была подтвердить, что, пока Каменев был в минусинской ссылке, Николай Борисович действительно заходил к ней, чтобы прочесть письма, присылаемые оттуда братом. В одном из писем Каменев интересовался “настоящими причинами” смерти Аллилуевой. Подбадриваемая следователями, Ольга Каменева показала:

Я расценивала это письмо таким образом, что Каменев был уверен в том, что Аллилуева умерла неестественной смертью… Я дала это письмо прочесть Н. Б. Розенфельду, с которым я комментировала его содержание, и сказала ему, что Аллилуева покончила жизнь самоубийством, так как ее довел до этого Сталин[738].

Следователи тут же резюмировали: “первоисточником к.‐р. клеветы, распространявшейся в связи со смертью Аллилуевой, является Л. Б. Каменев”[739].

Аресту Ольги Давыдовны предшествовал арест ее сына Александра Каменева 5 марта 1935 года. По итогам “кремлевского дела” Александр получил три года ссылки в Алма-Ату (где 17 августа 1936 года, перед самым началом второго судебного процесса над отцом, был вновь арестован), а Ольга Давыдовна была сослана на пять лет без права проживания в Москве и Ленинграде. Но это стало лишь прелюдией к ее последующему заключению под стражу и расстрелу в 1941 году в составе группы заключенных Орловской тюрьмы.

98

Двадцать третьего марта верхушка СПО принялась за допрос только что арестованной сталинской уборщицы А. Г. Корчагиной[740]. 30‐летняя Корчагина происходила из крестьян села Мордвинова Ряжского района Рязанской губернии. Живя в деревне, она до 1925 года батрачила в хозяйстве арендаторов Мячиных, а после того, как те переехали в Москву, последовала за ними и устроилась домработницей у некой Л. А. Левинцевой, подрабатывая также и у Мячиных. В 1929 году А. И. Мячина устроила Корчагину на работу в Кремль – двоюродная сестра Александры Ивановны была замужем за начальником Гражданского отдела комендатуры Кремля Н. Г. Тесловым. В 1931‐м Корчагина вступила в ВКП(б) – рекомендацию она получила от Теслова и его секретаря Ксенофонтова. Теслов же рекомендовал ее для работы в квартире Сталина. Успешная карьера была прервана “кремлевским делом”: выяснилось, что, находясь в 1933 году в ведомственном доме отдыха “Тетьково”, Корчагина слишком разоткровенничалась с “Милей” Бурковой и Клавдией Синелобовой, с которыми вместе отдыхала. Разговоры шли, конечно, о Сталине и о самоубийстве Аллилуевой. На допросе Корчагина клялась, что всем говорила, будто Аллилуева умерла от разрыва сердца, о чем ей сообщила сталинская экономка Каролина Тиль. Напротив, это якобы ей Синелобова и Буркова доказывали, что смерть Аллилуевой была неестественной. Но при этом о “клевете” библиотекарш член партии Корчагина никому не сообщила, да еще и вела разговоры о сталинской жене с той же Левинцевой, а также с секретарем ячейки комендатуры Кремля Митрухиным и с уборщицами М. И. Калинина, А. А. Андреева и А. И. Микояна. И Мячиных посетила в 1934 году с теми же разговорами. В тот же день арестовали Александру Ивановну Мячину. Ее муж, Петр Иванович, успел скрыться, так как опасался ареста по другому, уголовному, делу. Однако, как можно узнать из мемуаров Сергея Раевского, Мячина (которого Раевский, вероятно по забывчивости, называет Владимир) позже все же арестовали по бытовой статье, и приговора они с Сергеем ожидали в одной камере Бутырки. Александру Ивановну Мячину допросили уже в конце следствия, 19 апреля 1935 года[741], но ничего не добились, поскольку Мячина заявила, что не помнит, о чем говорила с Корчагиной в 1934 году, а на вопрос о причинах смерти Аллилуевой Корчагина якобы ответила, что ей об этом ничего не известно. Но, на свою беду, Александра Ивановна показала, что слышала от уже умершей к тому времени родственницы мужа версию об убийстве Аллилуевой Сталиным и что пересказывала ее и Корчагиной, и Марии Тесловой. Да и Корчагина показала, будто Мячина ей это говорила. Поэтому чекистское Особое совещание приговорило Мячину к трем годам лагерей. П. И. Мячин получил еще больший срок, но по “бытовой” статье – он, по воспоминаниям Сергея Раевского, “занимался поставкой в армию лошадей и их выбраковкой. Потерял крупную сумму казенных денег и для ее восполнения совершил аферу, на которой погорел”. Судя по базам данных репрессированных, в 1943 году он находился в Ухто-Ижемском ИТЛ, где был повторно арестован и получил 10 лет по 58–10 (правда, имеется информация о его оправдании по уголовной статье в марте 1943‐го, но повторный арест датирован апрелем, а осуждение по 58–10 августом того же года).

99

Двадцать восьмого марта была вновь допрошена Клавдия Синелобова. Дмитриев и Черток опять взялись за выяснение уже набивших оскомину подробностей распространения “клеветы” на вождя – на этот раз их интересовало, кто кому впервые сообщил о неестественном характере смерти Аллилуевой. Тут их ждало разочарование, поскольку Синелобова, хоть и призналась, что рассказала сталинской уборщице Корчагиной об отравлении Аллилуевой Сталиным, та в ответ замахала руками, уверяя, что уже знает об этом, и в свою очередь добавила новых подробностей:

Корчагина в клеветническом духе рассказывала мне о личной жизни Сталина: о его якобы жестоком отношении к своему старшему сыну и к матери Аллилуевой и о якобы предполагаемом браке между Сталиным с родственницей Кагановича… Добавляю, что Корчагина рассказывала мне о том, что в квартире Сталина происходят заседания Политбюро, которые она иногда обслуживает[742].

Все это следователи, разумеется, квалифицировали как злейшую антисоветскую агитацию и пропаганду, и Корчагина из всех осужденных по делу уборщиц (не считая Кочетову) получила от ОСО наиболее тяжелый срок – 3 года лагерей.

Затем последовали вопросы о квартире Сталина, и среди прочего “выяснилось”, что Н. А. Розенфельд живо интересовалась местонахождением новой квартиры Сталина, а Синелобова сообщила ей, что вождь переехал в квартиру Бухарина. И вообще, добавила Клавдия,

обычно в разговорах со мной Розенфельд старалась у меня выяснить какие‐либо данные о том, где помещается квартира Сталина, как поставлена охрана в Кремле и так далее[743].

А вот зачем Розенфельд это выясняла, Клавдия не знала, хоть убей, а спрашивала об этом именно Клавдию потому, что брат Клавдии – Алексей Синелобов связан с охраной Кремля. Следователи пустили в ход все свое “чекистское обаяние”, перед которым трудно было устоять, и Клавдии пришлось добавить:

Должна признать, что я понимала, что у Розенфельд были какие‐то злобные намерения против Сталина, т. к., говоря о нем, она всегда отзывалась с большой злобой и ненавистью[744].

Но следователи пошли дальше и прямым текстом заявили Синелобовой, что она уклоняется от дачи искренних показаний. Ведь на самом‐то деле Розенфельд не просто расспрашивала Клавдию, а хотела через нее “установить связь” с Алексеем и привлечь его к своему чудовищному заговору против вождя. При этом следователи зачитали Клавдии фрагмент из эпохальных показаний Мухановой от 8 марта 1935 года о террористических группах в Кремле:

2‐я группа – из военных в комендатуре Кремля, – из ее состава мне известен Синелобов, связанный с Розенфельд через свою сестру, входившую в первую группу[745].

Чекисты сами же придумали пять “террористических” групп, заставили Муханову подписать выдуманные ими показания, угрожая расстрелом, а теперь использовали эти фантазии для давления на других подследственных. Но выдумка их была настолько нелепой, что Синелобова давлению не поддалась и наотрез отказалась признавать свое содействие в привлечении брата к участию в подготовке теракта. Следователям также не удалось добиться определенного ответа на вопрос о том, знала ли Розенфельд о “связи” Синелобовой с уборщицей Корчагиной. Чувствовалось, что фантазия следствия иссякает, а само следствие постепенно заходит в тупик, хотя на этот раз для чекистов в этом не было никакой трагедии – открытый процесс не планировался, дело носило характер “соцзаказа”, а заказчик особой придирчивостью и щепетильностью не отличался и в детали вникать не желал. Нужно было создать лишь видимость существования заговора, а то, что чекистский замысел противоречил здравому смыслу, – никого не волновало.

100

В конце марта произошло еще одно событие, которое придало новый заряд энергии “кремлевскому делу”. 29 марта на своей квартире (в номере 38 гостиницы “Люкс” на улице Горького) был арестован заведующий лендерсекретариатом Южной и Центральной Америки Коминтерна Георгий Борисович Скалов (использовавший в своей нелегкой и ответственной работе псевдоним Синани). В Февральскую революцию сын разорившегося помещика и прапорщик-артиллерист Георгий Скалов оказался в Петрограде и был избран в члены Исполнительного комитета Петросовета, примкнув к меньшевикам. После большевистского октябрьского переворота он первое время участвовал в вооруженной борьбе против новой власти и в декабре 1917 года был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. В январе его освободили, и он скрылся из Петрограда в провинцию. Принял участие в ижевском антибольшевистском рабочем восстании, а после этого, поняв, что выгоднее перейти на сторону победителей, стал советским служащим, поступив по протекции Д. Б. Рязанова, с которым был знаком с прежних времен, в архивное ведомство. Позже в Самаре он, заручившись поддержкой Ш. З. Элиавы, которого знал по совместной работе в Петросовете, поступил на военную службу и в качестве члена Турккомиссии был направлен в Туркестан для советизации Хивы. В Ташкенте, где никто (кроме таких же, как он, бывших меньшевиков) не знал о его меньшевистском прошлом, Скалову удалось без затруднений вступить в партию. Последовали несколько лет работы в Туркестане; побывал Скалов и делегатом Х съезда РКП (б) и получил орден Красного Знамени за участие в подавлении Кронштадтского восстания. В конце 1922 года Скалов приехал в Москву, где был на год назначен ректором Института востоковедения. Затем вновь Туркестан, потом командировка в Китай в качестве военного советника, учеба на Восточном факультете Военной академии РККА, работа в Разведупре Штаба РККА, командировка в Монголию и, наконец, 16 сентября 1930 года зачисление в штат Коминтерна – сначала инструктором орготдела, а затем одним из тройки ответственных секретарей Латиноамериканского лендерсекретариата. На пике карьеры, безжалостно прерванной арестом, Скалов единолично заведовал этим лендерсекретариатом, переименованным по его же инициативе в Лендерсекретариат Южной и Центральной (или Караибской) Америки.

101

В преддверии ареста Г. Б. Скалова была в очередной раз допрошена Екатерина Муханова. Важным для следствия допросом руководили начальник СПО ГУГБ Молчанов и его заместитель Люшков, а вел его, как всегда, опытный следователь Каган. Для начала он обвинил Муханову в том, что та скрывает от следствия участие своих родственников в Белом движении. Судя по протоколу, Муханова сначала отказалась давать показания на родственников, объясняя это тем, что они, мол, не имеют отношения к ее “контрреволюционной” деятельности. Но затем признала, что покойный отец служил офицером-артиллеристом в армии Колчака, а брат Константин и сестра Мария были бойскаутами до прихода белых и во время их пребывания в Самаре[746]. Кстати, сама Муханова, похоже, без всякого пиетета относилась к скаутскому движению. Как вспоминал впоследствии ее знакомый Алексей Симуков,

она погасила мой восторженный рассказ о скаутах одной репликой:

– Знаю, знаю! Делать добрые дела на улице и гадости дома… Слыхали![747]

Пришлось рассказывать и о женихе Б. С. Бузкове, после чего последовал заранее приготовленный вопрос следователя:

Кого еще из белых офицеров вы знали по Самаре?[748]

И Муханова дала подсказанный чекистами ответ:

Я должна заявить следствию, что, несмотря на мое заявление на допросе от 8/III-сего года, где я обязывалась рассказать всю правду, я скрыла от следствия известные мне факты контрреволюционной деятельности ряда лиц, связанных со мной в прошлом по Самаре и до моего ареста по Москве[749].

Речь в первую очередь шла о Скалове. Из ответа Мухановой нельзя понять, каким образом следствие узнало о ее знакомстве с Георгием Борисовичем. Можно предположить, что она показывала о нем и раньше, просто чекисты воздерживались от занесения фамилии Скалова в официальные протоколы. Но это предположение кажется маловероятным, так как Скалов, несмотря на его относительно высокое служебное положение, отнюдь не был для чекистов фигурой неприкосновенной. Вообще, в протоколах “кремлевского дела” фиксировалось множество фамилий, но далеко не все, попавшие туда, были арестованы. Однако Скалова никто и не брался любой ценой уберечь от ареста. О его меньшевистском прошлом стало широко известно после партийной чистки 1933 года. А окончательно тучи над ним сгустились уже 1 января 1935‐го, когда на заседании парткома ИККИ Скалова обвинили в “гнилом либерализме и политической бесхребетности” за политически неосторожный, предосудительный и даже, можно сказать, крамольный разговор с только что арестованным ответственным работником ИККИ Л. И. Мадьяром[750]. Череда арестов в Коминтерне была спровоцирована убийством Кирова. После выстрела Николаева, как известно, аресту подверглись бывшие ленинградские зиновьевцы, а затем было взято под стражу все руководство бывшей зиновьевской оппозиции. Одновременно с Каменевым и Зиновьевым 16 декабря 1934 года был арестован и коллега Мадьяра по ИККИ, бывший сторонник зиновьевской оппозиции Георгий Сафаров. И Людвиг Игнатьевич Мадьяр, который тоже в прошлом был сторонником Зиновьева, руководствуясь соображениями “буржуазного гуманизма”, передал домработнице Сафарова деньги на поездку в Ленинград, куда Сафарова этапировали для проведения следственных действий по делу “Московского центра”. Это стало поводом для его собственного ареста в ночь с 29 на 30 декабря 1934 года. В ночь на 16 января 1935 года были, как уже упоминалось, арестованы бывший сотрудник Коминтерна югослав В. Д. Вуйович и его жена Р. Л. Будзинская (Вуйович был уволен из ИККИ с поста референта Балканского лендерсекретариата еще 1 мая 1933 года и отправлен на работу в Ташкент). Следующей костяшкой домино, которой предстояло упасть, стал Скалов. Муханова продолжала:

Еще до 1932 года, когда я впервые говорила с Ниной Розенфельд о необходимости убийства Сталина, еще до моего поступления на работу в Кремль, я являлась участницей существующей в Москве контрреволюционной белогвардейской организации. Эта организация ставила своей задачей борьбу с советским строем путем террора и подготовку, на базе террористических актов, правительственного переворота… Дело обстояло следующим образом: я приехала в Москву в 1922 году из Самары и училась в Московском университете на факультете общественных наук. Жила я в это время на квартире моего знакомого по Самаре, бывшего белого офицера, бывшего дворянина Скалова Георгия Борисовича, который сейчас носит фамилию Синани[751].

Все это напоминало литературную форму под названием fixup novel, хорошо известную любителям фантастики. Крупноформатное произведение создается из серии произведений малой формы – рассказов, до тех пор не связанных между собой. Для этого в повествование добавляется связующий материал, иногда – обрамляющий сюжет. Сами рассказы редактируются для придания итоговому произведению целостности и для устранения противоречий. Считается, что эта литературная форма зародилась в середине 1940‐х годов в Америке – в жанре научной фантастики. Но, как видим, на самом деле чекисты, неустанно трудясь на ниве фантастики ненаучной, изобрели эту форму раньше. К тому же советские труженики протокола были вынуждены руководствоваться более строгими рамками – им не разрешалось редактировать свои старые произведения (кроме совсем уж исключительных, единичных случаев). Поэтому им приходилось более тщательно продумывать “обрамляющую конструкцию”. Но зато можно было отбросить литературные украшения (на жаргоне чекистов – “беллетристику”). Поэтому ввод нового сюжета мог быть оформлен с помощью всего лишь двух-трех предложений. В данном случае, как видим, появление нового персонажа (Скалова) потребовало некоторых ретроспективных изменений в показаниях Е. К. Мухановой. Справившись с этой задачей, мастера фиксапа продолжили работу над протоколом:

Квартира Скалова в Москве являлась приютом для приезжающих в Москву его товарищей по Самаре и Туркестану. Кроме меня разновременно у него жили:

Сидоров Александр Иванович, белый офицер, сын самарского купца, беспартийный, работает сейчас в Москве где‐то инженером;

Гейер Александр, отчество забыла – белый офицер, занимался литературной деятельностью и темными уголовными делами. Скалов устроил Гейера в свое время в Институт востоковедения в качестве проректора и преподавателя политэкономии;

Сестра Скалова – Надежда Борисовна, бывшая дворянка, была одно время кандидатом партии;

Перельштейн Лидия Ивановна – эвакуировалась из Самары с белыми, училась в свое время со мной в Самарском университете, в настоящее время работает в Институте Ленина, беспартийная[752].

Все эти люди были незамедлительно арестованы.

Чекисты, видимо, тщательно проверили всех родственников Скалова. Когда Муханова стала давать характеристики названным ею лицам, чекисты ни с того ни с сего спросили ее об Н. Н. Семенове. Их интерес совершенно непонятен, если не знать, что будущий единственный советский нобелевский лауреат в области химии был старшим братом К. Н. Семеновой, бывшей жены Скалова, – в протоколе же об этом не было ни слова, ведь чекисты владели и мастерством умолчаний.

Самым негативным образом была охарактеризована сестра Скалова – Надежда Борисовна. Екатерина показала, что Скалова, “бывшая дворянка”, пыталась вступить в партию, получила даже статус кандидата.

Надежда Борисовна Скалова мне говорила о своей ненависти к Сталину и передавала мне со слов ее брата о наличии в Коминтерне большого количества оппозиционеров, ведущих борьбу против партии и связанных с оппозиционерами-троцкистами за границей. Она же мне заявила о необходимости убийства Сталина, утверждая, что только это может изменить положение в стране. Разговоры эти происходили между нами не раз у нее на квартире. В последний раз мы с ней беседовали незадолго до моего ареста[753].

Тут открывалось широкое поле деятельности для чекистов – можно было бы здорово прошерстить Коминтерн. Но время массовых чисток еще не наступило.

Сам Скалов был связан с оппозиционером Мадьяром. Участница организации Перельштейн мне говорила со слов жены Скалова, что Мадьяр имеет отношение к делу убийства Кирова, и Скалов опасался в связи с этим за свое положение в Коминтерне[754].

Как зловеще звучит! Если не знать предыстории, можно подумать черт знает что: Мадьяр связан с убийством Кирова, Скалов связан с Мадьяром… Может быть, Скалов, по свойству транзитивности, связан с убийством Кирова? Разве те, кто стоит на страже государственной безопасности, могут пройти мимо подобных фактов?

Дальше выяснилось, что о террористических намерениях Мухановой знали буквально все. Знала Надежда Скалова, знала бывшая соученица по университету Лидия Перельштейн, знал и Владимир Янович Головский. Головского следователи попытались изобразить одним из главных проповедников борьбы с советской властью, хотя в итоге тот “легко” отделался – пережил и 1937 год, и самого великого вождя. Подбадриваемая следователями, Муханова показала:

Наиболее подробно о терроре я говорила с Головским. Еще до моего поступления в Кремль Головский мне говорил, что нашей задачей является маскировка под советских людей, чтобы таким путем войти в доверие и проникать в наиболее интересные для контрреволюционной работы места. Первая жена Головского – Марина Николаевна Гриценко, работавшая в редакции журнала “Искусство”, разделяла эти антисоветские взгляды Головского[755].

Марину Гриценко, дочь художника-мариниста Николая Николаевича Гриценко (скончавшегося еще до рождения дочери в 1900 году) и Любови Павловны Третьяковой (дочери основателя Третьяковской галереи), не тронули, и она, работая в Союзе художников, дожила до 1971 года. Впрочем, ее биографы утверждают, что она за всю жизнь не выходила замуж и не имела детей. Можно с уверенностью предположить, что чекисты ее не тронули в том числе и потому, что брак с Головским не был официально зарегистрирован.

В дальнейших беседах со мной, которые происходили довольно часто, Головский мне говорил, что, поскольку целью организации является государственный переворот, надо расширить вербовку людей, преимущественно среди членов партии. Он мне рассказывал о белогвардейских организациях, которые существуют за границей и ведут террористическую борьбу против советской власти. Я с ним, в свою очередь, делилась своими террористическими настроениями[756].

Впрочем, эта сюжетная линия повисла в воздухе, а следователи в очередной раз перешли к интересовавшему их вопросу о яде, которым “террористки” якобы намеревались отравить вождя. Начались расспросы о докторе Михайлове. Мухановой очень не хотелось оговаривать Михаила Михайловича, поэтому она упорно отрицала разговоры с ним о терроре. Следователи напомнили Мухановой ими же самими выдуманный разговор с Розенфельд, в ходе которого та якобы узнала, будто Екатерина намеревается достать яд у Михайлова. Но на прошлых допросах Екатерину вынудили дать совершенно другие показания: яд должна была достать как раз Розенфельд в Лечсанупре Кремля у М. С. Металликова. Просто семь пятниц на неделе у чекистов – то одна версия, то другая! Следователи и сами запутались и решили и эту тему оставить, перейдя к дополнительным вопросам о круге знакомств Мухановой. Так в протокол попали муж Надежды Скаловой художник Леонид Воронов, и Александра Клушина, бывшая жена В. В. Куйбышева. Воронова на всякий случай арестовали вместе с Надеждой Скаловой, а судьба Клушиной неизвестна.

В тот же день допросили и брата Екатерины Константина, но о Скалове речь не заходила. Следователи Гендин и Бриччи пытались вытянуть из Константина показания о принадлежности сестры к террористической организации, но Константин сопротивлялся. Он даже несколько изменил свои показания, заявив, что террористических намерений ни у кого из собиравшихся на квартирах Ивановых и Чернозубовых не было. Если 16 марта он, например, заявил, что “Владимир Николаевич Чернозубов… буквально кипел злобой и ненавистью к советской власти, заявляя, что охотно отдал бы свою жизнь за дело борьбы с советской властью, и выражал готовность принять участие в контрреволюционном восстании”, то теперь показания стали более нейтральными: “Владимир Чернозубов и врач-венеролог… действительно развивали мысль о том, что враждебное советской власти крестьянство выделит из своей среды людей, которые станут на путь индивидуального террора в отношении руководителей власти и тем самым ускорят ее свержение”[757]. Следователям это не понравилось, и они вынудили Константина признаться в собственной принадлежности к организации антисоветской:

Я признаю, что скрывал до последнего времени от следствия подлинный характер этих сборищ [в квартирах Чернозубовых и Ивановых. – В. К.]. Мы представляли собой белогвардейскую организацию, обсуждавшую и намечавшую методы борьбы с советской властью. Нас объединяла общность антисоветских взглядов и враждебное отношение к советской власти. О составе участников этой организации я уже говорил на допросе от 16‐го марта[758].

Признал Константин, что в состав организации был введен Екатериной Мухановой в 1929 году, однако поспешил добавить, что с 1931 года от деятельности организации отошел в связи с женитьбой.

На допросе в этот день, 28 марта, побывала, как уже говорилось, и Галина Иванова. В числе прочего Люшков и Каган спросили ее о “связи” с Г. Б. Скаловым и Н. Б. Скаловой. Галина Мариановна ответила:

Скаловых я знаю около десяти лет. Надежду Борисовну я знаю довольно близко. Мы бывали друг у друга[759].

К этому она смогла добавить лишь то, что Скалова была кандидатом в члены партии. Ничего предосудительного о ней сообщить не пожелала.

102

После того как показания были получены, в чекистском ведомстве выписали ордера на арест Георгия и Надежды Скаловых. Спасти Георгия Борисовича и его сестру от страшной участи уже никто не мог – их земляк, член Политбюро В. В. Куйбышев, под началом которого Скалов когда‐то работал в Туркестане и к которому он теоретически мог бы обратиться за помощью, как назло, совсем недавно отправился в мир иной. За Скаловыми пришли 29 марта 1935 года. Датированный этим днем “протокол обыска и выемки” вещдоков из квартиры Скалова в коминтерновской гостинице “Люкс” сохранился в его коминтерновском личном деле. Оперуполномоченный СПО Глаголев при обыске изъял орден Красного Знамени, записную книжку и “3 коробки с негативом”. Кроме того, изъяты были книги (Зиновьева и Троцкого), документы (стенографический отчет какого‐то заседания) и издания на иностранных языках, а также топографические карты Москвы и области с грифом “секретно” и полевой бинокль[760]. В квартире Надежды Скаловой улов оказался поменьше, но и посерьезнее – в дополнение к нескольким письмам от мужа чекисты изъяли разряженную гранату и банку с порохом[761]. Скаловых доставили на Лубянку, и первой решили допросить Надежду Борисовну. 39‐летняя Надежда до 1917 года училась на Бестужевских курсах в Петербурге. Судя по протоколу допроса, в 1919 году она вместе с братом отправилась в туркестанскую экспедицию и оказалась в Ташкенте. А на момент ареста жила и работала в Москве, в редакции журнала “Литературное наследство”. Как уже говорилось, она была замужем за художником Леонидом Вороновым и имела 16‐летнего сына-школьника, возможно от первого брака – бывший муж Надежды эмигрировал и ныне жил за рубежом.

К допросу Надежды Скаловой 31 марта 1935 года были привлечены лучшие силы СПО – сам начальник отдела Георгий Молчанов, его заместитель Генрих Люшков и ударник чекистского труда Моисей Каган. У Надежды быстро выяснили круг знакомств, в который, разумеется, входили брат бывшей жены Скалова Ксении – будущий нобелевский лауреат Н. Н. Семенов, братья-“белогвардейцы” Александр и Петр Сидоровы (Петр был первым мужем Ксении), бывший одноклассник Георгия Борисовича и сосед по квартире в Армянском переулке А. А. Гардин-Гейер, а также Екатерина и Константин Мухановы, Лидия Перельштейн, Галина Иванова, Чернозубовы и Рудневы. Однако Надежда сумела притвориться человеком нелюбопытным, заявив, что о политических взглядах этих людей, и даже своего брата, ей ничего не известно. Но ей все же пришлось пересказать разговоры с братом, который делился с нею неприятностями по работе – да и как не поделиться, когда любому было понятно, чем все может закончиться!

Мой брат мне рассказывал, что он редактировал книгу, по содержанию которой его обвинили в троцкизме[762].

Речь шла о книге Г. И. Сафарова “Очерки истории Китая”. Совсем недавно, 10 марта 1935 года, на заседании парткома ИККИ Скалова обвинили в том, что он, редактируя эту “контрреволюционную” книгу, не выступил публично с ее критикой (по итогам заседания решено было исключить Скалова из ВКП(б). Но ведь до ареста Сафарова это было бы неуместно. Поэтому Георгий Борисович, увидев при редактировании “подозрительные” формулировки, предпочел предупредить о них Сафарова кулуарно, и тот, как позже утверждал Скалов, эти формулировки исправил. Ну, кое‐что Георгий Борисович, может быть, и проглядел, но с кем не бывает. Но не знал же он, что Сафарова арестуют в связи с убийством Кирова! Выступая 28 декабря 1934 года на общем закрытом партсобрании по случаю исключения Мадьяра из партии, Скалов оправдывался:

Сафаров написал книгу об истории Китая. Там в главе о Уханьской революции Сафаров очень громкими словами ругал Троцкого, очень резко выступал против троцкистской оценки, но в то же самое время он сам давал такую оценку уханьскому правительству, что вся политика Коминтерна становилась не только непонятной, но представлялась ошибочной. Я тогда об этом месте в книге Сафарова говорил некоторым товарищам. Я тогда не называл эту установку троцкистской, но, по существу, я так ее назвал. Я говорил об этом с Мифом и Куусиненом. Тем не менее я пропустил это место Сафарова, я ему указал, он согласился, что это место неудачное, что это следует исправить. Я не довел об этом до сведения партийной организации. Я думал, что это было случайной ошибкой, ибо в других местах этой работы были правильные антитроцкистские установки[763].

Чекистов, однако, не очень интересовали эти подробности, как, впрочем, и фигура Сафарова, который, находясь в тюрьме, за время следствия по делу “Московского центра” превратился в ярого пособника “органов” и настрочил доносы более чем на сто человек, добившись в итоге послабления и получив мягкий приговор ОСО (2 года ссылки). Проще было связать Скалова с Л. И. Мадьяром. Поэтому рыцари плаща и кинжала стали добиваться и добились от Надежды показаний о том, что свои неприятности Скалов связывал именно с Мадьяром.

Брат мне рассказывал, что он имел с Мадьяром разговор, во время которого Мадьяр ему сообщил, что Зиновьев рассчитывает когда‐нибудь вернуться к руководству партии. Брат мне говорил, что в ячейку он об этом сообщил только после того, как Мадьяр был арестован, и что его теперь обвиняют в том, что он скрыл содержание этого разговора… Брат мне еще рассказывал, что тогда же Мадьяр ему говорил, что в связи с прокатившейся на Западе волной террора не исключена возможность попыток совершения террористических актов в отношении вождей партии и правительства. Тогда же он сказал, что террористы могут попытаться совершить покушение в тот момент, когда на Красной площади собирается все руководство партии и правительства[764].

Разговор с Мадьяром действительно имел место, и не совсем понятно, зачем Скалов вообще стал рассказывать о нем публично (неужто хотел помочь утопить Мадьяра? или сам Мадьяр где‐то проговорился?). Следует также учесть, что чекисты, как всегда, изрядно привирали в своих протоколах для утяжеления “вины” Скалова – на самом деле тот как минимум дважды рассказывал о разговоре с Мадьяром еще до ареста последнего – 26 (или 27) декабря 1934 года на партгруппе Романского лендерсекретариата и 28 декабря на вышеупомянутом общем закрытом собрании парторганизации ИККИ (где присутствовал и выступал и сам Мадьяр).

Как и ожидалось, следователи перешли к вопросам о Мухановой. Сначала Надежда Борисовна заявила, что с Мухановой политических разговоров не вела, но, сдавшись под нажимом следователей, в конце концов призналась:

Муханова действительно была настроена озлобленно к соввласти, у нее в разговорах сквозила вражда к существующему строю. Она с восхищением рассказывала мне об исторической роли, которую сыграла в дореволюционной России русская интеллигенция, о том, что эта интеллигенция была гордостью России, что такой интеллигенции нигде в мире не было. По утверждению Мухановой, при советской власти интеллигенция фактически уничтожена, а новая интеллигенция не создана. Жалкие остатки дореволюционной интеллигенции обречены на политическое вымирание. Муханова мне передавала контрреволюционную клевету в связи со смертью Н. С. Аллилуевой, заключающуюся в том, что Аллилуева покончила самоубийством и довел ее до этого Сталин[765].

Чекисты поинтересовались у Скаловой, при каких обстоятельствах она узнала об аресте Екатерины. После того как Скалова заметила, что сочла этот арест недоразумением, последовал вопрос:

Как вы могли считать арест Мухановой недоразумением, когда вы сами показываете, что она вам высказывала свои контрреволюционные взгляды?[766]

Можно было ответить по‐разному. Например: не всех же, кто в разговорах высказывается против властей предержащих, обязательно арестовывают. Но Скалова дала ответ, отнюдь не увеличивающий правдоподобия той картины “преступной деятельности” обвиняемых, которую успело нарисовать следствие:

Я считала ее неспособной на какие‐либо активные действия[767].

Тут следователи подтянули тяжелую артиллерию. Насупив брови, они сообщили Надежде Борисовне, что Муханова арестована за террор и уже показала о том, что информировала Скалову о своих враждебных намерениях. На возражения Скаловой следователи припомнили конфискованные во время обыска гранату и порох. Не слушая жалкий лепет подследственной о том, что разряженную гранату принес домой сын, а порох принадлежит мужу-охотнику, следователи давили и давили:

Вы все время пытаетесь ввести следствие в заблуждение и скрываете вашу и ваших соучастников контрреволюционную деятельность. Предлагаем правдиво ответить на поставленные следствием вопросы[768].

На этом допросе Надежде удалось каким‐то образом от них отбиться. Однако троица следователей с этим мириться не собиралась. 3 апреля был оформлен еще один протокол допроса Надежды Скаловой. Неизвестно, какими методами чекистам удалось ее переубедить (хотя переубедить человека, находящегося в беспомощном положении, – не такая уж сложная задача), но она уже в самом начале допроса призналась, что в прошлый раз дала ложные показания о том, что якобы не вела с Мухановой контрреволюционных бесед. Теперь “выяснилось”, что она такие беседы вела:

Е. К. Муханова по своим политическим убеждениям – белогвардейка. В наших беседах мы обе откровенно высказывали к.‐р. взгляды, направленные против Советского государства. И я, и Муханова считали, что в Советском Союзе хорошо живется только небольшой категории населения и в первую очередь лицам, находящимся у власти. Коллективизация сельского хозяйства, по нашему мнению, обрекла часть крестьянства на голод и нищету. Мы считали, что соввласть создала в стране обстановку исключительного зажима населения; в частности, под таким углом зрения мы рассматривали введение паспортной системы. Короче говоря, мы являлись противниками всей политики советской власти и с озлоблением реагировали на ее мероприятия. Муханова утверждала, что виновником создавшегося положения в стране является Сталин, и всячески его поносила[769].

Надежда объяснила следователям, что на предыдущем допросе скрыла все это от следствия, боясь ответственности (теперь, посидев пару дней в тюремной камере, видимо, привыкла к своему положению и бояться перестала). Чекисты спросили ее о муже. Как ни подавлена была Надежда, она все же не готова была с ходу донести на супруга и заявила, что тот‐де – человек аполитичный. Но чекисты предъявили ей изъятые во время обыска личные письма, в которых муж “откровенно высказывал свои контрреволюционные взгляды”, и Надежда вынуждена была признать, что опять солгала:

Да, предъявленные мне письма свидетельствуют о том, что Воронов контрреволюционно настроен… Его контрреволюционные убеждения мне известны также из ряда бесед, которые я с ним вела[770].

Допрос продолжился, и через некоторое время следователи вернулись к вопросам о терроре. И опять Надежде пришлось опровергать предыдущие показания:

В своих показаниях от 31/III я отрицала, что Муханова меня осведомляла о своих террористических настроениях. В действительности же дело происходило следующим образом. После убийства Кирова Екатерина Муханова имела со мной разговор у меня на квартире об этом событии. В этом разговоре Муханова заявила, что только убийство Кирова не может изменить положение в стране, что решающей фигурой является Сталин и террористы должны были убить его. Тут же Муханова сказала, что за убийство Кирова большевики ответят красным террором, погибнет много людей, а цель не достигнута. Я Мухановой не возражала[771].

Так что ж тут возразишь, если Муханова была кругом права!

В конце допроса Надежда рассказала о том, что было после того, как она узнала об аресте Мухановой.

После ареста Ек. Мухановой я встретилась с Галиной Марьяновной Ивановой, которая сказала мне следующее: “Катюша накануне ареста приходила ко мне и очень тревожно была настроена. Она опасалась своего ареста”. В дальнейшей беседе Иванова мне сообщила, что Катя Муханова ожидала своего ареста в связи с арестом ее сослуживицы по Кремлю Н. А. Розенфельд (жены брата Каменева) и сына последней. Из разговора с Ивановой я сделала заключение, что Муханова была связана в своей контрреволюционной деятельности с Ниной Розенфельд[772].

После этого настало время для оформления протокола допроса самого Георгия Борисовича Скалова.

103

Всем ходом предыдущих событий Скалов был в какой‐то мере подготовлен к тому, что произошло на допросе. Еще в 1933 году на партийной чистке в ИККИ Скалов рассказал однопартийцам о своем меньшевистском прошлом, об участии в вооруженной борьбе с большевиками осенью 1917‐го и во время ижевского восстания[773]. С тех пор он находился под подозрением, хотя внешне это до поры до времени никак не проявлялось. Наоборот, его восхождение по карьерной лестнице продолжилось, хотя и медленно, и в конце концов в 1934 году он занял пост заведующего лендерсекретариатом (в 1933‐м во время прохождения чистки он числился лишь “временно исполняющим дела”). Но стоило политической ситуации в стране измениться, и все подозрения мгновенно вышли наружу. Скалов думал, что он играет важную роль в советской политике, занимаясь подготовкой революций в странах Латинской Америки (в первую очередь в Бразилии). Но руководство отнюдь не считало его незаменимым и с готовностью пожертвовало им по прихоти НКВД. В принципе, при удачном раскладе Скалов мог бы дотянуть на своем посту до конца 1936‐го или даже начала 1937 года, но чекисты решили усилить “группу белогвардейцев”, придуманную ими во время следствия по “кремлевскому делу”, а Георгий Борисович оказался чрезвычайно подходящим кандидатом на роль “заговорщика”.

До 1935 года Скалов дважды побывал в неволе. Первый раз его арестовала ВЧК как меньшевика и члена Бюро защиты Учредительного собрания. Георгий Борисович был заключен в Петропавловскую крепость, где провел около месяца. Второй раз его, уже политработника РККА, арестовали в конце марта 1919 года, когда он готовился выехать в Туркестан. Арест был ошибкой, его приняли за другого, но пришлось просидеть недели две. Вскоре после второго ареста Скалов вступил в ВКП(б), и больше его уже не арестовывали (он даже сам в 1921 году недолго пробыл председателем Туркестанской ЧК). Но опыт прежних застенков ему ничего не дал. Публичная проработка в Коминтерне, исключение из партии, изгнание с работы и ожидание ареста сломили волю Скалова – он прекрасно понимал, что дела его сейчас куда хуже, чем в прошлые разы, и был не в силах оказать сопротивление следствию. А следователи хорошо подготовились; только что грозная троица – Молчанов, Люшков и Каган – дважды допросила его сестру. Была избрана беспроигрышная тактика – давить на тщательно скрываемое прошлое, чтобы вызвать у допрашиваемого чувство вины за обман родной советской власти. Следователи прошлись по всей ранней биографии Георгия Борисовича, обвиняя его в сокрытии неудобных фактов даже в тех случаях, когда ничего подобного не было; например, инкриминировали Скалову сокрытие меньшевистского прошлого и борьбы против советской власти на чистке 1933 года, хотя стенограмма чистки чекистам была доступна и черным по белому все эти факты отражала – к тому же после чистки Скалов по требованию начальства их изложил еще и письменно. Тем не менее из протокола допроса от 4 апреля 1935 года следует, что Скалов даже не пытался возражать чекистам: мол, да, “сознательно скрыл”. Чекисты нагло поинтересовались: с какой целью? И Георгий Борисович ответил: “Если бы я об этом сказал на чистке, я был бы исключен из партии”[774]. Не верится, что Скалов сам произнес эти слова, полностью противоречившие действительности. А чекистам нужно было зафиксировать это признание для последующего умозаключения:

Значит, вы продолжали обманывать партию и в 1933 году?[775]

И морально сломленный Георгий Борисович Скалов ответил: “Да, это так”.

Ну, от обмана партии до контрреволюции – один шаг.

И чекисты сочли, что этот шаг был сделан еще в 1923 году. В то время Георгия Борисовича ненадолго назначили ректором Института востоковедения (Армянский пер., 2), где предстояло развернуть подготовку будущих советских шпионов. По доброте душевной Скалов в предоставленной ему от института служебной пятикомнатной квартире разместил, как мы знаем, родственников и знакомых: кроме его матери и сестры Надежды с ребенком там жили студентки-подруги Е. К. Муханова и Л. И. Перельштейн (Перельшетйн была знакома со Скаловым еще по Самаре), бывший дворянин, эсер, белый офицер и одноклассник Скалова А. А. Гейер, а также семья Сидоровых – отец и сын; двое последних также были знакомы со Скаловым по Самаре. Пользуясь моментом, по той же доброте душевной Скалов устроил Сидорова-отца бухгалтером, а Гейера – заместителем заведующего учебной частью Института востоковедения (в последнем можно убедиться, заглянув на стр. 88 справочника “Вся Москва” за 1924 год). Однако в чекистском языке слово “душа” отсутствовало, слово “доброта” не использовалось, а то, что сделал Скалов, называлось “связался с группой белогвардейцев”. К тому же чекистам было яснее ясного, что все эти люди продолжали быть врагами советской власти, несмотря на робкую попытку Георгия Борисовича возразить, что их враждебность осталась в прошлом. Следователи пеняли Георгию Борисовичу:

Вы их не только приютили у себя в Москве, но и устроили на работу. По нашим данным, белогвардеец Гейер у вас в институте даже политэкономию преподавал[776].

О ужас! Скольких же будущих советских шпионов мог этот Гейер совратить с пути истинного! Нет прощения и Скалову, который, кстати, и сам хитростью пролез в партию, скрыв свою реальную биографию. Проклятый обманщик и предатель, возмущались следователи. Да, соглашался Скалов. Но это еще не все, стучали кулаком по столу следователи, вы и в дальнейшем совершали контрреволюционные преступления! Да, это так, вздыхал Скалов. Будучи командирован в Китай в качестве военного советника, я познакомился с оппозиционерами Л. И. Мадьяром и С. Тархановым и вел с ними контрреволюционные беседы, а также симпатизировал находящемуся тогда в Пекине Г. И. Сафарову. А уже работая в Коминтерне, продолжал Георгий Борисович, я, редактируя книгу Сафарова о Китае, нашел там антисталинские формулировки и рассказал о них Мадьяру для передачи Сафарову – пусть, мол, тот потихоньку их изменит, чтобы не поднимать шума… Вот тогда Мадьяр и понял, что Скалову можно доверять, и это “дало ему повод” вести с Георгием Борисовичем тот самый “крамольный” разговор на Красной площади о возможности покушения на вождей, расположившихся на трибуне Мавзолея. А так как после обсуждения этой темы Скалов с Мадьяром перешли к оценке возможности возвращения Г. Е. Зиновьева к руководству партией, чекистам ничего не оставалось, как усмотреть здесь самые что ни на есть террористические намерения. И неважно, что собеседники, с одной стороны, опасались покушения на вождей, а с другой – не верили в его осуществимость; неважно, что в разговоре о Зиновьеве Мадьяр утверждал, что возвращение Григория Евсеевича к руководству совершенно невозможно, – чекисты (а до них бывшие коллеги Скалова на партсобрании) вывернули содержание разговора наизнанку и представили дело так, будто Скалов и Мадьяр обсуждали возможность замены Сталина на Зиновьева в результате теракта. Чекистский протокол допроса зафиксировал показание Скалова:

В этой беседе Мадьяр фактически свел задачи зиновьевцев к необходимости борьбы со Сталиным всеми средствами вплоть до террора[777].

И вот теперь настало время вернуться к контрреволюционной группе белогвардейцев. Решив, что терять уже нечего, Скалов приступил к повествованию, которое под рукой опытного следователя приобретало нужные интонации:

Я уже показывал, что в 1923 году я был связан с группой белогвардейцев, этих своих связей я не порвал до последнего времени. Первый период пребывания этой группы в Москве после 1923 года был периодом легализации участников этой группы (подыскание работы, устройство на учебу, ассимиляция людей в Москве). В дальнейшем постепенное обрастание этой группы новыми связями среди контрреволюционных элементов, сборища участников группы привели к тому, что образовалось несколько связанных между собою групп, составивших контрреволюционную белогвардейскую организацию. В нее входили следующие группы:

1) группа Екатерины Мухановой, которая в Кремле была связана с контрреволюционно настроенной Н. А. Розенфельд, женой брата Каменева.

2) Группа в ЦАГИ, в нее входил Александр Иванович Сидоров, поддерживавший связь с инженером ЦАГИ Александровым и его окружением.

Группу Мухановой в Кремле и группу ЦАГИ связывала моя сестра Надежда Скалова.

3) Группа белогвардейцев, связанная с Галиной Ивановой; из ее участников я знаю братьев Чернозубовых, бывших белых офицеров; я лично знаком только с Владимиром Чернозубовым и его женой Людмилой.

С этой группой поддерживал связь брат Екатерины Мухановой – Константин.

Кроме того, моя сестра Надежда Скалова поддерживала связь с женой расстрелянного Зальманова и Татьяной Дерюжинской[778].

О Лидии Ивановне Зальмановой позже (16 апреля) покажет на допросе Муханова:

Л. И. Зальманова – массажистка, проживает по ул. Воровского. Ее первый муж расстрелян в 1923 г. Сын ее Юрий осужден на три года в 1932 году за к.‐р. деятельность. Сама Зальманова настроена антисоветски, возмущается зажимом в стране, жаловалась на то, что при советской власти тяжело жить. Меня познакомила с Зальмановой Скалова Надежда Борисовна… которая с ней дружила. Один раз я на квартире Зальмановой была вместе со Скаловой и Н. А. Розенфельд[779].

Упомянутый инженер ЦАГИ В. Л. Александров (1894 года рождения) тоже впервые был назван Екатериной Мухановой на допросе 28 марта 1935 года. Судя по его официальной биографии, он был арестован “органами” в 1938 году, но уцелел, работал в “туполевской” шарашке и в 1941‐м был освобожден. Александров пережил Сталина и умер в 1962 году.

Что касается Татьяны Александровны Дерюжинской (экономиста по образованию, работавшей в тресте “Геологоразведка”), то дополнительных сведений о ней разыскать пока что не удалось. Ни Дерюжинская, ни Зальманова в число фигурантов “кремлевского дела” не включались.

В конце допроса Скалов выделил Муханову и А. И. Сидорова как особо “озлобленных” по отношению к Сталину.

Сидоров был исключительно озлоблен тем, что его как белого офицера лишили права заниматься летным делом, считал, что он выбит из колеи и не может найти себе применение. Сидоров говорил мне, что ему нечего терять в жизни[780].

Похоже на правду, тем более что Скалов повторил это показание на следующем допросе. Тем не менее он все же добавил, может быть и по инициативе следователей:

По своим личным качествам Сидоров был менее пригоден для совершения теракта, чем Муханова[781].

Чего не отнимешь у советской власти – так это успехов в борьбе за равенство полов – хрупкая женщина-библиотекарша более пригодна для совершения теракта, нежели мужчина – бывший офицер-летчик! Есть чем гордиться Стране Советов! Впрочем, здесь сказывалось и наследие Софьи Перовской, Веры Засулич, Фанни Каплан и Марии Спиридоновой.

Под конец следователи зафиксировали связь “белогвардейской организации” с партийными оппозиционерами:

Связь этой организации с зиновьевцами осуществлял я. Кроме того, Муханова была связана с Н. А. Розенфельд, являвшейся, как я уже показывал, женой брата Л. Б. Каменева[782].

Таким образом, удалось окончательно оттеснить на задний план “английский след” (в лице переводчицы консульства Н. К. Бенгсон), наличием которого следователи ранее пытались обосновать “террористическую деятельность” Мухановой; вместо него прочно утвердился след белогвардейский. Однако полностью от английского следа все же не отказались – о нем, как уже говорилось, глухо упомянул Ежов на июньском пленуме ЦК. Объяснялось это смещение акцента, скорее всего, оперативными соображениями – ведь Бенгсон продолжала работать в английском консульстве и ее фамилию и подробные данные о ней ни в коем случае нельзя было публично оглашать.

104

Как уже говорилось, содержание некоторых протоколов допросов наводит на мысль, что чекисты в какой-то момент решили – а не попробовать ли выдать недавнюю смерть Куйбышева за теракт. Эта мысль получила дальнейшее развитие на “бухаринском” процессе 1938 года, когда в смерти Куйбышева обвинили самого Ягоду, врачей Л. Г. Левина и Д. Д. Плетнева, а также В. А. Максимова-Диковского, секретаря покойного члена Политбюро. Но зародилась идея в разгоряченных чекистских головах явно гораздо раньше – вероятно, в конце марта 1935 года. Кроме уже упоминавшегося допроса Н. А. Розенфельд 22 марта 1935 года, посвященного “террористическим намерениям” Екатерины Мухановой в отношении недавно скончавшегося члена Политбюро, стоит обратить внимание на протокол допроса библиотекарши-комсомолки А. И. Коновой от 23 марта 1935 года. Допрос проводил коллега Гендина по Особому отделу ГУГБ следователь Н. Н. Бриччи. Он заинтересовался работой Анны в личной библиотеке В. В. Куйбышева. Конова показала, что ее на эту работу направила заведующая библиотекой Е. Д. Соколова. К Куйбышеву в библиотеку в разное время направлялись Е. О. Симак, Л. Е. Буркова, А. А. Нелидова и К. И. Синелобова. Первые дни за работой библиотекарш наблюдал военный от комендатуры Кремля, но потом, как обычно, у военного нашлись дела поважнее, и женщины работали одни. Конова показала, что, работая в библиотеке Куйбышева вместе с Симак и Бурковой, слышала, как Симак о чем‐то сплетничала с одной из домработниц. Как выяснилось на допросе, содержание сплетен сводилось к тому, что “Куйбышев ведет развратный образ жизни”[783]. Также Конова показала, что ее работой в библиотеке члена Политбюро ЦК интересовалась Лёна Раевская:

Она интересовалась расположением квартиры Куйбышева и наличием обслуживающего персонала в квартире. Раевская выражала желание попасть на работу в личную библиотеку к кому‐либо из членов правительства и завидовала моей работе у Куйбышева… Как‐то в одном из разговоров, точно не утверждаю, но, кажется, Раевская спрашивала меня, где приготовляется пища для членов правительства, т. к. я сама не знала этого, то ничего утвердительного сказать не могла[784].

При этом Конова добавила, что Раевская дружила с Розенфельд, а та давала о ней лучшие отзывы, называя ее “кладом библиотеки”. Тем не менее связать Раевскую с “террористками” оказалось непросто – та наотрез отказывалась сознаваться. И тут чекистам – либо следователю Особого отдела ГУГБ Семену Гендину, либо кому‐нибудь из руководства СПО – и пришло в голову попытаться создать новый “заговор” – персонально для Раевской. Гендин допросил ее 4 апреля, настойчиво добиваясь ответа на вопрос, почему это Лёна интересовалась наличием у Куйбышева домработниц и процессом приготовления для него пищи. Лёна, подтвердив сам факт расспросов, объясняла их простым любопытством (чему легко верится):

Я подтверждаю, что в связи с работой Коновой в личной библиотеке Куйбышева я действительно спрашивала у нее, есть ли у Куйбышева домашняя работница… Меня интересовало, есть ли у руководителей партии и правительства домашние работницы. Я интересовалась этим без всяких целей, из простого любопытства… Меня действительно интересовало, где приготовляется пища для членов правительства… Мне представлялось, что существует какая‐либо специальная кухня-столовая, в которой пища для членов правительства готовится механизированным путем. В этой связи я и спрашивала Конову, есть ли на квартире у Куйбышева домашняя работница[785].

Лёна Раевская действительно была бы не прочь подзаработать, устроившись в библиотеку Куйбышева вместо Симак, которая временно уехала из Москвы, но никого просить об этом не решалась, понимая, что с ее княжеским происхождением проявлять инициативу в подобном деле не стоит. Больше Гендину добиться толком ничего не удалось. Следствие попробовало зайти с другой стороны и арестовало обеих семейных домработниц Куйбышева – Е. С. Мельникову и Н. С. Жукову. Не совсем понятно, почему в итоге Сталину направили лишь протокол допроса Мельниковой[786] – ведь, по показаниям последней, именно Жукова сплетничала с библиотекаршами. Мельникова же ничего путного показать не смогла, да и библиотекарш толком не знала – помнила лишь, что одну из них звали Клава. Наверное, от Жуковой вообще ничего добиться не удалось, и версию о “заговоре” пришлось потихоньку свернуть. По окончании следствия Ягода сперва вообще намеревался освободить домработниц[787], но в итоге их все‐таки пропустили через ОСО, которое назначило им по два годы ссылки, – и это означало слом всей их прежней устроенной жизни. А Лёне, как и раньше, инкриминировали связь с “террористками” Мухановой и Розенфельд, с которыми она близких отношений не поддерживала просто из‐за разницы в возрасте.

105

Еще в начале марта на допросе Н. И. Бураго, давая показания о своей коллеге З. И. Давыдовой, упомянула другую библиотекаршу – Е. И. Лакиду. 46‐летняя Екатерина Ивановна не числилась в штате Правительственной библиотеки, а ко времени возникновения “кремлевского дела” уже уволилась из Кремля и работала заведующей библиотечно-справочным отделом редакции газеты “Правда”. В Кремль она поступила в 1923 году по рекомендации партийного деятеля А. И. Свидерского, брата своего земляка и будущего мужа, беспартийного Андрея Свидерского. Лакиде доверили важную работу по разбору библиотек Надежды Крупской и самого Сталина (впоследствии ее муж в письме в Прокуратуру СССР и НКВД утверждал, что Екатерина Ивановна работала и в личной библиотеке Ленина, а к Сталину попала по приглашению Надежды Аллилуевой). Показала Бураго, что с Лакидой была в хороших отношениях проходящая по “кремлевскому делу” библиотекарша Зинаида Давыдова:

Об ее [З. И. Давыдовой] близком знакомстве с Лакидой сужу по тому, что Лакида, заходя в библиотеку, обычно обращалась к Давыдовой и часто с ней о чем‐то беседовала[788].

На следующий день (3 марта) о Лакиде были получены еще более “компрометирующие” показания от Полины Гордеевой:

В Кремле работает некая Лакида, которая имеет отношение к персональным библиотекам руководителей партии. Лакида работала в помещении Секретариата т. Сталина. Мне известно, что Лакида была связана с Мухановой и посещала ее в библиотеке. Для Мухановой Лакида представляла интерес, так как она была широко осведомлена в вопросах, которыми… интересовалась Муханова… Мне известно, что она дружна с библиотекаршей Давыдовой, с которой часто уединялась и о чем‐то подозрительно шепталась. Давыдова, как я уже показывала, антисоветски настроенный человек, была в близких отношениях с Мухановой и Розенфельд. По моим наблюдениям, Лакида принимала участие в контрреволюционной группе Мухановой, Розенфельд и Давыдовой[789].

Непонятно, почему чекисты в протоколах использовали настоящее время, устанавливая факт работы Лакиды в Кремле – ведь на самом деле Лакида уволилась из Кремля еще весной 1933 года. Видимо, делалось это для актуализации показаний – у читателя должно было создаться впечатление реально существующей угрозы. Так или иначе, но, как и в других похожих случаях, полученных показаний вполне хватило для санкционирования ареста Лакиды. Чекисты пришли за ней 6 марта.

А 7 марта оформили протоколом показания З. И. Давыдовой о Е. И. Лакиде:

О ее причастности к подготовке убийства Сталина я не знаю. Я знакома с Лакидой, но не близка с ней. Я знала, что она работает в личной библиотеке Сталина. Знала об этом и Розенфельд. Розенфельд сама знакома с Лакидой. Обычно, когда Лакида приходила в библиотеку за справками, то по русским книгам она говорила со мною, а по иностранным – с Розенфельд. Вспоминаю, что в 1935 г. Розенфельд спрашивала у меня телефон Лакиды. Зачем он был нужен Розенфельд – я не знаю[790].

С оформлением показаний самой Лакиды не спешили – ничего интересного для следствия получить от нее, видимо, не удавалось. Протокол допроса для отправки наверх составили лишь 17 апреля 1935 года. Но как ни старался оперуполномоченный 2‐го отделения СПО Яхонтов, получить серьезный компромат ему не удалось. Лакида призналась, что через Давыдову познакомилась с Розенфельд в 1932 году, но это произошло в связи с тем, что Зинаида Ивановна порекомендовала Нину Александровну для временной работы в библиотеке редакции “Правды” (она и сама в то время подрабатывала в издательстве “Правда”, в редакции журнала “Книга и Пролетарская революция”). Дружбу с Давыдовой Лакида отрицала, уверяя, что с Зинаидой Ивановной “сталкивалась только по делам библиотеки”; при этом все разговоры между ними “ограничивались вопросами библиотечной работы”. Если и говорили о библиотеке Сталина, то лишь с точки зрения “постановки работы” в ней. Пришлось задавать глупые вопросы вроде того, кого из работников Правительственной библиотеки Лакида считает “чуждыми”. Лакида назвала Давыдову, Бураго и Петрову, добавив:

Хотя у меня нет фактов об их антисоветской деятельности, но, сталкиваясь с ними по работе, я чувствовала, что это чуждые люди[791].

Все это, как говорили чекисты, была сплошная беллетристика. С горя Яхонтов вспомнил о найденных при обыске у Лакиды книгах:

ВОПРОС: Кому принадлежат отобранные у вас при обыске книги?

ОТВЕТ: Отобранные при обыске 7 книг принадлежат личной библиотеке Сталина.

ВОПРОС: Когда были взяты вами эти книги?

ОТВЕТ: В конце 1932 г.

ВОПРОС: Когда вы ушли из библиотеки?

ОТВЕТ: В апреле-мае 1933 г.

ВОПРОС: Разве в течение 2½ лет вы не могли вернуть книг?

ОТВЕТ: Могла.

ВОПРОС: Значит, вы их присвоили?

ОТВЕТ: Свой поступок я считаю преступно халатным. Присвоить книги я не хотела.

ВОПРОС: Но фактически присвоили?

ОТВЕТ: Да[792].

Следователь рассчитывал как следует пристыдить Лакиду и добиться от нее хоть какого‐нибудь компромата на себя или других. Но та отказалась признать даже такую “малость”, как факт ведения ею контрреволюционных разговоров с другими библиотекаршами. На том допрос и закончился.

По окончании следствия Лакида получила от ОСО три года ссылки и отправилась в Туруханский край.

Двадцать шестого марта 1936 года муж Лакиды А. И. Свидерский обратился с заявлением в Прокуратуру СССР и НКВД, умоляя “проверить ее обвинение, сопоставить обвинительный материал с ее характеристикой и вновь решить вопрос, можно ли считать ее виновной в контрреволюции”. О Екатерине Ивановне муж писал следующим образом:

Это был человек слишком прямой, очень скромный, искренний, лишенный всякой хитрости и корысти. Она никогда не просила о себе. Никогда не добивалась для себя никаких льгот, прибавок. Ей органически чужда была погоня за благами жизни. Она всю себя отдавала работе не из‐за каких‐либо честолюбивых или других целей, а только из‐за глубокого убеждения, что иначе работать нельзя. Даже в кругу близких людей она никогда не допускала критики установленной линии партии. Всегда горячо отстаивала ее. В период самых больших трудностей жизни она никогда не падала духом, наоборот, всех подбадривала, твердо веря, что все трудности скоро пройдут и успехи строительства социализма сделают жизнь легкой и радостной. Все, где бы она ни работала, скажут, что они и намеком не замечали с ее стороны хотя бы малейшего недовольства существующим порядком. А ведь у людей ее характера это всегда сказалось бы, этого они не смогли бы скрыть, это в чем‐нибудь, но прорывалось бы[793].

Заявление последствий не возымело. Через три года после ареста Екатерины Ивановны по “кремлевскому делу” ее вновь арестовали. В базе данных репрессированных указано, что судила ее “комиссия НКВД СССР и Прокурора СССР”, то есть пресловутая “двойка”, рассматривавшая дела в рамках “национальных операций” НКВД. Видимо, Лакида стала жертвой “греческой операции” – она имела фамилию греческого происхождения и точно подпадала под категорию греков, “находящихся на оперативном учете и разрабатываемых”. 14 апреля 1938 года “двойка” вынесла ей смертный приговор.

106

Седьмого апреля 1935 года состоялся небезынтересный допрос бывшего преподавателя Военно-химической академии РККА Г. Б. Либермана. Будучи профессором военной химии, автором книг “Льюсит (Хлорвинилхлорарсины)” и “Химия и технология отравляющих веществ”, Григорий Борисович давно состоял на учете у органов. Неудивительно поэтому, что следователи проявили к нему интерес уже 9 февраля во время допроса В. И. Козырева[794]. Козырев ответил, что знает о таком преподавателе, который, по слухам, был когда‐то троцкистом (следователь, фиксируя показания в протоколе, заменил прошедшее время настоящим), и добавил, что в разговоре с ним Михаил Чернявский тоже почему‐то интересовался Либерманом, точнее, конфликтом последнего с начальником академии. Больше ничего путного Козырев не сообщил. К расспросам о Либермане вернулись 19 марта на допросе А. М. Сосипатрова[795]. Алексей Максимович подтвердил сведения о конфликте профессора с руководством академии, в котором тот оказался проигравшей стороной; при этом выяснилось, что сам Сосипатров участвовал в травле профессора на стороне руководства. 21 марта о Либермане расспрашивали и Михаила Чернявского. Тот подтвердил, что Либерман – “троцкист”, однако связь с ним отрицал. На допросе 1 апреля Чернявский вновь упомянул Либермана (якобы тот еще в Ленинграде “втянул” начальника научно-исследовательского отдела академии К. Д. Гвоздикова в троцкистскую работу – со стороны чекистов, зафиксировавших эту чушь в показаниях, имела место попытка криминализации служебных взаимоотношений). Уж очень хотелось чекистам арестовать Либермана, поэтому следователи Дмитриев и Черток на том же допросе заставили Чернявского “изменить свои показания” от 21 марта. Теперь Чернявский, уже давно вступивший на путь сотрудничества со следствием, показал, будто со слов Гвоздикова знал о том,

что Либерман ведет активную троцкистскую работу, что Либерман эту работу начал еще в бытность в Ленинграде, что Либерман в Ленинграде имеет несколько троцкистских групп, с которыми он связан до последнего времени… Я всегда подозревал в Либермане крупного подпольного троцкистского деятеля, имеющего значительные связи среди троцкистского подполья в Москве, что среди слушателей Военно-химической академии Либерманом создана троцкистская группа[796].

Этого было вполне достаточно для ареста профессора. Допрашивали его те же Дмитриев и Черток. Сразу же выяснилось, что Либерман – не просто военный химик, а действительно неравнодушный гражданин. За свое неравнодушие к политическим событиям Григорий Борисович четырежды исключался из партии. Первый раз – в 1921 году “по обвинению в бюрократизме, выразившемся в пренебрежительном отношении к нуждам национальных меньшинств”. В отсутствие соответствующих документов трудно сказать, в чем выразился проступок Либермана. Его, впрочем, быстро восстановили, а в 1923 году, по показаниям самого Либермана, вновь исключили

с официальной мотивировкой “как ненадежный”. Действительной причиной является, как мне разъяснили в Контрольной Комиссии, – принадлежность к троцкизму[797].

Вероятно, исключение было связано с тем, что Григорий Борисович разделял взгляды оппозиции того времени, выраженные в “заявлении 46‐ти”. Либерман рассказал следователям:

В то время я обучался в ленинградской Военно-технической академии; я действительно был троцкистом в 1923 г. Дело разбиралось в районной комиссии, дошло до ЦКК, где мне сказали, что я не выдержанный член партии, не вдумываюсь в линию партии, и через некоторое время восстановили… Я был исключен как троцкист, но в выписке в моем деле говорилось, что я был исключен как ненадежный элемент[798].

В том же протоколе Либерман пояснил:

Я вошел в троцкистскую группу в Военно-технической академии, лидером группы являлся некий Ходе, впоследствии разоблаченный органами ОГПУ. Ходе не был членом партии, но сумел втереться в доверие и, выдавая себя за коммуниста, возглавить троцкистскую группу в академии. В этой группе я был активным участником[799].

В третий раз исключение из партии произошло при очередном обострении фракционной борьбы после объединения левых оппозиций. “Новая оппозиция”, как известно, была разгромлена к концу 1927 года, ее вождей и сторонников исключили из партии по итогам XV съезда ВКП(б). Среди прочих исключен был и Либерман. На допросе он утверждал, что в перерыве между вторым своим исключением и ноябрем 1927 года троцкистской деятельностью не занимался, а потом “из потенциального троцкиста… превратился в кинетического троцкиста”[800] (формулировка, достойная рубрики “шутки ученых на допросах в НКВД”).

В 1927 г. я попал в среду видных троцкистов… Я попал непосредственно к Троцкому, пошел к нему в “Главконцесском”. Это было в ноябре 1927 г. … Я приехал из Ленинграда и попал к одному товарищу, троцкисту (в Москве), который меня направил к Троцкому. Фамилии его я не помню, он работал в Осоавиахиме. Направил [к нему] меня Кащеев, он был лидером зиновьевской оппозиции в академии[801].

М. И. Кащеев, военный инженер-фортификатор, в 1928 году окончил, как и Либерман, Военно-техническую академию в Ленинграде (до 1925 года она называлась Артиллерийской академией). В феврале 1935‐го Кащеев, работавший в то время на Дальнем Востоке, написал начальнику политуправления ОКДВА Л. Н. Аронштаму письмо с говорящим названием “История моих ошибок – моих преступлений перед партией”, – под впечатлением только что состоявшегося суда над Зиновьевым, Каменевым и их сторонниками он решил покаяться и откровенно рассказать о своей оппозиционной деятельности второй половины 20‐х годов. В письме упоминался и Либерман как участник неких “троцкистских групп” из бывшей Артиллерийской академии. Кащеев также писал об агитации среди оппозиционеров за посещение на “конспиративных” квартирах в районе 11‐й роты (ныне 11‐я Красноармейская ул.) Троцкого и Зиновьева – те как раз приехали в Ленинград на открытие 2‐й (юбилейной) сессии ЦИК 15 октября 1927 года и 17 октября приняли участие в демонстрации в честь открытия сессии. Но, как уже говорилось, увидеться с Троцким Либерман смог только накануне XV съезда ВКП(б) в Москве. Об этой встрече со Львом Давидовичем он и рассказал следователям:

После предварительного ознакомления Троцкий меня спросил: “Ваши взгляды на происходящее?” Я ответил, что пришел вас послушать, и задал ему вопрос: “Почему вы идете на блок с Зиновьевым?” Троцкий мне ответил, приведя известные доказательства троцкистов по поводу блока. Троцкий меня спросил: “Не считаете ли вы, что сейчас проводится лозунг Керенского – армия вне политики? Не напоминает ли вам вид наших генштабистов вид юнкеров времен Керенского?” и т. п. В конце разговора Троцкий обратился ко мне с просьбой, сказав, что в Ленинграде есть такой товарищ [Г. Я.] Яковин, вот вам его адрес и телефон, зайдите передайте эти документы. И передал мне пачку фракционной литературы… Яковин был ближайшим подручным Троцкого по Ленинграду, один из самых активных троцкистов. Знаю, что впоследствии он был арестован и сослан… Приехав в Ленинград, я нашел Яковина и передал ему документы от Троцкого[802].

Далее Либерман рассказал о расколе среди оппозиционеров:

…Раскололись зиновьевцы с троцкистами на почве подачи заявления [об отказе от оппозиционных взглядов. – В. К.]. Я заявления не подавал, а вместе с яковинской группой начал троцкистскую работу в Ленинграде. Мы были уже исключены из партии… Мне поручили в подпольных условиях вести троцкистский кружок на вагоностроительном заводе им. Егорова в Ленинграде за Нарвской заставой… Когда в организации ожидали арестов, то я скрывался вне дома[803].

При этом жалованье Либерман продолжал получать в академии. Видимо, Григорий Борисович был хорошо законспирирован. Тем более что, по его признанию, он

входил в ленинградский троцкистский центр, в котором… были [Ю. П.] Шейн и затем некий Валентин. Этот центр распространял среди троцкистов информацию о положении дел в партии, троцкистских организациях, издавал и распространял троцкистскую литературу, поддерживал связь с приезжавшими уполномоченными московского центра… Центр, совместно с уполномоченным Москвы, руководил всей троцкистской работой в ленинградском подполье[804].

Но дальше случилось вот что:

В мае или июне месяце 1928 г. мне позвонил начальник Технической академии – Исаев и сказал, что предполагает командировать меня в Германию в научную командировку. О предстоящей командировке я сообщил в троцкистский центр. Руководитель центра Валентин заявил, что это очень кстати; высказал опасение, что вряд ли меня выпустят за границу. Через некоторое время я получил указание временно прекратить фракционную работу для того, чтобы не попасться, и подать заявление в партийную организацию об отказе от троцкизма. Я это выполнил. Текст заявления предварительно был одобрен ленинградским центром. Вскоре я получил разрешение на выезд за границу[805].

Если отбросить чекистские преувеличения и выдумки об очередном “центре” и не имеющем фамилии его руководителе, можно констатировать, что Григорий Борисович решил: борьба борьбой, но надо же и о научной карьере позаботиться. Тем более что ему, как ни странно, разрешили выехать за рубеж, не дожидаясь восстановления в партии, которое произошло лишь в апреле 1930 года. Тогда же был восстановлен в ВКП(б) и “руководитель центра” Юрий Шейн. Будучи арестован в феврале 1929 года и осужден за “нелегальную троцкистскую деятельность” на три года тюрьмы, Шейн в августе того же года подал заявление об отходе от оппозиции и был сразу же досрочно освобожден. Впрочем, возможно, что “других военных химиков” у советского правительства в ту пору просто не было.

Из дальнейших показаний Либермана следует, что, несмотря на отречение от оппозиционных взглядов, он и за границей выполнял задание “центра”. Там он пробыл полгода – с августа 1928‐го по февраль 1929‐го. Он вспоминал на допросе:

Я должен был провезти в Берлин написанную Троцким в Алма-Ате рукопись “Критика проекта программы Коминтерна”. Мне было известно от Валентина, что это было поручение Всесоюзного центра троцкистов. Я должен был перевести рукопись на немецкий язык, напечатать и распространить, получить от распространения рукописи возможно больше денег и перевезти их в Союз для троцкистской работы… Я должен был связаться с бывшим коммунистом Урбансом и Вебером. После долгих трудов эта рукопись была переведена на немецкий язык, напечатана. Я не только не выручил денег от ее издания, но израсходовал еще 200 марок своих собственных денег для того, чтобы ее напечатали… На одном из заседаний правления Ленинбунда [которым руководил Урбанс] я сделал информацию о работе троцкистов в Союзе; поддерживал связи с троцкистом [С. М.] Хариным, работавшим в Парижском Торгпредстве… В Берлине я встречался с известным троцкистом [Е. Б.] Солнцевым, вместе с ним ездил к Веберу и Урбансу для того, чтобы узнать их настроения и дать указания о дальнейшей работе[806].

Вспоминал Либерман и о своем знакомстве с дочкой советского дипломата Вацлава Воровского, убитого в 1923 году в Швейцарии.

В Берлине я встретился с Ниной Воровской… она замужем, по мужу она Козлова… Она имела явку ко мне… Эту явку ей дала Полина Виноградская, жена [Е. А.] Преображенского. Со слов Нины Воровской я узнал, что Полина Виноградская ведает заграничными делами троцкистов… [Воровская] привезла ряд троцкистских документов с поручением их отпечатать и распространить. Кроме того, она передала мне поручение остаться совсем за границей… для того, чтобы продолжать троцкистскую работу в Берлине… Помимо меня Нина Воровская была связана еще с кем‐то, с кем именно, я не знаю, во всяком случае, из русских троцкистов. Она находилась под покровительством советника Полпредства в Берлине [С. И.] Бродовского. Нина мне рассказала, что когда Бродовский ездит из Берлина в Москву, то она просит его передать своей матери черный кофе и что в этот черный кофе она кладет разные троцкистские материалы[807].

Вполне вероятно, то же самое Либерман рассказал осенью 1929 года после возвращения в СССР на допросе в ленинградском ОГПУ (о котором речь позже). Как вспоминал Троцкий в 1931 году на страницах “Бюллетеня оппозиции”, Нина Воровская в 1929 году лечилась в Германии от туберкулеза, была прооперирована, но прежде, чем [она] успела оправиться, ее срочно вызвали в Москву, через Полпредство. Полуофициально ей объясняли внезапный вызов валютными соображениями. В действительности же власти установили, несомненно, связи Нины с нами и с иностранными оппозиционерами и решили сразу оборвать ее пребывание за границей… В Москве Нина уже скоро начала угасать…[808]

Григорий Борисович дал следователям компромат и на А. Г. Шляпникова:

В Берлин приезжал Шляпников, который в то время был членом партии. Шляпников поддерживал связи с Урбансом. Об этом мне рассказывал Урбанс, причем передавал, что Шляпников ему гораздо ближе, чем Троцкий. Шляпников претендовал в тот период на то, чтобы объединить все антипартийные контрреволюционные группировки. Позиция Шляпникова схематически заключается в утверждении: “ЦК уже предал революцию, троцкисты предадут, как только добьются власти, а вот я – Шляпников всегда останусь верным пролетарскому делу”[809].

Сведения такого рода были важны для чекистов, потому что следить за поведением людишек за границей было непросто, и приходилось довольствоваться донесениями “информаторов”, которые были не столь многочисленны, как в Союзе.

Между тем заграничная командировка Либермана подошла к концу. Если верить его показаниям, он, вернувшись в СССР,

прибыл в Ленинград к себе на квартиру; прекратил всякую связь с троцкистской оппозицией… Правильно будет сказать, что я не искал восстановления связей, я начал отходить от троцкистов, но никакого заявления в партию я не подавал. Это было началом разочарования[810].

Разочарование понятно – приверженность троцкизму не приносила никаких ощутимых плодов, да и перспектив у оппозиции не просматривалось. Тем не менее, как показал Либерман, какие‐то контакты с троцкистами продолжались:

Вскоре после моего приезда меня посетил Шейн, член ленинградского центра. Пробыл он у меня непродолжительное время и ушел[811].

И тут же, в феврале 1929 года, был арестован и осужден за “нелегальную троцкистскую деятельность” на три года лишения свободы (в августе 1929 года, как уже говорилось, Шейн подал заявление об отходе от оппозиции и был сразу же досрочно освобожден, а в апреле 1930‐го восстановлен в ВКП(б).

Осенью 1929 г. ко мне пришел троцкист-подпольщик Арнольд [Моисеевич] Гордин и сказал, что со мною хочет повидаться один авторитетный троцкист, прибывший из Москвы. Из разговоров с Гординым я понял, что намечается какая‐то тенденция на капитуляцию ленинградской троцкистской группой и что встреча с москвичом стоит в непосредственной связи с этим… Фамилии его я не знаю и до настоящего времени. Встреча состоялась у памятника Суворова. Приехавший дал политическую информацию, сказал, что хотел со мною познакомиться, знал, что я прибыл из‐за рубежа, попросил у меня сто рублей для троцкистской работы. Эти деньги я дал человеку, пришедшему от него ко мне на квартиру с паролем… Впоследствии я узнал, что [московский уполномоченный] является секретарем или управляющим делами ленинградского комитета по делам изобретений в период, когда во главе комитета стоял [Д. А.] Трилиссер. Это было в начале 1930 г., я пришел в комитет по одному своему изобретению, сделал вид, что его не узнал, он поступил так же. Фамилию этого лица я сейчас не могу вспомнить[812].

Фамилию таинственного “уполномоченного”, “авторитетного троцкиста”, нетрудно вычислить. На стр. 33 справочника “Весь Ленинград” за 1930 год в качестве секретаря Комитета по делам изобретений ВСНХ СССР, председателем которого являлся Д. А. Трилиссер, указан М. И. Ахматов. Известно, что 24 октября 1929 года в “Ленинградской правде” было напечатано заявление 47 ленинградских оппозиционеров об отходе от оппозиции. Первой в списке подписантов значилась фамилия Ахматова[813].

Побеседовав у памятника Суворову с Ахматовым, который, несомненно, разделял в то время разочарование Григория Борисовича в троцкизме, Либерман тут же подал заявление о восстановлении в партии. Правда, этому, скорее всего, предшествовал вызов в ОГПУ, где 12 сентября 1929 года пришлось подробно, под стенограмму, рассказывать помощнику начальника Секретно-оперативного управления ПП ОГПУ Ленобласти С. Г. Жупахину о фракционной деятельности – своей собственной и своих знакомых. Стенограмма допроса была передана в партийные организации, и те, ознакомившись, решили, что Либермана можно принять обратно. В апреле 1930 года, как уже говорилось, Григорий Борисович был восстановлен в правах члена ВКП(б).

Названные в показаниях Либермана троцкисты Яковин, Шейн, Харин, Солнцев, Бродовский, Гордин и Ахматов были впоследствии арестованы органами и, за одним исключением, физически уничтожены (Елизар Солнцев и Михаил Ахматов, по имеющимся данным, скончались в тюрьме, Арнольд Гордин пережил Большой террор, а остальные четверо были приговорены к расстрелу).

Назвал Либерман и множество других людей, с которыми сталкивался по работе в “троцкистском подполье”. Компромат нашелся и на Ю. Л. Пятакова:

В ноябре-декабре 1928 г. Харин мне сказал, что хотя Пятаков отошел от троцкистов, подал заявление о разрыве с троцкизмом, все же он продолжает сохранять симпатии к Троцкому, что он, Харин, слышал от Пятакова восторженные отзывы о Троцком. В ряде других высказываний Пятаков также положительно отзывался о Троцком. О Пятакове Харин мне рассказывал еще следующее, что Троцкий сказал Пятакову, получившему одно время назначение в Австралию для заготовки шерсти: “Вы едете заготавливать шерсть, будете там стричь баранов, так подстригите их и для нас”. Харин пояснил, что это было предложение подработать деньги для троцкистской организации[814].

И даже на Лидию Сейфуллину и Сергея Эйзенштейна:

От Яковина я знал, что троцкистам оказывает значительную материальную помощь писательница Сейфуллина. От него же я слышал, что кинорежиссер Эйзенштейн также оказывает материальную помощь троцкистам[815].

Но вместо того, чтобы поблагодарить Либермана, чекисты проявили черную неблагодарность и обвинили Григория Борисовича в двурушничестве и обмане партии, ссылаясь на то, что он в 1929 году скрыл от ОГПУ известные ему факты троцкистской деятельности. После этого они предъявили ему изъятую при обыске записную книжку, в которой были записаны фамилии Михаила Чернявского и Карпа Гвоздикова. Но Либерман отказался оговаривать коллег и заявил, что ничего компрометирующего их перед партией и советской властью ему не известно. Следователи попробовали нажать на подследственного, но Либерман не дрогнул. На том и закончился допрос, который ровным счетом ничего не дал следствию в плане разоблачения “кремлевских террористов”. Больше Либермана не допрашивали, а по итогам “кремлевского дела” ОСО вынесло Григорию Борисовичу приговор к пяти годам заключения в лагерь. В июне 1936 года в отношении него завели новое дело и в декабре приговорили уже к десяти годам ИТЛ. В конце мая 1940‐го последовал третий приговор – к пятнадцати годам. Но, по имеющимся данным, Г. Либерман отбывал срок в “шарашке”, поэтому смог все‐таки на несколько лет пережить Сталина и добиться реабилитации в 1957 году.

107

Настало время для очередного допроса Михаила Чернявского, который 8 апреля вновь предстал перед следовательским дуэтом Дмитриева – Чертока. Разъяснив путаницу с фамилией хозяйки бостонского пансиона, следователи вернулись к демоническому троцкисту Ряскину. Констатировав, что Ряскин завербовал Чернявского для “ведения террористической работы в Союзе”[816], следователи потребовали изложить все то, что Ряскин рассказывал Михаилу Кондратьевичу о себе.

Ряскин является выходцем из России. Прибыл он в Америку задолго до революции. Ряскин бывал в доме старой эмигрантки, еврейки [Стар], у которой кормился ряд советских студентов, обучавшихся в Бостоне… Ряскин входил в Бостонскую организацию американской компартии. Об этом я сначала узнал от советских студентов. Впоследствии этот факт подтвердил сам Ряскин в разговоре со мной. Кроме сближения с Ряскиным, сопровождавшегося тем, что мы друг другу открылись, что являемся троцкистами, Ряскин сообщил, что он имеет задания по троцкистской работе среди колонии советских студентов в Бостоне. В дальнейшем Ряскин рассказал мне, что ведет работу по заданиям троцкистской организации, находящейся в Нью-Йорке, непосредственно связанной с Троцким[817].

Тут пошла в ход очередная заготовка чекистских сценаристов:

Незадолго до моего отъезда в Союз в 1933 году Ряскин имел со мной беседу по вопросу о нашей дальнейшей связи. Ряскин указал, что крайне желательно, чтобы я сохранил связь с зарубежными троцкистами. Развивая эту мысль, Ряскин сказал, что есть три варианта установления этой связи: первый вариант – это установить связь непосредственно с ним из СССР. Этот вариант был им отвергнут как неудобный и представляющий большие затруднения. Второй вариант – дать мне какие‐либо связи с европейскими троцкистами с тем, чтобы я внутри Союза установил с ними связь. Это предложение Ряскин также отверг, указав третий вариант, а именно, что так как внутри Союза давно существуют связи между троцкистами, работающими в Союзе, и зарубежными троцкистскими центрами, то он укажет мне, с кем именно я могу связаться в Союзе для поддержания связей[818].

И вот в чекистском спектакле появляется новое действующее лицо:

В дальнейшем Ряскин назвал мне фамилию Беннет[819].

Неожиданность и неуклюжесть столь поспешного введения в “повествование” нового персонажа подчеркивались тем, что чекисты были вынуждены дать примечание к протоколу допроса. В сноске указывалось:

Установлено, что в Разведупре в должности старшего руководителя школы РУ действительно работает Беннет. Беннет Раиса Соломоновна, она же Зархина, член ВКП(б) с 1927 г., до этого член американской компартии с 1922 г. Родилась в России, выехала в Америку в 1913 г.; приехала в СССР в марте месяце 1927 г., имеет родственников в Америке, двух братьев. По заданиям Разведупра бывала за границей; в Нью-Йорке и других местах[820].

Добавляя Раису Беннет к перечню действующих лиц, чекисты, возможно, преследовали цель вывести следствие на новый, поистине международный уровень. А может быть, искали замену Нине Бенгсон, которую по неизвестным нам причинам пока что не могли или не хотели напрямую привлекать к следствию. Чекистское намерение было выражено в формулировке вопроса, который следователи задали Чернявскому:

Таким образом, устанавливается, что Беннет являлась связующим звеном между троцкистами внутри Союза и зарубежными. С какими именно троцкистскими зарубежными центрами имеет связь Беннет? Что вам по этому поводу сообщил Ряскин?[821]

Михаилу Кондратьевичу терять уже было нечего, и он по подсказке следователей тут же дал нужные показания:

О Беннет Ряскин сообщил, что она одно время проживала в Америке, входила в американскую компартию и является скрытой троцкисткой, что Беннет одно время жила в Англии. Находясь там – также поддерживала связи с троцкистами… Ряскин мне сказал, что эта Беннет связана с английскими троцкистами, а также поддерживает связи с американскими[822].

Этого было достаточно для ареста Беннет, который вскоре (10 апреля) и был произведен. Между тем Чернявский продолжал давать показания:

Ряскин дал мне номер московского телефона и сказал: “Вы позвоните по этому телефону и спросите: где можно найти Беннет? Вам укажут ее местонахождение, после чего вы с ней установите связь”[823].

Странный способ связи – как будто в Москве существует какое‐то вражеское гнездо, где звонящих по первому требованию связывают с участниками подпольных организаций. Но чекисты продолжили ломать комедию, требуя у подследственного номер телефона этого подпольного справочного бюро. В ответ Чернявский, естественно, сообщил, что номер им забыт – к тому же телефон этот он не записывал, а заучил наизусть, так что, к сожалению, никакой возможности восстановить его не имеется. Правда, Чернявский якобы вспомнил, что номер относился к “автоматической подстанции Арбатского района” (то есть, скорее всего, начинался с Г1), но это никак не облегчало розыск “преступников”. Продолжая свои показания, Чернявский сообщил, что, позвонив по этому номеру, он должен был сказать, будто он – старый приятель Беннет и хотел бы с ней повидаться. А кому номер принадлежит, он не выяснял, ведь его “интересовала сама Беннет, а не владелец телефона”. Очень удобно для чекистов – не нужно проводить проверку, рыться в телефонном справочнике, выдумывать дополнительные сюжетные линии, которыми следствие на тот момент было и так перегружено.

Когда я приехал в Союз, я позвонил по данному мне номеру телефона не сразу. Звонил я осенью 1933 года… Женский голос сообщил мне номер телефона по месту работы Беннет и сказал: “Позвоните по этому телефону”. Это был известный мне коммутатор бывшего Наркомата по военным делам – 1‐02‐40, с добавочным номером, какой – я сейчас не помню. Этот № телефона вызвал у меня вначале серьезное опасение, как бы не попасться, но все‐таки я решил позвонить…[824]

В 1934 году этот же коммутатор относился и к НКТП, и это несколько снижает накал чекистского повествования. Но впрочем, Чернявский мог об этом и не знать.

Примерно в ноябре месяце 1933 г. я позвонил по сообщенному мне номеру телефона. К телефону подошла Беннет, я с ней условился о встрече… Я ей сказал, что “говорит ваш старый коллега, прибывший из‐за рубежа, и хочет с вами увидеться”. Фамилию свою я ей не назвал. Этого было достаточно, чтобы Беннет дала согласие на встречу… Моя первая встреча с Беннет состоялась на Гоголевском бульваре, недалеко от памятника Гоголя. Мы договорились о встрече около 9‐ти часов вечера. Беннет назвала мне одежду, в которой она будет, сказала, что, когда она появится у памятника, чтобы я к ней подошел[825].

Вот так запросто, без лишних формальностей встретились в Москве 1933 года два террориста, замышлявшие убийство вождя мирового пролетариата.

Беннет – полная женщина, среднего роста; она имеет волосы темного цвета, скорее, похожа на брюнетку, чем на шатенку; она имеет большие карие глаза, возраст ее около 40 лет. По-моему, она еврейка по национальности, хотя я этого вопроса ей не задавал[826].

Похоже, что Михаил Кондратьевич рассматривал еврейство как особую примету, о наличии которой нужно было информировать следователей.

Следователи начали выяснять, о чем же говорили Чернявский и Беннет на “свидании” и сколько вообще было этих “свиданий”. Оказалось, что Михаил Кондратьевич вообще не был знаком с Беннет до встречи на Гоголевском бульваре (только смутно слышал о том, что есть такая сотрудница) и лишь во время первой встречи получил подтверждение, что Раиса Соломоновна действительно работает в Разведупре. Встреч всего было пять. Первая, как уже говорилось, произошла в ноябре 1933 года. После этой встречи Чернявский отбыл во вторую заграничную командировку, а вернувшись из нее, дважды встретился с Беннет летом 1934 года в саду им. Мандельштама (секретаря Хамовнического райкома) близ Комсомольского проспекта, четвертый раз – осенью 1934 года на Девичьем поле и пятый раз в январе 1935‐го в здании Разведупра (Знаменка, 19). О разговоре на первом свидании Чернявский, напрягая воображение, показал следующее:

Я ей рассказал, что был завербован Ряскиным, американским троцкистом. Спросил ее, знает ли она это лицо. Она ответила, что Ряскин ей незнаком[827].

Да что же это такое – у кого ни спроси, никто Ряскина не знает! Но, раз возникнув, этот персонаж зажил своей жизнью, и отправить его в небытие было не так‐то просто.

Я понял, что явка к Беннет была дана Ряскину кем‐то из американских троцкистов. Беннет сказала, что, хотя она Ряскина и не знает, это не помеха для нашей совместной работы[828].

Чекисты уже, наверное, понемногу начинали сожалеть, что вообще выдумали этого персонажа – только путается под ногами. Но нет таких препятствий, которые органы пролетарской диктатуры не смогли бы, создав, преодолеть.

Беннет мне рассказала, что связь с зарубежом можно будет поддерживать через нее, что она имеет уже налаженные каналы. Она мне рассказала, что связана с неким Тархановым, бывшим участником зиновьевско-троцкистского блока, также работником Разведупра, ведущим и в настоящее время троцкистскую работу, что Тарханова нет в Москве, что он в командировке на Дальнем Востоке. Беннет рекомендовала мне наладить связь с близкими мне товарищами и начать троцкистскую работу[829].

Зачем Беннет вообще назвала Тарханова, если тот был на Дальнем Востоке, – непонятно. То есть непонятно неискушенному читателю, а читатель искушенный знает, что на Тарханова поступали показания еще с декабря 1934 года от бывших зиновьевцев, арестованных после убийства Кирова. К тому же его фамилию назвал на “процессе 14‐ти” один из этих “14‐ти” – Владимир Румянцев, рассказывая о “группе безвожденцев”, то есть членов зиновьевской оппозиции, отказавшихся после ее разгрома на XVсъезде партии покаяться и отречься от своих взглядов[830]. В гражданскую войну и в 1920‐х годах О. С. Тарханов (настоящее имя Сергей Разумов) был видным деятелем комсомола, работал и в Исполкоме КИМа, а в 1924 году был направлен на партийную работу в Ленинград. Неудивительно поэтому его сближение с Зиновьевым (на допросе в 1937 году “правый уклонист” Ф. П. Медведев назвал Тарханова “бывшим секретарем Зиновьева”)[831]. В 1926 году после партийного выговора он был направлен политическим советником в Китай. Вернувшись в 1927 году в Москву, он живо принял участие в деятельности “новой оппозиции” (даже, по показаниям зиновьевца А. А. Муштакова, писал духоподъемные “контрреволюционные” стихи с характерными зачинами: “На земле весь род людской”, “Все равно цекистское старание”[832]) и в итоге был исключен из партии XV съездом. Он, хоть и считался членом группы “безвожденцев” (вместе с Сафаровым и Вардиным-Мгеладзе), все же быстро покаялся и был восстановлен в ВКП(б) в конце 1928 года. Проработав недолго заместителем заведующего агропромышленным отделом Татарского обкома ВКП(б), он в 1930 году поступил в ИКП и, видимо, тогда же был передан в распоряжение начальника Разведупра. В 1932‐м его отправили по линии военной разведки на Дальний Восток. Однако Тарханов продолжал часто бывать в Москве, а с осени 1934 года, похоже, и совсем туда перебрался. Как показал Чернявский со ссылкой на Беннет,

Тарханов является состоящим в распоряжении Начальника Разведупра, работает во 2‐м отделе Разведупра, до моего ареста находился в Москве[833].

Кстати, незадолго до ареста Чернявского Тарханов, по показаниям сослуживца Чернявского по Разведупру М. Н. Рябинина, выступил на собрании, посвященном закрытому письму ЦК в связи с убийством Кирова:

Тарханов каялся и отрекался от своей прежней причастности к оппозиции. В связи с этим выступлением Тарханова кто‐то из членов ячейки (какая‐то женщина), обсуждая вопрос о необходимости повышения теоретического уровня членов нашей ячейки, заявил, что Чернявский допускает троцкистские трактовки и не дает развернутой критики троцкизма на занятиях кружка, руководителем которого он был[834].

Кроме того, на Тарханова только что были получены показания и от его хорошего знакомого Георгия Борисовича Скалова. Хотя Тарханов по‐дружески навестил Скалова в больнице после того, как партком ИККИ вынес постановление об исключении того из партии, Скалов, избравший путь сотрудничества со следствием, на допросе показал, что его бывший коллега по группе советников в Китае является контрреволюционером, резко настроенным против сталинского руководства. Именно поэтому следователи и уделили Тарханову столько внимания. В показаниях Чернявского утверждается, будто он узнал от Беннет, что Тарханов не прекращал вести “троцкистскую” работу даже после восстановления в партии. Поэтому Михаил Кондратьевич решил поближе познакомиться с ним. Начиная с осени 1934 года он якобы трижды встретился с Тархановым, рассказал ему о своей троцкистской работе:

Мои отношения с Тархановым не успели развиться в связи с моим арестом. Всего у меня было три встречи с Тархановым: первая во дворе, о которой я показывал выше, и две у него в кабинете. В разговорах со мной Тарханов в мрачных красках обрисовывал положение внутри страны, говорил, что бюрократия давит все живое. Тарханов враждебно отзывался о Сталине, говорил, что установился якобы режим хуже царского, что в стране существует “сверхэксплуатация” рабочего класса[835].

Чекисты явно готовились к аресту Тарханова. Однако вместо тюрьмы Тарханов был отправлен советником Полпредства СССР в Монголии. Арест отложили до лета 1937 года.

Собственно, рассказ о “контрреволюционной деятельности” Тарханова и был той “полезной” информацией, которую Чернявский якобы получил от Беннет. Больше ничего ценного Михаил Кондратьевич от Беннет не узнал, никаких директив от нее не получал, “ибо в силе все время оставались те указания, которые я получил еще в бытность свою в Америке от Ряскина”. Наоборот, это он информировал Беннет

о том, как идет выполнение этих директив… как идет троцкистская работа, которую я вел и мои товарищи. Этой информацией были заполнены все встречи[836].

Зачем Раисе Беннет понадобилась эта информация, пока что оставалось невыясненным.

108

Чекисты продолжали разрабатывать “самарскую” линию Скалова. 8 апреля допросили подругу Екатерины Мухановой Лидию Перельштейн. Это был уже второй ее допрос – предыдущий состоялся 1 апреля[837]. На нем Лидия рассказала об отце – железнодорожном служащем (мать ее умерла еще до революции). При отходе белых из Самары отец Лидии и ее старший брат Виктор (служивший в белой армии) ушли вместе с ними, и Лидия, не имевшая по молодости лет средств к существованию, вынуждена была последовать за ними. Виктор служил в звании прапорщика в отряде Каппеля и был убит в боях с красными под Курганом (как и служивший в этом же отряде жених Е. К. Мухановой Борис Бузков). В 1920 году Лидия с отцом вернулись в Самару, где в 1925 году отец умер. Но сама Лидия уже в 1921 или 1922 году (вместе с Мухановой) перебралась в Москву для учебы в 1‐м МГУ на факультете общественных профессий. В Москве подруги встретили своего земляка Скалова и переехали в его служебную квартиру в Армянском переулке. Следователь Гендин спрашивал Перельштейн о Скалове, его сестре Надежде и о Мухановой. Но ничего сенсационного Перельштейн рассказать не смогла. На допросе 8 апреля Гендин продолжил расспросы об участниках “белогвардейской группы” Мухановой – Головском, Рудневых, Чернозубовых, Ивановой. Особенно заинтересовала следователя сестра Скалова – Надежда. В связи с этим Лидия Ивановна рассказала целую историю – так получилось, что, работая научной сотрудницей ИМЭЛ, она из‐за жилищного кризиса продолжала жить в одной квартире с матерью Георгия Борисовича и поэтому довольно часто виделась со Скаловой.

Когда Надя Скалова посещала свою мать, она обычно заходила и ко мне… У меня она встречалась с Мухановой Екатериной и моим близким знакомым Лапиным, Осипом Николаевичем. Он является заведующим отделом в объединении “Химснабсбыт”. Отец его работал в прошлом у Нобеля. С Лапиным я знакома около десяти лет; он часто бывает у меня дома, и я являюсь его фактической женой. Когда Скалова бывала у меня дома, она часто открыто высказывала свое враждебное отношение к советской власти. В связи с этим Лапин неоднократно и настойчиво рекомендовал мне порвать с нею отношения, характеризуя ее как человека, чуждого советской действительности. Был случай, когда Лапин заявил в глаза Скаловой, что он считает ее “типом из “Руля” [эмигрантской общественно-политической газеты кадетской ориентации. – В. К.]. В свою очередь и Скалова высказывала антипатию в отношении Лапина. Будучи ярой антисемиткой, она говорила мне: “Брось ты этого жида” (Лапин по национальности – еврей)[838].

В истинности показаний о пещерном антисемитизме Надежды Скаловой есть определенные сомнения, ибо сама Лидия Перельштейн в некоторых официальных бумагах значилась еврейкой (а в некоторых – русской). Но следствие предпочло не заострять на этом внимание. А сама Лидия Перельштейн на допросах пыталась выставить себя “советским человеком”, но следователь Гендин этому воспротивился, упрекнув ее в том, что она продолжала, несмотря ни на что, поддерживать дружеские отношения с “законченными белогвардейками” Мухановой и Скаловой. И пришлось Лидии подтвердить, что Скалова действительно является “законченной белогвардейкой”[839], а Муханова

говорила, что Сталин захватил власть в стране в свои руки, зажал страну в тиски, что так дальше продолжаться не может, она заявляла далее, что политический строй в СССР должен быть изменен… Как‐то давно, когда именно, не помню, Муханова говорила мне, что в мире борются два основных политических течения – фашизм и коммунизм. О фашизме Муханова отзывалась с чувством восторженности, приводила в пример Италию как страну, переживающую благодаря победе фашизма эпоху бурного расцвета. Она подчеркивала, что Муссолини сумел объединить на основах национализма все население страны[840].

Однако “террористические намерения” Мухановой Лидия Перельштейн отказалась подтвердить, заявив, что разговоров подобного рода она с Екатериной не вела. В результате всего этого ОСО по итогам “кремлевского дела” приговорило Лидию Перельштейн к пяти годам заключения в лагерь (максимальный срок, который в то время могло отмерить особое совещание при НКВД). Из документов ЦАМО усматривается, что по отбытии срока заключения Лидия проживала в г. Белебей Башкирской АССР, откуда 23 августа 1943 года была призвана в армию. 23 марта 1945 года на Перельштейн был оформлен наградной лист в связи с представлением к скромной награде – медали “За боевые заслуги”. Из него мы узнаем, что Лидия Ивановна в звании старшего сержанта служила в 375‐й стрелковой Харьковско-бухарестской дивизии 2‐го Украинского фронта с 10 января 1944‐го (и в составе этой дивизии побывала в Украине, Бессарабии, Румынии и Венгрии). Сначала она работала пекарем в полевой хлебопекарне, но с 1 июня 1944 года заместителем командира дивизии была выдвинута в отделение трофейного вооружения дивизии старшим писарем. В наградном листе говорится:

Т. Перельштейн учет и отчетность по отделению поставила на отлично, за что ей была вынесена благодарность от Трофейного отдела 53‐й армии. Помимо своей непосредственной работы т. Перельштейн организовывала гражданское население для эвакуации скота из района г. Перпам, Пол[ь]гар и др. Из-за реки Тисса под обстрелом противника производила эвакуацию трофейного вооружения в дивизионный Артдоп [артиллерийский дивизионный обменный пункт. – В. К.] и Армсклады. Из-за реки Грон сумела вывезти при налете авиации и артобстреле штабную повозку и часть трофейного имущества. С любой порученной работой т. Перельштейн справляется добросовестно[841].

Девятого апреля 1945 года командиром и начальником штаба дивизии был подписан соответствующий приказ о награждении[842].

Можно с большой долей вероятности предположить, что Лидия Перельштейн пережила Вторую мировую войну. Но после этого ее следы теряются, и установить ее дальнейшую судьбу на сегодняшний день не представляется возможным.

109

Девятого апреля Гендин в очередной раз допросил и Константина Муханова. Для начала поговорили о фашизме:

Вспоминаю, что моя сестра Екатерина Муханова действительно интересовалась сущностью фашизма. Примерно в 1930 г. она просила меня разъяснить ей сущность фашизма. Позднее Ек. Муханова обращалась с этим же вопросом к Владимиру Головскому. Оба разговора о фашизме происходили у нас на квартире по ул. Горького[843].

Гендин попытался выяснить, была ли Екатерина Муханова законченной фашисткой, но Константин так и не смог определиться:

Затрудняюсь в точности ответить на этот вопрос. Во всяком случае, я не фиксировал ни разу ее отрицательного отношения к фашизму[844].

Такую характеристику к делу не пришьешь, но опытный следователь тут же нашелся:

Однако она являлась сторонницей фашистских методов борьбы с советской властью?[845]

И тут Константину пришлось ответить утвердительно. Однако выдумывать рассказы сестры “о существовании в СССР фашистского подполья, ведущего активную борьбу с советской властью” он не стал. Тогда следователь перешел к вопросам о Надежде Скаловой и о Владимире Головском. Но здесь Константин почти ничего компрометирующего не показал, разве что упомянул, что Надежда Скалова, по словам сестры, пыталась вступить в партию из карьеристских побуждений. А Головский, по показаниям Константина, вообще представал вполне советским человеком (если бы не лежащее на нем темное пятно в виде утверждения Муханова о том, что Владимир Янович присутствовал во время “террористического высказывания” Екатерины Мухановой о Шарлотте Корде). Чекисты прекрасно понимали, что советского человека держать в советской тюрьме неудобно – для этого нужно было превратить его в человека несоветского; поэтому вскоре, как уже говорилось, Гендин организовал очную ставку Муханова с Головским, на которой Константин еще раз подтвердил факт присутствия Головского при кровожадном высказывании Мухановой, и Головский был вынужден признать, что хоть он и не помнит этого высказывания, но оно, “возможно”, имело место. И Константина Муханова, и Владимира Головского после приговора ОСО по “кремлевскому делу” ждал лагерь. Сергей Раевский, муж Лёны, в мемуарах описал встречу подельников во время этапа на Воркуту:

В туалет разрешалось идти, не останавливаясь в коридоре [железнодорожного вагона. – В. К.]. Категорически запрещалось переговариваться с соседями. Муханов, совершив такое путешествие, обнаружил в третьем купе своего приятеля, архитектора Головского, который ему показал три пальца. Муханов мгновенно растопырил кисть руки. Таким образом поняли друг друга. У Головского срок – три года, у Муханова – пять[846].

Константину Муханову в лагере удалось устроиться инженером. Он освободился в марте 1939 года и приехал в г. Александров (в 100 км от Москвы) в поисках работы. По некоторым данным, в конце 1940‐х годов его вновь арестовали, а потом отправили в ссылку в “Шилинку” (филиал Особого технического бюро-1 Главпроекта, Сухобузимский район Красноярского края). В хрущевскую оттепель Муханова реабилитировали, он вернулся из ссылки, продолжил научную карьеру и к 1970‐м годам стал профессором, доктором технических наук и автором учебников для студентов. Умер в 1980 году.

110

Тем временем руководство СПО ГУГБ готовилось ко второму допросу Каменева. Помня жесткую критику вождя (“дурацкий допрос Каменева”), чекисты стремились реабилитировать себя в глазах “хозяина”. Для этого нужно было серьезно проанализировать “дурацкий допрос” и хотя бы задним числом продемонстрировать, что не такой уж он и дурацкий. И следует признать, что чекистам эта операция удалась. Второй протокол допроса от Каменева от 11 апреля был составлен чрезвычайно умело. Чекистам удалось продемонстрировать, что, опираясь на предыдущий, “дурацкий” протокол допроса, они смогли получить от Каменева нужные следствию признания. Тем самым они как бы оправдывались перед Сталиным за предыдущие упущения. Да и были ли эти упущения? Для начала Льву Борисовичу напомнили, что, по показаниям его подельников, он занимался “контрреволюционной” деятельностью не только до 1932 года (что он готов был признать), но и до последнего времени. Когда Каменев это обвинение отверг, Молчанов, Люшков и Каган предъявили ему показания Г. Е. Зиновьева от 19 марта, в которых Григорий Евсеевич высказался предельно откровенно: “Каменев не был нинасколько менее враждебен партии и ее руководству, чем я, вплоть до нашего ареста”. Но видимо, Каменев изначально сдаваться не собирался, намерен был держаться твердо, следователям не уступать и все обвинения отвергать, несмотря ни на что. Поэтому он не задумываясь заявил, что показания Зиновьева отрицает. Но в ответ следователи сослались на показания его бывшей жены Ольги Каменевой. Та на допросе поведала, что Каменев, будучи в минусинской ссылке, прислал ей письмо, в котором расспрашивал о “настоящих причинах” смерти Н. С. Аллилуевой (в день самоубийства жены Сталина, 9 ноября 1932 года, Каменев, по всей видимости, уже был на пути в Минусинск – 10 октября его и Зиновьева исключили из партии, и решение о направлении их в ссылку было принято вскоре после этого. Правда, Зиновьев отправился в Кустанай несколько позднее, 3 декабря, – в октябре он после беседы с Е. М. Ярославским в ЦКК загремел в больницу с сердечным приступом). Чекисты сумели так искусно составить протокол, что получилось, будто Каменев, ничего не зная о реальных причинах смерти Аллилуевой, своим частным письмом вовсю “клеветал” на Сталина, хотя о самоубийстве сталинской супруги он и Н. Б. Розенфельд узнали от Ольги Давыдовны. Тем не менее следователи заставили Ольгу Давыдовну отдельно подтвердить факт каменевской “клеветы”. Конечно же, Каменев вновь отказался признать свою вину. И тут чекисты предъявили ему его собственные показания, данные им на “дурацком допросе” 20 марта, – в них Каменев сознался в том, что Зиновьев при нем сравнивал аресты своих сторонников И. П. Бакаева и Г. Е. Евдокимова по делу об убийстве Кирова с “ночью длинных ножей” в Германии 30 июня 1934 года (причем на этот раз чекисты еще и переврали эти показания, утверждая, что сказанное Зиновьевым касалось арестов “убийц Кирова”). А это значит, трясли чекисты протоколом допроса перед носом у Каменева, что вы являлись участником распространения клеветы и в 1934 году! Но позвольте, парировал Каменев, это же был частный разговор, ни о каком “распространении клеветы” речи идти не может. Какой же он частный, торжествовали чекисты, вы же сами показали, что при разговоре присутствовала Ольга Равич![847] Вы ведь сами расписались, что разговор носил “недопустимый клеветнический характер”. Понятно, что формулировка эта принадлежала чекистам, а у Каменева тогда просто недостало сил, чтобы настоять на исключении ее из протокола. Зато теперь Льву Борисовичу пришлось признать ответственность за то, что он, “выслушав эту контрреволюционную клевету Зиновьева, не принял никаких мер к ее пресечению”. Как же все это, должно быть, надоело Каменеву – ведь начиная с 1932 года его все время заставляли каяться, что он “не принял мер”, “не сообщил”, “не поставил партию в известность”, не пресек чью‐то “контрреволюционную деятельность”. Но то была расплата за проигрыш в борьбе за власть, и Лев Борисович, только недавно издавший сочинения Макиавелли и даже написавший к ним предисловие, не мог ведь этого не понимать.

Сделав первое признание, легче делать и второе. Оказывается, Лев Борисович “клеветал” и по поводу убийства Кирова – приехавший в начале декабря из Ленинграда писатель Чуковский рассказал ему о слухах, будто бы Киров убит на личной почве. Произошло это, судя по дневнику Чуковского, 5 декабря 1934 года – Корней Иванович посетил Каменевых в их квартире по Карманицкому переулку, застав там и Зиновьева, а затем вместе с Каменевым и его женой отправился к гробу Кирова, чтобы постоять там в почетном карауле. Следователи потребовали от Каменева признания в том, что он передавал Зиновьеву “клевету” о Кирове. Тот опять было взялся отрицать, но чекисты, видимо, нашли убедительные аргументы, поскольку Каменев быстро “вспомнил”, что действительно рассказал о “неофициальной” версии убийства Кирова Зиновьеву, участвуя таким образом в распространении клеветы. Тут же Льву Борисовичу были предъявлены вышеупомянутые показания бывшей супруги, а также показание брата от 5 марта 1935 года, где тот утверждал, что Зиновьев и Каменев

подхватывали всякие слушки о существующих якобы в ЦК разногласиях, вечно иронизировали над Сталиным. Подчеркнутая изоляция от партийной и советской общественности, разговоры о том, что “они” провалятся, “у них” неприятности, – являлись следствием неприкрытой вражды к партии и в первую очередь к Сталину. Основным их утверждением являлось то, что только устранение Сталина может изменить положение в стране и вернуть их к политической жизни…[848]

Показание Николая Борисовича заканчивалось недвусмысленным пассажем:

Утверждение Зиновьева и Каменева о необходимости устранения Сталина являлось для меня призывом к террору[849].

Убедившись, что дело совсем плохо, Каменев решил уйти в глухую несознанку и теперь отрицал решительно все, что ему предъявлялось. Сначала чекисты пытались уговорить его по‐хорошему:

Вы пытаетесь обманывать следствие. Из показаний арестованных по вашему делу террористов, подготовлявших убийство тов. Сталина, видно, что систематически проводившаяся вами дискредитация вождя партии тов. Сталина имела целью создание вокруг него атмосферы ожесточенной ненависти с тем, чтобы облегчить террористам выполнение злодейских замыслов. Признаете ли это?[850]

Каменев всеми силами пытался удержаться от признания в том, что он после 1932 года вел контрреволюционные разговоры, создавая “атмосферу озлобленности” и облегчая тем самым деятельность террористов. Но у чекистов сил было гораздо больше. Запиравшемуся подследственному вновь напомнили о том, что на предыдущем “дурацком” допросе он сам во всем сознался. Чекисты особо подчеркнули, что речь в протоколе первого допроса шла о периоде после минусинской ссылки. Показания Каменева, о которых шла речь, звучали следующим образом:

Мы критиковали деятельность партии, Центрального Комитета и допускали выпады по адресу Сталина. В разное время, с большей или меньшей остротой, мы беседовали с Зиновьевым о нашем положении, при этом высказывалось убеждение, что к активной политической жизни нас не допустят. В отдельных случаях мы на безнадежность нашего положения реагировали злобными нападками на Сталина. Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Зиновьевым при Н. Б. Розенфельде, воспитывали из последнего врага советской власти и партии и разжигали в нем озлобление по отношению к Сталину. Я допускаю, что Н. Б. Розенфельд, который был озлоблен моей высылкой в Минусинск и чрезвычайно болезненно на это реагировал, питаясь контрреволюционными разговорами, которые я позже вел с Зиновьевым, в частности, в отношении Сталина, мог дойти до террористических намерений[851].

Под тяжестью “улик” Каменев был вынужден уступить.

Я признаю, что совершил тягчайшее преступление перед партией и Советским государством. Мои и Зиновьева к.‐р. действия привели не только к созданию обстановки злобы и ненависти в отношении Сталина, но явились стимулом к террористическим действиям контрреволюционеров. Для меня сейчас не подлежит сомнению, что Н. Б. Розенфельд воспринимал наши нападки и клевету на Сталина как установку на террор. На мне лежит ответственность за то, что в результате созданной мною и Зиновьевым обстановки и наших к.‐р. действий возникла к.‐р. организация, участники которой намеревались совершить гнуснейшее злодеяние – убийство Сталина[852].

Но, признавая, что действительно нагнетал озлобление против вождя и облегчал работу террористам, он продолжал категорически отвергать какие‐либо террористические намерения со своей стороны. Понимали ли чекисты, что им не удастся добиться от Каменева нужных показаний без применения “специальных” методов? В активе у них имелись лишь не вполне конкретные показания Н. Б. Розенфельда и Н. А. Розенфельд о том, что Каменев якобы говорил о необходимости устранения Сталина. Сколько ни пытались следователи представить эти разговоры как некие “директивы”, у них не очень получалось. Как и в прошлый раз, следствие уперлось в стену – максимум, чего удалось добиться, это получения “признаний” в том, что “террористы” под воздействием “разговоров” пришли к выводу о необходимости подготовки убийства вождя. Однако чекистам все же удалось усугубить обвинения против Каменева – отныне он считался прямым вдохновителем не только убийства Кирова, но и покушения на Сталина.

111

Очередной допрос Михаила Чернявского 16 апреля 1935 года выбивался из общего ряда. Можно с осторожностью сделать предположение, что его содержание было рождено горячим желанием Михаила Кондратьевича любым способом облегчить свою участь. Вероятно, следователи Дмитриев и Черток пообещали ему послабление в обмен на определенную информацию. Чернявский тщательно подготовился к допросу, предварительно набросав общее содержание своих показаний, для чего ему, вероятно, предоставили в камеру ручку и бумагу. В дальнейшем чекисты легко оформили сочиненные Чернявским показания в виде протокола путем вставки в текст фиктивных “вопросов следователя”. Показания касались бывшего начальника Чернявского – В. М. Рохинсона. Заметив во время предыдущих допросов, что Чернявский по какой‐то причине испытывает неприязнь к бывшему шефу, чекисты умело воспользовались этим обстоятельством, потребовав от Михаила Кондратьевича составления всеобъемлющего списка прегрешений Владимира Матвеевича (ранее Чернявский заклеймил его как троцкиста с возможным контрреволюционно-белогвардейским прошлым). Так как Рохинсон занимал видное место в иерархии специалистов по военной химии, компромат, добытый в отношении него, да еще и в изложении другого специалиста по военной химии, приобретал важное государственное значение.

Чернявский не ударил в грязь лицом. В начале “допроса” чекисты на всякий случай заставили его показать, что личных счетов между ним и Рохинсоном не было и не могло быть. Чернявский утверждал:

Я с Рохинсоном нахожусь в близких товарищеских отношениях начиная с 1926 г. Я был его помощником в период работы Рохинсона в качестве начальника Химического полигона в Люблино. Я дневал и ночевал у него дома. В 1927 г. при моем поступлении в Разведупр Рохинсон рекомендовал меня для этой работы. Я бывал у Рохинсона дома, знал его жену, зовут ее Александра… Рохинсон проживает по Софийской набережной, № дома и квартиры я не помню, местонахождение квартиры знаю из памяти. Живут они в доме, принадлежащем Военведу[853].

Покончив с “установочной частью”, Чернявский перешел к доносу на Рохинсона, постаравшись его изобразить в самом неприглядном свете – как ловкача и приспособленца:

Рохинсон нередко читал мне “нравоучения” по вопросу о том, как надо относиться к работе. Он говорил мне: “Когда ты работаешь, ты обязательно имей в виду, что тебе придется отвечать перед органами власти, поэтому всегда надо запасаться всякими бумажками, подтверждающими твою невиновность”. Далее он говорил: “Существом дела никто не интересуется, поэтому самое главное, чтобы вовремя была написана бумажка. В работе никого не надо дразнить – тебе всегда могут отомстить. Поэтому не надо драться и не надо портить взаимоотношений”. Рохинсон представлял из себя человека, нашедшего теплое, обеспеченное место в ВОХИМУ. Он нередко говорил: “Я живу и все время лавирую”[854].

Далее Чернявский отметил важность поста, занимаемого Рохинсоном, – от работы возглавляемого тем Военно-химического института РККА зависела‐де “вооруженность Красной армии в вопросах военной химии”. Однако при этом, продолжал Чернявский,

Рохинсон мне говорил, что институт поглощает огромные средства на изыскательные работы и разработку проблем и что полученные результаты находятся в явном несоответствии по отношению к размерам затрат. Рохинсон говорил мне: “Наше дело очень раздутое, поэтому приходится работать так, что день прошел и с плеч долой, но я боюсь, что наступит время, когда с меня спросят результаты, тогда придется отвечать”. Далее Рохинсон продолжал: “Значительное количество работ института не годится, институт не дал Красной армии таких результатов, которые значительно подняли бы ее боеспособность. Можно было бы прекратить существование института, ибо от его работ польза небольшая, но большой организм уже существует, и мы занимаемся выдумыванием работ”[855].

В этих показаниях нет ничего необычного для советской действительности, да и не только для советской. Но в СССР такие высказывания было, мягко говоря, не принято делать публично, поэтому, будучи официально оформленными протоколом допроса, они приобретали отчетливо “контрреволюционный” оттенок.

Подчиняясь логике показаний, Чернявский обвинил Рохинсона в злостном очковтирательстве. По его словам, вышестоящему начальству, прибывавшему в институт для инспекции, демонстрировались образцы разработок, которые почти ничего общего не имели с серийно выпускаемыми изделиями. Или же за достижения выдавались разработки, неприменимые на практике.

Внутри института существует сплошная круговая порука; никто из персонала института не хочет друг друга подводить. Осенью 1934 г. я имел разговор с Рохинсоном по поводу работ института. Он мне сказал, что все время беспокоится, как бы очковтирательство в работе института не сделалось известным в Наркомате Обороны – “ведь может найтись какой‐либо из сотрудников института, который может подвести”[856].

Все это Чернявский проиллюстрировал рядом конкретных примеров неправильной работы института с добытыми военной разведкой материалами: 1) срыв копирования конструкции немецкого противогаза для налаживания серийного выпуска, 2) срыв освоения (копирования) технологии производства ипритной пыли для разбрасывания с самолетов, 3) срыв освоения (копирования) производства американского химического миномета, 4) срыв использования зарубежного опыта по созданию горючих и дымовых смесей, 5) срыв освоения “новой дымовой шашки американского образца, которая во много раз превосходит по эффективности дымообразования шашку РККА”, 6) срыв освоения (копирования) немецкой фугасной мины.

Эти факты, по словам Чернявского, стали ему известны лично от Рохинсона и других военно-химических работников, с которыми он контактировал, будучи начальником химического отделения отдела военно-технической разведки Разведупра (отдел был создан как раз осенью 1934 года). Безобразия в области военно-химических разработок Чернявский теперь объяснял “троцкизмом” Рохинсона, выражавшемся в упаднических настроениях:

В разговоре он сказал мне: “Жизнь в стране идет непонятно, впереди полная неизвестность и бесперспективность, работаешь, а смысла не видишь. К чему все это?” “С другой стороны, – продолжал Рохинсон, – нельзя иначе, я должен создавать видимость работы”. Рохинсон в разговорах со мной нередко подчеркивал, что к делу обороны у него душа не лежит, что сил у нас, чтобы выдержать предстоящую войну с империалистическими державами, ничтожно мало, что в вопросах вооружения, особенно по военной химии, мы значительно отстали от передовых капиталистических стран, но что чем хуже, тем лучше… Рохинсон считал, что трудящиеся массы, в первую очередь крестьянство, не пойдут защищать Советскую власть, что это вполне правильно, так как теперешнее руководство ВКП(б) защищать не следует, что в результате неизбежного поражения в предстоящей войне к власти придет новое демократическое руководство, что этим руководством будут троцкисты, что тогда из‐за границы в СССР вернется Троцкий. О Троцком Рохинсон отзывался всегда с большой восторженностью и любовью[857].

Конечно, трудно поверить, что Рохинсон на самом деле развивал Чернявскому столь нелепые и утопические взгляды, но следователи без зазрения совести вставляли подобные выдумки в протоколы допроса сплошь и рядом, чтобы вызвать лишний раз ярость вождя, которого просто трясло от злости от одного упоминания фамилии Троцкого.

Светлана Лохова характеризует показания Чернявского в адрес Рохинсона следующим образом:

Чернявский донес на Владимира Рохинсона… изобразив его как циничного халтурщика и бюрократа… Чернявский надеялся, что разведданные, собранные им в Массачусетском технологическом институте, расстроят попытки Рохинсона скрыть от советского руководства отсталость руководимого им исследовательского института. Хотя разоблачения стоили ему жизни, его донос оказался эффективным. Рохинсон был снят с должности[858].

Сомнительно, что тут сработал именно донос Чернявского, который формально был получен лишь за день до первого допроса Владимира Матвеевича. А фраза о том, что разоблачения стоили Михаилу Кондратьевичу жизни, является не чем иным, как очередной беллетристической виньеткой – ведь “осудили” его совсем не за это.

112

Самого Рохинсона следователи Дмитриев и Черток вызвали на первый допрос на следующий день, 17 апреля. По традиции чекисты начали с выяснения социального происхождение своей жертвы. Оказалось, что Рохинсон (как и многие, многие другие) скрывал свое происхождение, выдавая себя то за “сына ремесленника”, то за “сына служащего”, тогда как на деле его отец имел права купца первой гильдии (что позволяло ему жить в Санкт-Петербурге, где он и скончался в 1913 году). В разное время отец Рохинсона владел заводиками по изготовлению кирпичей (в Казани, где Рохинсон и родился в 1896 году) и деревянной тары (в Псковской губернии), использовал наемный труд. В начале века семья переехала в Петербург, где отец Рохинсона имел мастерскую, о чем указал Владимир Матвеевич в анкете, заполненной перед допросом. Однако после придирчивых расспросов следователей мастерская чудесным образом превратилась в еще один заводик по изготовлению деревянной тары со штатом наемных рабочих в 50–60 человек. Когда эти порочащие Рохинсона подробности окончательно прояснились, следователи тут же заклеймили Рохинсона позором как лжеца, после чего он признался, что и родственники его по материнской линии были до революции весьма обеспеченными людьми[859]. С партийным стажем Рохинсона тоже было не все в порядке. В 1919 году он покинул партию при перерегистрации – райком требовал две рекомендации членов РКП(б). Некоторых партийцев райком перерегистрировал с условием, что те представят требуемые рекомендации через некоторое время, а Рохинсону по каким‐то причинам в отсрочке отказали; он обиделся и заявил: “Если хотите, чтобы я оставался в партии, перерегистрируйте меня так, как других, если нет, то я предпочитаю выбыть из партии”[860]. Чекисты, разумеется, обвинили его в том, что он сознательно покинул партию “в году наибольших трудностей для Советской власти”[861]. Так или иначе, но ходатайствовать о вступлении в партию Рохинсон начал только через 6 лет после исключения. В том же 1925 году он побывал и под судом (за что – неизвестно, но в итоге его оправдали). Судя по анкетным данным, приведенным в начале протокола допроса, Владимиру Матвеевичу удалось восстановиться в партии лишь в 1929 году, но его тут же исключили во время чистки за мелкобуржуазное происхождение, за выход из партии в 1919 году, за 6‐летнюю проволочку в повторном вступлении, а также за то, что Рохинсон, оказывается, скрывал свою еврейскую национальность, называясь русским. О восстановлении в партии после исключения 1929 года в протоколе допроса сведений нет.

Выяснением всех этих данных следователи на первом допросе и ограничились.

Второй допрос Рохинсона состоялся под самый конец следствия, 29 апреля 1935 года Дмитриев и Черток приступили наконец к расспросам о Чернявском. Рохинсон показал, что, зная Чернявского с 1926 года, он все время находился с ним в хороших товарищеских отношениях. После увольнения с Люблинского химического полигона Чернявский некоторое время продолжал там жить, поэтому тесное общение бывшего начальника с бывшим подчиненным продолжалось. Взгляды Чернявского после приезда последнего из США Рохинсон описал следующим образом:

По возвращении из Америки в 1933 году я имел с Чернявским беседу по вопросу о том, что он видел в Америке. Чернявский враждебно отзывался о лозунге партии – “догнать и перегнать”, заявляя, что приблизиться к американским уровням СССР сможет только через столетие. Он говорил, что состояние промышленности СССР и Америки совершенно несравнимо, что преодоление нашей отсталости идет черепашьим шагом, что один завод Дюпона в Америке дает столько азота, сколько все азотные предприятия Советского Союза. О безработице в Америке Чернявский отзывался как о малосущественном факторе; он ее вовсе сбрасывал со счетов. Более того, он считал, что безработный Америки живет в лучших условиях, чем трудящийся в Советском Союзе (имеет собственный автомобиль и т. д.); рисуя в самых восторженных красках положение в Америке, Чернявский одновременно весьма отрицательно отзывался об американском революционном движении. Он заявлял, что американская компартия не имеет никакого значения, что коммунистическая агитация не имеет никакого успеха. Все рассуждения Чернявского были проникнуты утверждением, что Америка – это “рай на земле”, и глубоким отрицанием успехов социалистического строительства в стране. “У них все хорошо, у нас все – плохо”. Развивая дальше свои высказывания, Чернявский считал, что неумение работать по‐американски приводит к тому, что страна несет огромные издержки, плохо строит, плохо осваивает новые производства, строит неэкономно и нерентабельно. Отсюда он приходил к выводу, что индустриализация страны осуществляется неправильно, что в этом виновато руководство ВКП(б), идущее от одной ошибки к другой[862].

Под давлением следователей Рохинсон был вынужден резюмировать:

В этих беседах Чернявский обнаружил себя законченным троцкистом[863].

Дальше последовало “признание” Рохинсона, содержавшее стандартные формулировки: он‐де полностью “солидаризировался с Чернявским”, “разделял троцкистские взгляды”, видел в Сталине “главного виновника того, что делается в стране и в партии”. Тем не менее Рохинсон заявил, что, в тайне разделяя взгляды “контрреволюционного троцкизма”, он, однако, не примыкал ни к каким к троцкистским группам и организациям.

Больше Рохинсона не допрашивали – по крайней мере, в архиве Ежова других протоколов допроса Рохинсона не имеется. Обвинения в очковтирательстве, неэффективном использовании государственных средств и обмане государства, изложенные в протоколе допроса Чернявского от 16 апреля, повисли в воздухе.

По итогам “кремлевского дела” ОСО приговорило Рохинсона к пяти годам заключения в лагерь. О дальнейшей его судьбе можно узнать из мемуаров переводчика и журналиста О. В. Штифельмана, который познакомился с Владимиром Матвеевичем в 1952 году, будучи студентом-первокурсником Ташкентского педагогического института иностранных языков.

В институте я познакомился и сблизился с Владимиром Матвеевичем Рохинсоном… Рохинсону было за 60. Он был невысокого роста, совершенно лысый, с маленькими поросячьими глазками и кустистыми бровями и с удивительной жаждой жизни и оптимизмом. Владимир Матвеевич преподавал латинский язык в Андижанском медучилище, владел также французским и немецким языками. На склоне лет он захотел овладеть и английским. При всем при этом он оказался довольно скрытным человеком. Только к концу института я узнал историю его жизни. Он закончил артиллерийскую академию, участвовал в Первой мировой войне, в гражданской войне и, в дальнейшем, был заместителем начальника института хим. защиты Красной армии. По нынешним понятиям это должность генеральская. В 1937 году он был в инспекционной поездке по Средней Азии, что и спасло его от волны расстрелов в центре. Кстати, в 1956 году, после разоблачения культа личности Сталина, Владимир Матвеевич был полностью реабилитирован, восстановлен в звании полковника с соответствующей пенсией и ему вернули квартиру в Москве. Когда я его поздравил с этим событием, он посмотрел на меня грустно и произнес: “Если бы еще двадцать лет жизни вернули”. Тем не менее он был великим юмористом и вместе с тем имел огромную эрудицию. Кстати, перед поступлением в Иняз он закончил философский факультет Университета марксизма-ленинизма. Таким образом, он всем нам в группе помогал сдавать зачеты по латыни, истории и основам научного коммунизма[864].

Некоторое недоумение вызывает фраза об “инспекционной поездке по Средней Азии” в 1937 году, то есть в тот период, когда Рохинсон, по идее, должен был находиться в лагере. Может быть, имеется в виду, что Рохинсон совершал инспекционную поездку, будучи в статусе заключенного? В любом случае Рохинсону посчастливилось дожить до реабилитации и на старости лет вернуться в московскую квартиру.

113

Следствие по “кремлевскому делу” близилось к окончанию, и чекисты аккуратно добавляли завершающие штрихи. В первую очередь желательно было “ликвидировать” дело Скалова. 13 апреля был оформлен второй и последний протокол его допроса[865]. Следователь Каган под руководством Молчанова и Люшкова взялся усилить зиновьевскую линию в “контрреволюционной деятельности” обвиняемого, чтобы поубедительнее сомкнуть ее с белогвардейской, как того требовало “учение” вождя об объединении остатков контрреволюционных сил. Поэтому Кагана больше всего интересовали взаимоотношения Скалова с коллегами по Коминтерну. Первым делом, в дополнение к уже названным на прошлом допросе Мадьяру и Тарханову, Каган заинтересовался личностью заместителя Скалова по руководству лендерсекретариатом А. Я. Гуральского. Гуральский, старейший работник Коминтерна, в прошлом примыкал к “новой” троцкистско-зиновьевской оппозиции (на стороне Зиновьева), за что был изгнан из Коминтерна в 1926 году и 20 декабря 1927 года исключен из партии XV съездом ВКП(б) в числе прочих оппозиционеров. Он тут же (24 декабря) примкнул к заявлению 23‐х оппозиционеров (о размежевании с Троцким), но в наказание за оппозиционную деятельность был отправлен на работу в Среднюю Азию. 3 июня 1928 года “Правда” напечатала его заявление в ЦКК об отходе от оппозиции с просьбой о восстановлении в ВКП(б). Просьба вскоре была удовлетворена, и через год Гуральский вернулся в Коминтерн. После длительной зарубежной командировки он весной 1934 года был назначен сначала инструктором лендерсекретариата Южной и Караибской Америки, а затем и заместителем Скалова. Но Каган не стал акцентировать внимание на служебных взаимоотношениях Скалова и Гуральского, стремясь в первую очередь выпятить их “контрреволюционную” связь. Поэтому в протоколе Скалов рассказывает о Гуральском в контексте связей Мадьяра:

Он в прошлом бундовец, в 1927 или 1928 г. исключался из партии как зиновьевец, отбывал ссылку. Свои последующие заявления о восстановлении в партии Гуральский согласовывал с Зиновьевым, который вносил свои “коррективы”. По работе в Коминтерне Гуральский допускал ряд отклонений от линии Коминтерна, в частности, в вопросах, связанных с деятельностью компартии в Южной Америке. Мадьяр, который был в курсе антипартийных настроений Гуральского, в разговорах со мной просил меня “сработаться” с Гуральским с тем, чтобы он мог остаться в аппарате ИККИ. Связь Гуральского и Мадьяра носила конспиративный характер. Открыто Гуральский ратовал за разрыв связей со всеми бывшими оппозиционерами, а сам не только поддерживал тесную связь с Мадьяром, но вместе с ним у Фриды Рубинер (бывшая германская примиренка) встречался с оппозиционерами из компартии Германии. По возвращении Гуральского из‐за границы весной 1934 года он имел встречу с Зиновьевым, причем инициатором этой встречи был, по его словам, как будто Зиновьев. Характер беседы между Зиновьевым и Гуральским мне неизвестен. Полагаю, что их свел Мадьяр[866].

Упомянутая Фрида Рубинер, старейшая германская коммунистка, как ни странно, репрессирована не была, хотя ее дело разбирали на том же заседании парткома ИККИ, что и дело Скалова. Она отделалась строгачом и вскоре была уволена из Коминтерна. Гуральский же годом позже был вновь исключен из ВКП(б), а затем арестован. Хотя он был давним (чуть ли не с 1928 года) сексотом органов, ему удалось избежать судьбы многих негласных сотрудников, превратившихся в расходный материал. Вероятно, чекисты использовали его в тюрьме в качестве “наседки”. Его выпустили в 1938 году, а в 1950‐м вновь арестовали. Ему удалось дожить до освобождения из лагеря по инвалидности в 1958 году. Спустя два года он умер, так и не добившись реабилитации.

Среди связей Мадьяра назвал Скалов и С. А. Далина (Рабиновича), китаеведа и выпускника Института мирового хозяйства и мировой политики, с которым он мог познакомиться в 20‐х годах в Китае, где Далин входил в группу советников под началом М. М. Бородина в качестве специального корреспондента “Правды”:

Кроме Гуральского, Мадьяр был тесно связан до последнего времени с Сергеем Далиным, зиновьевцем, слушателем Института Красной Профессуры Мирового хозяйства. О настроениях Далина в настоящее время мне неизвестно[867].

Но для НКВД не составило труда выяснить настроения Далина, который был арестован почти одновременно с Гуральским. Далин провел в лагерях 20 лет, был реабилитирован и вышел на свободу в 1956 году.

Каган также поинтересовался у Скалова и другим бывшим советником из группы Бородина – работником Разведупра Е. С. Иолком. Георгию Борисовичу ничего предосудительного об Иолке в голову не пришло, и он только показал, что Иолк присутствовал при его разговорах с Тархановым и был в курсе “всех к.‐р. настроений и установок Тарханова”. В качестве “связей” Иолка и Тарханова был назван их бывший однокурсник, а ныне работник аппарата ЦК ВКП(б) Б. С. Дониах (как показал Скалов, “в 1934 году, до перехода на работу в ЦК, Дониах заведовал индийским кабинетом Института мирового хозяйства в Коммунистической академии”):

Помню такой эпизод в 1932 г., когда в комнате Иолка собрались Тарханов, я, Мирошевский, Иолк и Дониах. Обсуждался вопрос о поведении Иолка и Тарханова на партсобрании в ИКП в связи с дискуссией по поводу книги Сафарова “Колониальные революции”. Дониах тогда особо горячо настаивал на том, что книга Сафарова, безусловно, хорошая, но поскольку парторганизация “требует ее охаивания”, надо на это идти. Этим самым Дониах явно вел себя, как двурушник, разделявший взгляды нашей группы[868].

Дониаха чекисты почему‐то трогать не стали – он умер в 1947 году и похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Иолк и Тарханов были расстреляны в годы Большого террора.

Каган спросил Скалова и о В. М. Мирошевском. Георгий Борисович ответил, что близко знал его еще с 1920 года, а в 1932 году привлек к работе в Коминтерне под своим началом. Добавим, что уже через год работы в должности референта Владимир Михайлович стал фактически вторым человеком в Южноамериканском лендерсекретариате, получив, по представлению Скалова, должность заведующего сектором Южной Америки. Он стал бы и официальным заместителем Скалова, если бы не был внезапно переведен из Коминтерна в ИМЭЛ по инициативе отдела культуры и пропаганды ЦК летом 1934 года. Скалов чрезвычайно ценил Мирошевского как работника и доверял ему, но сейчас, под нажимом следователя, вынужден был оговорить своего товарища, который здорово помог ему на партийной чистке 1933 года:

Мне известно, что троцкистские настроения у Мирошевского были давно. Мирошевский был в курсе всех контрреволюционных настроений Тарханова и скрывал их от партии.

Для Мирошевского все это закончилось исключением из партии в декабре 1935 года. Но чудеса порой случаются, и в мае 1936 года Владимир Михайлович в партии был восстановлен, несмотря на то что Скалов дал против него показания и в 1936 году на следствии по делу “Объединенного троцкистско-зиновьевского центра”. Мирошевский погиб на войне в 1942 году.

Оговорил Скалов и бывшего высокопоставленного работника Разведупра В. Х. Таирова (Тер-Григоряна):

Мне известно, что Тарханов был тесно связан с Таировым (Тер-Григоряном), который знал о к.‐р. установках и взглядах Тарханова. Еще в конце 1927 года Таиров говорил мне, что он является противником исключения из партии Троцкого, Зиновьева и других. При помощи Таирова Тарханов и Иолк устроились на работу в 4‐м Управлении Штаба РККА. Позже Тарханов и Иолк были командированы вместе с Таировым на работу в штаб ОКДВА в Хабаровск. В последнее время Таиров, поехав в Монголию в качестве Полпреда, рекомендовал Тарханова как советника полпредства. Из всего этого для меня было очевидно, что Таиров до последнего времени оставался скрытым зиновьевцем[869].

Таиров в 1937 году был арестован и расстрелян в 1938‐м.

Пытаясь обосновать “разработку” столь большого числа работников Разведупра, следователь от имени Скалова внес в протокол следующее высказывание:

Хочу здесь отметить, что в разговорах со мной и Иолк, и Тарханов указывали, что самой удобной для прикрытия нашей оппозиционной деятельности является работа в Разведупре, так как само звание сотрудника Разведупра и оказываемое при этом персональное доверие тому или иному человеку отводит возможные подозрения[870].

Очевидно, вспомнив, что на допросе 8 апреля Михаил Чернявский упомянул о своем знакомстве с Тархановым, следователь на всякий случай спросил Скалова, не знает ли он Чернявского, но Скалов ответил, что с Чернявским незнаком. После этого следователь перешел к вопросам о “террористических группах”, о которых Скалов уже показывал на предыдущем допросе. Теперь нужно было четко обозначить и дополнить состав этих групп. Правда, получилось не очень убедительно, и почти ничего нового в протокол занести не удалось. Зато теперь можно было подчеркнуть связь этих “белогвардейских групп” с зиновьевцами через Скалова:

О моих связях с зиновьевцами было известно участникам организации – Надежде Скаловой, Перельштейн и Мухановой. Последняя была об этом осведомлена через мою сестру – Надежду Скалову. Наряду с этим, о моих связях с белогвардейцами Перельштейн и Сидоровым знали зиновьевцы Иолк и Мирошевский… Мадьяр мог об этом знать от Иолка[871].

Каган пытался расспросить и об А. А. Гейере, которого Скалов в бытность ректором Института востоковедения по знакомству устроил на высокий пост в подведомственном ему учреждении, но Скалов пояснил, что находится с ним в плохих отношениях с 1929 года и ничего определенного о его “контрреволюционных взглядах” показать не может[872]. Однако Каган и его начальники не унывали, так как к их услугам был и сам Гейер, которого они допросили вслед за Скаловым 17 апреля 1935 года. Скалов еще на первом допросе (4 апреля) дал ему следующую характеристику:

Дворянин, белый офицер, был в так называемой [народной] армии в Самаре, позже в колчаковской армии. Гейер состоял в партии социалистов-революционеров[873].

Гейер был связан дружескими отношениями не только со Скаловым, с которым вместе учился в средней школе, но и с его сестрой, Надеждой, чью фотокарточку ему предъявили в самом начале допроса. Гейер тут же опознал Надежду:

Скалова – дворянка, была замужем за каким‐то не то латышом, не то литовцем, находящимся сейчас за границей[874].

Следователи предъявили Гейеру письмо, адресованное им Надежде Скаловой, из которого было видно, что Гейер “принимал участие в Белом движении”. Гейер был вынужден признаться, что скрывал от “органов советской власти” свое прошлое, и подробно рассказал обо всем том, о чем кратко упомянул Скалов во время допроса 4 апреля, добавив, что с 1920‐го по март 1923‐го он “был в составе дальневосточной народной революционной армии”. По словам Гейера, свое участие в гражданской войне на стороне белых он скрывал, чтобы “избегнуть пребывания на учете бывших белогвардейцев”[875]. В апреле 1923 года Гейер приехал в Москву по приглашению Скалова, чтобы стать заместителем заведующего учебной частью Института востоковедения (на странице 117 справочника “Вся Москва” за 1924 год фигурирует некий А. А. Гейер, работающий в Московском статистическом отделе и проживающий по адресу Трехпрудный пер., д. 11/13, кв. 222. В том же справочнике, на стр. 88, А. А. Гейер числится заместителем заведующего учебной частью Института востоковедения профессора В. К. Трутовского. Возможно, эти разноречивые данные отражают различные этапы трудового пути Гейера, т. к. Александр Александрович недолго руководил учебной частью). В ноябре 1923 года Скалов был снят с должности ректора, и Гейеру тоже пришлось покинуть теплое местечко в институте.

Допрос продолжался, и вскоре Гейер начал давать показания о Скалове, ничуть не расходившиеся с теми сведениями, которые уже были получены чекистами на предыдущих допросах Скалова и его родственников. Показал Гейер и о других участниках “группы Скалова” – Е. Мухановой, Л. Перельштейн, Н. Скаловой, А. Сидорове, В. Александрове, Г. Ивановой, заявив, будто все они – контрреволюционеры, а некоторые из них еще и высказывали террористические намерения. Чтобы покрепче пристегнуть Гейера к группе белогвардейцев, чекисты (игнорируя показания Скалова о разладе с Гейером в 1929 году) в протоколе допроса изобразили дружескую вечеринку (очевидно, по случаю переезда из Ленинграда академика Н. Н. Семенова, брата тогдашней жены Скалова) “контрреволюционным сборищем”:

В 1931 году на квартире у Сидорова собиралась группа белогвардейцев – я, Сидоров, Илья Сорокин, Скалов и академик Н. Н. Семенов. Эта встреча, во время которой мы обсуждали положение в стране, явилась толчком к оформлению нашей контрреволюционной деятельности. Мы считали, что проводимая партией коллективизация обречена на провал, что это должно решить вопрос и о существовании Советской власти. Сидоров тогда говорил, что все зло в Сталине, что от него зависит политика в стране, и высказывал при этом террористические настроения в отношении Сталина[876].

После этого в протоколе допроса Гейера появилась фраза, полностью соответствующая фантазиям чекистских “липачей”:

Террористически была также настроена Муханова. Она была больше всех озлоблена против Советской власти. По натуре она человек чрезвычайно экзальтированный, и я уверен, что в состоянии аффекта она могла пойти на террористический акт. Муханова вообще считала, что она должна была принести себя в жертву за страдания русского народа от ига большевиков[877].

Постарались чекисты под новым углом бросить тень и на Скалова: тот, по показаниям Гейера, часто ездил в Ленинград, беседовал там с Семеновым и интересовался у него разработками в области взрывчатых веществ, которыми Семенов якобы занимался. Учитывая его разговор с Мадьяром на Красной площади, утверждал Гейер,

Скалов интересовался взрывчатыми веществами, к которым имел отношение Семенов, – в террористических целях[878].

Смысл таких “заготовок” заключался в том, что чекисты на всякий случай “страховали себя по другой линии”.

В конце допроса пришлось Александру Александровичу признать и свою вину:

Я признаю себя виновным в том, что я разделял контрреволюционные взгляды остальных участников организации, был в курсе их намерений и был осведомлен о террористических настроениях отдельных участников организации (Скалов, Муханова, Сидоров)[879].

114

Осталось допросить мужа Надежды Скаловой Леонида Воронова, и дело Скалова можно было “ликвидировать”. 22 апреля этот допрос провел следователь Сидоров. 36‐летний Воронов, художник-плакатист Главного управления кинопромышленности, оказался давним врагом советской власти, принимавшим участие в вооруженной борьбе с ней еще в октябре 1917 года, будучи кадетом Николаевского инженерного училища в Петрограде. Свое участие в этой борьбе Воронов пытался оправдать “психологией”, которая, дескать, “исключала возможность уклониться от участия” в борьбе, которую он вынужден был вести “без внутренней убежденности в ее необходимости”. Но на следователя Сидорова такие аргументы не подействовали, и он обвинил Воронова в сокрытии им указанных фактов биографии. Воронов продолжал оправдываться:

Я боялся, что моей “безыдейности” советская общественность не поверит. Я чувствовал, что у меня нет фактов, которыми я мог бы это доказать, и боялся, что буду скомпрометирован. Между тем я человек лояльный[880].

Следователь лишь усмехнулся:

В одном из ваших писем, отобранных при обыске у вашей жены Н. Скаловой, вы пишете: “Социализм – вещь настолько серьезная, что кроме продовольственных карточек с ним не уживется ничего”. Это свидетельствует о вашей, как вы говорите, “лояльности”?[881]

Напрасно Воронов пытался убедить следователя, что данная фраза для него “нехарактерна”. Сидоров привел ему показания жены о нем как о “человеке контрреволюционных убеждений” и о “ряде бесед контрреволюционного характера”, в которых Воронов принимал участие. После этого Воронов был вынужден признать свои антисоветские настроения, а также дать показания об антисоветских взглядах Е. К. Мухановой, Л. И. Перельштейн, А. И. Сидорова и своей жены Надежды. Правда, после этого уперся, и показаний о террористических намерениях Мухановой и Сидорова следователь получить от него так и не смог. За это чекисты жестоко отомстили ему. Несмотря на то что никаких показаний о его “террористических намерениях” на следствии получено не было, ему предъявили обвинение в том числе и по статье 58.8, а дело о нем передали на Военную коллегию Верховного суда. ВКВС приговорила его к шести годам политизолятора, после чего вместе со Скаловым и другими подельниками он был этапирован в Верхнеуральск.

115

Параллельно Люшков, Каган и Сидоров плотно работали с библиотекаршей Зинаидой Давыдовой. Давыдова отказывалась признавать прямое участие в “террористической организации” Натальи Бураго и Клавдии Синелобовой, хотя следователям еще 7 марта удалось получить у нее показания об участии Бураго в “контрреволюционных беседах”. Теперь чекистам нужно было, чтобы Давыдова прямо заявила о том, что Наталья Бураго и Клавдия Синелобова, а заодно и Лёна Раевская были террористками. Тем более что от самой Бураго было получено показание об участии в “террористической группе” на допросе 17 марта (а вот от Синелобовой добиться признаний в терроризме не получилось). Но 15 апреля следователю Сидорову этот номер не удался. Давыдова держалась той линии, что из числа заговорщиков, готовивших убийство Сталина, она знает лишь Розенфельд и Муханову. Раевскую и Синелобову Давыдова, по ее словам, знала мало, а что касается Бураго, то она якобы участвовала лишь в тех “контрреволюционных” беседах, где речь о терроре не шла. Попутно выяснилось, что во время допроса 7 марта допрашивавшая Давыдову верхушка СПО совершила оплошность. Судя по протоколу, от Давыдовой добились нужных признаний, но забыли закрепить их однозначной формулировкой о ее принадлежности к террористической группе. Теперь, 16 апреля, пришлось оформлять еще один протокол, в котором следователи, чтобы скрыть свою оплошность, констатировали, что на допросе 7 марта Давыдова якобы отрицала свое участие в “террористической” группе. После этого в протоколе появилась нужная формулировка:

Признаю, что я была вовлечена Мухановой и Н. А. Розенфельд в контрреволюционную террористическую группу, готовившую убийство Сталина, и являлась участницей этой группы[882].

Зинаиду Давыдову чекисты явно решили сделать одной из главных обвиняемых – поэтому последние допросы Бураго, Мухановой и Розенфельд (15, 16 и 21 апреля соответственно) были во многом посвящены именно ей. 15 апреля Наталья Бураго подтвердила:

В беседах контрреволюционного характера, которые были у меня с Н. А. Розенфельд и Мухановой, Давыдова принимала участие неоднократно. Вели антисоветские беседы и мы с Давыдовой вдвоем. В этих беседах, об общем характере которых я уже давала показания, Розенфельд и Муханова делали резко контрреволюционные оценки положения в стране, говорили о Сталине как о главном виновнике тяжелого якобы положения в стране, высказывали озлобленное отношение к Сталину. Я и Давыдова с ними солидаризировались[883].

Бураго привела примеры совместных “контрреволюционных” разговоров; один из них

был в конце 1933 года в библиотеке. В нем принимали участие Розенфельд Н. А., Муханова, Давыдова и я. Розенфельд говорила о том, что жизнь стала невыносимо тяжела. Обращаясь к нам, она сказала: “Вот бы набраться храбрости и убить Сталина”. Муханова ответила: “Одной храбрости для этого мало”, а когда Давыдова спросила ее, что же нужно для этого еще, сказала: “Это длинная история”. На этом беседа оборвалась. В этой беседе Муханова и Розенфельд впервые открыто высказали мне свои террористические намерения… Помню, что это было в конце 1933 года. Давыдова, насколько я помню, вернулась из длительного отпуска в ноябре месяце. Возможно, что этот разговор был в ноябре. Может быть, он был и несколько раньше, т. к. Давыдова, находясь в отпуску, в библиотеку заходила[884].

Муханова на допросе 16 апреля подробно остановилась на эпизоде 1933 года, когда Давыдова согласилась помочь Нине Розенфельд с устройством в библиотеку Сталина через Минервину, не забыв упомянуть, что Розенфельд поставила Зинаиду Ивановну в известность о своей “связи” с Алексеем Синелобовым. При этом следователи заставили Муханову дать показания и об Анечке Никитинской, которую злокозненная Бенгсон якобы намеревалась каким‐то образом использовать для своего, особого, теракта над Сталиным.

Нина Розенфельд на допросе 21 апреля тоже дала показания против Давыдовой:

В Правительственной библиотеке я работала совместно с Давыдовой З. И. с 1929 года. Мне были хорошо известны антисоветские настроения Давыдовой. Когда мной и Мухановой с целью подготовки террористического акта было решено устроиться в библиотеку Сталина, то мы для этой цели решили использовать Давыдову… Давыдова была близко связана с Минервиной, от которой зависело направление меня и Мухановой в библиотеку Сталина… Примерно в конце 1933 года я и Муханова сообщили Давыдовой о ведущейся подготовке террористического акта, что нам с этой целью нужно попасть в библиотеку Сталина, и просили Давыдову оказать нам в этом содействие через Минервину… Разговор произошел в здании Правительственной библиотеки. При этом присутствовала только я, Муханова и Давыдова З. И. … Давыдова обещала оказать нам содействие и переговорить с Минервиной о нашем устройстве в библиотеку Сталина[885].

Показания против Давыдовой чекисты попытались закрепить очными ставками. 16 апреля они провели две очные ставки, на которых Давыдова встретилась с Мухановой и Бураго, а 21 апреля прошла очная ставка Зинаиды Ивановны с Ниной Розенфельд. Вообще, очные ставки в исполнении НКВД были мероприятиями предельно зарегулированными – подследственным не разрешалось разговаривать друг с другом на отвлеченные темы и категорически запрещалось задавать вопросы, не одобренные предварительно устроителями, или давать какие‐либо разъяснения без разрешения следователей. Кроме того, в ходе очных ставок подследственные должны были убедиться, что их подельники сломлены и готовы дать показания против них.

На очной ставке с Екатериной Мухановой Давыдова подтвердила, что Муханова ей

сказала, будто существует к.‐р. организация, которая ставит своей задачей совершение террористического акта над Сталиным. Группа организации, в которую она входила, предполагает совершить убийство Сталина, используя работу в его библиотеке[886].

Муханова этот факт подтвердила, добавив, что действительно намеревалась использовать знакомство Давыдовой с секретарем Енукидзе Минервиной для проникновения в библиотеку Сталина.

На очной ставке с Натальей Бураго Давыдовой пришлось подтвердить участие в совместных беседах с критикой Сталина. Однако, когда Бураго повторила свои показания о разговоре, в котором Розенфельд и Муханова якобы выражали намерение убить Сталина, Давыдова заявила, что этого разговора не помнит[887]. Но “забывчивость” не могла облегчить ее участь, ибо она уже признала свою осведомленность о подготовке теракта.

Вообще, многочисленные противоречия в показаниях подследственных зачастую на очных ставках не устранялись, а, наоборот, усугублялись. Например, 7 марта Давыдова на допросе показала:

После убийства Кирова Розенфельд боялась ареста; я имела с Розенфельд разговор, в котором сказала ей, что все участники убийства Кирова выявлены, арестованы и это же ждет всех нас, причастных к подготовке убийства Сталина. Розенфельд мне ответила: “Обождите, наше дело еще впереди”[888].

Аналогичным образом этот эпизод был отражен в протоколе очной ставки между Давыдовой и Розенфельд от 21 апреля 1935 года. Давыдова якобы заявила:

В 1935 г. после опубликования приговора по делу Кирова, когда я читала газету, ко мне подошла Н. А. Розенфельд. Я ей сказала: “Видите, вот всех поймали, то же самое будет со всеми, кто устраивает заговор против Сталина”… На это Н. А. Розенфельд ответила: “Погодите, наше время еще впереди”[889].

Но Нина Розенфельд тут же возразила:

Я это отрицаю. У нас был совершенно другой разговор с Зинаидой Ивановной. Мы были вдвоем, это было вечером. Мы говорили о том, что Киров убит на личной почве и что это инсценированный процесс. Это было в библиотеке, вечером, после какого‐то заседания. Зинаида Ивановна говорила, что все осужденные по делу Кирова осуждены неправильно, что они не являлись виновниками убийства Кирова. С этим мнением Давыдовой я не соглашалась[890].

Давыдовой пришлось возражать, что это‐де другой разговор, который якобы состоялся до опубликования приговора. Однако это противоречит словам Розенфельд, которая прямо говорит об “осужденных”, то есть о людях, в отношении которых приговор суда уже вынесен. Странно и то, что в том разговоре, который, по показаниям Давыдовой, состоялся после опубликования приговора, не упоминается о расстреле всех “участников убийства Кирова”, – ведь информация о приговоре 14 подсудимым была помещена в “Правде” 30 декабря 1934 года вместе с сообщением об их расстреле. Возможно, речь шла не о приговоре, а об обвинительном заключении, которое было опубликовано “центральным печатным органом” ВКП(б) 27 декабря 1934 г.

В целом очные ставки никаких новых сведений следствию не добавили, противоречий толком не устранили, но сыграли определенную роль в подготовке подследственных к процессу.

116

Семнадцатого апреля состоялся последний допрос неудачливого разведчика Михаила Чернявского. Следователи Дмитриев и Черток начали с расспросов о второй поездке Михаила Кондратьевича в США в начале 1934 года. Особенно их интересовал вопрос, встречался ли Чернявский в Америке с Ряскиным. Однако Чернявский ответил отрицательно, сославшись на официальный характер работы в составе комиссии (пусть и опять под псевдонимом “Иванов”) и невозможность отлучки из Нью-Йорка в Бостон. А после Нью-Йорка комиссия вообще отправилась на юг Америки. Чернявский даже не пытался установить с Ряскиным письменную или иную связь, так как, по его показаниям, смысла в этом не видел: он к тому времени не имел “никаких более или менее существенных результатов в проведении той контрреволюционной работы, которую… согласился вести”. Да и уже ведь была “установлена связь” с Раисой Беннет. Следователи расспросили также о профессорах Чесскисе и Халфине, о “старой эмигрантке еврейке” Мильман-Стар… Вновь вернувшись к Ряскину, поинтересовались, сообщал ли ему Чернявский о своей работе на Разведупр. На этот вопрос Чернявский ответил отрицательно:

Вы, может быть, мне не поверите, но я утверждаю, что я Ряскину не заявлял о том, что являюсь сотрудником Разведупра. Логически, может быть, это бессмысленно, но фактически это было так[891].

При этом Чернявский категорически отвергал предположения следователей о том, что он мог сообщить Ряскину “что‐либо, что могло раскрыть ему работу Разведупра в Америке, резидента Разведупра и прочее”. Кстати, это показание не помешало Светлане Лоховой, старающейся любой ценой беллетризировать свое повествование, вставить в главу о Чернявском следующую фразу (почему‐то со ссылкой на Энциклопедию военной разведки):

Неизвестно, что именно поведал он троцкистам о своей миссии, но он определенно сказал им, что работает на военную разведку[892].

Следователи потребовали, чтобы Чернявский описал свою нелегальную работу в Бостоне во время первой командировки в США. Михаил Кондратьевич показал:

Я должен был использовать все легальные возможности для подбора для Разведупра данных обо всем, что есть ценного в американской военной химии… Мне приходилось бывать в библиотеках института, следить за всем тем ценным, что туда попадает, брать все это на заметку и сообщать резиденту, с кем я был связан, для изъятия этих книг… Агентуры в моем распоряжении не было. Из нелегального аппарата я знал только резидента, который находился в гор. Нью-Йорке. Я ему давал сведения о том, где какие изданы материалы, дающие представление о новинках в военно-химическом деле. Повторяю, что он уже сам принимал меры к изъятию этих материалов[893].

Личность нью-йоркского резидента можно установить из протокола допроса друга Чернявского М. И. Новожилова[894], которому Михаил Кондратьевич этот секрет попросту выболтал. Работник Разведупра Давид Александрович Угер прибыл в Америку 17 июня 1930 года в группе из тринадцати инженеров на трансатлантическом пароходе “Олимпик”, чтобы стать сотрудником авиаотдела Амторга и заниматься под этим прикрытием шпионской деятельностью. Впрочем, Угер действительно был инженером, так как окончил соответствующий факультет Военно-воздушной академии и параллельно год проработал в ЦАГИ. Судя по опубликованным данным[895], он хорошо говорил на немецком и английском языках. Легальная его деятельность также заключалась в выполнении обязанностей приемщика-консультанта “при технических комиссиях, работающих в САСШ от промышленности”. А нелегально он оказывал содействие в “легализации и деятельности различных лиц, прибывших в США по заданию разведывательного ведомства”. В числе таких лиц был и Михаил “Иванов”-Чернявский.

Под конец допроса следователи вернулись к “террористическому” высказыванию Чернявского о Сталине, о котором на допросах показали друзья Михаила Кондратьевича Новожилов и Иванов. Обсуждая поездку в Турцию наркома обороны Ворошилова, Чернявский заметил: “Жаль, Сталин не едет за границу, его бы там наверное убили, ну что же, тем лучше”. Да еще потом добавил, что убийство Сталина – это “единственный путь для изменения положения в стране”. Это уже явный террор – пусть и в виде намерения, но судить можно как за фактический. Чернявскому были предъявлены соответствующие протоколы допросов. И Михаилу Кондратьевичу, вставшему на путь сотрудничества со следствием, ничего не оставалось, как признать правильность показаний своих друзей. На этом допрос окончился, и Чернявский, поставив свою подпись под протоколом допроса, был уведен в камеру, где ему оставалось лишь ждать окончания следствия, суда и увода в расстрельный подвал.

В предисловии к своей книге The Spy Who Changed History Светлана Лохова описывает дело Чернявского следующим образом:

Историческое значение имеет дело работника военной разведки Михаила Чернявского. В то время его террористический заговор был в центре внимания спецслужб и политической элиты. За все время в НКВД подчеркнули лишь два разведсообщения, одно из которых было получено от источника в Бостоне и касалось роста влияния в Москве троцкистской оппозиции, связанной с международным революционным движением. Чернявский был главарем заговора с целью убийства Сталина и замены его Троцким. Именно на пули Чернявского ссылался Сталин в своей речи перед выпускниками академий Красной армии, произнесенной в Кремле 4 мая 1935 года: “Но эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального Комитета. Более того: они угрожали кое‐кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути”[896].

Эту идею Лохова заимствовала у Юрия Жукова, который считал, что слова Сталина про пули не относятся к Зиновьеву и Каменеву, так как в противном случае вождь вполне мог бы назвать этих двоих по именам[897]. А на самом деле якобы он имел в виду “кремлевский заговор правотроцкистского блока” под руководством Енукидзе – Петерсона, которые намеревались устроить переворот и арестовать или убить членов Политбюро. Жуков в своих работах, посвященных “кремлевскому делу”, проводит идею, что Сталин узнал о “заговоре” Енукидзе и военных раньше чекистов – то ли из доноса А. С. Сванидзе, то ли благодаря провидческому дару. Поэтому он‐де поручил Ягоде расследовать этот заговор (по Жукову, именно в нем и заключалось существо дела под кодовым названием “клубок”), а для прикрытия – раскручивать дело уборщиц, библиотекарш и сотрудников комендатуры. В отличие от Жукова Лохова отдает приоритет в области террора “троцкисту” Чернявскому. Но если судить по опубликованному в газетах тексту речи, слова Сталина явно относились не к Чернявскому и уж конечно не к Енукидзе с Петерсоном (к 4 мая 1935 года даже следствие по “кремлевскому делу” еще толком не закончилось, а последние двое преспокойно гуляли на свободе) и даже не к троцкистам, а все же к “правым уклонистам”, возможно рютинцам. За несколько абзацев до упомянутого фрагмента можно прочесть:

Были у нас товарищи, которые испугались трудностей и стали звать партию к отступлению. Они говорили: “Что нам ваша индустриализация и коллективизация, машины, черная металлургия, тракторы, комбайны, автомобили? Дали бы лучше побольше мануфактуры, купили бы лучше побольше сырья для производства ширпотреба и побольше бы давали населению всех тех мелочей, чем красен быт людей. Создание индустрии при нашей отсталости, да еще первоклассной индустрии, – опасная мечта”[898].

Кроме того, до публикации в печати фрагмент речи, в котором упоминались пули, подвергся существенной правке. В неправленой стенограмме при сохранении общего контекста выступления упомянутый фрагмент выглядел следующим образом:

Вы помните заявления, что можно заранее сказать, что вы, руководители Центрального Комитета, вы идете на авантюру, вы слышали такие речи, да и не только речи, а целые группы, коллективы, организации нашей партии, около партии создавались они, угрожали свергнуть нынешнее руководство, другие угрожали убить кой-кого из нас, хотели поколебать руководство[899].

Конечно, “слышать речи” или “помнить” об угрозах Чернявского выпускники академий никак не могли. Да и “пули” напрямую не упоминались.

Но даже если предположить, что Сталин действительно имел в виду “заговор” Чернявского, то это ничуть не доказывает наличие такого заговора в реальности.

Пытаясь доказать реальность заговора Чернявского, Лохова следует методике Жукова, который в качестве доказательств того, что вышеприведенный фрагмент выступления Сталина касается “кремлевского дела”, приводит 1) донос А. С. Сванидзе Сталину о “заговоре” Енукидзе и Петерсона, 2) якобы полностью совпадающие по содержанию “собственноручные признательные показания, данные в первые же минуты после ареста Енукидзе – 11 февраля 1937 года в Харькове и Петерсоном – 27 апреля 1937 года в Киеве разным следователям”. Однако оба этих аргумента не выдерживают критики. Донос Сванидзе нигде до сих пор не опубликован, приводится Жуковым без указания архивного шифра, то есть по состоянию на сегодняшний день является полностью мифическим. Что же касается показаний, то Енукидзе в Харькове не допрашивался, а его первые показания были протокольно оформлены на Лубянке лишь 27 апреля 1937 года. Петерсон же был арестован в ночь с 27 на 28 апреля 1937 года, уже после оформления полностью сфальсифицированных показаний Енукидзе, а заявление с признаниями написал лишь 29 апреля, будучи уже в Москве, после допроса, проведенного Ежовым[900]. Так что уязвимость аргументации Жукова вполне очевидна. Столь же уязвимой выглядит и аргументация Лоховой.

Сведения о подчеркнутом НКВД разведсообщении взяты из записи в так называемой “черной тетради” Васильева[901]:

13.09.35 в Бостоне состоялось открытое собрание троцк[истско]й организации, на к[оторо]м с докладом о последнем конгрессе Коминтерна выступил ред[акто]р ж[урна]ла “Миллитент” Can[n]on. “Тарр”[902] была на собрании. Далее Кэнон сообщил, что, хотя троцкистское движение еще недостаточно широко охватило массы, но оно растет и укрепляется. Троцкистская организация имеет свои группы во многих странах мира, и, в частности, в Советском Союзе имеется подпольная троцкистская организация, связанная с зарубежными троцкистами. “Тарр” должна постепенно внедриться.

На полях рядом с этой записью (которая представляла собой выписку из архивного дела НКВД № 3461, т. 1) Васильев пометил: “Подчеркнуто в деле”. Этому подчеркиванию Лохова придает огромное значение:

Эта запись – один из всего лишь двух фрагментов дел об операциях в США, рассекреченных после распада Советского Союза, которые в НКВД посчитали настолько важными, что удостоили подчеркивания[903].

Добавляя к “многозначительному” подчеркиванию неверно понятую сталинскую цитату, Лохова превращает неудачливого шпиона Чернявского в главу троцкистского террористического заговора! А в качестве доказательства существования тайной троцкистской организации в СССР приводит слова редактора американского троцкистского еженедельника. При этом она утверждает:

Чернявский был ославлен на всю страну как образчик закоренелого злодея, сравнимого с [убийцей президента США Авраама Линкольна. – В. К.] Джоном Уилксом Бутом. Его судьба вызвала большой резонанс в советском разведывательном сообществе и привела к измене двух колеблющихся агентов[904].

Чернявский ни при каких обстоятельствах до Сталина бы не добрался и советским Бутом не стал. На эту роль скорее годился Алексей Синелобов, у которого, чисто теоретически, все же были шансы встретиться лицом к лицу со Сталиным в Кремле. И конечно же, не был Чернявский “ославлен” на всю страну, о его “преступлениях” и казни широкие массы так и не узнали. На июньском пленуме 1935 года Ежов в своем докладе зачитал выдержки из протоколов допросов Чернявского, но обвинения в его адрес почти ничем не отличались от обвинений в адрес других основных фигурантов “кремлевского дела”. О расстреле Чернявского узнали лишь члены Политбюро, “судьи” Военной коллегии Верхсуда да высокопоставленные чекисты. Что же касается “колеблющихся агентов”, то Лохова так и не пояснила, о ком идет речь.

117

Двадцатого апреля следователи Дмитриев и Черток начали допрашивать Раису Беннет. Ее арестовали еще 10 апреля, но следователи почему‐то тянули с допросами, хотя до окончания следствия оставались считаные дни, а работа предстояла большая – свести воедино показания Чернявского и Беннет и превратить Раису Соломоновну в полноценного троцкистского заговорщика. Но работа эта так и не была окончена.

Перед допросом в анкете Раиса Соломоновна указала, что она родилась в 1899 году в Петрозаводске в рабочей семье (в анкете так и указала: отец – рабочий). До революции Раиса, по ее словам, училась, а после революции – “начала жить своим трудом”. Отец Раисы, Соломон Эпштейн, уехал в Америку еще в 1906 году, предположительно на пароходе “Некар”, который отплыл из Бремена 15 сентября и прибыл в Нью-Йорк 26 сентября 1906 года. Было ему в ту пору 28 лет. Если наше предположение верно и 28‐летний Соломон Эпштейн из Варшавы действительно являлся отцом Раисы, то нужно отметить, что при посадке на пароход в Нью-Йорк он в качестве профессии указал “музыкант”, а в качестве пункта назначения – Чикаго (какой‐то дом на S. Canal St.). Раиса утверждала на допросе, что отец – типографский рабочий, а Светлана Лохова, посвятившая Р. С. Беннет целую главу[905] в своей книге The Spy Who Changed History, называет его линотипистом (linotype compositor) (при этом Лохова ссылается на семейные архивы Беннетов-Эпштейнов, “любезно предоставленные семьей Рэй [то есть Раисы] Беннет”). Однако в имеющихся документах нет никаких сведений о том, когда именно Соломон приобрел эту профессию. В автобиографии Раиса называла отца “собственником типографии”. На допросе она пояснила это следующем образом:

Мой отец до 1912 года был рабочим. Затем он был собственником типографии, прогорал, делался рабочим, через некоторое время опять обзаводился типографией. Со дня открытия газеты “Фрайгот” до 1932 г. он линотипист. С 1932 года мой отец был совладельцем одной газеты в Лос-Анджелесе[906].

Для Америки все это было обычным делом, но в СССР на такие вещи смотрели косо, и следователи не преминули попенять Раисе Соломоновне на то, что она якобы “скрыла” неблаговидный с советской точки зрения род занятий отца, а следовательно, и свое истинное социальное происхождение.

Светлана Лохова утверждает, что Соломон Эпштейн отправился в эмиграцию после безвременной кончины матери Раисы, Зины Мышаловой, актрисы по профессии, отправив Раису и двух ее старших братьев (Юлия и Якова) в Слуцк к бабушке. Через несколько лет, в 1913 году, юная Раиса Эпштейн отправилась вслед за отцом в Америку на пароходе “Курск”, отплывшем в Нью-Йорк из Либавы (ныне Лиепая) 11 ноября и прибывшего в пункт назначения 25 ноября 1913 года. На тот момент ей было всего лишь 14 лет. Сейчас трудно установить, сопровождал ли кто‐нибудь ее в этом путешествии. В соответствующей графе пассажирского манифеста в качестве пункта назначения указан нью-йоркский адрес отца, Соломона Эпштейна. Лохова, избегая точных выражений, пишет, что Раиса уехала “следом за братьями”, однако документально подтвердить их отъезд из России и прибытие в Америку не удается – в пассажирских манифестах за соответствующий период можно найти несколько Юлиев и Яковов Эпштейнов подходящих возрастов, но все же ни в одном из случаев не удается со стопроцентной вероятностью установить, что это действительно интересующие нас лица, тем более что все найденные Юлии и Яковы пересекали океан отдельно друг от друга, на разных пароходах.

В Америке Раиса окончила среднюю школу в Бруклине и Хантерский колледж (в котором тогда учились преимущественно женщины), получив в 1921 году специальность преподавателя английского языка для иностранцев. Во время учебы подрабатывала курьером в издательской фирме, продавщицей конфет, продавщицей книг. В 1919 году вышла замуж за друга юности Юлия Беннета (Лохова утверждает, что это был дальний родственник Раисы, на 9 лет старше ее, по имени Ниссан Нейкруг – в 1915 году он эмигрировал из России, спасаясь от призыва в армию, а приехав в США, сменил имя, чтобы не подвергаться дискриминации как еврей; учился в бесплатном нью-йоркском колледже Cooper Union на инженера и с 1917 года точно так же уклонялся от призыва – теперь уже в Америке). В 1922 году Раиса вступила в американскую рабочую партию (таково было в то время легальное название компартии США), членом которой ее супруг стал годом ранее. В 1923 году Раиса впервые приехала в только что созданный СССР, “чтобы повидаться с бабушкой” (как указано в посвященном Р. С. Беннет материале проекта “Последний адрес”[907]). Муж остался дома – то ли потому, что денег на поездку не было, то ли потому, что (как утверждает Лохова, ссылаясь на семейные архивы Беннетов) лишился американского паспорта из‐за уклонения от призыва (что, впрочем, не помешало ему выехать из США позже). Сама Раиса на допросе 20 апреля объясняла свою поездку так:

Я с Беннетом пытались приехать в Советский Союз [до 1927 года], но ЦК Американской компартии нам не давал разрешения… Мы являлись активными работниками Нью-Йоркской организации компартии, и при недостатке кадров организаторов наш отъезд в Союз ЦК отклонял… В 1923 г. [я] приезжала в Советский Союз, пробыла я около 8–9‐ти месяцев. Перед отъездом из Америки я условилась с Беннетом, что в случае, если я смогу устроиться в Союзе, то я останусь здесь на постоянное проживание, а после этого и он приедет… Я имела от ЦК Американской компартии разрешение на временную поездку в Союз. Я предполагала, что, если мне удастся устроиться на работу в Союзе, – там остаться и ходатайствовать о переводе в ВКП(б). Обычно так многие и делали… Я пробыла в СССР около 8–9‐ти месяцев, нигде не сумела устроиться и вернулась обратно в Америку[908].

Следователи, конечно, возмутились и обвинили Раису Соломоновну в обмане американской компартии и нарушении запрета – будто бы в США компартия обладала такими же возможностями, как и в СССР, и могла устанавливать какие‐то запреты. Это обвинение подействовало на Раису, и на следующем допросе 28 апреля она покаялась:

Приехав в СССР в 1923 году, я, будучи членом американской компартии, вела себя как обыватель. Занялась всякими личными делами, после чего уехала обратно… При посредстве представителя американской компартии в Коминтерне я была в 1923 году принята кандидатом в члены ВКП(б)[909].

Светлана Лохова (ссылаясь на семейные архивы) утверждает, что Раиса решилась на поездку в СССР, чтобы оправиться от смерти первого ребенка (она, по собственному признанию, назвала умершую в младенчестве девочку неженским именем “Сталин”). Описывает Лохова поездку Раисы (она называет ее “Рэй” на американский манер) следующим образом:

Раиса отправилась в Европу под вымышленным именем, как жена врача. Перед этим она получила документы о натурализации в США и паспорт, заявив властям, что едет в Латвию через Германию в качестве торгового представителя компании по производству кожи и меха, принадлежавшей ее родственникам. Родственники не подозревали, что она использует их коммерческое наименование таким образом[910].

Судя по пассажирскому манифесту парохода, на котором Раиса возвращалась в Америку в мае 1924 года, решение о предоставлении ей гражданства США принял Верховный суд Нью-Йорка в феврале 1923 года, ей был выдан паспорт за номером 267219 (там же указан адрес супругов в Бронксе: 244 East 198th Street). Каким образом Раиса, имевшая американский паспорт на свое имя, ухитрилась путешествовать под чужим именем, Лохова не сообщает. Во всяком случае, обратно в Америку Раиса ехала совершенно открыто, под своим именем – в пассажирском манифесте парохода “Президент Рузвельт”, отплывшего из Бремена, она значилась как Ray E. Bennett (инициал “E”, скорее всего, означает “Эпштейн”).

После возвращения в США Раиса, по сведениям проекта “Последний адрес”, с 1925 года работала в русском органе компартии “Новый мир”, затем секретарем уполномоченного Совкино в Амторге (в Нью-Йорке) и корреспондентом. А в 1927 году супругам удалось наконец получить разрешение компартии США на переезд в СССР. Разрешение было необходимо для последующего автоматического перехода в членство ВКП(б), которое гарантировало прием на престижную и хорошо оплачиваемую работу. И действительно, после перевода в ВКП(б)

Юлий Беннет стал научным работником в Институте техники управления при Наркомате рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ), а Раиса с октября 1927 года работала преподавателем английского языка на Восточном факультете Военной академии им. Фрунзе. 23 декабря 1927 года она подала заявление с просьбой о получении советского гражданства с формулировкой: “…не желаю жить в СССР чужестранкой и желаю быть гражданкой моей пролетарской родины…”[911]

Отъезду из США предшествовал неприятный инцидент. Раиса так описала его следователям Дмитриеву и Чертоку:

Беннет являлся сотрудником Амторга, так же как и я. Администрацией Амторга он был пойман в момент вскрытия стола у одного из сотрудников Амторга. Беннет объяснил свой поступок тем, что он подозревал данного сотрудника в различного рода незаконных снабженческих операциях и для проверки своих подозрений решил посмотреть документы в его столе. За это руководством Амторга Беннет был уволен[912].

Но этот сомнительный инцидент не отразился на карьере Юлия Беннета в СССР.

По сведениям проекта “Последний адрес”, после переезда в СССР супруги быстро разошлись. Поработав в наркомате РКИ, Юлий Беннет был назначен на пост заместителя Управляющего трестом “Руда” на Украине. Раиса же, работая преподавателем английского языка на Восточном факультете академии, познакомилась с одним из своих студентов, М. Я. Вайнбергом, бывшим армейским политработником, впоследствии работником Разведупра. Далее, по показаниям Раисы, произошла следующая история:

В 1928 г. я была в Кисловодске. С моим знакомым неким Вайнбергом, являвшимся сотрудником Разведупра, я была в санатории им. “10‐летия Октября”, где отдыхал начальник Разведупра Берзин. Берзин предложил Вайнбергу пригласить меня на работу в Разведупр, сказав ему, чтобы я по прибытии в Москву лично обратилась к Берзину для оформления… Меня не знали ни Вайнберг, ни Берзин. Я была привлечена на работу в Разведупр при довольно случайных обстоятельствах: меня, неизвестного человека для Разведупра, взяли в 1929 г. на работу в Центральный Разведывательный аппарат РККА[913].

Тут чекисты, занося в протокол показания Раисы, несколько зарапортовались – кого же еще брать в Разведупр для шпионской работы, как не убежденную коммунистку с великолепным английским языком и американским паспортом? Такие на дороге не валяются.

Вскоре после этих событий Раиса сошлась с другим слушателем Восточного факультета, Иосифом Ефимовичем (Хаимовичем) Овадисом, который был всего на год младше нее. Он и стал ее вторым мужем. Овадис в прошлом был политработником в РККА, а после окончания академии в 1929 году тоже переквалифицировался в шпиона и поступил на работу в Разведупр. По показаниям Раисы, в СССР товарищи знали ее под несколькими фамилиями – Чернова (“Чернов” был одним из псевдонимов Овадиса), Зархина, Слуцкая (очевидно, в честь города, где она провела детство).

Раиса на всякий случай скрыла, что уже была в СССР в 1923 году. Скрыла она и то, что в тот приезд стала кандидатом партии – это могло вызвать ряд недоуменных вопросов у товарищей и осложнить ее перевод в ВКП(б).

В Москве Раиса жила привилегированной жизнью, вращаясь в кругу работников спецслужб и преподавателей военной академии. Правда, с мужем она виделась редко, поскольку обоих супругов посылали в длительные командировки. Раиса на допросе показала:

Через некоторое время после поступления в Разведупр я получила ответственное задание с поездкой в Шанхай. Я была назначена помощником шанхайского резидента Разведупра, проживала в Шанхае по американскому паспорту. Я осуществляла связи внутри аппарата резидента, вела переписку с подрезидентом. Выполняла ряд специальных поручений резидента. Кроме того, я встречалась с двумя агентами. При отъезде резидента я его заменяла[914].

Резидентом Разведупра в Шанхае к тому времени уже был А. П. Улановский. А подрезидентом, возможно, считался бывший резидент А. И. Гурвич-Горин.

Раиса вернулась из Китая в феврале 1930 года. Месяцем раньше в Москву со стажировки в должности помощника начальника оперативной части штаба 3‐й стрелковой Туркестанской дивизии им. ЦИК Таджикской АССР в Термезе вернулся и Овадис. Супруги вместе провели всего около двух месяцев – в мае 1930‐го Овадиса отправили шпионить в Кабул под прикрытием должности корреспондента ТАСС. Но двух месяцев оказалось вполне достаточно – в декабре 1930 года у Раисы родилась дочь, которой на этот раз она дала более радостное имя Джой. Лохова утверждает, что весной 1931‐го Раиса по заданию Разведупра выехала в Кабул к мужу, прихватив с собой годовалую дочь. При этом она ссылается на протоколы допроса Раисы Беннет в НКВД, но ни в одном из двух протоколов, отложившихся в архиве Ежова, таких сведений нет. Наоборот, Раиса дважды повторяет, что за границу с заданиями, за исключением указанных в протоколах случаев, не выезжала.

Последнее задание по шпионажу было связано с поездкой в Америку в 1932 году. Но задание это было сформулировано не сразу. По словам Раисы,

вначале меня Разведупр намечал для поездки в Америку с официальным положением декана-руководителя группы советских студентов в количестве 65 человек, отправленных в различные города САШ для продолжения образования. Часть студентов обучалась в Бостоне в Массачусетском технологическом институте. Я должна была выполнять отдельные поручения нелегального характера. Впоследствии в Разведупре вопрос был перерешен[915].

Это весьма важное для “кремлевского дела” показание никакого развития не получило, в связи с чем поневоле закрадывается подозрение, что следствие не было доведено до логического завершения (об этом свидетельствует и ряд других признаков).

Михаил Чернявский выехал в США в мае 1931 года, а подготовка 65 советских студентов к поездке в Америку началась не позднее осени 1930 года. К 15 апреля 1931 года студенты сдали экзамен по английскому, а 1 июля 1931‐го был направлен запрос в Госдепартамент о выдаче им виз. Из текста протокола допроса от 20 апреля невозможно однозначно установить, на каком этапе подготовки было решено назначить Раису Беннет куратором студенческой группы. Этот пробел восполняет Светлана Лохова, давая, как представляется, волю своей фантазии. Ссылается она при этом, правда, на протоколы допросов (где ничего подобного не говорится), а также на письма домой Гертруды Кливанс, выпускницы Гарварда, приехавшей в Москву в сентябре 1930 года и обучавшей студентов, намеченных для отправки в США, английскому языку. Как утверждает Лохова, в Разведупре созрела идея дерзкой операции

по одновременному внедрению до восьмидесяти агентов в десять элитных университетов США. Ее конечный успех был в значительной степени обусловлен подготовительной работой Беннет. Масштаб и важность этой операции для советской разведки невозможно переоценить. Это было огромное предприятие при ограниченных ресурсах. Бюджет выделялся центром, но логистика создала бы огромную нагрузку на организацию. У ведомства было всего около восьмидесяти пяти сотрудников по всему миру, поэтому внедрение еще восьмидесяти источников в важнейшую для целей разведки страну было делом серьезнейшим[916].

Раиса принимала участие во всех деталях этой операции, начиная с заполнения первоначальной заявки по каждому студенту и заканчивая подбором наиболее подходящего университета. Самой важной задачей была подготовка группы к тому, чтобы она смогла вписаться в современное американское общество. Поскольку другие преподаватели английского языка в Москве были русскими и имели отвратительный акцент, именно Раиса привлекла к работе американку Гертруду Кливанс для преподавания студентам разговорного английского и ознакомления их с Америкой.

Судя по информации, содержащейся в ее книге, Светлана Лохова ознакомилась как с опубликованными русскоязычными вариантами писем Гертруды Кливанс[917], так и с их архивными англоязычными версиями (часть из которых в отредактированном виде в 1930 году публиковались американской газетой “Youngstown Vindicator”).

Вначале преподаватели работали с шестью инженерами всего по два часа в сутки, но по мере приближения дня отъезда пришлось работать с группой без перерыва. Вслед за первой задачей – подготовить русского человека, привыкшего к очередям и дефициту, к шокирующим американским реалиям – следовала вторая, более сложная: она заключалась в том, чтобы пообтесать инженеров-коммунистов, пришедших прямиком из заводских цехов, и научить правильно вести себя в элитном американском университете, таком как Гарвард. Раиса отвечала за грандиозный проект “Пигмалион”, в ходе которого около восьмидесяти выходцев из крестьянской среды – бывших солдат и радикальных марксистов – должны были превратиться в обходительных, облаченных в костюмы студентов Лиги Плюща. Студентам нужно было многое объяснять – например, что нужно соблюдать личную гигиену и что не следует грызть и сплевывать семечки. Их нужно было приучить не чесаться – московская привычка, вызванная нашествием клопов. Раиса должна была объяснить им, как пользоваться туалетной бумагой, которая была недоступна в России, как не экономить мыло и как важно иметь глаженые рубашки. Непросто было научить их вести разговоры с американцами, не прибегая к марксистской риторике, например не обращаясь к профессору “товарищ”. Некоторые из тех, с кем приходилось работать Раисе… были, по советским меркам, воспитанными людьми и имели представление о манерах и этикете, но большинство студентов ничего в этом не понимало[918].

Поскольку, повторим, Лохова ни на какие документы в этом случае не ссылается, появление данного фрагмента можно объяснить лишь богатым воображения автора. Конечно, никто не учил студентов этикету. Из биографий студентов следует, что практически никто из них не “пришел из заводских цехов”; все они до поездки в Америку успели отучиться в вузах СССР. Да и радикальных марксистов среди технарей, скорее всего, не было. Некультурность и дикость студентов тоже сильно преувеличены. Та же Гертруда Кливанс, например, в то время во всеуслышание заявила (и это было тут же подхвачено американской прессой[919]), что она скорее проведет вечер с русским студентом, чем с выпускником Гарварда. Русский, мол, более зрелый, более разумный, менее легкомысленный и не лезет целоваться. Позднее Гертруда подкрепила свои слова делом, выйдя замуж за одного из студентов, железнодорожника Александра Грампа (который с 1931‐го по 1933‐й обучался в Университете Пердью, штата Индиана), и приняв гражданство СССР.

О преподавательской работе Гертруда Кливанс писала:

Моя основная работа оказалась очень интересной. Все ученики в моей группе окончили советские технические вузы и сейчас занимаются только английским языком, так как их готовят к поездке в Америку для учебы в аспирантуре. Я занимаюсь с ними два часа каждый день, причем мои занятия состоят только из разговорной практики. За одно такое занятие мне платят 12 рублей, что весьма даже неплохо. Считается, что это очень важная работа, поэтому сейчас я пользуюсь всеми льготами, которые полагаются иностранным специалистам[920].

Процесс обучения Гертруда описывала так:

Я преподаю группам взрослых в Институте иностранных языков. У меня три группы, которые занимаются четыре раза в десятидневку по полтора часа. Одна группа занимается по утрам, другие – по вечерам, в шесть и восемь часов. График скользящий, так что, когда нужно, вечера у меня свободные, да и весь день тоже. Я получаю 200 рублей в месяц. Скоро занятий будет больше[921].

Письмо, из которого приведена цитата, было опубликовано в Youngstown Vindicator 14 декабря 1930 года, по‐видимому, оно было отправлено из России еще в ноябре.

Конец обучения студентов Гертруда Кливанс описывает так:

Мои ученики, советские инженеры, которым предстоит учеба в аспирантуре американских университетов, окончили занятия 15 апреля [1931 г.], сдав экзамен по английскому языку. Экзамены принимали американские профессора, специально приехавшие для этой цели в Москву… Так как результаты вступительных конкурсных экзаменов будут сообщены из Нью-Йорка не так скоро, у слушателей курсов оказалось свободное время, и им предоставили отпуск. Мы, группа из шести человек (две американки и четверо советских парней), решили провести свой отпуск на Кавказе[922].

Возможно, второй американкой была Раиса Беннет.

118

Заметим в скобках, что советская судьба Гертруды Кливанс оказалась, как можно было предположить, отнюдь не счастливой. Ее мужа Александра Грампа (Агаджанова) арестовали в 1937‐м, приговорили к десяти годам заключения в лагерь и отправили в Норильск. В 1945 году Грамп был досрочно освобожден без права выезда на материк; годом позже к нему в ссылку приехала Гертруда с сыном – в 1938 году она получила советское гражданство. По странному стечению обстоятельств в ссылке Грамп и Кливанс познакомились с Ириной Гогуа, которая позже вспоминала:

Саша Грамп был первым комсомольским секретарем Красной Пресни. Отличный товарищ. Всем помогал после реабилитации. С Грампами мы жили в ссылке, на Ангаре. Александр Николаевич до войны преподавал в МИИТ. Тогда Микоян решил, что надо бы советских инженеров подучить в Америке. Сколотили группу из ста человек. Но сначала они изучали английский язык, преподавала им язык американка Гертруда Кливанс, дочь владельца небольшого ювелирного магазина в одном из штатов, каком – не помню. Гертруда и Саша познакомились на этих курсах, потом дружба продлилась и в Америке, где советские инженеры пробыли три года. Когда Гертруда Яковлевна и Александр Николаевич вернулись в Советский Союз, они уже были мужем и женой… В 1937 году его арестовали. Но Гертруду не тронули. У нее не было советского гражданства, и ей предлагали вернуться в Америку. Она отказалась, у нее уже был трехлетний сын, Джим. Она сообщила в Америку родственникам, чтоб ей больше не писали. Грампа сослали в Норильск, по‐моему, в 1937 году. Он там строил дорогу Дудинка – Норильск. Гертруда приехала к нему в 1946 году. Это была удивительная женщина, редкий человек[923].

119

Вернемся к делам шпионским и фантастическим. В сюжете, связанном с Раисой Беннет, чекистским авторам порой не хватало фантазии, но на помощь им приходит Светлана Лохова, чей творческий потенциал поистине безграничен, особенно при заполнении прорех чекистского следствия:

Благодаря работе в Амторге и длительному членству в компартии США, Раиса обладала энциклопедическими знаниями об американских коммунистах. Она смогла назвать нескольких надежных товарищей, которые могли бы помочь студентам адаптироваться. В Бостоне она выбрала профессоров Ческиса и Халфина, а также местного бизнесмена по фамилии Стивенсон, который регулярно бывал в Москве и дружественно относился к Советскому Союзу[924].

На самом деле, думается, все было не так. Раиса являлась вполне рядовым членом компартии США и никакими “энциклопедическими знаниями” об американских коммунистах не обладала. Ни Ческиса, ни Халфина она не знала. Как уже говорилось, по показаниям парторга Медкова, да и других студентов, в Амторге им по приезде порекомендовали проживавшего в Бостоне “старого русского эмигранта” доктора Казанина, а уж тот познакомил студентов с Халфиным (отнюдь, кстати, не профессором, а “предпринимателем-спекулянтом” (И. И. Соловьев), “дельцом и спекулянтом” (Е. И. Медков). Мистера Стивенса (а не Стивенсона) тоже порекомендовали в Амторге. Именно он организовал для студентов экскурсию в тюрьму, столь возмутившую чекистов. Позже, уже будучи в Москве, студенты Соловьев и Буклей встретили приехавшего в СССР Стивенса, который пригласил их в американское посольство и познакомил там с американским военным атташе Филипом Р. Феймонвиллом. О роде занятий Стивенса в протоколах допроса ничего не сообщается. Умалчивает история и о том, каким образом студенты познакомились с профессором Ческисом (тоже старым эмигрантом из России, имевшим родственников в СССР), но, судя по показаниям на следствии, все они считали его троцкистом.

Как бы то ни было, в Разведупре от идеи назначить Раису куратором группы студентов почему‐то отказались, придумав для Раисы более важное задание (а студенты и без “декана”-надсмотрщика прекрасно справились с обучением). Возможно, изменения были связаны с назначением Б. Н. Мельникова заместителем начальника Разведупра и временным отсутствием Я. К. Берзина в Москве осенью 1932 года; Мельников в тот период занимался японским направлением разведки, поэтому и новое задание Раисы было связано с Японией – ведь еще с 1920‐х годов США рассматривались советской разведкой как плацдарм для вербовки агентуры, предназначенной для работы в третьих странах, в том числе и в Японии (в связи с наличием в Америке обширной японской диаспоры). Раиса показала:

Я получила задание выехать в Америку, поселиться на Западном побережье и организовать работу против Японии. Задание состояло в следующем: я должна была подготовить радиста, подготовить резидента-связиста для работы в Японии. Предполагалось, что резидентом-связистом надо будет использовать кого‐либо из журналистов, имеющих связи в Японии. Для прикрытия работы намечалось открыть в Японии китайский ресторан[925].

Всего‐то! Но очевидно, в Разведупре решили, что дорогу осилит идущий. Делать было нечего, и, по утверждению Светланы Лоховой (ничем, правда, не подкрепленному), Раиса переключилась на обучение английскому языку своей собственной дочери:

Готовясь к поездке в США, она тщательно учила свою дочь Джой говорить только по‐английски несмотря на то, что жила в Москве. Она не могла допустить риск того, что, находясь в Америке, ее маленькая дочь вдруг начнет говорить по‐русски и нарушит ее легенду. К сожалению, сегодня Джой не помнит ни слова из того английского языка, которому ее учила мама[926].

(Да-да, Светлана Лохова в 2017 году встречалась в Москве с Джой Иосифовной, о чем она сама дала понять в книге (а также напрямую сообщила в X (твиттере). На момент написания этих строк Джой Иосифовна Эдельман остается единственным живым свидетелем событий, о которых идет речь в протоколах “кремлевского дела”.)

О “легенде” же Раиса в протоколах допроса не упоминает – ведь четких разъяснений по намечаемой работе в США она так и не получила:

Мне не было дано конкретного задания, каким именно путем я должна выполнить поставленную передо мной задачу. Задание было дано в самой общей форме. Я все ждала, что перед отъездом из Москвы меня вызовет заместитель начальника Разведупра т. Мельников и даст конкретные указания по делу. Но конкретных указаний я не получила. Мне было сказано, что я буду получать жалованье в размере 250 долларов, в то же время т. Мельников не отпустил средств для осуществления данного задания; очевидно, что подготовка людей не могла пройти без известных расходов. Наконец, все это предприятие было довольно сомнительным по своему замыслу, ввиду крайней сложности условий для налаживания разведывательной работы на Западном побережье Америки[927].

Двести пятьдесят долларов 1932 года примерно равны 4500 долларам сегодняшним. Голодным и бездомным не останешься, но на серьезную шпионскую деятельность вряд ли хватит.

Что же было дальше, спросили заинтригованные следователи НКВД. А дальше было вот что:

Я выехала в Лос-Анджелес. При мне была моя 2‐летняя дочь. При помощи резидента Разведупра, находящегося в Лос-Анджелесе, я связалась с представителем местной организации компартии, последний связал меня с одним бывшим пастором, который сочувствовал коммунистическому движению. Я предполагала через пастора связаться с американским писателем Эптоном Синклером, который тогда сочувственно относился к коммунизму, и при его посредстве найти подходящего для указанной выше цели журналиста. Я открылась пастору, что приехала из Советского Союза и имею нелегальные задания. Хотя я не говорила, что веду работу по линии Разведупра, но для пастора было очевидно, что я веду нелегальную работу в пользу Советского Союза. Через пастора я связалась с Синклером. Последнему я также открылась, что нахожусь в Америке с нелегальными заданиями в пользу Советского Союза. Синклер был огорошен моим сообщением и потребовал рекомендации от американской компартии. Так как я не могла этой рекомендации представить, то я вынуждена была отказаться от попытки действовать через Синклера[928].

Тут в повествование снова врывается Лохова и сообщает ряд сенсационных подробностей: пересказав изложенное в протоколе допроса, она вспоминает о письме Эптона Синклера Сталину от 26 октября 1931 года[929]. В письме Синклер напомнил Сталину, что финансирует фильм Сергея Эйзенштейна о Мексике, и рассказал, что работа над фильмом свела его с одним молодым человеком, отца которого, В. А. Данашевского, арестовало в СССР ОГПУ и приговорило к расстрелу с заменой на 10 лет ИТЛ. Синклер просил Сталина разобраться с делом Данашевского-старшего, выражая убежденность в том, что арест его ОГПУ является “жестокой ошибкой”. Через несколько дней Сталин набросал короткий ответ Синклеру, содержавший фразу: “Если настаиваете, могу походатайствовать перед нашим высшим органом власти об амнистии”[930]. Несколько нелестных слов припас вождь и для Эйзенштейна, которого советские власти вскоре поспешили объявить невозвращенцем. Несмотря на пренебрежительный тон ответа, Сталин сразу занялся делом Данашевского. По запросу вождя Г. Г. Ягода поручил подчиненным подготовить для него справку, из которой следовало, что Данашевского обвиняли во “вредительских” растратах при проектировании и строительстве новой кинофабрики “Совкино”, а также в “антисоветских высказываниях”[931]. По инициативе Сталина в начале 1932 года по делу Данашевского были приняты два решения Политбюро, в результате которых он вышел на свободу.

Эту рядовую, в сущности, историю Лохова переиначила на свой лад.

В октябре Синклер написал письмо Сталину с просьбой о помиловании одного русского, приговоренного к смертной казни… Сталин ответил быстро, у него сложилось впечатление, что Синклер как выдающийся, популярный социалист сможет помочь СССР, открыто встав на его сторону в маньчжурском кризисе. Раиса имела приказ связаться с Синклером, исходящий непосредственно от Сталина, что указывало на его личное непосредственное участие в задании. Сталин даже подчеркнул адрес Синклера в Пасадене, чтобы Раиса смогла его найти[932].

Действительно, адрес Синклера в письме был подчеркнут Сталиным, который даже сделал рядом приписку: “Адрес”. Но сделал он это отнюдь не для Раисы, а для своих подчиненных, которые отправили Синклеру ответ телеграфом. Сам адрес был отпечатан на личных бланках писателя, которыми тот пользовался для писем, и указывал лишь на “почтовый ящик” Синклера для корреспонденции; он никак не мог бы помочь Раисе разыскать писателя в Лос-Анджелесе (да и письмо Синклера, в котором Сталин подчеркнул адрес, осталось в сталинском архиве). О маньчжурском кризисе в ответе Сталина не было сказано ни слова. А для того, чтобы представить себе, что Сталин лично вникал в шпионские забавы Мельникова, нужно иметь очень богатое воображение. Тем более что сама Раиса, анализируя на следствии причины провала своей миссии в США, сетовала:

Я не должна была обращаться ни к помощи пастора, ни к помощи Синклера и тем более не должна была открывать им нелегальные цели моего прибытия на Западное побережье[933].

Разве стала бы она давать такие показания, если бы задание о встрече с Синклером исходило от самого Сталина!

Дальнейшие события развивались следующим образом:

Вскоре я перебралась в Сан-Франциско. От резидента Разведупра в Лос-Анджелесе я получила явку к некой Киппер, являвшейся женой члена американской компартии Нориса[934].

Вопреки указанному черным по белому в протоколе допроса Лохова утверждает в книге, что упомянутая в протоколе Киппер являлась “первой женой” видного члена КП США Морриса Чайлдса (Шиловского). Нечего и говорить, что проведенная ею идентификация “Нориса” как Морриса Чайлдса ничем не подтверждена (хотя полностью исключить тождественность Нориса и Морриса нельзя с учетом громадного количества ошибок и опечаток при фиксации фамилий в чекистских протоколах). Из официальной биографии Чайлдса известно лишь, что в 1962 году у него была жена Ева. С таинственной же Киппер, которую отчаявшаяся Раиса пыталась позже на следствии обвинить в своем провале, с самого начала сложились доверительные взаимоотношения. На ее адрес приходили адресованные Раисе личные письма из СССР. По просьбе Раисы Киппер была не прочь и нарушить закон, пытаясь достать метрические документы для Джой, чтобы выправить ей американский паспорт. Но и с этой задачей Раиса в итоге справиться не сумела.

Кроме того, резидент дал мне явку к представителю сан-францисской организации компартии, кличка его “Папаша”. Через “Папашу” я связалась с неким Капланом, затем с Силвермастером и, наконец, с неким Однером, выходцем из буржуазной семьи, участвовавшим в работе американской компартии[935].

Здесь под бойким пером Лоховой анонимный член сан-францисской организации компартии США с кличкой “Папаша” (или, по версии Лоховой, “father”) превращается в лидера всех американских коммунистов Эрла Браудера (тоже без всяких на то оснований). Жаль, конечно, что Лохова не дерзнула в подробностях описать встречу “Папаши” с “мамашей”… Что касается упомянутого выше Каплана, то, скорее всего, он действительно являлся “платящим партийные взносы” членом компартии США Ирвингом Капланом (по доступным материалам ФБР[936] тот и вправду с 1929 по 1934 год жил в Калифорнии, в частности в Сан-Франциско. Силвермастер – это Нэйтан Грегори Сильвермастер – будущий руководитель прокоммунистической шпионской группы. Кто такой Однер – нам пока неизвестно.

Вскоре я узнала, что я провалена… Я с Однером предполагала использовать для разведывательных целей одного бывшего белого. Однер по моему заданию имел ряд встреч с этим белым в целях его обработки. Однажды Однер мне сообщил, что белый передал ему, что его допрашивал майор американской контрразведки и интересовался Однером, а также женщиной, которая бывала у Однера на квартире, при этом полицейский назвал приметы, совпадающие с моими. Для меня стало очевидно, что полиции сделались известны мои отношения с Однером. В связи с этим я была вынуждена покинуть Сан-Франциско и выехать в Нью-Йорк[937].

Здесь Раиса слукавила, но потом совесть замучила ее, и ей пришлось во всем признаться на следующем допросе:

В протоколе допроса от 20 апреля я дала ложные показания. Я хочу сейчас это исправить… Дело было не так: в действительности майор контрразведки интересовался только Однером и не задавал никаких вопросов, которые касались бы меня… Эта ложь мне нужна была, чтобы доказать резиденту Разведупра в Москве, что меня необходимо отозвать в СССР, так как я провалена… Я уже показывала, что вся моя поездка с заданием наладить разведывательную работу против Японии на Западном побережье Америки являлась совершенно несерьезным предприятием. Это было мне ясно еще в Москве. Денег на работу я не получила. Конкретных указаний о том, что я должна делать и как я должна делать, – я также не имела. Приехав на Западное побережье Америки, я увидела безрезультатность своих попыток выполнить данное мне задание. Закордонный резидент Разведупра не мог решить этот вопрос самостоятельно. Что касается Москвы, то я была уверена, что меня из Америки не отзовут и предложат поехать в Японию[938].

В Японию Раисе ехать тем более не хотелось, и она решилась на хитрость и сымитировала собственный провал, чтобы добиться отзыва Москву, – поняла, наверное, что шпионские игры не для нее.

О пребывании Раисы в Нью-Йорке рассказывает Светлана Лохова в своей книге:

Раиса… до октября 1933 года поселилась у подруги студенческих времен и увиделась с родственниками, старыми друзьями и разными политическими знакомыми. Она отказалась обсуждать со своими братьями жизнь в Москве, и семья решила, что лучше ни о чем ее не спрашивать, хотя у них сложилось впечатление, что теперь она замужем за советским генералом и, возможно, ее преследует ФБР. Они знали, что она была в Китае, но не стали расспрашивать ее о том, чем она там занималась[939].

Дальше Лохова опять дает волю своей безудержной фантазии – ведь нужно помочь чекистам, которые не успели довести следствие до конца и задать все нужные вопросы.

Зондируя политическую почву, Раиса связалась с членами троцкистских групп в Бостоне, которые активно работали над вербовкой Михаила Чернявского. Ее вера в коммунизм была так же сильна, как и раньше, но официальная линия партии теперь расходилась с теми взглядами, которых она придерживалась с начала 1920‐х годов. Ее не устраивал принцип “построения социализма в одной стране” и одолевали сомнения по поводу руководства. Поэтому, невзирая на опасность, она добровольно предложила свои услуги в качестве координатора действий троцкистских центров за рубежом и в Москве. Положение работника Разведупра давало ей возможность поддерживать связь с США, а свои московские контактные данные она передала в троцкистскую сеть[940].

Оставив в стороне вопрос о том, что чтение мыслей – практика глубоко антинаучная (ни в одном из протоколов допроса Раисе не вменяется несогласие с принципом “построения социализма в одной стране”), заметим, что предложенная мотивация – довольно сомнительна, тем более для “мамаши” двухлетнего ребенка. Кроме того, решение о продолжении шпионской работы, но уже против родной советской власти и партийного руководства (пусть и небезгрешного), входит в противоречие с действительным намерением Раисы покончить со шпионской деятельностью, пусть даже ценой имитации собственного провала. Да и “членов троцкистских групп” в Бостоне она, конечно, не знала и знать не могла.

Я вернулась в СССР в октябре 1933 г. … По возвращении из этой командировки я командованием Разведупра была откомандирована в [распоряжение] МК ВКП(б) … Заместитель начальника Разведупра тов. [В. В.] Давыдов признал, что мой провал в Америке произошел в результате моей неосторожности в завязывании связей. По этой причине он признал невозможным мою дальнейшую работу в Разведупре… Я была направлена культпропом в один из цехов Электрозавода[941].

Поистине удручающий финал столь блестящей карьеры в сфере международных отношений! Но через год Ян Берзин, поинтересовавшись судьбой своей протеже, вернул Раису на работу в свое ведомство, назначив старшим руководителем школы Разведупра. В этой должности она и была арестована 10 апреля 1935 года.

120

Выяснив все перипетии американской миссии неудавшейся шпионки, следователи Дмитриев и Черток перешли к хорошо знакомой им фактуре – троцкистским связям подследственной.

Тут же оказалось, что по приезде в СССР в 1927 году Раиса с мужем остановились на квартире управделами Амторга А. Н. Перепелицы, в чьем непосредственном подчинении работал в Америке Юлий Беннет. Квартира находилась в здании Страстного монастыря. И конечно же,

Перепелица и посещавший его приятель [Б. Д.] Пинсон, член ВКП(б), были троцкистами. Они давали нам читать троцкистские статьи Радека о китайской революции, предлагали подписаться под протестом против политики ЦК. Эти статьи Радека и другую троцкистскую литературу Перепелица размножал у себя дома на пишущей машинке[942].

Чекисты сразу же поселили в Раисе чувство вины за то, что она, коммунистка, не донесла на Пинсона и особенно на Перепелицу в партийные органы, а следовательно, скрыла от партии злейших врагов. Борис Пинсон, когда‐то партийный наставник будущего наркома внутренних дел Ежова, хотя бы исключался из партии за троцкизм, а вот Перепелицу так до сих пор и не разоблачили. Чувство вины перед партией заставило Раису быть откровеннее. По требованию следователей она назвала им под протокольную запись фамилии своих знакомых (среди которых было четыре действующих сотрудника Разведупра, впоследствии репрессированных, – М. К. Чернявский, А. И. Гурвич, Д. О. Львович и С. Н. Смелков), приписав каждому из них малозначительные прегрешения. Донесла Раиса и на бывшего мужа, и попутно в чекистский протокол попал будущий министр иностранных дел СССР и главред “Правды” при Хрущеве, “человек с самой длинной фамилией” Дмитрий Трофимович “Ипримкнувшийкнимшепилов”. В 1935 году Шепилов только начинал свою блестящую карьеру в Сельхозотделе ЦК ВКП(б), но несколькими годами ранее ему “не повезло” проживать в одной комнате с бывшим мужем Раисы во время учебы в Аграрном институте при ИКП:

Это явно антипартийный тип. Он постоянно рассказывал контрреволюционные сплетни о том, что делается в Политбюро; что в Политбюро разлады, что Молотов не согласен с политикой сплошной коллективизации и т. д. Шепилов резко отрицательно относился к темпам индустриализации и коллективизации страны. Он восхвалял Есенина и говорил, что предпочитает жить “по‐богемски”. Шепилов оказывал очень отрицательное влияние на Беннета, который подпевал ему в троцкистских разговорах о непосильных темпах индустриализации[943].

А на втором допросе, дополняя донос на бывшего мужа новыми подробностями, Беннет прямо назвала Шепилова “троцкистом”:

Беннет находился под явным влиянием активного троцкиста Перепелицы. Беннет распространял контрреволюционную клевету о личности Сталина. В 1931 году Беннет работал в НК РКИ. Беннет в контрреволюционных выражениях отзывался о Куйбышеве. Он клеветал на Политбюро, делал вывод, что ВКП(б) и страна не имеет якобы настоящих руководителей и вождей. Беннет распространял контрреволюционные анекдоты о руководстве партии, в которых им в резко враждебных выражениях характеризовались взаимоотношения между отдельными членами Политбюро, указывалось о якобы существующих разногласиях между Сталиным и Молотовым по вопросу о массовой коллективизации. В 1932 году Беннет передавал мне со слов троцкиста Шепилова клевету о режиме, который якобы установился в партийных организациях. Он говорил, что нельзя сказать “ни слова”, что сразу таскают в партийную организацию и ОГПУ[944].

В чем Шепилову все‐таки повезло – так это в том, что чекисты переврали в протоколе его фамилию, записав его “Шапиловым”. В мемуарах[945] Дмитрий Трофимович рассказывает, как осенью 1938 года чекисты явились к нему домой и отвезли на Лубянку, где пытались его завербовать в качестве секретного сотрудника, от чего он категорически отказался. Чекистам пришлось отпустить Шепилова, но кто знает, что произошло бы, если бы у них имелись под рукой официальные показания о его “троцкизме”?

Что же касается знакомства Беннет с Чернявским, то следователи, коснувшись этой темы, повели себя странно. Судя по содержанию протокола, они скрыли от Раисы, что Чернявский арестован и против него ведется дело, к которому она, Раиса, имеет непосредственное отношение. Поэтому компромат о нем, сообщенный Раисой, носил такой же вымученный характер, как и содержащийся в протоколе “компромат” на других работников военной разведки:

В 1935 году на вопрос о том, почему ВКП(б) допускала на известном промежутке времени пребывание в партии Зиновьева, Троцкого, Каменева и других, [Чернявский] говорил, что партия их допускала в свои ряды так же, как на небольшом отрезке времени после революции партия допускала в правительство левых эсеров. Эта формулировка скрывала двурушнический характер работы этой контрреволюционной группы[946].

Теоретически Раиса могла быть знакома с Чернявским и до отъезда последнего в США – ведь они работали в одном учреждении и к тому же он мог посещать занятия английского языка вместе со студентами, намеченными для поездки в Америку. Но ни Чернявский, ни Беннет ничего об этом не показали. Вызванные на допрос в НКВД студенты тоже ни словом не обмолвились о том, что знали Чернявского еще в СССР по совместным занятиям на курсах английского языка.

Не забыла Раиса и про самокритику. Горько раскаиваясь в своей враждебности рабочему классу, она вспомнила такой эпизод:

Месяца полтора тому назад, на занятии английского языка я допустила контрреволюционный выпад. Один товарищ начал строить английскую фразу неправильно, я сказала: “Вы хотите быть великими, вы делаете сталинскую ошибку”. При этом присутствовала беспартийная преподавательница Любовь Александровна Шнейдерман. Она сказала: “На сталинских ошибках мы учимся”. В аудитории было 5 членов партии, никто не реагировал ни на мой контрреволюционный выпад, ни на контрреволюционный выпад Шнейдерман[947].

Под конец первого допроса чекисты окончательно дожали Беннет. Обессиленная и морально сломленная, бывшая шпионка произнесла под протокольную запись:

Я признаю, что общалась с целым рядом контрреволюционеров, что скрывала от партии и от советской власти этих известных мне контрреволюционеров. Признаю себя виновной в двурушничестве, обмане и прямом предательстве перед партией и советской властью. Мои действия были действиями контрреволюционера. Признаю себя контрреволюционером[948].

121

На следующем допросе чекисты начали приводить показания Беннет в соответствие с показаниями Чернявского – не зря же они заставили того признаться в “троцкистской связи” с Раисой Соломоновной. Раиса назвала еще трех своих знакомых в дополнение к тем, на кого она донесла на первом допросе, – работников Разведупра Шахно Эпштейна и А. М. Арто, а также – наконец‐то! – некоего Раскина.

Раскин в 1926 году служил в Амторге. В том же году он ездил в командировку в СССР. По приезде Раскин в антипартийных выражениях высказывался о борьбе внутри ВКП(б)… Он являлся членом американской компартии чуть ли не с момента ее возникновения. Сейчас он вышел из американской компартии. Я не знаю [по каким причинам. – В. К.]. Я его не видела с тех пор. Раскин является махровым оппортунистом. В американской компартии он принадлежал к антипартийной группе Лоре… Он выходец из России, эмигрант, уехал из России в Америку задолго до революции[949].

Надо заметить, что в 1933 году Людвиг Лоре под кличками “Лео” и “10” был привлечен к шпионской работе в пользу СССР резидентом ИНО и Разведупра В. Б. Маркиным и в течение четырех лет, как стали впоследствии подозревать его кураторы, морочил советским разведчикам голову, скармливая им за приличное вознаграждение не слишком достоверные “материалы госдепартамента”. Что же касается Раскина, то чекисты с радостью сообщили в примечании к протоколу допроса от 28 апреля, что тот, “по всем данным”[950], является тем самым Ряскиным, о котором показывал Чернявский. Этот неуловимый Раскин/Ряскин завербовал Чернявского, сообщали чекисты, и дал ему явку к Беннет.

Тут имеется маленькая неувязка. Чернявский на допросе 8 апреля 1935 года (то есть еще до ареста Беннет) показал буквально следующее:

Я [Беннет. – В. К.] рассказал, что был завербован Ряскиным, американским троцкистом. Спросил ее, знает ли она это лицо. Она ответила, что Ряскин ей незнаком. Я понял, что явка к Беннет была дана Ряскину кем‐то из американских троцкистов. Беннет сказала, что, хотя она Ряскина и не знает, это не помеха для нашей совместной работы. Беннет мне рассказала, что связь с зарубежом можно будет поддерживать через нее, что она имеет уже налаженные каналы[951].

Теперь же Беннет утверждала, что Раскина/Ряскина она знает с 1926 года по работе в Амторге, но с тех пор не видела. К тому же, перечисляя своих знакомых в Америке, она почему‐то не назвала никаких “американских троцкистов”. Вместо них в перечне ее американских знакомых фигурируют бывший коммунист инженер Фельдштейн и коммунист Вишняк, а также некая Тиля Шмелькина и дальний родственник дантист Мичел.

Чекисты, видимо, рассчитывали на дальнейшую работу с Беннет. Поэтому в протоколе второго допроса они постарались резюмировать все то, что уже было ими “установлено” в ходе следствия. От имени Беннет в текст протокола был внесен следующий пассаж:

Моя контрреволюционная деятельность, начавшаяся с 1931 г., была подготовлена еще в период моего пребывания в американской коммунистической партии. Еще в бытность в Америке я повторяла троцкистские перепевы о неудовлетворительности руководства ВКП(б). Значительное влияние на дальнейшее развитие моих троцкистских взглядов оказала встреча с активным троцкистом Перепелицей: в последующее время влияние Перепелицы и троцкиста Шепилова я чувствовала на себе через моего бывшего мужа Беннета, у которого в тот период были резкие контрреволюционные взгляды. В 1931 г. по вопросу о коллективизации я считала, что руководство ВКП(б) обнаружило полную несостоятельность при перестройке сельского хозяйства. Я считала, что в перегибах коллективизации виновен ЦК и в первую очередь Сталин. Я в контрреволюционных выражениях отзывалась о Сталине. По вопросу о партийном режиме я говорила в 1934 г., что в партии существует “режим из‐под палки”, приходила к выводу, что верхушка партии все решает, а партийная организация лишь штампует. Я считала, что такие важнейшие решения, как отмена карточной системы, изменение советской конституции, были приняты ЦК с грубейшим нарушением основ внутрипартийной демократии. В 1934 г. к моим другим контрреволюционным взглядам прибавился вопрос об издержках, связанных с проведением индустриализации. Я винила ЦК партии в излишних издержках при проведении индустриализации. Я считала, что это приводит к тяжелому материальному положению трудящихся… Я говорила, что лозунг партии об улучшении материального положения трудящихся в 2–3 раза не выполняется и что к концу второй пятилетки будут подтасованы цифры для того, чтобы показать якобы достигнутые успехи в этой области. Я признаю, что на протяжении последних лет моего пребывания в ВКП(б) я являлась двурушником и обманщиком партии и Советской власти, скрывавшим свои подлинные контрреволюционные взгляды и деятельность[952].

На вопрос о том, примыкала ли она к антипартийным группам, Беннет все же ответила отрицательно. Отказалась она признать и свою принадлежность к троцкистской контрреволюционной организации. Но следователи понимали, что она сломлена и получение от нее нужных признаний – всего лишь дело техники. Однако неожиданно следствие было свернуто – ничем иным невозможно объяснить, что Беннет не было задано ни одного вопроса о ее якобы имевших место многочисленных встречах с Чернявским в 1933–1935 годах, которые, по чекистскому сценарию, стали поводом для ее ареста. Если бы чекисты имели возможность завершить начатое ими “дело Беннет”, то Раису Соломоновну тоже ждало бы клеймо участницы террористической организации, готовившей убийство вождя, и обвинение по статье 58–8, 10 и 11 УК РСФСР. А так пришлось передать ее дело на Особое совещание, которое 14 июля 1935 года (отдельно от других фигурантов “кремлевского дела”) отмерило ей 5 лет лагерей. Отбывать срок Раису отправили в Соловецкое отделение Белбалтлага НКВД. Чекистская недоработка была исправлена спустя два года – на Раису завели новое дело, и 9 октября 1937 года Военная коллегия Верховного суда приговорила ее к расстрелу по статье 58 (пункты 8 и 11) как участницу контрреволюционной группы и террористку.

Первого мужа Раисы, Юлия Беннета, ждал в СССР столь же трагический финал. Поводом для его ареста стал донос некой Мошковой – 4 апреля 1937 года та направила в ЦК ВКП(б) письмо, в котором сообщила о “гнусном заговоре” троцкистов на шахтах треста “Руда” в Кривом Роге. Будучи там в командировке, Мошкова якобы собрала материалы о заговоре и в июле 1934 года передала их чекисту Т. Ляпидусу; в числе прочего были переданы сведения о “связи главного инженера треста “Руда” Беннета с иностранцами в пределах СССР и в Германии”. “Переданный же мною материал, – писала Мошкова, демонстрируя явные признаки паранойи, – был Ляпидусом передан без всякого расследования в руки Беннета. Затем последовала попытка (со стороны Беннета) меня “ликвидировать”, помешал мой отъезд из Кривого Рога в Москву”. О письме доложили Сталину. Прочитав его, вождь нацарапал на первом листе: “Тов. Ежов – возможно, что путаное письмо Мошковой содержит кое‐какую правду. Пошлите от КПК человека к Мошковой плюс одного от НКВД и поручите обоим выяснить дело. Надо выяснить: кто такие… Ляпидус, Беннет… И. Сталин”. Письмо ушло наркому внутренних дел с копией Я. С. Агранову[953]. Юлий Беннет был расстрелян через 12 дней после Раисы – 21 октября 1937 года.

122

Как уже упоминалось, на допросе 19 марта 1935 года Михаил Чернявский, пытаясь облегчить свою участь, донес на целый ряд своих товарищей и сослуживцев. Среди лиц, попавших в тот раз в чекистский протокол, оказался давний знакомый Михаила – Матвей Николаевич Рябинин. Рябинин одно время занимал пост помощника, а затем заместителя начальника 3‐го, информационно-статистического, отдела Разведупра, в котором трудился Чернявский. Затем занял пост заместителя начальника 1‐го отдела (агентурной разведки). Чернявский был знаком с Рябининым с 1928 года, а виделся последний раз незадолго до ареста, в феврале 1935‐го. Под давлением чекистов он дал своему товарищу следующую характеристику:

Предполагаю, что был скрытым троцкистом… Он выражал свое резкое недовольство внутрипартийным режимом. Рябинин считал, что внутрипартийной демократии фактически не существует, что нет возможности свободного высказывания, что поэтому нет живой мысли, – на всем лежит отпечаток штампа и трафарета. Рябинин в 1933 году говорил мне о чрезмерных издержках при проведении индустриализации. Такое же недовольство он проявлял и по некоторым другим вопросам политики партии[954].

Разговоры об “отсутствии внутрипартийной демократии” и “издержках индустриализации” считались визитной карточкой троцкиста. Чекисты не стали медлить с арестом Рябинина и взяли его в ночь с 23 на 24 марта 1935 года. Во время ареста он повел себя как не вполне советский человек и “допустил ряд контрреволюционных выпадов в отношении представителей советской власти”[955], явившихся для исполнения своих “представительских” функций к нему на квартиру, – что зафиксировано в протоколе допроса от 4 апреля. На допросе смущенный Рябинин вынужден был оправдываться:

Возможно, что при своем аресте я допустил какие‐то неправильные действия. Добавляю, что в момент ареста я плохо соображал, что я делаю, удрученный самим фактом ареста[956].

Следователь Славатинский начал расспрашивать Рябинина о Чернявском – ведь надо было получить показания о “троцкизме” Михаила Кондратьевича. Рябинин отвечал, что всегда считал Чернявского “преданным соввласти командиром РККА и хорошим партийцем”, который “целиком отдавался работе в Разведупре”. Но следователя такой ответ, конечно, не устроил. И он спросил, не проявлял ли Чернявский “троцкистских настроений”. Рябинин ответил, что умышленно Чернявский этого делать не мог:

По своей же политической малограмотности он проявлял отклонения от генеральной линии партии… На одном из последних собраний партийной ячейки Разведупра кто‐то из членов ячейки обвинил Чернявского в троцкистской трактовке какого‐то вопроса. Кто‐то из членов ячейки заявил, что Чернявский не давал развернутой критики неправильных с точки зрения генеральной линии партии толкований этого вопроса[957].

Из показаний Раисы Беннет мы знаем, что на описываемом собрании обсуждалось закрытое письмо ЦК об уроках убийства Кирова, и Чернявский заявил, что партия временно допускала пребывание в ней Зиновьева, Каменева и Троцкого так же, как ранее позволяла оставаться в правительстве левым эсерам. Из этого крайне наивного со всех сторон утверждения можно сделать вывод, что Рябинин не лгал: тем страннее выглядела общественная нагрузка Чернявского в виде руководства кружком партийного просвещения.

Следователь пытался поймать Рябинина на противоречиях, но Рябинин, защищаясь, заявил, что с Чернявским как с человеком, малоразвитым политически, на серьезные темы не дискутировал, объяснив малограмотность Чернявского в вопросах политики долгим отсутствием того в СССР. Следователь давил, утверждая, что Рябинин пытается скрыть свои и Чернявского троцкистские взгляды, – напомним, что у него имелись показания Чернявского о “контрреволюционных” высказываниях Рябинина. Славатинский потребовал показаний о впечатлениях Чернявского в связи с поездкой в Америку.

Чернявский с увлечением рассказывал мне о развитии техники в Америке и об организованности ее производства. Он говорил мне, что нам нужно еще долго учиться в Америке. Он восхищался положением рабочего класса Америки и рассказывал мне отдельные эпизоды из своей жизни в Америке, которые приводили его к заключению о том, что рабочий класс Америки живет культурно и сыто… Он говорил о том, что в Америке начинает развиваться безработица и что это вызывает недовольство рабочих. Содержание всего моего разговора с Чернявским об Америке я передал заместителю начальника Разведупра [А. М.] Никонову[958].

Понятно, что все эти разговоры происходили за хорошей выпивкой, что впоследствии подтвердила на допросе супруга Рябинина:

Мой муж М. Н. Рябинин в разговорах с Чернявским и с [А.] Ермолаевым – иногда в нетрезвом виде – проявлял свое несогласие с отдельными решениями партии и критиковал их. Однако он делал это в товарищеской среде и, как я показала выше, иногда за выпивкой. Вспоминаю, что Чернявский говорил моему мужу о том, что положение рабочего класса в Америке лучше положения рабочих в СССР, и аргументировал этот свой вывод примерами; в частности, он говорил, что в Америке чуть ли не каждый квалифицированный рабочий имеет свой дом и свою машину. Вспоминаю, что Чернявский рассказал Рябинину, говоря о хорошем положении рабочих в Америке, что во время голодного похода рабочие ехали в Нью-Йорк на собственных машинах. Чернявский в разговорах с М. Н. Рябининым восторгался широкой демократией, которая, по его представлениям, имеется в Америке, и в доказательство этого своего вывода приводил следующие примеры: он якобы лично видел в Америке такие сцены, когда рядом с представителем буржуазной партии выступал коммунист, не боясь репрессий за свое открытое выступление[959].

Постепенно приближался Славатинский к достижению нужной цели. Последовали вопросы про отношение Чернявского к индустриализации и коллективизации, и Рябинин вынужден был подтвердить, что в этих вопросах проявлялись “троцкистские установки” Михаила Кондратьевича, который‐де “противопоставлял Советскому Союзу Америку”[960]. После этого следователь резюмировал, что Чернявский является “предателем и двурушником”, и Рябинин подтвердил, оговорившись, что пришел к этому выводу “в процессе следствия”. Но чекисты очень не любили эту формулировку (в которой содержался намек на фальсификацию показаний и принуждение), и следователь тут же обвинил подследственного во лжи, заявив, что Рябинину было известно о двурушничестве Чернявского задолго до ареста. И Рябинин не выдержал давления.

Я признаю, что я совершил преступление перед партией, скрыв фактически предателя и двурушника. Добавляю, что действительное политическое лицо Чернявского было известно активу ячейки Разведупра[961].

Не мудрствуя лукаво, следователь продолжал гнуть свою линию:

Чернявский показал следствию, что он входил в контрреволюционную троцкистскую группировку, участником которой являлись и вы. Следствие предлагает вам дать правдивое показание об этой контрреволюционной группировке и о вашем участии в ее практической работе[962].

На самом деле Чернявский ничего подобного не показывал. На допросе 19 марта он действительно донес на своих товарищей, но при этом подчеркнул, что они, в том числе и Рябинин,

не входили в нашу троцкистскую группу. Встречался я с ними сравнительно редко, чтобы иметь основание утверждать о наличии регулярной и систематической связи[963].

Рябинин тоже отказался признать себя членом контрреволюционной группы. Одно дело – оговорить Чернявского, который и сам донес на него, но совсем другое – топить самого себя. Тогда следователь чуть отступил и стал добиваться, чтобы Рябинин признал себя для начала хотя бы “предателем и двурушником”. Для этого он напомнил Матвею Николаевичу о найденных у него дома при обыске секретных документах и служебных блокнотах Разведупра. Но Рябинин вступил со следователем в спор, утверждая, что документы (кроме одного) секретными не являются, а блокноты служат лишь для черновиков и вообще безопасности советской страны никак не угрожают. Рассерженный следователь извлек на свет божий изъятые при обыске записные книжки Рябинина и его супруги с занесенными в них многочисленными иностранными фамилиями. Но оказалось, что носителями иностранных фамилий являются родственники и знакомые первой жены Матвея Николаевича, которой, видимо, и принадлежала одна из записных книжек. Тут следователь разъярился не на шутку и, похоже, намекнул Рябинину, что может посадить в тюрьму его дочь от первого брака. Дело в том, что эта дочь, Вера, вместе со своей подругой, некой Зинаидой Гущиной (или Гущей, как назвала ее на допросе супруга Рябинина), в 1933 году завели знакомство с иностранцами, оказавшимися работниками афганского посольства, и даже ездили с ними в ресторан на посольской машине (Зинаида Гущина, как и Вера Рябинина, тоже происходила из семьи военного, работника Управления военно-морских сил РККА). Но Рябинин и сам не одобрял поведение дочери, а уж ее подругу Гущину, которая на него

производила… отрицательное впечатление… своим внешним видом: накрашенные губы, завитая, разнаряжена,

прямо называл “проституткой”[964]. Из-за всего этого Рябинин, тяготясь поведением дочери и ее чрезмерной общительностью, сплавил ее к дальней родственнице матери (бывшей жене ее брата). Славатинский, однако, на этом не успокоился и поинтересовался у Рябинина о его знакомстве с бывшим разведчиком В. Ф. Дидушком. Дидушек еще в 1933 году был отозван из Германии, где он был резидентом Разведупра, и арестован за якобы измену и шпионаж. Его приговорили к высшей мере наказания, но заменили расстрел на 10‐летний лагерный срок (расстреляли его лишь в 1937‐м). Следователь грозно спросил, известны ли Рябинину причины ареста бывшего резидента разведки. Рябинин промямлил, что арест, возможно, был связан с деятельностью Дидушка за рубежом, после чего следователь прервал допрос и отправил Матвея Николаевича в камеру подумать над своим положением. Через некоторое время Славатинский вызвал на допрос супругу Рябинина, Марию Ивановну, – пока что в качестве свидетеля. От нее он и добился показаний об “антисоветских” разговорах Рябинина и Чернявского:

Действительно, мой муж М. Н. Рябинин в разговорах с Чернявским… проявлял свое несогласие с отдельными решениями партии и критиковал их… Содержание всех тех разговоров моего мужа М. Н. Рябинина с Чернявским, в которых они критиковали отдельные мероприятия ВКП(б) и выражали свое несогласие с решениями ВКП(б) по отдельным вопросам, я не помню, однако я подтверждаю, что Рябинин и Чернявский действительно вели такие разговоры[965].

На втором допросе 23 апреля Славатинский предъявил Рябинину показания Чернявского о разговорах на политическую тему. Рябинин возразил, заявив, что Чернявский оговаривает его. Вообще, он готов был признать свою вину в “сокрытии” двурушника Чернявского от всевидящего ока партии, но упорно отрицал злой умысел в своих действиях. Тогда следователь выложил на стол показания его супруги. И Рябинин, не желая обвинять жену в клевете, вынужден был подтвердить:

Я действительно проявлял в разговорах с Чернявским и с Ермолаевым свое несогласие с отдельными решениями партии и критиковал их. Считаю необходимым сознаться в этом своем преступлении перед партией[966].

Однако он тут же сделал важную оговорку:

Я категорически заявляю, что я не проявлял озлобленного отношения к руководству партии и что в моем присутствии никогда и никто, в том числе и Чернявский, не высказывал террористических настроений. Признаю, что я был двурушником в партии. Однако я заявляю, что я не был членом контрреволюционной организации и о существовании таковой узнал только в процессе следствия. Чернявский мне о своей практической контрреволюционной деятельности ни за кордоном, ни в СССР ничего не говорил[967].

По счастью, следствие по “кремлевскому делу” вскоре завершилось, и обвинения в терроре против Рябинина следователю толком “развернуть” не удалось, хотя он и успел допросить в качестве свидетеля коллегу Рябинина, заместителя начальника 1‐го отдела Разведупра С. Т. Узданского[968]. Особое совещание приговорило Рябинина к трем годам ИТЛ. Дальнейшая его судьба пока что остается неизвестной.

123

В последний раз следователь Горбунов допросил Бориса Розенфельда 17 апреля 1935 года. Ранее, 3 апреля 1935 года, когда стало ясно, что Сталин простил “золотую молодежь” (Свердлова и Осинского), показаний о “молодежной группе террористов” потребовали от Бориса. Поскольку Борис лично знал лишь Льва Нехамкина, а с Давидом Азбелем знаком не был, то показания получились весьма неубедительными:

Мною действительно была создана террористическая группа, в которую вошли я – Розенфельд, Нехамкин Лев и Азбель. В начале 1934 года в одну из встреч со мной Нехамкин сообщил, что его близкий приятель Азбель, троцкист, считает необходимым проведение террористического акта над Сталиным. Не посвящая Азбеля по соображениям конспирации в наличие нашей организации и не связываясь с ним лично по тем же соображениям, я вместе с тем дал указание Нехамкину держать связь с Азбелем до момента, когда потребуется его участие в проведении террористического акта[969].

Здесь чекисты использовали обычную свою уловку, к которой они прибегали каждый раз, когда возникали неувязки в показаниях, – объяснять любую нелепицу “конспирацией”. Тут же подключили и Сергея Седова, хотя тот даже после окончания следствия по “кремлевскому делу”, 4 мая, категорически отрицал, что вел с Борисом разговоры об убийстве Сталина. Вспомнили, что сторонник Троцкого Нехамкин в 1932 году пытался покончить самоубийством – значит, явный террорист, готовый отдать жизнь за выполнение директивы Троцкого “убрать Сталина”. Молодежная группа, разумеется, была создана по указанию Розенфельда-старшего, который совместно с Л. Б. Каменевым принял решение о необходимости устранения Сталина. В числе террористов Борис назвал свою мать Нину Розенфельд, Екатерину Муханову и Михаила Королькова. А вот насчет знакомого Королькова художника М. А. Прохорова – сына родоначальника белевской пастилы – Борис точно не мог сказать, привлек его Корольков к участию в злодейском заговоре или нет.

В протоколе зафиксированы деловитые показания Бориса:

Подготовка убийства Сталина шла по двум линиям:

1) приблизительно в сентябре месяце 1934 г. у нас на квартире была Муханова. Когда я зашел в комнату моей матери Н. А. Розенфельд, Муханова, сидевшая вместе с матерью на диване, обратилась ко мне с вопросом: “А что, если убрать Сталина, станет лучше?” – на что я ей ответил, что, конечно, устранение Сталина изменило бы положение в стране в лучшую сторону. После этого Муханова заявила: “Надо его убрать, его можно отравить”. Затем я, Н. А. Розенфельд и Муханова обсудили, каким образом можно было бы осуществить теракт над Сталиным путем его отравления, и договорились, что это можно будет осуществить в случае, если моей матери Н. А. Розенфельд и Мухановой удастся поступить на работу в личную библиотеку Сталина. В осуществление этого плана моя мать Н. А. Розенфельд и Муханова предпринимали практические шаги для устройства на работу в личную библиотеку Сталина.

2) Наряду с попытками проникнуть на работу в личную библиотеку Сталина в целях совершения теракта на случай, если они потерпят неудачу, я намечал проведение теракта над Сталиным путем выстрела в него из револьвера. Причем непосредственным исполнителем этого должен был бы явиться Нехамкин[970].

Для этого Нехамкин должен был всего лишь выяснить маршрут следования машины Сталина на дачу и застрелить вождя при проезде по улице, “при удобном случае”.

Допрос закончился, но чекисты не сразу заметили чудовищный прокол: как могли “террористки” обсуждать проникновение в сталинскую библиотеку для покушения на вождя в сентябре 1934 года, если Муханова уволилась из Кремля еще в конце 1933‐го? Для исправления вопиющей ошибки и потребовался допрос Бориса 17 апреля. Следователь Горбунов, не прибегая к особым ухищрениям, заставил Бориса почти дословно повторить рассказ о разговоре с матерью и Мухановой, заменив лишь неверную дату:

Как я уже показал 3/IV-сего года, вопрос об отравлении Сталина обсуждался мною совместно с Екатериной Константиновной Мухановой и моей матерью, Ниной Александровной Розенфельд. Происходило это следующим образом: в конце 1933 года я пришел к себе домой с работы. Было это вечером, часов в восемь. У моей матери находилась Муханова Е. К., которая вместе с матерью сидела на диване. Я начал разговор о положении в стране, причем крайне отрицательно характеризовал существующий в партии и стране режим. Я говорил, что всякая живая общественная мысль подавляется, нельзя сказать слово, нет права критики, отметил, что особенно сильны гонения на бывших оппозиционеров. Я подчеркнул, что виноват во всем этом Сталин. Муханова спросила меня: “А что, если убрать Сталина, станет лучше?” – на что я ей ответил: “Конечно, устранение Сталина изменило бы положение в лучшую сторону”. После этого Муханова спросила меня: “А что, если его, например, отравить?” Я поддержал это и указал, что, поскольку она работает в Кремле, она, устроившись в личную библиотеку Сталина, сможет осуществить его отравление. После этого я, Муханова и моя мать, Розенфельд, договорились, что Муханова и моя мать, Н. А. Розенфельд, поступят на работу в библиотеку Сталина для осуществления террористического акта. В осуществление этого плана Муханова и моя мать, Н. А. Розенфельд, пытались поступить в личную библиотеку Сталина, но им это не удалось[971].

Для вида Горбунов задал еще пару малозначащих вопросов и предложил Борису подписать протокол.

124

Последним допрошенным по “кремлевскому делу” стал Павел Иванович Жиромский, начальник ПВО Кремля. Точная дата его ареста пока неизвестна, но случилось это уже после 3 апреля, когда было выпущено закрытое письмо ЦК “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”. Жиромский имел несчастье проживать в Доме на набережной в одной квартире с Синелобовыми и поддерживать приятельские отношения с Михаилом Чернявским. Это и обусловило его арест – никаких других грехов за Жиромским не водилось. Состоял он в ВКП(б) с 1920 года, был членом партбюро Управления коменданта Кремля, к оппозициям не примыкал. Даже донес в свое время начальнику Секретного отдела УКМК Мищенко о каких‐то подозрительных высказываниях Алексея Синелобова. Клевету про Аллилуеву, как видно из протокола его допроса от 30 апреля 1935 года[972], он тоже не распространял. Отвечая на вопрос следователя В. И. Тимофеева о круге своих знакомств, Жиромский назвал нескольких человек, но Чернявского не упомянул (зная, очевидно, что тот арестован). Зацепившись за это, Тимофеев обвинил Жиромского в намеренном сокрытии от следствия своей связи с Чернявским и потребовал, чтобы Павел Иванович рассказал об этом все как на духу. В качестве оправдания Жиромский крайне неуклюже пояснил, что “просто упустил из вида” знакомство с Чернявским, и рассказал, что знаком с Михаилом Кондратьевичем с 1922 года по учебе в Военно-химической школе, а позднее встречал его в Разведупре. В разговорах, по словам Жиромского, Чернявский выражал сомнение в успехе индустриализации без зарубежной помощи, критиковал темпы коллективизации и преклонялся перед американским образом жизни. При этом, убеждал следователя Жиромский, взглядов Чернявского он не разделял, а если Михаил Кондратьевич показывает об обратном, то это потому, что Павел Иванович недостаточно жестко ему возражал. Между тем у следователя под рукой имелись показания Чернявского, в которых тот утверждал:

Наряду с тем, что мы имели возможность проникнуть в Кремль через Дорошина, мы считали необходимым в целях перестраховки обеспечить эту же возможность и через Жиромского. Жиромский на это дал мне согласие. Об этом я имел с ним разговор летом 1934 года у него дома[973].

И Тимофеев выложил этот козырь на стол. Но Жиромский не сдался и лишь допустил возможность разговора с Чернявским о том, как получить пропуск в Кремль. Что же касается согласия Жиромского обеспечить проникновение “заговорщиков” в Кремль, то Жиромский признать его категорически отказался. На том закончился его единственный допрос, а вместе с ним и следствие. Жиромский отделался тремя годами лагерей по приговору ОСО (чекисты просто решили для себя, что Чернявский “изобличил” его своими показаниями), но дальнейшая его судьба, как и судьба многих других фигурантов “кремлевского дела”, покрыта мраком.

125

При изучении “кремлевского дела” создается впечатление, что следователи могли бы длить его до бесконечности, изобретая все новые сюжеты и подробности и втягивая в его орбиту все новых и новых людей. Благодаря раскрутке “дела” Чернявского и Беннет можно было бы, например, пересажать всю военную разведку, положив конец соперничеству между чекистским ИНО и Разведупром. Однако, как всегда, последовала команда сверху, и дело пришлось срочно сворачивать – наставал черед большой политики, и кремлевскому вождю пора было озаботиться оргвыводами.

Первым делом занялись вопросом наказания фигурантов “кремлевского дела”. Все понимали, что дело нелепое, дутое, сшитое на заказ, но чекисты упорно делали вид, что все серьезно и что чудовищные преступления, зафиксированные в следственных протоколах, требуют самого жесткого наказания. Особый садизм проявил Генрих Ягода, направив 2 мая 1935 года Сталину записку[974], в которой предложил конкретные меры наказания для “террористов” и “контрреволюционеров”. Ягода сообщал, что по делу проходят 114 человек, из которых 25 необходимо расстрелять как “организаторов террора и активных террористов”. В отношении Л. Б. Каменева Ягода сам принять решение, естественно, не мог, но всеми силами намекал вождю, что пощады тот не заслуживает, поскольку является “не только вдохновителем, но и организатором террора”. В число намеченных к расстрелу попали: все трое Розенфельдов, библиотекарши Муханова, Давыдова, Бураго, Раевская, Шарапова и примкнувший к ним Барут, Константин Муханов, друзья семьи Розенфельд Корольков и Хосроев, работники комендатуры Кремля Дорошин и Синелобов, военные-“троцкисты” Чернявский, Козырев, Иванов и Новожилов, “младотеррористы” в лице Нехамкина, Азбеля и Белова и “белогвардейцы” – Скалов, его сестра Надежда, Сидоров и Гардин-Гейер. Требуя расстрела всех этих людей, Ягода, видимо, хотел гарантировать своему ведомству полное сокрытие фальсификации – ведь тайна “кремлевского дела” умерла бы вместе с его главными жертвами. Несмотря на то что номер этот у шефа тайной полиции не прошел, все эти люди (кроме Давида Азбеля) все равно были расстреляны или погибли в заключении уже после отрешения Ягоды от должности наркома и его ареста. Третьего и десятого мая 1935 года Ягода с Аграновым значатся в числе посетителей кремлевского кабинета Сталина, но 3 мая в кабинете одновременно с ними находились руководители военной разведки, а вот 10 мая[975] – только члены политбюро Андреев, Орджоникидзе, Каганович, Молотов, Ворошилов и Калинин. Возможно, именно 10 мая состоялось обсуждение мер наказания, а уже 12 мая Ягода подготовил и направил Сталину еще один документ на эту тему, в котором фигурировали уже 112 человек. Видимо, тогда же была подготовлена сводная таблица на 112 арестованных по “кремлевскому делу” с разбивкой их на группы и с кратким изложением “изобличающих” их показаний (при этом в число арестованных забыли включить В. П. Башкирова). Теперь к расстрелу предполагалось приговорить 9 человек: Дорошина, Козырева, Чернявского, Иванова, Новожилова, Синелобова, Скалова, Гардина-Гейера, а также брата Каменева Николая Розенфельда. Тренд на смягчение наказания, заданный, по‐видимому, членами Политбюро, выразился и в появлении категории подследственных, которых предполагалось освободить до “суда”. Таковыми были признаны: уборщицы Мельникова и Жукова, секретарь месткома при Управлении центрального радиовещания В. А. Давыдова, а также добавленные Сталиным в этот список не признавшие вины Людмила Минервина и Раиса Миндель и признавшие вину Вера Ельчанинова и Ирина Гогуа. Сталин также заменил Н. Б. Розенфельду, В. И. Козыреву, Ф. Г. Иванову, М. И. Новожилову расстрел десятью годами тюремного заключения. А Константину Муханову Ягода сам теперь рекомендовал вместо расстрела дать 5 лет. Зато ненавистному М. Я. Презенту, который в то время умирал в тюрьме и до “суда” не дожил, Сталин, не забывший нелестные строки о себе в изъятом дневнике, увеличил наказание с пяти лет концлагеря до десяти. Также рекомендовал вождь увеличить сроки В. И. Игнатьеву (с трех лет ссылки до пяти лет концлагеря), Р. С. Беннет (с пяти лет концлагеря до десяти лет тюрьмы), М. Н. Рябинину (с трех лет ссылки до десяти лет тюрьмы) и Ф. С. Аграновичу (с трех лет ссылки до пяти лет концлагеря). Решение было принято и по Каменеву – его надлежало предать суду Военной коллегии и приговорить к десяти годам тюрьмы. Таким образом, расстрелу теперь подлежали 5 человек: Дорошин, Чернявский, Синелобов, Скалов, Гардин-Гейер. Но и это решение было не окончательным. Странный торг, лишенный видимой логики, в ходе которого решались судьбы людей, продолжался до конца июля.

126

Следом был решен вопрос с трудоустройством Енукидзе. После ознакомления с сообщением ЦК “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе” Авель Сафронович, как мы помним, наотрез отказался ехать в Тифлис для вступления в должность одного из председателей ЦИК ЗСФСР (таких председателей было три – по одному от каждой из республик, входивших в Федерацию). Вместо этого он уже 25 марта попросил Политбюро предоставить ему двухмесячный отпуск “по состоянию здоровья”, который он намеревался провести в Кисловодске. Отпуск был на следующий же день предоставлен, и Енукидзе отбыл на Северный Кавказ. Уже через месяц с небольшим (8 мая) он вновь обратился в Политбюро, в Закавказский крайком ВКП(б), в ЦИК ЗСФСР и лично к Ежову с просьбой об освобождении его от должности председателя закавказского ЦИК (в каковую он так, по сути, и не вступил). Ежову он написал, что хотел бы получить какую‐нибудь должность в Москве, но если это невозможно, то предпочел бы работать в Кисловодске, например, уполномоченным ЦИК по обеим группам курортов (Минеральные Воды и Сочи). Как и многие другие высокопоставленные руководители, Енукидзе, хоть и был, откровенно говоря, опозорен на весь свет “сообщением ЦК”, но все еще считал себя кем‐то вроде небожителя; поэтому он предложил двух действующих уполномоченных не увольнять, а сделать его заместителями – это, дескать, было бы “удобнее и лучше”. Понятно, что было бы удобнее и лучше прежде всего ему самому, поскольку при таком раскладе занимаемый им пост стал бы абсолютной синекурой. Ежов переслал письмо Енукидзе Сталину, сообщив в приписке, что хотел бы вызвать Енукидзе к себе “для допроса по ряду вопросов”, благо отпуск у того заканчивается и неизбежно было его возвращение в Москву. Сталин распорядился назначить Енукидзе уполномоченным лишь по Минераловодской группе курортов (в Сочи вождь сам любил отдыхать и не желал, чтобы Енукидзе там появлялся), и это распоряжение было тут же (13 мая) оформлено решением Политбюро, принятым опросом. Ежову же Сталин, видимо на одной из встреч с ним в кремлевском кабинете, дал добро на вызов Енукидзе. Беседа Ежова с Енукидзе состоялась в последних числах мая, когда Авель Сафронович вернулся из отпуска. Об этом можно судить по письму, которое по итогам встречи Енукидзе направил Ежову 29 мая. Ежов к встрече подготовился заранее, набросав на бумажке ряд вопросов проштрафившемуся члену ЦК:

1. Об оставлении в Кремле Раевской (квартира-грузовик)

2. Почему не убрали Презента

3. Музей

4. Деньги ссыльным

5. Увольнение Мащенко

6. О сплетнях – (1 случай)

7. Почему дал пособия арестованным

8. Передоверил распределение людей Минервиной

9. Почему поддерживал Розенфельд

10. Система зарплаты[976].

Поясним, что Мащенко, сотрудник группы консультантов Секретариата Президиума ЦИК, в период партийной чистки 1929/30 года настрочил кляузу о том, что секретарша Енукидзе Минервина – “дочь попа”. Мащенко к тому же активно участвовал в работе стенгазеты “Зоркий глаз”, где размещался компромат на сотрудников с неподходящим социальным происхождением. Однако Минервина оказалась Мащенко не по зубам, и тот вынужден был 15 ноября 1930 года подать заявление об увольнении по собственному желанию.

Не совсем понятно, как проходила беседа. Очевидно, Ежов набросился на Енукидзе с обвинениями в утрате бдительности, напомнил ему письмо ЦК об убийстве Кирова и перечислил все имеющиеся к нему претензии. В ответ на это Енукидзе дал какие‐то устные пояснения, но более подробные ответы пообещал изложить в письменном виде. К тому же беседа с Ежовым дала Авелю Сафроновичу возможность подготовиться к собственной защите на предстоящем пленуме ЦК.

В начале своего письма Ежову Енукидзе фактически отверг обвинение в потере бдительности и засорении аппарата чуждыми элементами. Он сообщил, что все служащие тщательно проверялись НКВД, а что касается чуждых элементов – то это просто “небольшая группа старых работников, которые работают много лет”. К тому же в Кремле ни на одном из многочисленных массовых мероприятий (съезды, конференции, сессии) никаких чрезвычайных происшествий не было. Прискорбный случай с уборщицей (которую вместо того, чтобы сразу арестовать, Енукидзе приказал “проверить”) произошел лишь потому, что Авель Сафронович свято верил в надежность и прочность охраны Кремля.

Однако покаяться все же было нужно, и Авель Сафронович признал, что случай с уборщицей, а также некоторые другие факты он расценивает как “преступное попустительство” со своей стороны. Тем не менее, перейдя к этим фактам, он вновь принялся оправдываться, сводя на нет свое покаяние. Да, он не обращал должного внимания на доходившие до него сведения о склоке в Правительственной библиотеке, но при разговорах с заведующей библиотекой Соколовой та не настаивала на увольнении “чуждых” сотрудников, потому что их, в сущности, заменить было некем (что же касается библиотекарш, то Енукидзе признавался в личном знакомстве лишь с Лёной Раевской и Розенфельд, которую знал чуть не с 1917 года). Насчет же контрреволюционных разговоров и работы с иностранными газетами на дому он и знать не знал. Да, он разрешил оставить Лёну Раевскую на работе в Кремле вопреки предупреждению НКВД, но перед этим удостоверился, что никакого компромата, кроме соцпроисхождения, на нее не имеется. Да, он поручал Минервиной обслуживать библиотеки членов Политбюро, знал, что она обслуживала библиотеки Молотова и Калинина, самостоятельно подбирая себе при этом помощниц, но это‐де никак не было связано с отказом Сталина от привлечения библиотекарш к работе у него в домашней библиотеке. Да, он держал на работе Презента, потому что “не считал его таким, чтобы решительно не допускать его к работе в наших учреждениях”. Что же касается споров с НКВД по поводу удаления из Кремля тех или иных сотрудников, то таких споров не было, если не считать двух-трех случаев, когда мотивировка органов заключалась лишь в неподходящем соцпроисхождении работника. На замечание Ежова о том, что сотрудники аппарата ЦИК, работавшие в Кремле, получали меньшие зарплаты, чем сотрудники вне Кремля, и это могло создать у них “чувство озлобленности”, Енукидзе ответил, что кремлевские сотрудники лучше обеспечивались питанием, имели больше возможностей подрабатывать и получали льготные путевки в лучшие дома отдыха. Что касается помощи ссыльным, то Енукидзе сделал вид, что толком не помнит таких случаев, но если они и были, то в прошлом, а вот сейчас “ни формально, ни, тем более, по существу ни в какой степени нельзя оправдать приведенные факты помощи лицам, которые являлись нашими врагами”. По поводу финансирования ленинградского Музея комсомола и других непрофильных учреждений Енукидзе фактически снял с себя вину, отметив, что ошибки в этом деле могли быть, но он в каждом случае предварительно запрашивал ЦК и выносил вопрос на Президиум ЦИК. Закончил письмо Енукидзе очередным покаянием, которое, впрочем, выглядело довольно сдержанным:

Товарищ Ежов, я осуждаю себя как руководителя учреждения и коммуниста за излишнее заступничество, помощь и личное знакомство с сотрудниками, что, с одной стороны, способствовало к распространению по моему адресу неверных и нелестных для меня разговоров, а с другой стороны, и это особенно важно, вселяло надежду враждебным нам элементам через меня легче укрепиться в аппарате и проникнуть в то или иное учреждение. Кончаю мое письмо и заявляю: за все вышеприведенные ошибки я считаю себя ответственным как непосредственный руководитель аппарата ЦИКа, и те меры взыскания, которые примет ЦК в отношении меня, буду считать правильными. Я не могу не сказать Вам, что все это мне очень тяжело. Эта тяжесть еще более усугубляется тем, что партия в лице своих руководящих органов оказывала мне большое доверие[977].

Догадывался ли Енукидзе, что его строго накажут – как минимум лишат членства в ЦК? Так или иначе, но вел он себя с достоинством и унижаться не собирался. Возможно, привыкнув за многие годы к своему исключительному положению в системе власти, не мог до конца поверить, что его карьера и жизнь бесповоротно сломаны.

127

Июньский пленум ЦК ВКП(б) заседал 3 дня – с 5 по 7 июня 1935 года. В первый день были выслушаны доклады М. А. Чернова, М. И. Калмановича и И. М. Клейнера об уборке и заготовке сельскохозяйственных продуктов. Прения по докладам перетекли на 6 июня и продолжились на утреннем заседании. А вечером председательствовавший на заседании сталинский выдвиженец В. Я. Чубарь, ставший недавно членом Политбюро (партийно-государственная карьера Чубаря сложилась в Украине, а в масштабах СССР он ничем себя не проявил и, будучи выдвинут Сталиным, был столь же молниеносно им “задвинут” в 1938‐м и сгинул в лубянском подвале), предоставил слово Ежову для доклада об аппарате Секретариата ЦИК СССР и тов. Енукидзе. Ежов давно готовился к этому докладу; факты, изложенные в нем, он позаимствовал из материалов, подготовленных НКВД. Кроме того, ему уже приходилось выступать с аналогичными докладами на партсобраниях в Кремле. Политическая линия выступления была выработана и выверена Сталиным и развита перед Ежовым на совещаниях в кабинете у вождя. Перед пленумом Ежов направил проект доклада на одобрение Сталину с сопроводительной запиской: “Тов. Сталину. Направляю проект доклада пленуму ЦК ВКП(б) “Об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе”. Сталин доклад просмотрел и на записке оставил резолюцию: “Читал. Хороший доклад. И. Ст.”[978]. Вождь внес в текст доклада небольшую стилистическую правку, которая была учтена Ежовым при подготовке окончательного варианта. К сожалению, черновая стенографическая запись доклада Ежова не сохранилась. В материалах пленума имеется лишь переданный Ежовым отпечатанный экземпляр доклада[979]. А в фонде Ежова сохранилась верстка[980] части стенографического отчета, содержащей доклад, а также многочисленные черновики.

128

На вечернем заседании пленума 6 июня 1935 года началось то, ради чего затевалось все “кремлевское дело”, ради чего сломали жизнь сотне с лишним людей. В очередной раз был явлен партийному ареопагу сталинский метод управления с помощью террора. Выстроенная вождем система госбезопасности использовалась в качестве инструмента для решения политических задач. Сейчас органы славно потрудились, чтобы убедить членов ЦК в необходимости наказания Енукидзе. Но завтра наказывать будут самих членов ЦК, которые уподобятся жертвам “кремлевского дела” – станут расходным материалом и в конце концов закончат свое жалкое земное существование в расстрельном подвале. Та же участь через 5 лет постигнет и докладчика. Но в июне 1935 года Ежов был окрылен своей стремительной карьерой и благосклонностью вождя. Он чувствовал себя карающим мечом партии или, по выражению Бухарина, ее пролетарской секирой.

Для начала он напомнил собравшимся об убийстве Кирова и закрытом письме ЦК об “уроках” этого убийства. И тут же выдвинул один из главных тезисов, согласованных со Сталиным:

При расследовании обстоятельств убийства товарища Кирова в Ленинграде до конца еще не была вскрыта роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей партии и Советского государства. Последние события показывают, что они являлись не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина[981].

Этот тезис, несомненно, отражал намерения Сталина окончательно решить “зиновьевско-каменевский” вопрос в ближайшем будущем.

Далее Ежов перешел к описанию “кремлевского дела”. Он рассказал о “новой сети зиновьевско-каменевских и троцкистских белогвардейских террористических ячеек” и о вскрытых “террористических группах” в Кремле. Зарождение дела Ежов обрисовал следующим образом:

В начале текущего года было обнаружено, что ряд служащих Секретариата ЦИК СССР и комендатуры Кремля систематически распространяет контрреволюционную клевету с целью дискредитации руководителей партии – Сталина, Молотова, Калинина, Ворошилова. Острие этой клеветы было направлено прежде всего против товарища Сталина. Характер распространяемой клеветы не вызывал сомнений в том, что она исходит из среды наиболее политически враждебных нам элементов и имеет своей целью создать обстановку озлобленности вокруг товарища Сталина. Комендант Кремля тов. Петерсон, который получил сведения о лицах, распространявших эту клевету, доложил о них тов. Енукидзе. Вам известно, что тов. Енукидзе фактически отвечал за весь порядок в Кремле, в том числе и за охрану. Сообщениям Петерсона он не придал никакого серьезного значения и отнесся к ним самым преступным, недопустимым для коммуниста, легкомысленным образом. Совершенно случайно все эти сведения дошли до Политбюро ЦК. ЦК предложил тщательно расследовать все эти факты, совершенно правильно считая, что за ними кроются более серьезные вещи[982].

Далее, на основе справки, составленной НКВД, Ежов сообщил, что благодаря расследованию органов было вскрыто пять “террористических групп”, из которых две орудовали в Кремле, а три – вне Кремля (то есть пересказал сфабрикованную чекистами фабулу “кремлевского дела”). Подробно охарактеризовав каждую из групп, он не забыл подчеркнуть, что все они

представляли собой единый контрреволюционный блок белогвардейцев, шпионов, троцкистов и зиновьевско-каменевских подонков. Все эти озлобленные и выкинутые за борт революции враги народа объединились единой целью, единым стремлением во что бы то ни стало уничтожить товарища Сталина[983].

Упомянул Ежов и о зловещей “шпионке Х”, от которой “террористка Муханова” якобы получала “указания”, – под этим кодовым именем скрывалась Нина Конрадовна Бенгсон, которая прямо в этот момент продолжала преспокойно трудиться переводчицей в английском консульстве.

Порой Ежова, что называется, заносило, и Сталин вынужден был немного сдерживать зарвавшегося подручного. При подготовке доклада Ежов чуть было не записал в террористы и Енукидзе. Рассказывая о попытках Мухановой и Розенфельд попасть на работу в личную библиотеку Сталина, Николай Иванович писал:

Товарищ Енукидзе тоже ставил перед товарищем Сталиным вопрос о разрешении привести в порядок библиотеку силами сотрудниц кремлевской Правительственной библиотеки. Таким образом, он шел прямо навстречу планам террористов[984].

Позднее ему пришлось вычеркнуть эту фразу из текста доклада.

Обрисовав членам ЦК картину чудовищного заговора, Ежов особо подчеркнул зловещую роль в нем бывших вождей оппозиции:

Для того, чтобы покончить с вопросом об организации террористической деятельности зиновьевско-каменевской группы и троцкистов и, в частности, с вопросом об организации покушения на тов. Сталина, необходимо остановиться на роли, которую в этом деле играли Зиновьев, Каменев и Троцкий. Зиновьев и Каменев, пользуясь испытанной тактикой двурушничества, принимали во время следствия все меры к тому, чтобы уйти от ответственности за убийство товарища Кирова и за подготовку покушения на товарища Сталина. Только под давлением совершенно неоспоримых фактов, выражающихся в показаниях десятков их ближайших сторонников, они были вынуждены признать свою “политическую и моральную” ответственность за все это дело. Однако они продолжали упорно отрицать свое непосредственное участие в организации террористических групп[985].

Далее Ежов сообщил, что организатор террора Каменев был “приперт к стенке” и вынужден был признаться благодаря показаниям всех трех Розенфельдов, Мухановой, Бураго, Скалова, Азбеля и Белова. Здесь Николай Иванович немного погрешил против истины. Розенфельдов действительно принудили на следствии дать показания против Каменева, но Муханова с Каменевым знакома не была и показывала о нем, ссылаясь исключительно на слова Нины Розенфельд. Наталья Бураго лишь единственный раз (17 марта) упомянула Каменева в своих показаниях, заявив, что Н. А. Розенфельд “всегда высказывала симпатию” к брату бывшего мужа. Г. Б. Скалов на обоих допросах (4 и 13 апреля) показал, что “из разговоров с Сергеем Тархановым и Мадьяром мне было известно, что под руководством Зиновьева и Каменева ведется нелегальная работа против партии и, главным образом, против Сталина”, то есть тоже ссылался на чужие слова, проверять которые никто не стал. Виктор Белов вообще ни разу Каменева в своих показаниях не упомянул, а что касается Давида Азбеля, то у него 17 марта произошел весьма примечательный диалог со следователем:

Вопрос: Известно ли вам и от кого, что отец Бориса Розенфельда является братом Л. Б. Каменева?

Ответ: Впервые об этом слышу[986].

Но члены ЦК, скорее всего, поверили в ежовские сказки, так как рассказывал он их весьма уверенным тоном, а проверить истинность его заявлений было невозможно.

Зачитал Ежов и само признание Каменева:

На мне лежит ответственность за то, что в результате созданной мною и Зиновьевым обстановки и наших к.‐р. действий возникла к.‐р. организация, участники которой намеревались совершить гнуснейшее злодеяние – убийство Сталина[987].

Однако он, разумеется, не стал зачитывать следующую фразу, зафиксированную в протоколе:

Я еще раз заявляю следствию, что о преступных замыслах террориста Н. Б. Розенфельда и его сообщников мне известно не было и директив о совершении террористического акта я не давал[988].

Впрочем, как объяснил Ежов, более откровенные показания Каменева и не требуются, так как

следствие располагает абсолютно достаточным количеством фактов, доказывающих непосредственное участие Каменева и Зиновьева в организации террористических групп, фактов, полностью вытекающих из их же собственных программных установок, которые они давали своим сторонникам в борьбе против партии и правительства[989].

Не забыл Ежов и о Троцком. Так как лично против Троцкого никто показаний на следствии по “кремлевскому делу” не давал (если не считать чекистские выдумки о “международном троцкисте” Ряскине), то Николай Иванович отделался лишь заявлением о том, что Троцкий достаточно разоблачен показаниями своих сторонников и своими собственными программными выступлениями в издаваемом им бюллетене.

Приведя еще несколько цитат из протоколов допросов (опять‐таки опираясь при этом на подготовленную НКВД справку), Ежов перешел к политической части доклада. Начал он с заявления, по сути являвшегося пересказом набившего оскомину сталинского тезиса об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму:

Предатели революции – Зиновьев, Каменев и Троцкий – по мере роста наших успехов все больше и больше скатывались в болото белогвардейщины. Не имея никакой приемлемой для рабочего класса программы, в своем стремлении захватить во что бы то ни стало руководство партией и страной они не гнушаются никакими средствами. Завязывая связи с жалкими остатками разгромленных партией капиталистических классов, с прямыми белогвардейцами и шпионами, они основную свою ставку ставили на трудности внутри страны, которые могли бы создать благоприятную обстановку для их контрреволюционных выступлений; они ставили ставку на интервенцию и, наконец, отчаявшись перед лицом победоносного преодоления СССР всех трудностей, перешли к террору против лучших людей нашей страны, руководителей партии и государства[990].

Этот нехитрый тезис Ежов подкрепил показаниями бывших зиновьевцев, данными под чекистским давлением на следствии по делу “Московского центра”. Перейдя к фигуре Троцкого, Ежов в дополнение к признаниям Чернявского о Ряскине привел отрывки из показаний Новожилова и Азбеля, а затем принялся цитировать статьи Троцкого из “Бюллетеня оппозиции” с критикой “бонапартистской верхушки” ВКП(б). Само наличие подобной критики позволило Ежову сделать вывод, что Троцкий призывает к устранению руководства партии силовым путем, то есть путем террора:

Троцкий бросает призыв всем заклятым врагам советской власти становиться на путь террора. Он стал теперь главным вдохновителем и организатором террора против вождей партии и правительства, мобилизуя вокруг себя все террористические элементы внутри и вне СССР[991].

Подытоживая приведенные им “факты”, Ежов делал важный вывод:

Эти факты и идейные установки показывают, что организатором террора в Ленинграде был Зиновьев, все время поддерживавший личные связи с ленинградскими троцкистами, и в Москве организатором террора был Каменев. Эти факты показывают, что главным вдохновителем и организатором террора против руководителей нашей партии теперь является Троцкий, не только открыто взявший под защиту Каменева и Зиновьева, но и выдвинувший свою собственную программу террора. Эти факты, наконец, показывают, что для достижения этих своих гнусных целей Зиновьев, Каменев и Троцкий привлекают на свою сторону самых заклятых врагов рабочего класса, белогвардейских бандитов, шпионов и завязывают прямые связи с иностранной контрразведкой[992].

После этого Ежов плавно перешел к вопросу о Енукидзе. Еще раз напомнив об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму (на этот раз он процитировал речь вождя на январском пленуме ЦК 1933 года) и о бдительности, необходимой при таких обстоятельствах, Ежов заявил:

Ярким примером политической слепоты и полной потери классовой бдительности, примером такого преступного благодушия является член ЦК ВКП(б) тов. Енукидзе. Партия оказала ему огромнейшее доверие. В течение полутора десятков лет он состоял секретарем ЦИК. Ему фактически была доверена охрана Кремля. Только благодаря его преступному благодушию, полной потере классового чутья и политической бдительности контрреволюционным зиновьевско-каменевским и троцкистским элементам удалось пробраться в Кремль и организовать там террористические группы[993].

А все почему? Во-первых, потому что система приема сотрудников на работу в кремлевские учреждения была порочной. Процветал непотизм, да и проверка по линии “органов” оставляла желать лучшего. В итоге аппарат ЦИК оказался засорен чуждыми людьми. Ежов даже привел перечень фамилий, но в окончательном варианте стенограммы его пришлось несколько подправить, а кое‐какие фамилии и вычеркнуть – информация Ежова точностью не отличалась. Например, бывшего члена кадетской партии Котляревского Ежов назвал “бывшим царским министром” (а и правда, какая разница?). Когда речь зашла о Мухановой, которая, по словам не знающего сомнений Ежова, в прошлом работала в “чешской контрразведке”, “всесоюзный староста” Калинин, чья стратегия выживания на вершинах власти заключалась в том, чтобы ни в коем случае не выглядеть умнее других, подал реплику: “Муханова была уволена в 1933 году”. Михаил Иванович, как оказалось, прекрасно знал фактическую сторону дела, но Ежов просто отмахнулся от него как от назойливой мухи: “Ничего подобного, она была уволена значительно позже”. В перечне также фигурировали машинистка Е. Л. Гамильтон, “дочь бывшего царского прокурора”, которая, к слову сказать, уволилась из Кремля еще в августе 1930 года, а также Ирина Гогуа, которую и Сталин, и Енукидзе лично знали еще ребенком. Впрочем, как уже говорилось, Ежову сходило с рук любое беззастенчивое вранье, поскольку никто и не думал его останавливать или проверять точность сообщаемых им сведений. Поэтому он, ничуть не смущаясь, продолжал нести полную ерунду:

Особенно была засорена Правительственная библиотека. Так или иначе соприкасавшиеся с библиотекой сотрудники прямо и открыто, даже на собраниях, называли ее “дворянским гнездом”. Эти контрреволюционные элементы чувствовали себя в библиотеке хозяевами. Им доверялось пользование секретными материалами, которыми они распоряжались по своему усмотрению[994]. У нас не каждый даже ответственный работник может пользоваться заграничными газетами, а эти дворянки из Правительственной библиотеки брали беспрепятственно на дом все белогвардейские газеты.

СТАЛИН: И троцкистские тоже?

ЕЖОВ: И троцкистские газеты[995].

Вообще, Ежов представил дело так, будто представители “дворянского гнезда” в Правительственной библиотеке чувствовали себя в Кремле хозяевами и чуть ли не подменяли собой отдел кадров – устраивали на работу своих знакомых, а неугодных увольняли. А Енукидзе, говорил Ежов, обо всем этом знал, но мер не принимал, а когда работник Особого сектора ЦК Цыбульник донес на “дворянок”, то Енукидзе на донос внимания не обратил и даже возмущался в своем кругу, что какой‐то посторонний сует нос в дела подведомственного ему учреждения.

Сообщил Ежов, что Енукидзе поддерживал личную связь с “террористками”: Раевской, Розенфельд, Никитинской и “многими другими”. А также подкупал некоторых “более податливых людей”, выдавая им крупные пособия (по 1000 рублей и более) и предоставляя квартиры и путевки на курорт.

Тут надо заметить, что Енукидзе действительно выдавал некоторым сотрудникам библиотеки пособия из “особого фонда”. Комиссия под руководством З. М. Беленького, изучавшая финансы ЦИК, составила по результатам расследования соответствующую таблицу за 1932–1935 годы. Оказалось, что Розенфельд лишь однажды, в 1934 году, получила путевку за 400 рублей и 200 рублей пособия. Муханова тоже лишь раз получила 200 рублей в 1933 году (вероятно, в связи с увольнением). Зато руководители-партийцы Зайцев, Терихов и Сотсков денежные пособия получали ежегодно, особенно крупные выплаты пришлись на 1934 год. А уж партийные вельможи, такие как, например, Чичерин, Ломов, В. В. Шмидт, Карахан, Марьясин, Сокольников, Голощекин, да даже члены Политбюро Ворошилов, Чубарь, Рудзутак как раз и оказались получателями тех самых тысячных выплат. Даже Каменев в 1932 году ухитрился получить 500 рублей[996].

Обвинил Ежов Авеля Сафроновича в предоставлении материальной и иной помощи ссыльным (И. И. Рамишвили, К. Г. Гогуа и В. Е. Думбадзе). Это соответствовало действительности – скорее всего, Енукидзе, не отличавшийся особой кровожадностью, считал, что не стоит бесконечно мстить поверженным врагам; к тому же некоторых из ссыльных он знал лично еще по работе в Закавказье до революции. Помогал Енукидзе и другим пострадавшим от излишней жестокости властей – например, выдал деньги женам Н. Д. Кондратьева и Н. Р. Эрдмана на поездки к сосланным мужьям.

Судя по черновикам доклада, Ежов еще рассчитывал рассказать “возмутительную” историю о финансировании ЦИК ленинградского музея комсомола.

При расследовании дела об убийстве Кирова было установлено, что группой бывших комсомольцев-зиновьевцев в Ленинграде было организовано так называемое “боевое землячество” и музей ленинского комсомола, которые они использовали как легальное прикрытие в своей контрреволюционной работе. Этот музей по ходатайству ныне арестованного и сосланного ответственного секретаря “исторической комиссии” зиновьевца Сорокина по распоряжению Енукидзе был принят на бюджет ЦИКа без согласования с ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ. С конца 1932 г. по 1935 г. музею было отпущено по смете ЦИК 457 тыс. рублей. Средства, отпускаемые музею, расходовались совершенно бесконтрольно. Ряд документов, обнаруженных в финансовой отчетности музея, свидетельствуют, что за счет этих средств оказывалась помощь и выдавались пособия участникам зиновьевской контрреволюционной группы. Ни секретарь ЦИК, ни ученый комитет при ЦИК ни разу с момента принятия этого музея в свое ведение не поинтересовались ни характером этого музея, ни его практической работой. Все руководство музеем сводилось к аккуратному переводу ассигнованных денежных средств[997].

В стенограмму пленума этот фрагмент не попал – очевидно, было решено, что не стоит посылать смешанные сигналы членам ЦК. Тем более что связь между музеем и организацией “боевого землячества” почти не прослеживалась, за исключением того обстоятельства, что упомянутый В. А. Сорокин вроде бы был членом этого землячества. На само же “боевое землячество”, объединявшее комсомольцев, воевавших на фронтах гражданской войны, тень пала в связи с членством там Л. О. Ханика и А. И. Толмазова, впоследствии расстрелянных по делу “Ленинградского центра”. Что же касается “бесконтрольного расходования средств”, то никаких финансовых преступлений проверкой выявлено так и не было.

Закончил доклад Ежов, как и требовалось, предложением покарать провинившегося члена ЦК:

Все знают, что Енукидзе никогда не отличался большевистской стойкостью. История знает ряд его колебаний полуменьшевистского порядка. Все эти факты способствовали созданию в Кремле обстановки, при которой террористы могли безнаказанно готовить покушение на товарища Сталина. Партия не может оставить это дело безнаказанным. Товарищ Енукидзе должен быть наказан самым суровым образом, потому что он несет политическую ответственность за факты, происходившие в Кремле. Тов. Енукидзе является наиболее типичным представителем разлагающихся и благодушествующих коммунистов, разыгрывающих из себя, за счет партии и государства, “либеральных” бар, которые не только не видят классового врага, но фактически смыкаются с ним, становятся невольно его пособниками, открывая ворота врагу для его контрреволюционных террористических действий. ЦК вносит на рассмотрение пленума вопрос о выводе т. Енукидзе из состава членов ЦК ВКП(б)[998].

129

Ежов как мог упростил и усилил чекистские выдумки, но в прениях по докладу члены ЦК пошли в нагнетании страстей гораздо дальше. Первым выступал Л. П. Берия (на тот момент – первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б). Он сразу взял быка за рога:

Здесь, товарищи, мы имеем редкий случай в истории нашей партии – пример потери бдительности самой элементарной, граничащей с изменой партии и нашей Советской родине со стороны человека, который облечен был большим доверием партии и Советской власти[999].

Подчеркнув, что ошибки Енукидзе были не случайны, Берия напомнил слушателям о скандале со злосчастной брошюрой “Подпольные типографии на Кавказе”:

Он умудрился и обнаглел до такой степени, что в своих произведениях… выявил себя чуть ли не основоположником Бакинской организации, что он первым заложил и организовал социал-демократическую организацию в Баку, что он первым организовал нелегальную типографию, которая печатала нелегальную прессу юга и даже в целом России в то время. Все это он приписал себе, тогда как документы, не просто отдельные воспоминания, а документы, которые существуют, и товарищи, которые тогда работали, разоблачили его, и он вынужден был ввиду явно очевидной фальсификации этих фактов признать свои ошибки на страницах “Правды”, хотя, товарищи, признание этих ошибок тоже не шло так, как у другого большевика, который ошибается и признает, а чуть ли не нехотя, как будто бы делал какую‐то уступку[1000].

Поскольку “фактов”, компрометирующих Енукидзе, было не так уж много, нужно было постараться бросить тень и на его партийную биографию:

Всем известны большие колебания Енукидзе в борьбе нашей партии с врагами, с меньшевиками, явное его заигрывание с этими же меньшевиками в ответственные периоды истории нашей революции, если взять период Баку и период Ленинграда. Обманывая, товарищи, в отношении своей роли партию, Енукидзе считал возможным сознательно скрывать эти позорные ошибки, позорные заигрывания с врагами рабочего класса[1001].

Для придания веса всему сказанному Берия налегал на грубые политические обвинения в адрес Авеля Сафроновича, накаляя обстановку в зале (он и всегда на пленумах активничал, вел себя нагло, агрессивно. Когда выступали другие ораторы, часто прерывал их издевательскими или оскорбительными выкриками с места).

Мы в лице Енукидзе имеем вопиющий пример двурушничества. То, что т. Ежов здесь докладывал, говорит о том, что он покровительствовал врагам, разведчикам классового врага, покровительствовал бывшим, вышибленным, которым не должно бы быть места не только в верховном советском органе, но вообще в обращении в Советском Союзе – бывшим министрам, князьям и всяким царским чиновникам. И все это делалось, товарищи, за счет советского государства, все это покровительство. Все это нельзя не квалифицировать как сознательное заигрывание с врагами правительства и государства[1002].

Напомнив присутствующим о том, что Енукидзе оказывал материальную помощь ссыльным “врагам”, Берия выразил сомнение в том, что Енукидзе раскаивается в содеянном, и в подтверждение этому рассказал о содержании письма, написанного Енукидзе во время отпуска в Кисловодске секретарю ЦИК ЗСФСР С. Я. Тодрии:

В этом письме… Енукидзе объясняет все, что произошло, и говорит, что, собственно говоря, ничего особенного не произошло и вы там ничего не думайте. В таком духе было письмо. О чем это говорит? Или т. Енукидзе на самом деле не понимает все то, что произошло, или же он понимает, и у него все это получается злостно. Не сказать, что он настолько глуп, что не понимает все, что произошло, лично я отказываюсь это сказать[1003].

Поэтому, заявил Берия, мало вывести Енукидзе из состава ЦК. Его надо вывести и из состава Президиума ЦИК и вообще из ЦИК. Тут в зале кто‐то крикнул: из партии исключить! Берия на это не отреагировал и закончил свое выступление верноподданическим пассажем:

Все, что связано со штабом нашей партии, все, что связано с именем товарища Сталина, все мы крепко будем держать и не позволим никому, будь он с партбилетом или без партбилета, чтобы какое‐нибудь малейшее поползновение или царапину эти товарищи получили[1004].

Вслед за Берией выступил член Политбюро ЦК ВКП(б) и первый секретарь ЦК КП(б)У С. В. Косиор. Он напомнил членам пленума про убийство Кирова, дежурно обвинив в нем Каменева, Зиновьева и их сторонников. А теперь, говорил Косиор, “мы… в еще большей степени буквально как громом поражены” наличием террористических группировок в Кремле – а все из‐за одного нашего товарища, “ которому мы очень доверяли все, верили ему, держали его на… ответственном посту”. А этот товарищ как‐то незаметно разложился, переродился и “открыл двери всякого рода шпионам, террористам и кому угодно”. Поэтому мы требуем его к ответу! А линия Зиновьева, Каменева и Троцкого в этих событиях предельно ясна – делали люди ставку на наши трудности, но их карта оказалась бита, и вот теперь их последняя надежда – террор. Поэтому каждый, кто политически колеблется, – наш прямой враг, контрреволюционер! Будь он бывший белогвардеец или оппозиционер – без разницы. Мы должны с ним расправиться! Но еще опасней террористов те люди, которые “открывают им двери”, облегчая доступ в святая святых нашей партии. Поэтому никакого сочувствия Енукидзе, “никакого человеческого отношения”! Подчеркнул еще раз Косиор, что в данном случае дело не ограничивается одними троцкистами и зиновьевцами – они тесно сплелись с иностранной контрразведкой, шпионами, “это один общий клубок”. Так что необходима бдительность. Людей, допустивших убийство Кирова, “судили и сурово их наказали по советским законам”. А нынешний случай – “дело нисколько не меньшей значимости, наоборот – большее, с фактами большей значимости”. И оргвывод: “Мне кажется, что здесь того, о чем говорили товарищи, – вывод из Центрального Комитета, – недостаточно. Несомненно, что своим поступком Енукидзе поставил себя вне рядов партии”[1005].

Таким образом, уже во втором выступлении после основного доклада была обозначена та мера наказания Енукидзе, которая и будет фактически проведена по итогам пленума.

После Косиора слово предоставили М. Ф. Шкирятову, члену Комиссии партийного контроля, который фактически был там правой рукой Ежова, недавно назначенного председателем. Шкирятов, подобно Берии, тут же принялся нагнетать обстановку:

Всех нас, членов ЦК, членов нашей партии как гром среди ясного неба поразило, когда мы узнали о том, что враг ходил по Кремлю, вокруг вождей нашей партии, подбирался с ножом, с револьвером, выбирал подходящий момент, чтобы выстрелить в мозг нашей партии, мозг мировой революции, – в т. Сталина[1006].

Как и Косиор до него, Шкирятов припомнил убийство Кирова и поделился с присутствующими:

Я очень тяжело переживал потерю Кирова, и когда я находился в Ленинграде, у меня было такое состояние, что я готов был задушить этого негодяя[1007].

Он имел в виду, конечно, Леонида Николаева, но вышло довольно комично, так что из официальной стенограммы пришлось этот фрагмент вычеркнуть.

Тут же Шкирятов взялся дополнить Ежова, поделиться дополнительным фактами, вскрывшимися во время проведенной им проверки аппарата ЦИК СССР. Оказалось, что из всего аппарата (больше ста человек) доверить работу в Кремле можно было лишь девяти человекам, а остальных пришлось уволить или перевести в учреждения, расположенные вне Кремля. А ведь все эти уволенные и переведенные раньше свободно заходили в Кремль – волосы встают дыбом, если представить, что они могли натворить! Конечно, не все они террористы, не все способны поднять руку на вождей, но помочь врагу всегда были готовы! И Шкирятов дал волю фантазии, расписывая коварство врага:

Вот, например, одна из сотрудниц, она действовала очень хитро. Чтобы пробраться в библиотеку т. Молотова, в библиотеку т. Сталина, она начала со знакомства с женой красного командира из охраны, которая работала уже в кремлевской библиотеке. Она начинает ходить к ним в гости, заводит дружеские отношения и таким путем проникает в Кремль[1008].

Речь идет, несомненно, о Мухановой, которая ни с какой женой красного командира не знакомилась и в гости к ней не ходила. Да и жены никакой не было – была сестра Алексея Синелобова Клавдия. Но Муханова с ней в близком знакомстве не состояла – даже по чекистскому сценарию “связь” между библиотекаршами и Алексеем Синелобовым осуществляла Н. А. Розенфельд. Впрочем, такие “мелочи” могли волновать лишь тех, чья жизнь и свобода от них напрямую зависела, но никак не участников пленума ЦК; правда, их сытая и спокойная жизнь тоже подходила к концу, но они об этом еще не знали, а если бы кто‐нибудь им об этом сказал, – не поверили бы.

Покритиковал Шкирятов партийную организацию ЦИК и парторга Зайцева, который для борьбы с чуждыми элементами никаких мер якобы не принимал, ограничиваясь лишь информированием Енукидзе. (О том, что в аппарате шла постоянная грызня и травля сотрудников по политическим мотивам, Шкирятов предпочел умолчать.)

А ведь и Енукидзе молчал, глядя на все эти безобразия. Как же так вышло? А он “целиком и полностью потерял классовое чутье, партийную бдительность… не оправдал того большого доверия, которое оказывала ему партия и ее Центральный Комитет”. Так что, подчеркнул Шкирятов, надо сделать вывод не только в отношении Енукидзе, но и в отношении всей парторганизации. Однако грозный партийный судия не стал уточнять, какой именно вывод нужно сделать, какие меры принять – пусть более заслуженные товарищи решают.

После Шкирятова на трибуну вышел И. А. Акулов, бывший прокурор СССР, недавно уступивший свой пост А. Я. Вышинскому и сменивший Енукидзе на посту секретаря Президиума ЦИК. Он, вслед за Ежовым, сразу же напомнил собравшимся в зале о предупреждении Сталина, прозвучавшем два с половиной года назад на объединенном пленуме ЦК и ЦКК (январь 1933 года). Вождь тогда сказал:

Надо иметь в виду, что рост мощи Советского государства будет усиливать сопротивление последних остатков умирающих классов. Именно потому, что они умирают и доживают последние дни, они будут переходить от одних форм наскоков к другим, более резким формам наскоков, апеллируя к отсталым слоям населения и мобилизуя их против Советской власти. Нет такой пакости и клеветы, которых эти бывшие люди не возвели бы на Советскую власть и вокруг которых не попытались бы мобилизовать отсталые элементы. На этой почве могут ожить и зашевелиться разбитые группы старых контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов центра и окраин, могут ожить и зашевелиться осколки контрреволюционных элементов из троцкистов и правых уклонистов[1009].

И действительно, “зашевелились” троцкисты, да в придачу к ним еще и белогвардейцы. Гениальное предвидение вождя сбылось. А мы, продолжал Акулов, не вняли этому предупреждению, оказались “большими чудаками” и доигрались до того, что в Кремле получили “клоаку”, которая, не будь она своевременно вскрыта, угрожала бы нам “бедствием, горем, неизмеримо большим, чем потеря товарища Кирова”. И во всем виновата “мягкотелость” Енукидзе, его склонность к “гнилым компромиссам”. У меня, убеждал Акулов, “и деловые, и личные отношения с тов. Енукидзе были самые хорошие”, но мы же не просто люди, мы – революционеры-большевики… Тут у докладчика произошел смешной обмен репликами с залом. Услышав ключевое слово “большевики”, простоватый Ворошилов встрепенулся и подал реплику:

ВОРОШИЛОВ: А потому и не люди.

АКУЛОВ: Не только люди.

СТАЛИН: Он хочет сказать, не просто люди.

АКУЛОВ: Мы не можем рассуждать только по‐человечески, как иногда любят выражаться.

МИКОЯН: Не по‐человечески, а по‐обывательски.

АКУЛОВ: Я считаю, что я сказал правильно. Я думаю, что весь пленум меня понял.

ГОЛОСА: Понял, понял[1010].

В зале, конечно, все считали себя сверхлюдьми, высоко вознесшимися над обывателями-муравьями, копошащимися где‐то внизу. Члены ЦК, может быть, науками и даже родным языком владели слабо, но зато единственно верное учение и мудрый вождь ярко озаряли им тьму, в которой барахталось все остальное человечество. Это и подтвердил Акулов, попутно заметив:

А если моя формулировка не совсем точная, это не беда, тов. Ворошилов. Каждый из нас иногда допускает неточные формулировки, в том числе и Климентий Ефремович допускает. Случается.

Утвердившись в роли сверхчеловека, Акулов отринул все человеческое и отказался от поддержки недостаточно жестких оргвыводов, предложенных Ежовым. Он вслед за Косиором предложил исключить Енукидзе из партии. Обращаясь почему‐то к Ворошилову, Акулов объяснил, что такая мера необходима не только для наказания Енукидзе, но и для предупреждения других ответственных партийцев.

После этого Акулов перешел к рассказу о чистке аппаратов ЦИК и ВЦИК. Он признался, что чистка была негласная и проводилась под присмотром НКВД. По итогам выяснилось, что весь аппарат в целом “политически индифферентный”, а большинство людей в нем – “не наши” (или, как сформулировал в реплике Сталин, – “безличные”). Как уже говорилось, после проверки осталось лишь 9 человек, 59 было уволено, 41 человек был переведен в учреждения вне Кремля, и вновь принято на работу 20 человек. Из 29 человек, работающих в Кремле, осталось лишь четверо беспартийных, а при Енукидзе процент таковых доходил до шестидесяти, причем 40 % беспартийных было среди лиц, работавших “непосредственно по соседству с Политбюро”. Тут возразил Ежов – мол, больше. Но Акулов просто не брал в расчет библиотеку – гнездо террора. А тамошние беспартийные были “махровые контрреволюционеры или люди близкие, родня этих махровых контрреволюционеров”. Зато теперь

остальной аппарат ЦИК Союза выведен и работает вне Кремля в доме правительства на набережной. Аппарат библиотеки сокращен в 3 раза почти. Сейчас там работает 8 человек. Все точно так же прошли проверку, и из аппарата библиотеки осталось 2 человека из 20 с лишним. Остальные точно так же прошли проверку – и партийную, и НКВД, [все они] коммунисты[1011].

Затронул Акулов и волновавший всех вопрос охраны Кремля:

Сейчас комендант Кремля имеет специального заместителя [чекиста А. И. Успенского. – В. К.], который ведает только охраной Кремля, который в этой части подчинен НКВД. Кроме того, комендатура Кремля разгружена от целого ряда хозяйственных функций, которыми она занималась. Так что комендатура Кремля следит главным образом за охраной. За ней остались небольшие хозяйственные функции, связанные с эксплуатацией зданий, находящихся в Кремле. Все остальное передано в хозяйственный отдел ЦИК[1012].

Да и самого Акулова лишили всех функций, связанных с охраной.

Затем проведена была работа по пересмотру пропусков. Значительно ограничено количество так называемых постоянных пропусков. На очереди стоит вопрос о введении единого пропуска. До сих пор действовали разные документы, в том числе и документы ЦИК[1013].

С места П. П. Постышев (первый секретарь Киевского обкома ВКП(б) и второй секретарь ЦК КП(б) У) подал реплику о том, что и ЦИК, и ВЦИК (вместе с Акуловым) надо бы из Кремля убрать. Действительно, зачем там эти два второстепенных учреждения? На это Акулов отозвался метафорически, в том духе, что “здание не строится в несколько месяцев”. Выезжать из Кремля и совсем уж терять престиж не хотелось, рассчитывал, видно, Иван Андреевич на долгую и почетную службу на новом посту. Но всего лишь через два года Ивана Андреевича ждал арест, следствие и расстрел по списку. По иронии судьбы (а может быть, и не случайно) в тот же расстрельный список от 21 октября 1937 года был включен и Енукидзе и расстрелян в один день с Акуловым. Енукидзе до этого уже включался в список от 10 июля 1937 года, но Сталин напротив его фамилии написал: “подождать пока”. Неужто ждал, пока “созреет” Акулов? Каково этим двоим было встретиться в расстрельном подвале?

Заканчивая свое выступление, Акулов задался вопросом: гарантированы ли мы от того, что враг вновь не просочится в Кремль? И ответил: нет, конечно. Нужно постоянно проявлять бдительность и “каждодневно” проверять работников (и, главное, не спать, добавил с места Сталин), – и вот тогда‐то мы получим гарантию, что ничего подобного больше не повторится.

Сталин же бросил вдогонку:

Особенно иметь в виду, когда так называемые маленькие люди, неизвестные коммунисты и беспартийные, сигнализируют, что дело плохо, чтобы обращали на это дело внимание. Они больше видят[1014].

Это была его навязчивая идея о пользе доносов с мест, которая еще будет многократно повторена в будущем.

Настал черед держать ответ Авелю Енукидзе. Ему специально предоставили слово не в конце, а ближе к началу списка выступающих, – чтобы потом накинуться на него еще яростнее. Несомненно понимая это, Авель Сафронович тем не менее держался с достоинством. Начал он с сообщения о том, что еще до заседания просил Ежова изложить в ходе доклада и письмо, написанное им после беседы с Ежовым в преддверии пленума. Но поскольку Ежов этого сделать “не успел”, то пришлось Авелю Сафроновичу самому пересказывать его. При этом он попытался снять с себя некоторые из предъявленных ему обвинений. Сначала речь пошла о проверке кремлевских служащих, и Енукидзе заявил, что проверка всех сотрудников проходила “с участием органов Наркомвнудела”. На это Ягода с места выкрикнул: “Это неверно!” – “Верно!” – парировал Енукидзе. Ягоде ничего не осталось, как вступить в спор:

ЯГОДА: Отзыв мы давали, но ты все же принимал. Мы говорили, что принять нельзя, а ты принимал.

ЕНУКИДЗЕ: Товарищ Ягода, зачем вы так говорите? Мне здесь предоставляется последний раз говорить, и я говорю то, что есть, и то, что я пишу в своем письме Ежову. Я повторяю, что за все время моей работы в Кремле как руководителя аппарата у меня никаких серьезных конфликтов на этой почве с органами Наркомвнудела не было. Были мелкие споры, но они всегда улаживались[1015].

Ягода больше с места не перебивал – он уже записался для выступления в прениях и знал, что получит возможность дать развернутый ответ. В прежние времена ссориться с Енукидзе Ягода не хотел или опасался, зная о близости того к Сталину, а теперь подходящее время настало, и Генрих Григорьевич не пожалеет грозных слов в адрес Енукидзе. Пройдет еще немного времени, и Ягода сам будет арестован и сознается в том, что он “установил преступную связь” с Енукидзе еще в конце 1932 года, когда Енукидзе якобы информировал его о том, что “блок троцкистов, зиновьевцев и правых, по существу, охватывает собой все антисоветские силы в стране”. Вот вам и “клубок”.

Тем временем Енукидзе вместо того, чтобы по‐большевистски каяться, продолжал оправдываться. Он напомнил, что во время многочисленных съездов и конференций в Кремле ни один из членов правительства, как говорится, не пострадал от вражеской руки, а вопросы охраны всегда согласовывались с чекистами. Признавая, однако, свою вину в недостаточной бдительности, Енукидзе выразил полное согласие с принятыми к нему мерами. При этом он посетовал на то, что предметом обсуждения на пленуме стали “вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и т. д.”, и подчеркнул, что ни с кем из арестованных не сожительствовал, “какие бы ни были письма и показания”. Этим он выразил свое недоверие “органам пролетарской диктатуры”, причем сделал это как бы походя, что прозвучало еще оскорбительнее по отношению к чекистам.

Далее Енукидзе все же вынужден был перейти и перешел к признанию своей вины в “преступлениях”. Для начала он пересказал историю начала “кремлевского дела” – как ему донесли об антисоветской болтовне уборщицы, как он распорядился перепроверить донесение, как это его распоряжение попало в руки НКВД, а затем Сталина. Енукидзе снова покаялся в том, что с ходу не распорядился арестовать уборщицу, но покаяние прозвучало как‐то уж очень спокойно и незаметно – обошелся Авель Сафронович без биения себя в грудь и посыпания головы пеплом. Затем он рассказал о том, как не внял предупреждению ОГПУ о “чуждом” соцпроисхождении Лёны Раевской и своей властью оставил ее на работе в Кремле:

Она работала несколько месяцев в библиотеке, причем она была принята не мною, – документально известно, кто рекомендовал, кто принял. Я просто обратил внимание, что она много месяцев ходила по разовым пропускам и заходила в мой секретариат, чтобы штемпель ставили на эти пропуска. Я поинтересовался, почему так долго ее не утверждают, и мне сказали, что есть возражения Наркомвнудела против ее принятия. Тогда я вызвал заведующую библиотекой коммунистку и спросил: “Годится ли она к работе?” Она дала положительный отзыв. Тогда я сказал коменданту, что если у Наркомвнудела никаких возражений против ее принятия кроме ее социального происхождения нет, то надо ее зачислить. И ее зачислили[1016].

Тут стенографистка зафиксировала “движение в зале”. И Енукидзе поспешил покаяться в том, что не проявил должного внимания в подборе сотрудников.

Третьим пунктом покаяний стало признание Енукидзе, что он затянул с реорганизацией охраны Кремля и выводом ряда учреждений за кремлевские стены. Но и здесь он постарался объяснить свой просчет объективными обстоятельствами – отсутствием необходимых помещений и своей занятостью в связи с проведением VII съезда Советов (28 января – 6 февраля 1935 года).

Упомянул Енукидзе и о некоторых работниках, которые, по словам Ежова, засоряли аппарат ЦИК СССР (консультант бюджетной комиссии С. А. Котляревский, юрисконсульты Э. Э. Понтович и В. И. Игнатьев). И опять‐таки оправдал их присутствие в Кремле тем, что они с давних времен состояли на советской службе и работали не только в ЦИК, но и в других советских учреждениях – получалось так, что советская власть им полностью доверяла. Да и “органам” было хорошо известно о работе этих лиц в Кремле. (Не сказал Енукидзе вслух, а мы отметим: где же еще можно было найти хороших юристов, кроме как в среде “людей с сомнительным прошлым”.) Не считал Енукидзе этих людей опасными с точки зрения охраны, но тем не менее Игнатьев был уволен из Кремля еще 8 января 1934 года, а Понтович и Котляревский – 2 февраля 1935 года – прямо во время съезда Советов. Ежов в докладе (да и раньше – в докладной записке, адресованной Политбюро) утверждал, что при увольнении Понтович и Котляревский получили выходное пособие (1500 и 1000 рублей соответственно). Формально это произошло уже после ареста некоторых уборщиц, а также Клавдии и Алексея Синелобовых, Нины и Бориса Розенфельд и Лёны Раевской. Это обстоятельство утяжеляло вину Енукидзе в глазах пленума ЦК, но Авель Сафронович попытался оправдаться тем, что не знает, почему были выданы указанные суммы.

Вряд ли это убедило слушателей, да и Енукидзе тут же подлил масла в огонь, встав на защиту своего аппарата в целом: он заявил, что квалификация его сотрудников всегда оставалась высокой, аппарат работал без сбоев, о чем все сидящие в зале прекрасно знают, ибо сами хорошо с этой работой знакомы. Шкирятов и Беленький, нагло заявил Енукидзе, проверяли лишь соцпроисхождение работников, будучи некомпетентными в вопросах профессиональной квалификации. Это заявление вызвало реплику обиженного Шкирятова: “Конечно, мы никуда не годимся”. Но Енукидзе ничуть не смутился и продолжил оправдываться. Перейдя к вопросу о выдаче пособий, он отметил, что система помощи, существовавшая в ЦИК еще с первых лет революции, настолько разрослась, что с его стороны неизбежно был допущен ряд “ошибок, которые можно с возмущением квалифицировать, как Берия здесь говорил, и изменой, и двурушничеством”. А можно и не квалифицировать, продолжил Авель Сафронович свою мысль, несмотря на выкрики Берии с места, – ведь зачастую помощь оказывалась им просто по доброте душевной:

Бывали такие обстоятельства и случаи, что просто я не в состоянии был отказать, когда меня просили. (Движение в зале.) Как хотите это назовите[1017].

Признав свою помощь ссыльным Ладо Думбадзе, Исидору Рамишвили, Николаю Кондратьеву, Енукидзе толком объяснить ее не смог, путано сославшись на отсутствие у него документов, изъятых Шкирятовым и Беленьким. При этом, в пылу препирательства с осуждавшими его с мест членами президиума заседания, он признался, что материально помог и Д. Б. Рязанову, бывшему директору Правительственной библиотеки:

Я Рязанову послал 600 рублей, я сказал об этом Ежову, я не скрываю: приходила его жена неоднократно, говорила, что бедствует, голодает, а тут пришел Иван Никитич Смирнов…[1018]

К сожалению, на этом месте он был прерван злобной репликой Орджоникидзе:

Пускай голодает, пускай подыхает, какое тебе дело?[1019]

и выкриками с мест: “Пусть работает!” И нам теперь уже не узнать, какую роль сыграл И. Н. Смирнов в судьбе Рязанова. Енукидзе попытался увести обсуждение в сторону от политики, намекая на то, что его во многих случаях просто обманывали, но ему этого не позволили. Произошел характерный обмен репликами:

ЕНУКИДЗЕ: Все это верно, теперь я больше вас возмущен. Было это, товарищи. Много я выдал денег, может быть, были жулики, обманщики.

ВОРОШИЛОВ: Рязанов не жулик, а ты что – мальчик, что ли, мог бы спросить кого‐либо из нас, если душа болит.

СТАЛИН: Чего спросить? Человек выслан Советской властью. Из своих денег пусть платит, если хочет, из своего кармана, а не государственные.

ЕНУКИДЗЕ: Верно, верно[1020].

Государственные средства Сталин давно считал своими собственными и, будучи рачительным хозяином, жалел каждую копейку, потраченную вопреки его указаниям.

Под конец своего выступления Енукидзе перешел к чувствительному для него вопросу о библиотеке. Для начала он, как и ранее в других случаях, постарался несколько отстраниться:

Библиотека была на отлете от нас, она была извне принесена со всеми своими сотрудниками. Это Правительственная библиотека, тот же Рязанов был директором этой библиотеки, и все сотрудники пришли оттуда[1021].

Из всех библиотекарш Енукидзе был близко знаком лишь с двумя – Н. А. Розенфельд и Лёной Раевской. О них и пошла речь:

Самое главное лицо там – Розенфельд, которую я знаю, потому что она с 1917 года работает в кремлевских учреждениях, то уходила, то приходила, и я должен сказать, что никаких подозрений в отношении Розенфельд я не имел. После то, что я узнал о ней, было совершеннейшей неожиданностью. Конечно, я должен был быть настороже, видя ее родственную связь с Каменевым, но я это во внимание не принял. Знал из этой компании Раевскую, я ей помог, посодействовал в зачислении в постоянный штат – я уже сказал, при каких обстоятельствах, – помог ей квартирой, когда ее выгнали, и она обратилась ко мне. Но такую помощь, которая сейчас квалифицируется высоким моим покровительством в отношении некоторых, я оказывал решительно и очень многим, и нашим, и не из нашего аппарата[1022].

Ну что поделать, обращаются люди, не уследишь и ненароком поможешь тому, кому вроде бы и не следовало помогать.

Коснулся Енукидзе и направления библиотекарш на работу в личные библиотеки членов Политбюро и Сталина, но тут же открестился от какой‐либо инициативы в этом вопросе. Да, он знал о том, что некоторые библиотекарши посещают квартиры вождей, но доверял Минервиной и считал, что охранники членов Политбюро вполне смогут защитить своих подопечных в любых чрезвычайных ситуациях.

Настала очередь финального покаяния, и оно было произнесено, но опять‐таки в чрезвычайно спокойном ключе, без надрыва:

Я оказался тем человеком, который своим отношением к аппарату… стал… тем человеком, через которого легко было проникнуть, обособиться в аппарате и совершить то или другое злодеяние… И это относится, конечно, к той помощи, которую я оказывал очень многим и даже не нашим людям. За все это, безусловно, я в партии должен понести такое наказание, которое нужно применить к человеку, который… был облечен большим доверием… стоял на очень видном советском посту, а также соответствующее партийное положение занимал[1023].

Прося партийный форум покарать его, Енукидзе использовал предельно размытые формулировки, возможно надеясь на чудо:

По отношению ко мне нужно применить именно ту меру, которая может послужить уроком в дальнейшем для всякого коммуниста, стоящего на том или другом посту, чтобы действительно усилить бдительность и поставить работу нашей партии и наших советских органов так, чтобы они могли спокойно и плодотворно работать[1024].

Енукидзе сел на место, и слово предоставили И. Д. Кабакову, который в то время занимал пост первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б). Тот сразу перешел к делу:

Товарищи, тот материал, который был доложен тов. Ежовым, говорит о том, что готовилась катастрофа…[1025]

И дальше погнал о бдительности, о партийцах, которые считают необязательной чекистскую проверку. И о том, что проявлять сердобольность к “бывшему министру” (имелся в виду все тот же В. И. Игнатьев, бывший управляющий отделом внутренних дел белогвардейского Временного правительства Северной области), к Раевской и Розенфельд ни в коем случае нельзя.

Здесь философия насчет человечности совершенно неуместна[1026].

И еще, надо же осудить Енукидзе за то, что тот плохо, неискренне каялся:

Когда каждый рабочий стремится беречь машину, проверяет, кто идет в проходную на завод, когда каждый смотрит за тем, с кем имеет дело тот или другой советский представитель, и в это время говорить о том, что можно по‐человечески относиться к графине, к княжне, позаботиться о квартирке и прийти сюда на пленум ЦК и доложить: а все‐таки это был квалифицированный аппарат, великолепно обслуживал конференции, съезды, своевременно регистрировал, писал протоколы, переписывал, рассылал и т. п.[1027].

Это совершенно нетерпимо – ведь “руками Енукидзе выполнена организационная воля врагов”: они пробрались в Кремль, создали террористические группы. А ссылаться на проверку НКВД – это обывательщина и либерализм. Линия партии забыта, бдительность заброшена,

а здесь мое феодальное царство, я набираю того, кого хочу, ставлю таких людей, которые мне нравятся. И вот оставил себе букет, который готовил нам величайшие осложнения, величайшую катастрофу[1028].

Так что Ежов и Берия занимают непонятную, слишком мягкую позицию (тут Берия крикнул с места, что он уже – за исключение). Вот на Уралмаше поймали вредителей, расстреляли – и рабочие сказали: правильно! Поэтому надо наказывать пожестче. За кражу у нас – расстрел, за хулиганство – лагерь,

а вот разве то, что член ЦК, которому доверили Кремль и который допустил такие вещи, разве это не хулиганство? Разве не хулиганство, когда здесь собирали княжон, колчаковских министров…[1029]

Нет, тут надо исключить из партии

и внести вопрос в наши судебные органы, чтобы судить не по форме, а по существу[1030].

Пройдет полтора года, и на декабрьском пленуме 1936 года случится забавный инцидент: во время доклада наркома внутренних дел Ежова о вскрытой на Урале группе троцкистов, руководимой японской разведкой через бывшего начальника Южно-Уральской железной дороги Князева, Сталину послышится, что речь идет о бывшем начальнике самого Князева (ибо Ежов опустит слова “Южно-Уральской железной дороги”), и вождь бросит реплику: “Через т. Кабакова”, которая будет встречена дружным смехом присутствующих (хотя, по сути, “начальником” Князева следовало бы считать наркома путей сообщения Кагановича)[1031]. После этой милой шутки Кабаков еще успеет погромить Рыкова и Бухарина на февральско-мартовском пленуме 1937 года, но потом его будет ждать снятие с поста, арест и обвинение в руководстве организацией правых, а затем и в попытке организации восстания силами белогвардейцев, красных партизан, троцкистов, правых, эсеров и церковников. Впрочем, на это прискорбное событие можно взглянуть и под оптимистическим углом: все‐таки для Кабакова это обвинение станет окончательным признанием его выдающегося таланта руководителя, сумевшего объединить и вдохновить на борьбу столь разнородные политические силы.

Вслед за Кабаковым выступил опытнейший царедворец и в недавнем прошлом главный подручный вождя Лазарь Каганович. Его партийно-государственная карьера уже миновала зенит – совсем недавно, в марте, лишился он постов первого секретаря Московского комитета партии в пользу Хрущева и председателя КПК в пользу Ежова и занял пост наркома путей сообщения. Но благодаря былой близости к вождю Каганович нутром чуял самые потаенные намерения “родителя” и умел облечь их в правильную словесную форму. Поэтому выступление Лазаря Моисеевича сразу же придало заседанию пленума нужную политическую тональность:

Тов. Енукидзе своей речью обнаружил, что он и сейчас, после доклада Ежова и постановки вопроса на пленуме Центрального Комитета не хочет понять политической сути вопроса[1032].

Тут же с мест раздались крики: “Правильно!”

Как и другие ораторы, Каганович активно раздувал масштаб сфальсифицированного чекистами дела, придавая ему поистине апокалиптические черты:

Никогда… мы не стояли перед такой опасностью для жизни самого дорогого для нас человека, для жизни товарища Сталина, как мы стояли в недавнем прошлом в связи с существованием открытой сейчас банды белогвардейцев, террористов, зиновьевцев, каменевцев, которые свили себе гнездо в Кремле. Что может быть более опасного, если бывшие княжны, офицерье, троцкисты получают совершенно легальные возможности работать, ходить и даже пропускать других своих знакомых в Кремль. Это не то, что пробрался один враг нелегально, подпольно, каким‐то образом достал билет и пробрался в Кремль. Это несколько организаций, которые пользовались легальностью и даже привилегиями[1033].

И всю эту тщательно выстроенную им конструкцию резко обрушил на Енукидзе под одобрительные возгласы из зала:

И эту легальность, т. Енукидзе, эти привилегии для белогвардейцев-бандитов, как ни хотите, создали вы[1034].

Конечно, Енукидзе не оппозиционер, продолжал оратор, не террорист. Он – большевик, “потерявший облик и внутреннее существо”. Но именно поэтому он дискредитирует и “срывает основы” партии и содействует врагам. А ведь товарищ Сталин предупреждал, что сейчас поднимают голову и объединяются все недобитые остатки контрреволюции, а ведь он не уставал повторять нам, что от коммуниста требуется

стойкость победителя, не поддающегося никаким соблазнам, ни дружбе с этими элементами, ни их лести, ни бытовому сращиванию с ними, а тем более политическому примиренчеству к ним[1035].

Требовал от нас товарищ Сталин – не зазнаваться, не убаюкивать себя хвастливыми песнями, не демобилизовываться. А Енукидзе требования товарища Сталина нарушил, проигнорировал.

В Кремле в течение довольно длительного времени работало несколько групп людей; в особенности надо подчеркнуть работу опасной группы военных троцкистских элементов, которые сидели в Кремле. Эти люди – с оружием, люди, которые при исполнении своих служебных обязанностей могут наделать очень много бед. И вот эта каменевско-зиновьевская группа прямым образом соприкасалась с троцкистской группой, с белогвардейцами, с участниками колчаковско-каппелевского движения в лице Скалова и всех тех групп, о которых здесь докладывал тов. Ежов[1036].

Потерял Енукидзе чутье коммуниста-большевика, резюмировал Каганович. И внезапно выдал довольно точный портрет Авеля Сафроновича:

Он вначале показал себя здесь в Кремле “добродушным папашей”, обывателем, а потом погряз в болоте обывательского разложения и меньшевистско-либерального отношения к врагам рабочего класса и колхозников. Его подкупала лесть, его подкупала слава о нем среди врагов как о самом “добром” человеке. И я скажу, в его выступлении здесь было даже бравирование, хвастовство, подчеркнутое заявление: “Да, я помогал, я добрый человек”. И здесь сказывается демонстративность: пострадал за доброту[1037].

И тут же последовала резкая отповедь:

Нет, вы не за доброту свою пострадали, вы, Енукидзе, пострадали за то, что проявили доброту к классовому врагу за счет партии и государства, вы сжились с ними, вы злоупотребили доверием партии и государства[1038].

С помощью слов “за счет партии и государства” решил Каганович выпятить экономическую составляющую дела Енукидзе, на которую выступающие в прениях еще не успели обратить должного внимания (но товарищ Сталин, видимо, в узком кругу сильно возмущался):

КАГАНОВИЧ: Откуда, спросит рабочий, ты берешь эти деньги. У нас в аппарате ЦК, даже если нужно кому‐нибудь выдать пособие 500 рублей, товарищ Сталин всегда ставит вопрос в секретариате.

СТАЛИН: Даже если 50 или 100 рублей. Обязательно. Я не имею право сам это сделать[1039].

Такие предельно лицемерные высказывания косвенно укрепляли образ Сталина-бессребреника, вечно ходящего в заштопанном кителе и стоптанных сапогах. Высшее большевистское руководство периодически зарывало в землю и пускало по ветру миллионы рублей и делало это абсолютно бесконтрольно, не ставя никаких “вопросов в секретариате” и уж тем более не задумываясь о том, что по этому поводу скажет какой‐то там “рабочий”. Но вина в растранжиривании средств все равно пала на Енукидзе. И он же оказался виноват в неверном подборе кадров. Ну и что, что ГПУ проглядело? Енукидзе как член ЦК, как секретарь ЦИК должен был быть зорче любого ГПУ. Однако его подход к подбору кадров оказался исключительно непартийным. Да и каялся он не по‐партийному.

Если вы искренне, т. Енукидзе, заявляете, что готовы понести наказание для того, чтобы другие извлекли урок, тогда вы должны были свой урок разобрать честнее, как в аппарат пробрались враги, как вы покровительствовали негодным людям, а не замазывать и не доказывать, что‐де ничего особенного не случилось[1040].

Слова оратора прерывались криками с мест: “Правильно! правильно!” Увлекшись, Каганович немного приоткрыл завесу тайны над принятием решений о трудоустройстве Енукидзе после вскрытия “террористических групп” в Кремле:

Как только получились первые данные об аппарате ЦИК, товарищ Сталин собрал нас, поставил вопрос, что надо Енукидзе снять с поста секретаря ЦИКа. Должен сказать, что не все сразу ориентировались в этом деле, но товарищ Сталин сразу увидел и почувствовал, что здесь гнилью пахнет, и надо остро поставить вопрос – о снятии Енукидзе с должности секретаря ЦИК. Было вынесено решение – снять т. Енукидзе с поста секретаря ЦИК, послали его в Закавказье. Затем по ходу следствия, когда выяснились еще другие факты, товарищ Сталин поставил вопрос, что нельзя держать Енукидзе на таком посту, как пост председателя Закавказского ЦИК. Сняли его с поста председателя Закавказского ЦИК и дали ему работу уполномоченного по курортам в Кисловодске[1041].

А теперь, продолжал Каганович, Енукидзе должен быть наказан еще строже – ведь он оскандалил, опозорил себя не только как член ЦК, но и как коммунист. К тому же пример Енукидзе послужит наукой и для других впавших в благодушие коммунистов, которые успокоились на достигнутом и готовы отправиться, по меткому выражению товарища Сталина, на боковую.

Дальше Каганович, войдя в привычную колею, заговорил о достижениях, про лозунг Сталина о “дополнении пафоса строительства пафосом освоения”, об отмене карточной системы, об укреплении колхозов… О величайшей победе нашей партии, нашей политики… Но чтобы слушатели не начали задремывать, Каганович прервал победные реляции суровым предостережением:

Но это не значит, что мы можем распоясаться, пойти, как говорит т. Сталин, на боковую, успокоиться, допускать распущенность. И в особенности нельзя демобилизовываться в отношении врага. Врага надо уметь видеть. Енукидзе не только не видел врага, он своей “добротой” искал их одобрения и лести[1042].

И снова выразил недовольство покаянным выступлением Енукидзе:

И чем безобиднее выглядит здесь речь т. Енукидзе, тем больше он выглядит как‐то…

ГОЛОС: Как завхоз.

СТАЛИН: Там говорят – речь завхоза.

ГОЛОС: Плохого завхоза.

КАГАНОВИЧ: Правильно, плохого завхоза. Так вот, чем безобиднее выглядит речь т. Енукидзе, тем опаснее нам такого рода люди[1043].

Этого “завхоза” потом трепали на собраниях партийного актива, проводимых по всему Союзу для обсуждения итогов пленума, – нужно же было лишний раз подчеркнуть гениальность вождя, легко оперирующего подобными красочными образами! Не имело значения (да и кто это помнил), что вождь всего лишь подхватил чужое сравнение. Тем временем оратор, продолжая свою пламенную речь, приступил к пересказу одного из самых бредовых утверждений Сталина:

Товарищи, мы победили. Активные массовые действия врагов разбиты, разоблачены. Им некуда деваться. К массам им идти нельзя. Они видят, что сейчас даже самый малосознательный человек убежден в нашей правоте. И ослабленные остатки врагов сейчас, они стараются обезглавить революцию, обезглавить страну и партию[1044].

Диалектика – чем больше врагов бьешь, тем сильнее, видимо, они становятся, раз ставят перед собой столь амбициозные цели? Но тут встрепенулся сам автор теории обострения классовой борьбы. Побивая все рекорды лицемерия, Сталин подал реплику:

СТАЛИН: Не только это. Что тут партию обезглавить. А разве вы не знаете, что имеется целый ряд фактов, когда рабочих отравили на заводе?

ГОЛОСА: Правильно.

СТАЛИН: Воду отравили, и пищу отравили. Какое тут обезглавить. Вообще напакостить, так как все потеряно, ничего не удается. Только напакостить – идет ли речь о главе или о рядовых людях, об отравлении рабочих[1045].

Каганович с готовностью поддакнул:

КАГАНОВИЧ: Правильно. Они стремятся напакостить, где угодно применить самые гнусные методы борьбы и по отношению к рабочим, колхозникам. Недавно Политбюро обсуждало вопрос, как в школе мерзавцы пакостили наиболее старательным ученикам[1046].

При чем здесь были ученики школы, которым пакостили какие‐то “мерзавцы,” – непонятно. Но главное – создать нужный эмоциональный фон. А еще упомянуть о Троцком – разумеется, в связке с Зиновьевым и Каменевым. Хотели, дескать, нанести нам страшный удар в Кремле, объединившись с каппелевцами! Ну и в конце – поток славословий “родителю”, как же иначе.

Председательствующий предоставил слово М. И. Калинину. “Всесоюзный староста” начал с того, что, мол, о Енукидзе все уже сказано, сказано совершенно правильно, и добавить к сказанному нечего. Тем не менее свое выступление он продолжал, памятуя о том, что и сам находился слишком близко к эпицентру скандала. Пришлось признать Михал Иванычу, что мирился он с кадровой политикой Енукидзе, исправляя ее лишь “случайными налетами,” – и это, мол, было его “большой ошибкой”.

Такая политика и сделала возможным факт, что Розенфельд, работая 18 лет в аппарате, которая была лично знакома т. Енукидзе, могла от него скрыть свою ненависть к советской власти. Целый ряд низовых работников относились к ней враждебно, не доверяли ей, а наверху на это смотрели как на простую склоку[1047].

Тут его прервал Сталин и, продолжая изображать рачительного хозяина, поинтересовался:

СТАЛИН: Вам что‐либо было известно, что народные деньги посылались высланным?

КАЛИНИН: Нет.

СТАЛИН: Одному человеку было предоставлено это право?

КАЛИНИН: Раньше, поскольку я помню, трое, кажется, было: от Совнаркома один, от ЦК и Енукидзе. С течением времени остался он один. Фонд этот считается секретным, хотя ничего в нем секретного нет, из него, например, платят добавочные таким пенсионерам, как семьи 26‐ти народных комиссаров, погибших в Баку, и т. д.[1048].

Надо было оправдываться, и Калинин продолжил каяться – получил, мол, жесткий, назидательный урок. Не хотел и выступать, думал, Енукидзе сам даст оценку своим действиям, но вот пришлось, не отвертишься. Тут еще и Ворошилов с места реплику подал, что он‐де тоже имеет отношение к этому делу (все же военные из комендатуры Кремля и ему подчинялись), но Калинин куда более причастен. Да, согласился Михал Иваныч, в известной степени себя я тоже виновным считаю.

Конечно, я с аппаратом не так уж близок… Но все‐таки я несу за аппарат ответственность. Я помню, что когда товарищ Сталин говорил: “Там у тебя есть дребедени много…” (смех)…я защищал. Я и сейчас должен сказать, что ведь значительное количество людей арестованных – это жертвы трех человек мерзавцев. И вот за это я тоже несу ответственность, как Енукидзе и как другие несут ответственность[1049].

Сейчас, из исторического далека, отчетливо видна правота Калинина насчет “мерзавцев” (мерзавцев было, конечно, не трое, а куда больше, и сидели они не под арестом, а в Кремле и в НКВД). Разумеется, данный фрагмент в официальную стенограмму не попал. Зато попал рассказ Калинина про какую‐то резолюцию ВЦИК о непорядке в столовой ЦИК, с которой ЦИК не согласился, – и пришлось всесоюзному старосте лично убеждать партийное руководство ЦИК в справедливости замечаний, грозя райкомом и обвинениями в оппортунизме. Эту историю Михал Иваныч повторил дважды. Вообще, выступление Калинина было очень странным – если судить по неправленой стенограмме, ему никак не удавалось собраться с мыслями, и он постоянно возвращался к темам, уже проговоренным ранее. Трижды повторил он свою характеристику Нины Розенфельд – про то, как плохо относились к ней низовые беспартийные работники. На третий раз Калинин даже не назвал ее по фамилии:

Ну вот хотя бы этот случай с библиотекой. Была одна там сволочь, она каменевская ставленница, она 17 лет была у нас. Ну, это еще туда-сюда, а как же вот в комендатуре, где уже новые…

ПОСТЫШЕВ: Там старая сволочь. (Смех.)

КАЛИНИН: Да, старая сволочь, она была под воздействием Каменева, а поэтому к ней нужно было сугубо осторожно относиться[1050].

Но “террористка” Розенфельд – это одно, а работники комендатуры Кремля – совсем другое:

Ведь там военные люди. Гражданские люди могут поболтать: но у них одного нет, другого нет, а ведь у этих оружие в руках, как там прозевали. Я считаю, что у нас в комендатуре была слаба партийная работа[1051].

Этот нехитрый тезис тоже был повторен дважды. Да и Сталин, как бы подыгрывая Калинину, вновь вернулся к теме расходования денег из секретного фонда:

СТАЛИН: Вам что‐либо было известно, что народные деньги посылались высланным?

КАЛИНИН: Нет.

СТАЛИН: Одному человеку было предоставлено это право?

КАЛИНИН: Это секретный фонд, расходуется по решению ЦК, распоряжался Енукидзе, фонд не оглашается.

СТАЛИН: По распоряжению ЦК?[1052]

Стоило Сталину грозно нахмурить брови, как тут же выскочил верный Каганович:

КАГАНОВИЧ: ЦК не имеет никакого отношения.

Подключился и Ежов:

ЕЖОВ: Что за секретный фонд был у тебя? Все секретно, нарочно засекретили, чтобы скрывать от партии.

СТАЛИН: А Рамишвили, Думбадзе, Игнатьев?[1053]

По простоте душевной (а может, и с перепугу) Михал Иваныч пропустил намек вождя мимо ушей и ненароком выдал “страшный секрет”:

КАЛИНИН: Беда в том, что у нас есть особый фонд для помощи ответственным товарищам[1054].

Действительно, как видно из составленного комиссией Ежова – Шкирятова – Беленького “списка лиц, получавших пособия из особого фонда”, “ответственные товарищи”, которые уж точно нуждались в помощи гораздо меньше, чем другие граждане СССР, регулярно получали оттуда солидные пособия. Конечно, секретом для членов ЦК это не было: еще в 1932 году советский дипломат-невозвращенец в одной из своих книг, изданных в Берлине, писал:

Постоянно вереницы советских сановников тянутся к Енукидзе. То за получением регулярной прибавки уже из сумм правительства, то за покрытием сделанных долгов, то за отдельной суммой на экстренные какие‐нибудь расходы. Отказывают редко кому. Енукидзе и по натуре очень добрый человек, умеет входить в положение другого, да и трудно вообще отказать. Не толкать же руководящих работников государства на взятки, растраты и пр. … И вот Енукидзе выдает по несколько сот рублей, иногда по тысяче, по две – в зависимости от ранга и влияния[1055].

До 1932 года эти пособия были прекрасным способом обхода партмаксимума. С его отменой практика их выдачи продолжилась как ни в чем не бывало. Но теперь Сталин с напускной строгостью демонстрировал присутствующим, что считает подобное использование “особого фонда” недопустимым.

СТАЛИН: Ответственным?! (Смех.)

КАЛИНИН: Я думаю, что нет ни одного человека из сидящих здесь, который не получил бы от Енукидзе той или иной суммы. (Смех.)[1056]

Все сидящие в зале намеки вождя уже поняли и откровенно смеялись над Михаилом Иванычем, который, видно, был не прочь выступить кем‐то вроде придворного шута. Какие могут быть претензии к шуту? В обмен репликами вступили и другие члены Политбюро:

КАГАНОВИЧ: Помощь ответственным меньшевикам. (Смех.)

КАЛИНИН: Он этим фондом распоряжался самостоятельно, и мы не входили туда. Это было по распоряжению ЦК, Енукидзе оказывал помощь тому иди иному ответственному товарищу.

СТАЛИН: Большевикам, а не меньшевикам?

КАЛИНИН: Да, да, большевикам. Он должен был быть контролирован в партийном же порядке. Ни на секретариате, ни тем более на президиуме вопрос о Рамишвили не ставился, Енукидзе самостоятельно давал деньги. Если когда‐нибудь нужно дать, если я считаю, что нужно тому или другому человеку дать, я пишу записку Енукидзе.

МИКОЯН: С просьбой?

КАЛИНИН: С просьбой, прошу выдать такому‐то, столько‐то.

ВОРОШИЛОВ: Ты не руководил этим никак?

КАЛИНИН: Я не должен руководить. Я считаю, что за то, что он деньги давал, я не отвечаю, – эти деньги по другой линии идут[1057].

И тут же Михал Иваныч вспомнил о плохой работе партийной ячейки и опять покаялся, что не уследил:

А за то, что ячейка плохо работает, я отвечаю, я виноват. (Смех.) Я считаю, что за то, что была плохая работа ячейки, была плохая работа коммунистов, что могли пробраться дурные люди…

ВОРОШИЛОВ: Ячейка не плохо работала, она вас носом тыкала – начальники!

КАЛИНИН: Но эта ячейка ему [Енукидзе] говорит, а опять‐таки до моего сведения не доводили.

ВОРОШИЛОВ: Это другое дело.

КАЛИНИН: Они как только придут к Енукидзе, если Енукидзе сказал – отставить, значит, вопрос погашен. Я считаю это своим попустительством безусловно[1058].

Настало время участникам пленума немного порезвиться, чтобы хоть как‐то разрядить сгустившуюся атмосферу, – тем более что следом ожидалось выступление Генриха Ягоды. Шут Михал Иваныч в этом им охотно помог – за то и держали его при дворе.

КАЛИНИН: Я считаю, несомненно, я бы мог скандалить против этого, но я, конечно (смех), но я, конечно, тут должен сказать: я, по совести говоря, боялся аппарата: я ведь и ВЦИК, я и ЦИК Союза, у меня еще приемная. Я боялся за приемную, там все‐таки людей сам подбирал. Как людей подбирал? Я помню, в 1919 году пришла ко мне на прием с маленькой девочкой одна баба, негде ей ночевать. Я оставил ее в кабинете ночевать (смех). А теперь она 17 лет живет у меня курьершей, сторожихой. Кто ее проверял? Черт ее проверял (смех).

ВОРОШИЛОВ: С 1917 года? Она ровесница Розенфельд.

КАЛИНИН: Нет, она моложе. Я, например, сам, конечно, не могу сейчас предъявить ответственности ГПУ. Конечно, оно должно следить, но все‐таки без партийной работы, без партийной бдительности, без большого внимания к низовым работникам ничего не сделаешь.

ВОРОШИЛОВ: Партия виновата.

КАЛИНИН: Мы руководим партией. Не думай, что я хотел бы себя отвести. Я хочу серьезно подойти к вопросу. Перед нами 700 человек работников. Ведь работает в Кремле 700 человек.

ОРДЖОНИКИДЗЕ: Оставь их в своем кабинете (смех)[1059].

Подытожил свое выступление Калинин, расшифровав “тезис о трех мерзавцах”:

Я ведь как рассуждаю. Я на чистке просидел от первого до последнего человека. Впервые, если можно так выразиться, я ознакомился со всем составом. И какое у меня впечатление? – Что 3 мерзавца, ведь в этом опасность, что 2–3 мерзавца, заведомые белогвардейцы, они ведь очень осторожно работают, они вызывают на болтовню других людей, они их провоцируют и потом постепенно создают оппозиционные настроения. Вот в чем опасность состоит. А как можно с этим бороться? Есть административная мера – выгнать. Это первая мера, а во‐вторых, нужна большая партийная работа[1060].

Стенограмма выступления Калинина подверглась, пожалуй, самой радикальной правке. Выкинули все упоминания об особом фонде, о “трех мерзавцах” и о курьерше-сторожихе. Оставили “балладу о столовой” и критику Енукидзе. Интересно, что Калинин вообще “забыл” предложить какие‐либо меры для наказания Енукидзе.

В конце прений слово предоставили Г. Г. Ягоде. В материалах пленума неправленой стенограммы его выступления не сохранилось, имеется лишь аккуратно перепечатанный окончательный вариант. Так и должно быть – ведь выступление шефа тайной полиции не может содержать в себе невыверенных формулировок. За время фабрикации “кремлевского дела” Ягода настолько накалил свою ненависть к Енукидзе, что теперь взял прямо с места в карьер:

Я думаю, товарищи, что Енукидзе своим выступлением уже поставил себя вне рядов нашей партии[1061].

Говорил Ягода, судя по стенограмме, какими‐то рублеными фразами, что, как он, видимо, полагал, должно было придавать его речам дополнительную значимость в среде высших партийных руководителей, – как член партии Ягода особым авторитетом никогда не обладал.

Чтобы обвинения против Енукидзе выглядели солиднее, Ягода взялся напомнить присутствующим “целый ряд фактов”, якобы доказывающих, что у Авеля Сафроновича еще с 1928 года “шел процесс… перерождения и притупления бдительности в отношении врага”. Да и вообще,

если провести нить от этих фактов 1928 года к событиям 1935 года, то нужно сказать, что Енукидзе не только способствовал врагу, но что он объективно был также соучастником контрреволюционных террористов[1062].

Первым фактом оказалась близость Енукидзе к некоему “англичанину, агенту английской разведки “Интеллидженс-Сервис” Мак-Кибену”, а особенно к его жене. Редакторы стенограммы даже не удосужились исправить ошибку в написании фамилии В. В. Мак-Киббина, который был не англичанином, а обрусевшим шотландцем, уроженцем Санкт-Петербурга. Василий Васильевич (или, если угодно, Вильям Вильямович) служил в царской армии офицером в чине подпоручика, имел диплом инженера путей сообщения. Понятно, что с такой биографией риск попасть в беду в СССР был весьма велик. И Мак-Киббину не повезло. В 1929 году он проживал в Москве, будучи помощником начальника Ленского управления внутренних водных путей. И тут ОГПУ арестовало его, обвинив во вредительстве и заодно в шпионаже. Кампания против вредителей была развернута в 1928 году после “Шахтинского дела”, и Мак-Киббин, по‐видимому, стал очередной ее жертвой. Члены ЦК вряд ли были знакомы с подробностями дела, поэтому с точки зрения убедительности обвинения в шпионаже фамилия “Мак-Киббин” была столь же подходящей, как и фамилия “Бенгсон”. Ягода сообщил притихшим участникам заседания, что “шпион” был впоследствии расстрелян (2 марта 1931 года по приговору Коллегии ОГПУ), а жена его – выслана.

Привел Ягода и второй факт: родственница (Ягода назвал ее сестрой) “террориста” Льва Любарского, Анна Ивановна Любарская, работала статистиком во ВЦИК (Ягода утверждал, что в Секретариате ЦИК, у Енукидзе). Близость Любарской к Енукидзе отрицать, видимо, не приходится – ведь Лев Любарский еще в 1928 году показал на следствии по “делу Демократического союза”:

[Анна Ивановна] говорила… что Енукидзе скоро вступит с нею в брак, и тогда все ее дела “пойдут на лад”[1063].

В 1928 году специально собирать компромат на Енукидзе никому бы в голову не пришло, так что эти показания, скорее всего, отражают действительность.

Лев Любарский, 18‐летний уроженец Чернигова, страдавший шизофренией, приехал в Москву для поступления в вуз. Видимо, подготовка к экзаменам, оказавшаяся слишком трудной для него, сыграла роковую роль – болезнь Любарского обострилась, и он решил убить кого‐нибудь из партийного руководства – Калинина, Бухарина или Сталина. В итоге прогуливающемуся у Дома союзов Любарскому попался на глаза военный, в котором он “узнал” переодетого Бухарина. На самом деле это был Р. С. Шапошников, замначальника ПУР РККА, вышедший после заседания VI конгресса Коминтерна. Любарский зашел вместе с военным в трамвай и убил его выстрелом из револьвера. Из этого прискорбного инцидента ОГПУ раздуло так называемое “дело Демократического союза”, по итогам которого Коллегией ОГПУ в 1929 году были приговорены к расстрелу 12 человек. Еще семи осужденным, в том числе и А. И. Любарской, расстрел был заменен на заключение в концлагерь на 10 лет. Любарская содержалась в Соловецкой тюрьме, и 25 ноября 1937 года особой тройкой УНКВД Ленинградской области была вновь осуждена к расстрелу – и на этот раз замены не последовало. Но пока что Любарская сидела в тюрьме, а Ягода предавался воспоминаниям:

ЯГОДА: Сколько понадобилось трудов, чтобы доказать Енукидзе, что Любарскую надо выгнать из Кремля и арестовать.

ЕНУКИДЗЕ: Никаких разговоров о ней у меня с вами не было.

ЯГОДА: Я могу это доказать. Я, к сожалению, выступаю без документов, но за свои слова отвечаю, так как на каждый факт, о котором я здесь говорю, имею документы[1064].

Каким образом, какими документами Ягода смог бы доказать, что он действительно беседовал с Енукидзе о Любарской? Это так и осталось невыясненным, и утверждение Ягоды повисло в воздухе.

Пусть Енукидзе также вспомнит и о Мухановой, которая, как вы слышали из сообщения тов. Ежова, арестована нами как активная террористка. Мы неоднократно требовали у Енукидзе удалить Муханову из Кремля и добились этого лишь через несколько лет. А в 1934 году снова был поднят вопрос об ее обратном принятии в Кремль. Потребовались большие усилия с нашей стороны, чтобы не допустить этого[1065].

Вот, оказывается, какие мощные силы схлестнулись в противоборстве вокруг советской Шарлотты Корде!

Ягода напомнил слушателям про “меньшевика” Э. Э. Понтовича, “министра” В. И. Игнатьева, про Ирину Гогуа:

Енукидзе заявлял: “Гогуа я знаю с детства, я ее на руках носил, оставьте ее в покое”[1066].

И про Лёну Раевскую:

Разве не Енукидзе своим личным авторитетом гарантировал, что она совершенно безобидный человек, которого он лично знает?[1067]

Поспешил Генрих Григорьевич оправдаться и насчет проверки служащих:

Тут Енукидзе ссылался на то, что никто без проверки в НКВД не допускался на работу в Кремль. Это неверно, так как, во‐первых, Енукидзе сначала допускал людей к работе в Кремль и лишь потом их проверял, а во‐вторых, он всячески игнорировал наши указания об удалении явных классовых врагов. Я мог бы назвать целый ряд имен, об удалении которых из аппаратов кремлевских учреждений мы ставили вопрос перед Енукидзе, но не могли добиться нужных результатов. Я мог бы также назвать много имен чуждых нам людей, которых мы с большими усилиями все же заставили Енукидзе выгнать из Кремля[1068].

Но никаких имен шеф тайной полиции не назвал, а повторил обвинения, уже многократно звучавшие на заседании: даже, мол, если бы органы проверок и не вели, то где же бдительность самого Енукидзе как члена ЦК? Ее нету. Напротив,

Енукидзе, беря под свою ответственность лиц, удаления которых мы требовали, срывал нашу работу и демобилизовал наших работников, занимавшихся проверкой этих лиц, ибо Енукидзе как секретарь ЦИКа пользовался у нас достаточным авторитетом[1069].

Далее последовал рассказ про “параллельное ГПУ” под началом Енукидзе. При этом Ягода все же вынужден был признать:

Конечно, все это не снимает с меня ответственности. Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь[1070].

Здесь Ягода перешел к наиболее пикантным подробностям “кремлевского дела” и принялся, подобно Ежову, пересказывать выбранные места из протоколов допроса. Остановившись на эпизоде приглашения Раевской на дачу Енукидзе при посредничестве Розенфельд и совместного с ней посещения правительственной ложи в Большом театре, Ягода попытался уличить Енукидзе во лжи – ведь тот только что утверждал, что ни с кем из арестованных не сожительствовал. Так и сказал:

Все, что говорил здесь Енукидзе, это сплошная ложь[1071].

Вывод, сделанный Ягодой, не сулил Авелю Сафроновичу ничего хорошего:

Вы здесь перед Пленумом столько налгали, Авель, что нужно не только исключить вас из партии, нужно, по‐моему, вас арестовать и судить[1072].

Не знал грозный нарком, что его самого арестуют всего через месяц после ареста Енукидзе. А потом, в отличие от уже расстрелянного к тому времени Енукидзе, будут судить, оплевывать и позорить на открытом процессе.

130

После завершения прений Ежов выступил с заключительным словом. К началу его второго выступления мнения по поводу меры наказания для Енукидзе разделились следующим образом: с первоначальным предложением Ежова о выводе Енукидзе из ЦК открыто согласился только Берия, добавив, что его нужно еще и из ЦИК исключить. Косиор и Акулов высказались за исключение из партии. Кабаков и Ягода предложили исключить Енукидзе из партии и отдать под суд. Берия же во время выступления Кабакова переменил свое первоначальное мнение и, подав с места соответствующую реплику, тоже высказался за исключение, а в речи Шкирятова, который во время выступления вроде бы солидаризировался с Ежовым, на этапе правки стенограммы магическим образом появилась фраза: “За подобные вещи мы исключаем из партии”. Калинин о мере наказания ничего определенного не сказал, а Каганович, хоть и произнес невероятно пафосную речь и потребовал “серьезного наказания” для отступника, тоже почему‐то воздержался от излишней конкретизации. Таким образом, наметился явный перевес в сторону ужесточения предложенного Ежовым наказания.

Этот нехитрый маневр был, по‐видимому, обговорен заранее. Хотя Ежов начал с лицемерного заявления, что он не хотел повторно выступать, верить ему не приходится. Кто‐то же должен был подвести итоги обсуждения, а Сталин сам что‐то не спешил выходить на трибуну. Из того, что говорил Ежов, видно было, что надеяться на удачный исход пленума Авелю Сафроновичу не стоит.

Совершенно недостойно не только члена ЦК, не только просто члена партии, но недостойно даже самого обыкновенного человека выходить на трибуну пленума ЦК с объяснениями дел, которые творились в Кремле, и нагло врать при этом в глаза всему пленуму, как это делал Енукидзе[1073].

Было ясно, что выступление Енукидзе не понравилось (да и не могло понравиться) вождю. Ежову предстояло разоблачить всю ту “ложь”, которую наговорил Авель Сафронович, оправдываясь перед членами ЦК.

Тов. Енукидзе здесь утверждал, что он не знал ни Никитинскую, ни Раевскую, ни других. Как же не знал, т. Енукидзе, когда вы с ними поддерживали даже письменную связь. Вот ваши письма, которые вы писали, будучи за границей, Никитинской, Презенту и всей той сволочи, которая вас окружала[1074].

На просьбу Енукидзе “огласить” письма Ежов с трибуны потряс в воздухе открытками. Одна открытка была отправлена М. Я. Презенту 26 мая 1933 года из венской клиники доктора Ноордена, где Енукидзе проходил лечение. Вторая – А. И. Никитинской 19 июля того же года уже из германской клиники профессора Конштумма. Енукидзе вынужден был признать, что письма действительно его, на что Ежов с возмущением заметил: “Как же вы отрицаете и говорите, что не знали Никитинскую?” От возражения Енукидзе, что он такого не говорил, Ежов отмахнулся: “Говорили”. Но Енукидзе действительно не говорил, что не знает Никитинскую и Раевскую. Он говорил, что ни с кем из арестованных не сожительствовал. Впрочем, в столь деликатную тему на пленуме углубляться все равно бы не стали. Ежов мчался дальше:

Вообще, Енукидзе старался представить из себя “Ивана Непомнящего”, причем самое удивительное, что у Енукидзе прекрасная память на факты, которые, по его мнению, в той или иной мере могли его оправдать, такие факты он прекрасно помнит во всех мелочах. Но зато, когда дело касается фактов, которые бьют по Енукидзе, тогда он все позабыл, ничего не помнит[1075].

Тут Николай Иванович немного погорячился и, заметив, что говорит что‐то не то, должно быть, осекся – при этом Иван, не помнящий родства, превратился в Ивана Непомнящего. Потом, разумеется, этого Ивана Ежов из окончательного текста стенограммы безжалостно вычеркнул.

Опроверг Ежов и утверждение Авеля Сафроновича о том, что тот не помнит, кому из ссыльных оказывал материальную помощь. В качестве примеров он привел документы из Финансового отдела ЦИК с резолюциями Енукидзе о выдаче денег Рамишвили и Кондратьевой. Вспомнил Ежов и о майском разговоре с Енукидзе, в ходе которого Енукидзе высказал предположение, что та Кондратьева, которой были выданы деньги, вовсе не жена “вредителя Кондратьева”, а какая‐то однофамилица. Ежов просто кипел от возмущения:

Я вначале также не мог представить, чтобы Енукидзе дошел до того, что помогал такой махровой контрреволюционерке, как жене вредителя Кондратьевой, и попросил т. Паукера навести справки относительно этой Кондратьевой, тем более что на документе о выдаче денег был точно указан и ее адрес. Тов. Паукер мне сообщил, что на проверке выяснилось, что деньги получила та именно Кондратьева – жена сосланного, осужденного вредителя[1076].

Снова обвинил Ежов бывшего секретаря ЦИК в разбазаривании средств, заявив, что Енукидзе перерасходовал “особый фонд”, секретность которого якобы обусловливалась лишь желанием бесконтрольно тратить средства из него на людей, не имевших никакого отношения к аппарату ЦИК. Для иллюстрации этого утверждения Ежов привел следующий пример:

Дело доходит прямо до анекдотов. Вот у меня письмо какого‐то неизвестного человека, который, видимо, хорошо зная “доброту” т. Енукидзе, прислал ему письмо, в котором расписывает, что я такой‐то, у меня такая‐то семья, и вы единственный человек, который известен своей добротой. При своем письме посылает и фотографическую карточку всей своей семьи и просит выдать деньги. Енукидзе на письме пишет: выдать 500 рублей.

СТАЛИН: А кто это такой?

ЕЖОВ: Неизвестно. (Смех.)

Я хотел проверить, никто не знает. Судя по письму – это какое‐то отребье старого дворянского рода, который окончательно погиб, сгнил на корню. Вот таким людям Енукидзе помогал, помогал, товарищи, за счет государства, чтобы всячески поддерживать авторитет вот этакого “доброго” человека[1077].

Неизвестно, действительно ли Ежов не сумел установить личность просителя; мог ведь вновь обратиться к “товарищу Паукеру”, но предпочел сделать вид, что не справился с трудной задачей. Между тем автором письма, о котором шла речь, был литератор А. П. Сергеенко, бывший литературный секретарь Льва Толстого (секретарем и другом Толстого был и его отец, Петр Алексеевич). Сергеенко был одним из трех свидетелей, подписавших завещание Толстого. В дни смертельной болезни Льва Николаевича он все время находился при нем и присутствовал при его кончине. Оставшуюся жизнь (а дожил он до 1961 года) посвятил Алексей Петрович исследованию творчества писателя. Сергеенко отнюдь не принадлежал к дворянскому роду – его родители, записанные в метрических книгах как мещане, имели крестьянские корни. Обратиться к Енукидзе его вынудило ухудшившееся здоровье одного из его братьев, Михаила Петровича. Из письма, о котором говорил Ежов, следовало, что ранее Енукидзе уже оказывал материальную помощь Михаилу в связи с операцией. Теперь же Сергеенко просил денег на восстановление Михаила после операции, так как тот нуждался в курортном лечении в связи с заболеванием туберкулезом. Сергеенко потому обращался к Енукидзе, что тот был, можно сказать, другом и покровителем семьи – в свое время он ухаживал за женой другого брата Алексея Петровича – актера Льва Петровича Сергеенко (известного под псевдонимом Русланов). Для Енукидзе объяснять все это на пленуме было невозможно, да и не имело никакого смысла.

Ежов также постарался обелить НКВД. В последующем он при любой возможности будет нападать на Ягоду, стремясь дискредитировать его в глазах вождя, благодаря чему блестящая карьера грозного наркома внутренних дел через год с небольшим внезапно оборвется; сейчас, однако, в интересах дела нужно было взять под защиту чекистское ведомство и солидаризироваться с Ягодой.

Правильно ли утверждение т. Енукидзе, что все работники Кремля проверялись через ГПУ? Формально такая проверка как будто была установлена, а фактически на деле это обстояло не так. Работников принимали с “последующей проверкой”. Это значит, что сперва они принимают на работу такого работника, месяц, два, полгода, а то и больше он работает, а в это время его проверяют. И это называется “последующей проверкой”, причем данные “последующей проверки” никем во внимание не принимались[1078].

Привел Ежов какие‐то малоубедительные примеры, когда отвод, данный чекистами, не принимался во внимание комендантом Кремля. И резюмировал:

Как же вы, т. Енукидзе, ссылаетесь здесь на ГПУ, что оно обязано было всех работников Кремля проверять. Чепуха это. Во-первых, вы сами установили порядок “последующей проверки”, а во‐вторых, все указания ГПУ вы неизменно игнорировали[1079].

Пора было делать выводы, и Ежов назвал выступление Енукидзе на пленуме “позорным”, а самого Авеля Сафроновича предсказуемо обвинил в том, что тот

сознательно не хочет понять тех обвинений, которые здесь ему предъявлялись, сознательно не хочет политически оценить факты, которые здесь приводились[1080].

Разгорячившись, Ежов пригвоздил Енукидзе к позорному столбу:

Всю эту сволочь, которая засела в Кремле, вы изо дня в день поддерживали, всячески защищали, оказывали им материальную помощь, создали обстановку, при которой эти отъявленные контрреволюционеры, террористы чувствовали себя в Кремле как дома, чувствовали себя хозяевами положения[1081].

Его опять занесло, и, уже произнеся слова вслух, он сообразил, что про “сволочь, которая засела в Кремле”, он неудачно выразился. Пришлось срочно уточнять про “отъявленных контрреволюционеров, террористов”. И в окончательном тексте стенограммы заменить эту “сволочь” на “белогвардейскую мразь”.

Зловеще прозвучал пассаж о наказании, которому теперь мог подвергнуться любой коммунист.

Когда мы ставили здесь вопрос о вине Енукидзе, мы должны были учесть и другое. Вы помните, что, когда при расследовании дела убийства т. Кирова выяснились отдельные упущения Медведя, потеря им бдительности, – мы судили Медведя. Он осужден на 5 лет заключения в концентрационный лагерь. А что, разве меньше заслуг он имел перед партией, чем Енукидзе? Едва ли он намного моложе Енукидзе и как член партии, а мы его судили, судили и других неплохих людей[1082].

Очередную сказанную Ежовым глупость о том, как “судили неплохих людей”, тоже пришлось убирать из официальной стенограммы[1083].

Окончание выступления Ежова целиком укладывалось в партийный канон – Енукидзе должен был не предстать невинной жертвой, а понести заслуженное наказание:

Пленум примет такое решение, которое еще больше закалит ряды партии и позволит до конца выкорчевать ту политическую слепоту, моральное и политическое разложение и гнилой либерализм, которым, к сожалению, как мы видели на примере Енукидзе, страдают еще очень многие коммунисты[1084].

На следующий день, 7 июня, на очередном заседании пленума состоялось голосование по вопросу о Енукидзе. Ежов предложил резолюцию, состоящую из двух пунктов:

1. Одобрить мероприятия контрольных органов по проверке и улучшению служебного аппарата Секретариата ЦИК Союза ССР.

2. За политико-бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК СССР А. Енукидзе вывести из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)[1085].

Председательствующий на заседании Молотов предложил проголосовать, и члены ЦК выразили свое единогласное одобрение. Еще повезло Енукидзе, что не арестовали и не отдали под суд, как бывшего начальника ленинградского УНКВД Медведя! Впрочем, эту недоработку через два года исправят.

131

После пленума началась проработка принятых там решений на партийных активах по всей стране. Выступления разъехавшихся по своим вотчинам членов ЦК печатались в газетах. Однако никакой конкретики по делу Енукидзе обнародовано, разумеется, не было. Пожалуй, наиболее откровенно высказался С. В. Косиор, выступая на собрании киевского партактива 13 июня 1935 года:

При обсуждении второго вопроса всех нас охватило огромное возмущение такими “коммунистами”, как Енукидзе, которые, по существу, помогали классовому врагу, которые открывали ему двери в наш дом. Еще у всех нас свежо в памяти убийство тов. Кирова злодеями-зиновьевцами… В связи с мерзким убийством тов. Кирова вскрылась вся контрреволюционная роль Зиновьева и Каменева, этих, как уж теперь выяснилось, не только вдохновителей гнусного убийства, а и фактических его организаторов. Теперь из тех материалов, которые мы имели в связи с делом Енукидзе, для всех нас совершенно ясно, что и Зиновьев, и Каменев были не только вдохновителями тех, кто стрелял в тов. Кирова. Они были прямыми организаторами этого убийства. Они действовали в полном согласии с контрреволюционером Троцким… Между ним и открытыми белогвардейцами уже давно исчезла всякая разница. Из подлого убийства тов. Кирова все коммунисты должны были сделать для себя определенные выводы, должны были усилить свою большевистскую бдительность в отношении классового врага, который не останавливается даже перед террором. Но оказались такие “коммунисты”, как бывший секретарь ЦИК СССР Енукидзе, который не только не сделал из этого никаких выводов, а, наоборот, целиком попал в лапы классового врага, был орудием в его руках. Поставленный партией на исключительно ответственный пост, он не оправдал доверия партии, допустил засорение служебного аппарата Секретариата ЦИК СССР враждебными, контрреволюционными элементами. Он все время поддерживал эти классово враждебные элементы, помогал им и их родственникам и знакомым. Енукидзе настолько потерял элементарные качества большевика, что, несмотря на неоднократные предупреждения его со стороны некоторых товарищей, продолжал оказывать поддержку заклятым классовым врагам. Враги в своих целях использовывали его имя и свою связь с ним. На Пленуме ЦК Енукидзе ссылался на свою доброту ко всем. Но, товарищи, доброта к открытому классовому врагу – это измена партии. Для нас теперь совершенно ясно, что ничего большевистского у Енукидзе не осталось. Этот “коммунист” не мог не видеть классовых врагов, но у него не оказалось самой элементарной революционной бдительности, которая должна быть не только у каждого члена партии, но даже у каждого рабочего. Пленум ЦК ВКП(б), исходя из всего этого, вывел Енукидзе из состава ЦК и исключил его из партии[1086].

Не обошлось и без “плохого завхоза”:

Даже на самом Пленуме Енукидзе выступал не как большевик, а как обыватель, как “плохой завхоз”. На Пленуме он наиболее ярко проявил себя как человек, который ничего большевистского уже давно не имеет, который ничего общего не имеет с нашей партией[1087].

И Косиор, ссылаясь на Сталина и его “теорию обострения классовой борьбы”, призвал всех членов партии к бдительности. Однако понять, в чем именно заключалось “дело Енукидзе”, из его выступления все равно было нельзя.

Прочитав в “Правде” это выступление, Г. Е. Зиновьев, ожидавший на Лубянке этапа в Верхнеуральск, впал в прострацию. Отчет о партактиве появился в газете лишь 22 июня, и в этот же день Зиновьев записал в своем тюремном дневнике, предназначенном, впрочем, для читателя из ЦК:

Я в камере прочитал речь С. В. Косиора. Десятки раз перечитал эти строки – все с большим ужасом и оцепенением. По-видимому, кто‐то дал такие показания против меня! Что делать? Как крикнуть Вам через стены одиночки, что такие показания – жуткий вымысел? Как пережить это? Я обратился через низшую тюремную администрацию (единственно доступную мне) к Наркомвнуделу т. Ягода с просьбой вызвать меня для личного заявления. Писать об этом нет сил. А если не вызовет?.. Что делать?[1088]

Через несколько дней его вызвали к начальнику СПО Молчанову, которому он сделал устное заявление по поводу выступления Косиора. Но этот шаг, естественно, ничуть не облегчил его участь.

132

После пленума ЦК и пропагандистской кампании в прессе в “кремлевском деле” наступило кажущееся затишье. Решалась судьба арестованных. Перед самым пленумом в тюрьме умер М. Я. Презент, а остальные обвиняемые терпеливо ждали исхода дела. А пока они ждали, Сталин решал, что с ними делать. В принципе, можно было поступить так, как предлагал Ягода, – все равно никто бы ничего не узнал, открытого процесса затевать не предполагалось. Но тут в Советский Союз приехал с первым (и последним) визитом знаменитый писатель Ромен Роллан. Он был большим другом СССР, поэтому Сталин удостоил супружескую чету Роллан аудиенции. 28 июня состоялась беседа Роллана с советским вождем, а 30 июня Роллана с женой пригласили на трибуну Мавзолея, где он бок о бок с советским руководством любовался парадом физкультурников. Во время беседы в Кремле Роллан поднял деликатную тему информирования общественности о “полицейских мерах”, принимаемых в отношении оппозиции и остального населения СССР:

Вот, например, такой факт, как осуждение и высылка некоторых очень видных людей, которая производилась недостаточно публично и для наказания которых не были достаточно широко освещены мотивы… Отсутствие достаточно широкой разъяснительной кампании дает возможность сочинять против СССР всевозможные сказки и сплетни. Во Франции, например, совершенно не понимают того, почему ни советское правительство, ни его посольства не выступают с опровержениями всевозможных ложных слухов, возводимых на СССР. Я думаю, что на каждый ложный слух нужно немедленно писать опровержение[1089].

Эта цитата взята из первоначального варианта записи беседы, впоследствии Роллан внес в текст некоторую правку, дабы устранить неточности, возникшие при переводе, но смысл вопроса остался прежним. Вкупе с вопросами об уголовном наказании детей с двенадцати лет и о судьбе Виктора Сержа, замечание писателя позволило Сталину коснуться темы возмездия “вражеским элементам”. На словах Сталин согласился с Ролланом, что нужно откровеннее разъяснять мотивы и действия советского правительства, но на практике, естественно, делать этого не собирался. Перейдя к убийству Кирова, Сталин заметил:

Вы спрашиваете – почему мы не делаем публичного судопроизводства над преступниками-террористами. Возьмем, например, дело убийства Кирова, может быть, мы тут действительно руководились чувством вспыхнувшей в нас ненависти к террористам-преступникам… Сто человек, которых мы расстреляли, не имели с точки зрения юридической непосредственной связи с убийцами Кирова. Но они были присланы из Польши, Германии, Финляндии нашими врагами, все они были вооружены, и им было дано задание совершать террористические акты против руководителей СССР, в том числе и против т. Кирова, эти сто человек – белогвардейцев и не думали отрицать на военном суде своих террористических намерений. “Да, – говорили многие из них, – мы хотели и хотим уничтожить советских лидеров, и нечего вам с нами разговаривать, расстреливайте нас, если вы не хотите, чтобы мы уничтожили вас”[1090].

То есть на голубом глазу Сталин заявил Роллану, что “террористы” сами попросили их расстрелять.

Нам казалось, что было бы слишком много чести для этих господ разбирать их преступные дела на открытом суде с участием защитников. Нам было известно, что после злодейского убийства Кирова преступники-террористы намеревались осуществить свои злодейские планы и в отношении других лидеров. Чтобы предупредить это злодеяние, мы взяли на себя неприятную обязанность расстрелять этих господ[1091].

Вот таким наглым враньем Сталин досыта накормил Роллана на встрече в Кремле. Впрочем, таким же или даже еще более грубо состряпанным враньем кормили и советских граждан. Действительно, с 5 по 15 декабря 1934 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР в Москве, Ленинграде, Киеве и Минске было расстреляно 104 человека, о чем сообщили советские газеты. В сообщениях о расстреле утверждалось, что большая часть приговоренных “проникла” на территорию СССР из Польши, Финляндии, Румынии и Латвии, а некоторые даже – с револьверами и гранатами. На самом же деле в данном случае имело место обычное для сталинского периода злодеяние – чекисты просто собрали по тюрьмам заключенных, чьи дела еще не были закончены следствием; сперва старались подбирать так, чтобы эти люди отвечали установленным критериям (то есть родились, бывали или в течение какого‐то времени проживали за границей), но в итоге взяли тех, кто подвернулся под руку, – при изучении биографических данных лиц, расстрелянных 5 декабря в Москве, видно, что лишь незначительному меньшинству из них выпало родиться или побывать за рубежом. К тому же далеко не всем им предъявлялись обвинения в терроризме. Но Сталин не видел в этом никакой проблемы – он просто воспользовался казнью невинных людей как поводом, чтобы распушить павлиний хвост перед приехавшим с визитом французским интеллектуалом:

Такова уж логика власти, власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли, а французские буржуа не пощадили их. Это – урок для нас[1092].

Оправдав перед французом расстрел ста с лишним невинных людей, Сталин перешел к оппозиционерам. Он заявил, что не хотел бы применять к ним высшую меру, но это, мол, от него не зависит – ведь у советских руководителей есть друзья не только в Западной Европе, но и в СССР. Первые требуют мягкости к врагам, а вторые, наоборот, – большей твердости, а именно – расстрела Каменева и Зиновьева. Кто были эти кровожадные “друзья”, Сталин не стал уточнять, зато развил перед Ролланом свои взгляды на противостояние двух систем. Угнетенным рабочим Запада книжки читать некогда, да они им и не верят, внушал Сталин французу; зато эти трудящиеся видят факты – видят, что есть СССР, рабоче-крестьянское государство – значит, можно жить без эксплуатации, надо только совершить революцию. Поэтому буржуа всех стран ненавидят СССР животной ненавистью и хотят, чтобы советские лидеры подохли. Для этого буржуазия, не жалея средств и усилий, шлет в СССР террористов через Германию, Польшу и Финляндию.

Вот, например, недавно у нас в Кремле мы обнаружили террористические элементы. У нас есть Правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кой-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда‐то господствующих, ныне разгромленных классов – буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их не собираемся, мы их изолируем. Но вот вам еще один факт, говорящий о зверстве наших врагов и о необходимости для советских людей быть бдительными[1093].

Как видим, Сталин не стал морочить французу голову всеми хитросплетениями “кремлевского дела” – да и глупо, наверное, было бы рассказывать о врагах с партийными билетами, орудовавших в комендатуре Кремля. К тому же никто из работников комендатуры Кремля так и не признался в подготовке теракта. Поэтому вождь выбрал самую сенсационную составляющую дела, которая хорошо запоминалась и производила наиболее сильное впечатление. Видимо, в этот момент и решилась окончательно судьба обвиняемых. Сталин, несомненно любуясь собой, решил пока что оставить большинство из них в живых. 10 июля 1935 года опросом членов Политбюро было принято следующее решение:

1. Всех обвиняемых по делу к-р террористических групп в Кремле, приговоренных к 10 годам концентрационных лагерей, заключить в тюрьмы на 10 лет.

2. Обвиняемого Чернявского расстрелять.

3. Обвиняемую Каменеву О. Д. выслать в местность по ее выбору, с воспрещением проживать в Москве и Ленинграде.

4. Дела наиболее виновных (до 30 чел.) направить на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда, приговорив их на сроки от 2 до 10 лет.

5. Остальных заключить в концентрационные лагеря и ссылку.

6. Л. Б. Каменева приговорить к 10 годам тюрьмы.

Выписки посланы: тт. Ягода, Вышинскому[1094].

В этот день Ягода и Вышинский как раз были у Сталина в кабинете на совещании[1095].

Что удивительно, это решение Политбюро тоже было впоследствии скорректировано, и в итоге расстреляли еще одного обвиняемого – Алексея Синелобова. Представляется, что кроме Сталина никто не мог отдать такое распоряжение – вряд ли Ягода, имея на руках решение высшего партийного органа, осмелился бы действовать самостоятельно.

В рамках первоначального предложения Ягоды от 12 мая 1935 года предполагалось судить на Военной коллегии Верховного суда СССР 27 человек, перечисленных поименно. Теперь этот список расширили до тридцати человек и слегка видоизменили. Поскольку все это делалось уже после окончания следствия, данная корректировка в очередной раз демонстрирует всю дутость “кремлевского дела”, по результатам которого можно было тасовать обвиняемых как карточную колоду, произвольно меняя степень их “вины”. Например, первоначально дела работников комендатуры Кремля И. П. Лукьянова, И. Е. Павлова, П. Ф. Полякова предлагалось рассматривать на Особом совещании, а “молодежь” в лице Д. С. Азбеля, Л. Я. Нехамкина, В. Г. Белова, племянника Каменева Бориса Розенфельда, а также библиотекаршу А. Ф. Шарапову, друга семьи Розенфельд Л. Е. Хосроева и подругу Е. К. Мухановой Л. И. Перельштейн предать суду Военной коллегии. В списке лиц, подлежавших суду Военной коллегии, от 12 мая также первоначально отсутствовали уборщица А. Е. Авдеева, телефонистка М. Д. Кочетова, библиотекарша А. И. Конова, муж Надежды Скаловой Л. А. Воронов, “белогвардеец” С. А. Руднев и секретарь Енукидзе Л. Н. Минервина, которую Сталин сперва вообще собирался отпустить.

133

Спустя несколько дней после решения Политбюро к делу подключились работники прокуратуры и вслед за чекистами стали предъявлять подследственным постановления о привлечении их в качестве обвиняемых. Лёна Раевская, например, была 14 июля 1935 года вызвана на допрос, где такое постановление предъявил ей следователь Прокуратуры СССР по важнейшим делам Л. Р. Шейнин. Постановление гласило:

1935 года июля месяца 14 дня. Следователь по важнейшим делам при Прокуроре Союза ССР Шейнин, рассмотрев настоящее дело по обвинению гр. гр. Розенфельд и других и принимая во внимание, что Раевская Елена Юрьевна данными предварительного следствия достаточно изобличается в том, что в 1933–1934 гг. входила в состав к[онтр]р[еволюционной] террористической группы, образовавшейся среди сотрудников Правительственной библиотеки Кремля и подготовлявшей совершение террористического акта в отношении тов. Сталина, и кроме того, систематически распространяла клеветнические слухи о руководителях партии и правительства, вследствие чего и на основании ст. ст. 128 и 129 Уг[оловно]-проц[ессуального] кодекса постановил: привлечь Раевскую Елену Юрьевну к настоящему делу в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по ст. ст. 58–8, 58–11 У[головного] кодекса, о чем ему объявить, и сообщить копию сего постановления Прокурору Союза ССР[1096].

Еще раз напомним, что п. 58–8 предусматривал наказание за терроризм, а п. 58–11 – за организационную контрреволюционную деятельность. Наказание могло быть применено в диапазоне от расстрела до тюремного заключения на срок не менее трех лет.

В задачу следователя прокуратуры, допущенного до “надзора” за делами, ведущимися НКВД, входил также опрос обвиняемых перед судом. Формально это требовалось для того, чтобы работник прокуратуры мог определить, достаточно ли оснований для утверждения обвинительного заключения и предания обвиняемого суду. На практике же эта процедура являлась пустой формальностью и нередко использовалась следователями и прокурорами для оказания дополнительного давления на обвиняемого с целью исключить его отказ от показаний во время суда.

Из справки прокуратуры и КГБ СССР по “кремлевскому делу” известно, например, что с Е. К. Мухановой перед судом беседовали начальник СПО ГУГБ Г. А. Молчанов и прокурор СССР А. Я. Вышинский, угрожая ей расстрелом за отказ на суде от данных на следствии показаний[1097].

На Лёну Раевскую, судя по протоколу ее допроса следователем Шейниным, такого давления не оказывали. Поэтому она виновной себя (в терроризме и организационной деятельности) не признала, хотя и созналась в не менее тяжком преступлении: “Я говорила, с кем, не помню, о том, что Кремль хорошо охраняется и террористы туда не смогут проникнуть. Говорила я об этом с Егоровой, Эмсин, Синелобовой” (и вообще в целом подтвердила показания, данные на следствии, постаравшись исправить некоторые “неточности”, допущенные при их протоколировании следователями). Зато отвергла показания Н. А. Розенфельд об ее участии в “контрреволюционной группе в библиотеке” (эти показания были получены следствием еще 1 марта 1935 года), показания П. И. Гордеевой о будто бы присущих ей антисоветских настроениях и злорадстве по поводу убийства Кирова (от 10 февраля и 1 марта соответственно) и показания Коновой, касающиеся ее участия в разговоре об убийстве Сталиным своей жены (от 7 марта). Отрицала она и показания К. И. Синелобовой о том, что она якобы спрашивала ее, где живет Сталин, и говорила, будто бы Киров был убит на личной почве (о Сталине – от 10 февраля, о Кирове, если показания и были, то Сталину и Ежову не направлялись). Также отрицала, что будто бы слышала антисоветские разговоры между своими отцом и мужем. Об этих разговорах показал Сергей Раевский на допросе 21 марта, причем он утверждал, что Лёна при них не присутствовала. Факт этих разговоров вынужден был подтвердить и Ю. Д. Урусов на допросе 25 апреля. Однако Шейнина не волновали эти отрицания – ведь чекисты “установили” вину Лёны на основе показаний не только Н. А. Розенфельд, но и Е. К. Мухановой и Н. И. Бураго. Кроме того, Шейнин зафиксировал в протоколе заявление Лёны, что отношения с лицами, давшими против нее показания, у нее были “хорошие, как и со всеми”, – ведь это формально исключало возможность оговора со стороны данных лиц. Лёна утверждала: “Объяснить, почему Муханова, Гордеева, Конова и Синелобова характеризуют меня как антисоветского человека, я не могу”, – и высказывала предположение, что это связано с ее дворянским происхождением[1098].

134

Двадцать второго июля 1935 года на подготовительном заседании Военной коллегии Верховного суда было оформлено решение провести судебный процесс над тридцатью обвиняемыми в закрытом порядке, “без участия сторон обвинения и защиты и без вызова свидетелей”[1099], то есть в порядке, установленном постановлением Президиума ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года. В тот же день этим обвиняемым раздали обвинительное заключение. Остальные обвиняемые по “кремлевскому делу”, в количестве 78 человек (с учетом того, что М. Я. Презент умер, М. М. Михайлов таинственно исчез, а Б. Б. Вахтин, И. М. Покатиловский и И. Ф. Неверов были осуждены ранее), дела которых подлежали рассмотрению Особым совещанием при НКВД, никакого обвинительного заключения, разумеется, не увидели. Да большинство из них, скорее всего, и не знали, что связанный с каждым из них эпизод следствия является лишь малой частью единого целого.

135

Закрытые заседания Военной коллегии Верховного суда, посвященные “кремлевскому делу”, проходили в Москве 25, 26 и 27 июля 1935 года. Процесс был трудоемким – большое количество подсудимых, из рук вон плохо “подготовленных” чекистами. Стенограмма судебных заседаний хранится в ЦА ФСБ, опубликованы лишь небольшие фрагменты ее, предоставленные для ознакомления родственникам Лёны Раевской. Один из фрагментов представляет собой допрос Лёны на судебном заседании 25 июля, а второй – ее последнее слово. Из этих фрагментов видно, что при таком уровне подготовки дела открытый процесс был бы с треском провален. Но на закрытых заседаниях полное отсутствие доказательств и нестыковки следствия не имели большого значения.

Приведем фрагменты целиком:

Председатель: Подсудимая Раевская, вы знаете, в чем вас обвиняют? Признаете себя виновной?

Раевская: Нет.

Председатель: Ни в чем?

Раевская: Ни в чем.

Председатель: Вы, состоя на работе в Кремле, принимали участие в а[нти]с[оветских] разговорах, в разговорах, направленных против руководителя сов[етской] власти и партии?

Раевская: Я сама лично никогда не распространяла таких слухов, но от других слышала.

Председатель: На допросе 8/II вам был задан такой вопрос: “Вы систематически участвовали в клеветнических разговорах, направленных против руководства ВКП(б). Признаете вы это?” И ваш ответ – “Да, признаю”. Далее вы показываете, что в 1934 г. Синелобова вела гнусные разговоры в отношении т. Сталина. Вы принимали участие в этих разговорах?

Раевская: Я их слышала.

Председатель: Поддерживали и распространяли дальше?

Раевская: Нет, не распространяла.

Председатель: Вы слушали и поддакивали?

Раевская: Насчет убийства т. Кирова я ничего не могу сказать, потому что этот разговор был до получения нами правительственного сообщения.

Председатель: И вы распускали легенду о том, что Киров убит Николаевым по личным мотивам?

Раевская: Нет, не распускала. Я слышала это от Жашковой до получения нами правительственного сообщения.

Председатель: А дальше вы передали кому‐нибудь?

Раевская: Нет, никому не передавала, а в отношении тов. Сталина мне говорила Синелобова. Я ей сказала, что это не может быть, и на этом разговор был закончен[1100].

Пока что все вопросы касаются разговоров, но вот председательствующий В. В. Ульрих пытается перейти к “террористическим намерениям” – ведь судят‐то по п. 58–8.

Председатель: Вы интересовались у ряда сотрудников, где живет т. Сталин, какова охрана Кремля, каковы маршруты прохождения по Кремлю и т. д.? Такие вопросы сами задавали?

Раевская: Сама не задавала.

Председатель: Даже в тех местах, где вы показывали, что вы эти вопросы задавали, вы это отрицаете.

Раевская: Не задавала.

Председатель: Вы говорили, что задавали это из простого любопытства. Я спрашиваю не о причинах фактов, а о самих фактах.

Раевская: Я не знаю, какие есть показания других обо мне, но я просто не помню, чтобы я спрашивала, возможно, что я что‐нибудь и спрашивала.

Председатель: Синелобову вы спрашивали, где живет тов. Сталин и другие члены правительства?

Раевская: Нет, не спрашивала, а она мне сама рассказала и в отношении тов. Сталина.

Председатель: Спрашивали ли вы кого‐нибудь относительно порядка охраны отдельных членов правительства?

Раевская: Никого не спрашивала.

Председатель: На допросе от 14 июля вы заявили: “Я говорила, с кем, не помню, о том, что Кремль хорошо охраняется, террористы туда проникнуть не могут. Говорила об этом с Егоровой и Синелобовой, других не помню”.

Раевская: Это было действительно.

Ульрих нащупал точку, в которую надо бить.

Председатель: Как этот разговор начался и в связи с чем?

Раевская: Это было 2 декабря, на др[угой] день после убийства тов. Кирова. А в связи с чем это было. Это было так: сотрудница Эмсин сказала, что в Ленинграде было легко попасть в Смольный к членам правительства, а я просто высказала свое мнение.

Председатель: Но злорадствовали в этом разговоре по поводу того, что убит т. Киров, и в связи с этим сказали, что в Кремле это сделать труднее.

Раевская: Отрицаю.

Раевская отрицает, а Ульриху и возразить нечем – доказательств‐то нет. Но кого это волнует, если процесс закрытый, а меры наказания уже определены.

Председатель: В показаниях Жашковой указано, что вы сообщили, что вскоре будет открыт вход в Кремль через Троицкие ворота?

Раевская: Такой разговор был.

Председатель: В связи с чем этот разговор произошел, почему вы знали, что будет изменение?

Раевская: Мне сказал тов. Енукидзе. Как‐то он шел вместе со мной на службу и сказал, что “здесь коридор и нет никакого кругозора”. Это я сказала Жашковой[1101].

Ульрих переходит к “организационной деятельности”, так как в обвинительном заключении фигурирует п. 58–11.

Председатель: Есть показания Розенфельд, что вы состояли членом к[онтр]р[еволюционной] группировки. Вы отрицаете это?

Раевская: Отрицаю. Я о существовании к[онтр]р[еволюционной] группы услышала только тогда, когда мне было предъявлено обвинение.

Председатель: Кроме показаний Розенфельд о вашем участии в к[онтр]р[еволюционной] группировке, имеется ряд показаний, которые рисуют вас как а[нти]с[оветски] настроенную.

Раевская: Это не может быть, это неверно. Чьи это показания?[1102]

Да Ульрих и сам уже не помнит. Запомнишь тут, когда 30 человек подсудимых!

Председатель: Вы отрицаете показания Розенфельд, что вы состояли членом к[онтр]р[еволюционной] организации? Вы скрывали до последнего времени ваше социальное происхождение и ваше прошлое?[1103]

Ульрих резко меняет тематику вопросов, не давая подсудимой возможности ответить, пытаясь ее запутать.

Раевская: Никогда не скрывала.

Председатель: На допросе 30 января на вопрос: “Почему вы скрыли ваше происхождение”, – вы ответили: “Я действительно в предъявленной мне анкете не указала о своем дворянском происхождении”.

Раевская: Да, это все верно.

Председатель: Что верно, что вы скрывали?

Раевская: Что я не написала в анкете при поступлении на работу, что я дворянского происхождения, а писала, что я дочь служащего, но лицам, которые меня принимали на работу, было известно, что я дворянского происхождения и что я княжна.

Председатель: В анкете вы скрыли это.

Раевская: Но администрация знала, когда меня принимали на работу, что я дворянка и княжна.

Председатель: Почему же вы в анкете скрыли?

Раевская: Я всегда писала, что я дочь служащего, потому что мне было неудобно перед окружающими[1104].

Да, это чувство неудобства отражено даже в литературе тех лет. “Что вы скажете, узнав, что Средиземский – бывший граф?”

Председатель: Вы же показали, что сделали это потому, что забыли, а теперь говорите, что потому, что было неприятно перед окружающими.

Раевская: Анкету, которую я заполняла, мне принес секретарь библиотеки. Мне было неприятно, я знала, что администрация знает, кто я. И все[1105].

Типичный прием – поселить в подсудимом чувство вины и, отталкиваясь от него, добиться признания.

Председатель: Я оглашаю ваши показания от 8 февраля с[его] г[ода]. Здесь вы признали себя виновной в распространении клеветнических разговоров. Теперь вы заявляете, что этих разговоров не было. Эти разговоры велись, может быть, о смерти тов. Аллилуевой?[1106]

Лёна не признавала себя 8 февраля 1935 года виновной в распространении “клеветнических разговоров”. Она признала лишь свое участие в таких разговорах. Фамилия Аллилуевой в этом протоколе вообще не упоминалась.

Раевская: Нет, о смерти Аллилуевой никогда не велись.

Председатель: Относительно убийства тов. Кирова?

Раевская: Нет.

Председатель: Как нет, когда вы говорили, что разговоры велись, и было рассказано, что Киров убит на личной почве.

Раевская: Я не могла говорить, потому что я не знала. Мы пришли к убеждению, что нужно ждать газету, которая в этот день вышла позднее, и из нее узнать об убийстве Кирова.

Председатель: На вопрос следователя, с какой целью вы вели разговор о затруднительности убийства тов. Сталина в Кремле, вы ответили: “Определенной цели у меня не было”. В связи с чем вы это говорили?

Раевская: Я сказала, что этот разговор возник в связи с легким проникновением в Ленинграде в Смольный, а целей у меня никаких не было.

Председатель: Как же может быть, чтобы разговор об убийстве члена правительства не имел никакой цели?

Раевская: Я и говорю, в связи с чем это было, поскольку это было непосредственно после убийства Кирова, поэтому это и было вполне своевременно.

Председатель: Вы беседовали с разными сотрудниками Секретариата ЦИК, что в Кремль трудно пробраться террористу?

Раевская: Этот разговор велся один раз – 2 декабря, после убийства Кирова. Кому я это говорила – я на допросе сказала, что не помню кому, кто был около меня, помню, что была Егорова и как будто бы Эмсин, и больше не помню.

Председатель: Разговор о порядке прохода в Кремль был до убийства Кирова или после?

Раевская: И до, и после.

Председатель: В связи с чем вы вели разговор об убийстве Кирова?

Раевская: В связи с переменой маршрута прохода в Кремль. Меняли пропуска несколько раз, и несколько раз были разговоры.

Председатель: Разговоры были случайные и до убийства Кирова, и после убийства Кирова?

Раевская: Я говорю, что в связи с переменой маршрута прохождения сотрудников в Кремль этот вопрос возникал до убийства Кирова и после.

Председатель: Вы спрашивали у Гордеевой, где живет Сталин?

Раевская: Нет.

Председатель: Спрашивали, где находится кабинет Молотова?

Раевская: Нет.

Председатель: Вы отрицаете факт такого разговора?

Раевская: Нет.

Председатель: Что нет?

Раевская: Я сейчас вспоминаю. Кто‐то мне рассказывал относительно кабинета Молотова, но при каких обстоятельствах это было, не вспомню.

Председатель: Но если Гордеева показывает, что вы у нее спрашивали?

Раевская: Я этого не отрицаю, может быть, и спрашивала.

Председатель: Спрашивали у нее, где квартира Сталина?

Раевская: Нет, не спрашивала.

Председатель: У Синелобовой спрашивали, где живет Сталин?

Раевская: Она сама мне показывала, когда мы вместе с ней выходили из Кремля и проходили мимо окон тов. Сталина.

Председатель: О переезде тов. Сталина на новую квартиру вы спрашивали у Синелобовой?

Раевская: Нет, я на следствии первый раз об этом услышала.

Налицо маленькая чекистская фальсификация, но Ульриху не привыкать.

Председатель: Она старую квартиру вам показала или новую?

Раевская: Не знаю, мне показала Синелобова окна Потешного дворца, которые выходят на выход из Кремля[1107].

Так выяснилось, что Синелобова показала Раевской старую квартиру Сталина – сведения, для террористов бесполезные, разве что на Бухарина покушение устроить.

Председатель: Жашкова показала, что вы интересовались вопросом, где живет Сталин.

Раевская: Я не говорила с ней о том, где живет тов. Сталин.

Председатель: Жашкова говорит, что вы у нее спрашивали, где живет Сталин, где он работает и кто его охраняет.

Раевская: Нет, не спрашивала.

Председатель: Значит, Жашкова все выдумывает. Так что целый ряд показаний, который имеется в деле, показания живых людей, которых мы допросим через некоторое время, говорят о том, что вы систематически проявляли очень острое любопытство, задавали однородные вопросы, где живет Сталин, где он работает, какая у него охрана[1108].

В связи с недоступностью полного текста стенограммы процесса мы пока не знаем, удалось ли добиться от подсудимых соответствующих показаний.

Раевская: Где он работает, я до сих пор не знаю.

Председатель: Это другое дело. Может быть, вам и не сказали, но есть целый ряд показаний, которые говорят, что вы проявляли систематический интерес к этому вопросу.

Раевская: Мне сказала Синелобова[1109].

Эх, не ту квартиру показала Клавдия Ивановна, но сойдет и старая. Все равно Раевская – злостная террористка. Ульрих вновь возвращается к “организационной деятельности” подсудимой – пункт 58–11 сам себя не докажет.

Председатель: В конце показаний Розенфельд Н. А. говорится о том, что вы входили в к[онтр]р[еволюционную] группу в библиотеке в Кремле.

Раевская: Я об этой группе узнала, только когда мне предъявились обвинения, и я даже очень удивилась, что это за странное обвинение. А подробно я узнала только из обвинительного заключения 22 июля[1110].

Логично. Хотя тут нужно было не удивляться, а смертельно испугаться. Но 20‐летней молодой женщине простительно незнание тонкостей советской юриспруденции.

Председатель: Есть еще показания Коновой, против вас направленные, где она говорит, что вы проявляли любопытство, у кого из ответственных работников имеются домашние работницы, как и где приготовляется для них пища.

Раевская: Не отрицаю, Конова предлагала мне работать у Куйбышева. Мне она прямо не предлагала потому, что она не могла это сделать, но она мне сказала, что вместо уезжающей в деревню Симак она скажет, чтобы устроили меня, и она мне сказала, что она была на квартире у Куйбышева, что у него есть жена, дочь и домашняя работница.

Председатель: Конова говорит, что вы систематически спрашивали, есть ли у Куйбышева домашняя работница и где приготовляется пища. Для чего эти вопросы вам нужно было задавать Коновой в отношении Куйбышева?

Раевская: Я не спрашивала, она сама мне об этом рассказывала.

Председатель: На вопрос следователя, чем объясняется ваш вопрос, вы ответили: “Я интересовалась этим вопросом из‐за любопытства, никаких у меня целей не было”.

Раевская: Да.

Председатель: А теперь вы говорите, что вы не задавали вопросов, а Конова сама вам говорила.

Раевская: Да, этих показаний на следствии я не отрицаю.

Председатель: Почему вопрос этот вас интересовал?

Раевская: Просто из любопытства.

Председатель: Вы только что сказали, что вы не спрашивали, а Конова сама сказала, получается противоречие.

Раевская: Я забыла[1111].

Блестящая работа юриста! С помощью искусно проведенного перекрестного допроса Ульриху удалось окончательно запутать и “припереть к стене” матерую террористку.

Председатель: Факт остается фактом, что вы в течение ряда месяцев расспрашивали сотрудников Кремля об условиях охраны Кремля, об условиях работы и т. д. Это факт.

Раевская: Нет, это не факт. Я только подтверждаю два момента.

Ну что с ней сделаешь – имеет наглость возражать. Но не спорить же с ней – вероятно, подумал Ульрих, – уж я‐то знаю, что факт.

Председатель: Последний вопрос. Стремились вы лично попасть на работу в библиотеке членов правительства?

Раевская: Нет, не стремилась.

Председатель: Ни разу не обращались ни к кому?

Раевская: Не обращалась.

Председатель: В разговорах с Коновой не поднимали этот вопрос?

Раевская: Нет. Она подошла ко мне и сказала, что вместо уезжающей Симак нужен будет на ее место человек, она скажет, чтобы назначили вместо нее меня.

Председатель: Вы показали, что вы хотели получить какую‐то добавочную работу. В связи с этим вы не обращались к сотрудникам, чтобы вас устроили на работу?

Раевская: Нет, я даже не знала, что практикуется добавочная работа у членов правительства. Вообще сверхсрочной работой я не интересовалась, делала и выполняла всякую работу, которую мне давали[1112].

Тут Ульрих увидел, что Нина Розенфельд подает суду какие‐то знаки.

Председатель: Подсудимая Розенфельд, вы что‐то хотели сказать по этому поводу?

Розенфельд: Да. По моим показаниям выходит так, что Раевская входила в группу, но это не совсем верно. Но в самом начале меня спросили, кто у вас в библиотеке более или менее к[онтр]р[еволюционно] настроен. Я назвала фамилию Раевской, но я должна сказать, что Раевская не принадлежала к террористической к[онтр]р[еволюционной] группе[1113].

Вот те раз! Бунт на корабле. И так доказательств никаких нет, а тут еще и подсудимые портят дело. Таких наглых заявлений не было ни на процессе “Ленинградского центра”, ни на процессе “Московского центра”. Там судили дисциплинированных партийных товарищей, а здесь одни “бывшие” – что с них взять!

Председатель: На мой вопрос, заданный вам недавно, вы сказали, что в группу входили: Синелобова, Раевская, др[угие].

Розенфельд: Нет.

Председатель: Вы заявили, что Раевская ничего определенного не делала, никаких определенных заданий не получала.

Но могла бы и получить. Значит, все же была членом группы, хотя и пассивным.

Розенфельд: Я отвечала не на ваш вопрос, а на вопрос другого члена суда, что есть разграничение, что Раевская была не в террористической группе, я сказала…

Раевская (обращается к Розенфельд): В чем вы видите мои к[онтр]р[еволюционные] настроения, на чем вы обосновывались?

Розенфельд: Я хочу ответить – основывалась только на разных, сейчас уже не помню каких, высказываниях, просто несоветских[1114].

Существовал ли в то время хоть один живой человек, высказывания которого были бы сплошь советскими?

Председатель: Вы точно помните, что Раевская принимала участие в беседах с вами?

Розенфельд: Раевская очень мало разговаривала со мной.

Председатель: Но разговор был?

Розенфельд: Был, но чисто практический.

Председатель: Вы делились своими антисоветскими разговорами с Раевской?

Розенфельд: Да, в таком практическом смысле, о трудностях.

Председатель: Она была с вами солидарная и то же самое о настроениях таких говорила?

Розенфельд: Да, высказывала.

Председатель: Это вы точно помните?

Розенфельд: Да[1115].

То есть имели место чисто бытовые разговоры о “тяжелых материальных условиях”, как метко выразился Горький.

Председатель: (к Раевской) А вы отрицаете?

Раевская: Я абсолютно отрицаю.

Председатель: Вы знали, что Розенфельд антисоветски настроена?

Раевская: Нет, ее убеждений не знала. Узнала только из обвинительного заключения.

Председатель: А чем объяснить, что Розенфельд об этом говорит?

Раевская: Я не помню, я не только с ней никогда не говорила, а ни с кем никогда не говорила.

Председатель (к Мухановой): Вам известны антисоветские взгляды Раевской?

Муханова: Нет, о Раевской только слышала от Розенфельд, а лично с Раевской никаких бесед не вела[1116].

Хороша участница группы, о настроениях которой руководитель знает лишь понаслышке от другого члена группы.

Председатель: Вы не вели с Раевской никаких бесед о террористических намерениях?

Муханова: Нет.

Председатель: В связи с чем вы говорили Розенфельд о настроениях Раевской?

Муханова: Не помню.

Председатель: Не в связи с группированием вокруг себя а[нти]с[оветски] настроенных лиц?

Муханова: Помню хорошо, что Розенфельд это говорила, но в связи с чем, не помню[1117].

Каким образом на основе таких “изобличающих” показаний можно вынести суровый приговор – секрет, известный лишь советской юстиции.

В конце судебного следствия, 27 июля, подсудимым предоставили последнее слово. Лёна, видимо, все еще надеялась на чудо – суд убедится в абсурдности обвинений и, может быть, вынесет ей мягкий приговор, переквалифицировав обвинение на менее тяжкое.

Раевская: Я еще могу сказать, что виновной себя ни в чем не признаю, в отношении к[онтр]р[еволюционной] тергруппы, существовавшей в библиотеке, я ее замыслов, к[онтр]р[еволюционных] разговоров не знала, я узнала только на предварительном следствии, даже частично из обвинительного заключения. Что касается голословного заявления Нины Александровны, что я с ней вела к[онтр]р[еволюционные] разговоры, о которых она не помнит, очевидно, она их и не может помнить, потому что их не было и не могло быть. Что касается смыкания, как сказано в обвинительном заключении, с участниками этой группы, то я ни общих разговоров, ни дружбы ни с кем из участников этой группы не имела. В отношении распространения моих клеветнических а[нти]с[оветских] слухов – мне никогда не приходило в голову их распространять. В отношении “дворянского гнезда”, т. е. заметки в стенгазете, там моя фамилия не фигурировала. И я хотела сказать еще относительно моей работы в Кремле. Лица, меня рекомендовавшие и принимавшие на работу, знали о моем происхождении. Еще я хотела сказать относительно того, что антиобщественную роль в Правительственной библиотеке я никогда в жизни не играла, хотя я служила недолго в библиотеке, но с самых первых и до последних дней я была застрельщицей самых лучших начинаний, учебных, служебных, в общественной жизни, и думаю, что заслужила доверие, которое мне было оказано сотрудниками. Больше ничего не хочу сказать[1118].

Согласно справке, подготовленной в 1989 году Прокуратурой и КГБ СССР, лишь 6 человек (Н. Б. Розенфельд, Н. А. Розенфельд, Е. К. Муханова, М. К. Чернявский, Г. Б. Синани-Скалов и А. А. Гардин-Гейер) полностью признали на суде свою вину, то есть распространение антисоветской пропаганды и “террористические намерения”. Именно с ними следователи серьезно “работали” во время следствия, грозя расстрелом в случае отказа от дачи показаний. На остальных нажимали меньше, зря сил не тратили. В итоге еще 16 человек признали лишь пассивное участие в антисоветских разговорах (то есть сплетнях о личной жизни руководства – среди них брат и сестра Синелобовы, В. Г. Дорошин и В. А. Барут), а 14 человек вообще не признали своей вины (Л. Б. Каменев, военные из комендатуры Кремля П. Ф. Поляков, И. Е. Павлов, И. П. Лукьянов, библиотекарши Е. Ю. Раевская, З. И. Давыдова, П. И. Гордеева, А. И. Конова, “белогвардейцы” Л. А. Воронов, С. А. Руднев, А. И. Сидоров, а также В. И. Козырев, Н. Б. Скалова и секретарша Енукидзе Л. Н. Минервина). Но при вынесении приговора это учтено не было. Военная коллегия Верховного суда приговорила всех сознавшихся к десяти годам заключения в политизоляторе – за исключением А. А. Гейера, которому дали 8 лет, и М. К. Чернявского, получившего расстрельный приговор. Как уже говорилось, вопреки постановлению Политбюро приговорили к расстрелу и Алексея Синелобова. Остальные получили сроки тюремного заключения от двух до десяти лет. Каменев, как известно, получил 10‐летний срок с поглощением прежнего, 5‐летнего. Все, кто получил более двух лет, подлежали поражению в правах на 3 года, а у приговоренных к более чем четырехлетнему заключению или расстрелу конфисковали лично им принадлежавшее имущество[1119].

Остальные проходящие по “кремлевскому делу” обвиняемые не удостоились даже формальной судебной процедуры. Рассмотрение дела на ОСО происходило в отсутствие обвиняемых. Сергей Раевский в своих мемуарах так описывает свое “осуждение”: его вызвали из общей камеры с вещами, перевели в маленькую двухместную камеру. Там он провел ночь.

Наконец повели меня в комендатуру, где сидел энкавэдэшник с двумя шпалами на петлицах.

– Раевский? Имя-отчество?

Отвечаю. Чин продолжает:

– Раевский Сергей Петрович, сотрудник Института стали. Решением Особого совещания НКВД вы приговорены за контрреволюционную деятельность к пяти годам заключения в концлагерь Ухта. Распишитесь здесь![1120]

И отправился Сергей Петрович по этапу в Ухтпечлаг вместе с подельниками А. И. Мячиной и ее мужем, П. Н. Мячиным, И. А. и А. П. Дьячковыми, И. К. Долговым, М. А. Прохоровым, К. К. Мухановым, В. Я. Головским, Я. В. Апушкиным, А. М. Гусевым и своим тестем Ю. Д. Урусовым.

136

Некоторые исследователи (в частности, Светлана Лохова) сомневаются, что Алексей Синелобов был расстрелян. Теоретически расстрельный приговор могли “приостановить”. Приостановка приговора производилась после его вынесения судом и даже после составления расстрельного списка, передаваемого для исполнения коменданту Военной коллегии И. Г. Игнатьеву; при этом факт приостановки исполнения приговора отражался в акте о приведении приговора в исполнении. Однако, как правило, эта негласная процедура применялась к тем, кому чекисты хотели отсрочить расстрел с расчетом временного использования этих лиц в качестве внутрикамерных агентов-провокаторов (“наседок”). Алексей Синелобов, судя по протоколам его допросов, практически отказался сотрудничать со следствием, и его расстрел напоминает скорее чекистскую месть. Ведь не было никакой необходимости задействовать сложную процедуру вопреки решению Политбюро, если результатом все равно бы стало выполнение этого решения. В любом случае пока что в нашем распоряжении нет документов, подтверждающих или опровергающих данную версию.

137

Проследить дальнейшую судьбу всех осужденных по “кремлевскому делу” непросто. Например, известны судьбы лишь 21 человека из 30 приговоренных Военной коллегией. Двоих (М. К. Чернявского и А. И. Синелобова) расстреляли, а 19 других отправились отбывать сроки в тюрьмы особого назначения (политизоляторы НКВД). В Ярославский политизолятор были этапированы Л. Н. Минервина (2 года), Н. И. Бураго (6 лет), Н. Б. Скалова (8 лет) и Н. А. Розенфельд (10 лет). В Челябинский – А. И. Сидоров (5 лет) и И. Е. Павлов (7 лет). Наибольшая по численности группа была отправлена в Верхнеуральский политизолятор: П. Ф. Поляков (6 лет), И. П. Лукьянов (6 лет), Л. А. Воронов (6 лет), Е. Ю. Раевская (6 лет), М. В. Корольков (8 лет), В. И. Козырев (10 лет), Ф. Г. Иванов (10 лет), М. И. Новожилов (10 лет), Г. Б. Скалов (10 лет), Е. К. Муханова (10 лет), Н. Б. Розенфельд (10 лет), Л. Б. Каменев (10 лет). Вероятно, в Верхнеуральскую тюрьму этапировали и З. И. Давыдову, как можно косвенно установить из писем Лёны Раевской матери, но дата ее смерти неизвестна. Неизвестно, где отбывал срок В. Г. Дорошин (10 лет), но вторично осужден он был Военной коллегией Верхсуда в Москве 2 июля 1937 года. Абсолютно неизвестны дальнейшие судьбы А. Е. Авдеевой (2 года), П. И. Гордеевой (2 года), А. И. Коновой (2 года), М. Д. Кочетовой (3 года), С. А. Руднева (3 года), К. И. Синелобовой (4 года), В. А. Барута (8 лет) и А. А. Гейера (8 лет). На сегодняшний день нет никаких данных, что кому‐то из тридцати приговоренных Военной коллегией Верхсуда по “кремлевскому делу” удалось пережить Большой террор и выйти на свободу.

138

Удивительно, но после изгнания на пленуме ЦК из партии Енукидзе продолжал занимать должность уполномоченного ЦИК по Минераловодской группе курортов. Но партийные активисты не дремали и, вдохновившись пропагандистской кампанией, развернувшейся после пленума, принялись строчить доносы. Некоторые из них отложились в фонде Ежова в РГАСПИ. Например, письмо некоего “защитника революции” А. Соломатина о том, как Енукидзе благоволил семье “помещиков” Бахрушиных (так как ухаживал за подругой жены Ю. А. Бахрушина, сына создателя знаменитого московского музея)[1121]. Или коллективное письмо о тесной дружбе Енукидзе с актрисой Н. П. Русиновой и об услугах, оказанных Авелем Сафроновичем членам ее семьи чуть ли не в обход советских законов[1122]. Или письмо какой‐то большевички по фамилии Кекс о том, как Енукидзе в 1918 году помогал семьям неких Рабиновича (“крупного спекулянта”, у которого Кекс работала гувернанткой) и Комаровского (“бывшего директора Тифлисского банка и владельца санатории “Воробьевы горы”) выехать за границу (в Киев). Выезд удался, причем “с такими удобствиями, с какими сейчас может ехать только Ленин”. Возмущенная Кекс настрочила донос Свердлову, и ее вызвали в Кремль, где она в итоге встретилась с Енукидзе и обрушилась на него с критикой, заявив ему прямо в глаза, что “не место ему (Енукидзе) сидеть в правительственном кабинете, а там, где сидят Комаровские и Рабиновичи”, после чего Енукидзе выгнал ее из кабинета. Позже Кекс побывала у председателя ЧК Петерса, который как мог оправдывал Енукидзе, утверждая, что тот лишь проявил доверчивость и был обманут врагами. Дальше рассказ Кекс приобретает фантастические черты: ее якобы вызвали к самому Ленину, и Ильич, улыбаясь, терпеливо разъяснил молодому партийному товарищу со стажем менее года, что Енукидзе не враг:

Хотя в партийном отношении вы еще младенец, но у вас хорошее и здоровое партийное чутье, а это очень важно для члена партии. Я вас вызвал по поводу вашего заявления относительно тов. Енукидзе. Мне бы не хотелось, чтобы у молодого члена партии осталось такое плохое мнение о Енукидзе как о враге советской власти. Вы поступили совершенно правильно, что написали о том, что, казалось вам, является преступным по отношению к советской власти. Так должен поступать коммунист всегда. Енукидзе совершил грубую преступную ошибку, но он не враг советской власти[1123].

Но действительно серьезного отношения требовали к себе другого рода доносы. 31 июля 1935 года заместитель Енукидзе по курортной линии М. И. Ганштак, несомненно метивший на место своего начальника (и в конечном итоге занявший его), сообщал А. И. Акулову (преемнику Авеля Сафроновича на посту секретаря ЦИК СССР) о безобразном инциденте на собрании врачей в Кисловодске 11 июля. Инцидент заключался в том, что Енукидзе пригласили на это собрание, усадили в президиум, дали возможность выступить и при этом встретили и проводили аплодисментами. Еще один инцидент произошел на пленуме горсовета. Енукидзе, по словам Ганштака, получил особое приглашение на пленум, в нем не нуждаясь, так как являлся членом горсовета еще с давних времен. Енукидзе снова выступил, снова был встречен аплодисментами – и при этом ни слова не сказал о той критике, которая прозвучала в его адрес на июньском пленуме ЦК. А когда другие ораторы пытались все же “проработать” Енукидзе, в ответ им из зала слышались крики: “не по существу”, “регламент”. Конечно, добавлял Ганштак, крайком не мог пройти мимо подобных инцидентов,

в результате снято все руководство горкома, оба секретаря, предгорсовета, отдельные члены партии получили строгие партвзыскания[1124].

Акулов переслал донос Ежову. Аналогичный донос получил Ежов и 6 августа от редактора “Правды” Мехлиса, направившего Николаю Ивановичу полученное им письмо от корреспондента газеты на Северном Кавказе Л. Перевозкина. Перевозкин подтвердил факты, изложенные в письме Ганштака, добавив при этом, что на повторном пленуме кисловодского горсовета

Енукидзе предъявили обвинение, что он враг народа и советской власти. Как нам сообщили, Енукидзе дважды выступал, протестуя против подобных обвинений. Как видите, в Кисловодске люди “принципиальные” – вначале встречают аплодисментами, а потом возводят во “врагов народа”[1125].

Чувствовалась некоторая растерянность корреспондента в связи с неопределенностью статуса Енукидзе. В конце письма Перевозкин интересовался у Мехлиса, нужно ли будет готовить материал о Енукидзе к печати.

Неудивительно, что похожие сообщения о растерянности партактива доходили и до Сталина, и он все больше укреплялся в мысли, что назначение Енукидзе в Кисловодск было ошибкой. Во всяком случае, ошибкой было оставление его в должности уполномоченного ЦИК после исключения из партии. Ведь создавалось впечатление, что опальный вельможа превращается в некий центр притяжения недовольных.

Терпение Сталина лопнуло, когда он узнал, что Енукидзе посетил приехавшего на отдых в Кисловодск Серго Орджоникидзе. А тут еще масла в огонь подлили чекисты. 5 сентября Г. Г. Ягода направил Сталину и Ежову сообщение о поступившем на имя первого секретаря МК ВКП(б) Н. С. Хрущева письме некоего Г. неизвестному адресату. Из содержания письма было видно, что Г. до недавнего времени работал в аппарате ЦИК и был близок к Енукидзе; Г. писал, что в аппарате ЦИК имеется организация во главе с Енукидзе, ставящая своей целью чуть ли не государственный переворот, чтобы поставить во главе страны М. И. Калинина. Автор, называя Сталина “новым тираном” и “поваром”, а Калинина “стариком”, сообщал:

Авель часто мне говорил, что он, несмотря на свою антипатию к старику, все ж лучше согласится видеть его лучше президентом Республики, чем этот повар сидел бы и отравлял существование лучшим революционерам. Конечно, от такого заманчивого предложения старик, как тебе известно, весьма честолюбивый, не откажется – втайне он давно об этом мечтает: стать русским Рузвельтом. Это вполне реально: за его спиной миллионы мужиков плюс рабочие и все старые большевики, с которыми он водит большую дружбу[1126].

Несколько снижала конспиративный накал фраза, выведенная, как утверждалось, адресатом письма карандашом на конверте:

“Решение о Енукидзе говорит, что он предатель, таков же и “Г”, поэтому ответ им я не даю и шлю это письмо в МК ВКП(б), где прошу его разобрать, оставив меня в стороне, в покое”[1127].

Ягода, естественно, выражал намерение немедленно “приступить к тщательной проверке и расследованию всех фактов и обстоятельств”, приведенных в письме.

Не на шутку разозленный всем этим Сталин в шифровке Кагановичу, Ежову и Молотову от 7 сентября 1935 года, ссылаясь для отвода глаз на партийное руководство края, констатировал:

Назначение Енукидзе уполномоченным ЦИКа создало двусмысленное положение для партии, правительства и местных организаций в Кисловодске. Он исключен из партии, и вместе с тем он выше местных организаций по положению, так как он является уполномоченным ЦИКа. Так как Енукидзе не сознает своего падения, а скромностью он не страдает, то он берется контролировать местные организации, дает им задание, распределяет отдыхающих ответственных товарищей по санаториям, дает им помещение и вообще действует так, как, например, Метелев в Сочи. Люди, оказывается, поговаривают о том, что исключение Енукидзе из партии есть по сути дела маневр для отвода глаз, что он послан в Кисловодск для отдыха, а не для наказания, что он будет восстановлен осенью, так как у него в Москве “есть свои друзья”. А сам Енукидзе, оказывается, доволен своим положением, играет в политику, собирает вокруг себя недовольных и ловко изображает из себя жертву разгоревшихся страстей в партии. Двусмысленность положения усугубилась тем, что Енукидзе ездил к Серго, гостил у него и беседовал “о делах”, а Орахелашвили, будучи в Кисловодске, дни и ночи проводил вместе с Енукидзе[1128].

Сталин делал вывод, что Енукидзе нужно освободить от должности и убрать из привычной ему среды, переведя на низовую работу куда‐нибудь в Ростов, Харьков, Новосибирск или другое место, кроме Москвы и Ленинграда. В конце телеграммы вождь как бы в шутку приписал: “Калинин и Шкирятов одобряют мое мнение”.

Ну, раз Калинин и Шкирятов одобрили, нужно было шевелиться и оставшимся в Москве на хозяйстве подручным (сам Сталин с конца августа находился на отдыхе в Сочи). Буквально через пару дней Сталину пришел от них ответ:

Во исполнение Вашей телеграммы приняли сегодня следующее решение:

“а) Освободить Енукидзе А. С. от работы Уполномоченного ЦИК СССР по Кисловодскому курорту.

б) Назначить Енукидзе начальником Харьковской конторы Цудортранса.

в) Утвердить Уполномоченным ЦИК СССР по Кисловодскому курорту Ганштака”[1129].

Впрочем, Енукидзе с выездом в Харьков не торопился, очевидно полагая, что решение о его назначении могут и отменить. Не хотелось ему верить, что блестящая карьера его, да и сама жизнь безнадежно пошла под откос. Но Сталин не упускал из виду судьбу своего бывшего товарища. 22 сентября в шифровке Кагановичу он напоминал:

Говорят, что Енукидзе не получил еще распоряжения о выезде в Харьков и все еще сидит в Кисловодске[1130].

Каганович откликнулся на следующий день:

Действительно, Енукидзе из Кисловодска еще не выехал, несмотря на двухкратные распоряжения [заместителя наркома путей сообщения Г. И.] Благонравова. Сейчас дано категорическое распоряжение, и он не позднее 25 сентября выедет из Кисловодска в Харьков[1131].

139

Вскоре после отъезда Енукидзе из Кисловодска получила продолжение и история с письмом Г. неизвестному адресату. Получив сообщение Ягоды, Сталин переслал его из Сочи Кагановичу 8 сентября 1935 года со следующей припиской:

Посылаю вам записку Агранова о группе Енукидзе из “старых большевиков” (“старых пердунов”, по выражению Ленина). Енукидзе – чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним[1132].

Не совсем понятно, почему Сталин приписал слова о “старых пердунах” Ленину, – ведь старых большевиков охарактеризовал таким образом именно анонимный автор письма: по его мнению, “этих старых п[ердуно]в надо теперь нам организовывать, тем более что надо использовать их недовольство роспуском Об[щест]ва [старых большевиков]”. Видимо, таким образом вождь стремился подчеркнуть правильность своего решения о роспуске общества, принятого им в середине мая. Каганович откликнулся 13 сентября:

Очень интересна записка Агранова о группе Енукидзе. Вот действительно гниль. Надо будет все‐таки чекистам размотать эту группу и в первую очередь раскрыть этого мерзавца, скрывающегося под инициалом Г. Соответствующее указание я дал т. Агранову[1133].

К середине октября чекистам удалось разыскать автора письма. Им оказался злостный анонимщик, некий В. И. Шипихин, юрист-эксперт “Союзметизимпорта”. До 1930 года Шипихин работал секретарем М. И. Калинина, а затем был уволен и направлен на политотдельскую работу в Казахстан. В связи с этим он затаил жестокую обиду на прежнее начальство. Внимание чекистов привлекли анонимки с подробным описанием безобразий, творящихся в аппарате ЦИК, направленные одновременно Сталину, Ежову и Мехлису[1134]. 15 октября 1935 года Шипихин был вызван в НКВД, где быстро признался в авторстве анонимок. Видимо, тогда же чекисты поняли, что Василий Иванович является и автором “письма Г.” Его вновь вызвали на допрос и арестовали. На допросе выяснилось, что Шипихин сочинял свои “произведения” во многом из любви к искусству; при этом из содержания изъятых у него материалов возникает подозрение о наличии у него психических отклонений. Шипихин придумывал какие‐то антисоветские подпольные организации, сочинял от их имени листовки; при обыске у него дома чекисты нашли ротатор, который он, по собственному признанию, “купил в августе или июле 1934 г. по приезде в Москву из Политотдела Зайсанского Прикитайского военизированного тракта по официальному требованию Политотдела и дирекции тракта для их нужд и за их деньги”[1135]. Находясь в Москве, он был снят с работы в политотделе, и ротатор остался при нем. К тому же при обыске были найдены три револьвера, винтовочный обрез и большое количество патронов к ним. Поскольку дело Шипихина находилось на контроле у Ежова, Кагановича и Сталина, чекисты жестоко расправились с анонимщиком. Его обвинили в террористической деятельности, и 1 февраля 1936 года Ягода отчитался перед Сталиным об окончании следствия по делу Шипихина и о передаче этого дела на Военную коллегию Верхсуда. 13 апреля 1936 года Военная коллегия приговорила Шипихина к расстрелу, которого, если верить имеющимся данным, ему пришлось ждать до 11 мая 1936 года.

140

При разборе личного архива бывшего секретаря ЦИК, осуществлявшемся силами подчиненных заведующего секретной частью Секретариата Президиума ЦИК Н. Ф. Обухова, был найден ряд интересных документов. Например, пакет,

запечатанный личной печатью Енукидзе с надписью личного секретаря Минервиной от 8. V-33 г.: “Авель Сафронович просил хранить в запечатанном виде в секретной части” и второй: “Материал прислан из Швеции от [полпреда СССР в Норвегии А. А.] Бекзадьяна, для сведения А. С.”[1136].

Пакет был вскрыт секретчиками ЦИК 26 июня 1935 года, и в нем обнаружился

материал, который по сопроводительному письму за подписью Бекзадьяна касается связей некоего, находившегося 3–4 года на лечении в туберкулезном санатории в Норвегии Куроедова П. С., б[ывшего] шифровальщика Полпредства в Осло, впоследствии умершего, с Троцким и его сыном Седовым[1137].

Почему этот материал Енукидзе хранил в своем сейфе, так и осталось невыясненным.

Другой находкой стала записка Енукидзе от 22 декабря 1933 года, адресованная А. Х. Артузову, тогда начальнику ИНО ОГПУ. В ней Енукидзе просил помочь некоему инженеру Хачатурову, “старому революционеру”. Тот ходатайствовал о выезде за границу своей жены, Эльзы Бухе. Енукидзе уверял: Хачатуров

говорит, что она для него… самый дорогой человек на свете, ему тяжело с ней расстаться, но иного выхода, говорит, нет. Она смертельно больна и хочет умереть у дочери во Франции. Хачатуров сказал мне “возьмите мою голову в залог”[1138].

К записке Енукидзе приложил заявление Эльзы Бухе и попросил, чтоб вопрос об отъезде за границу (ранее, очевидно, решенный не в ее пользу) был пересмотрен. Артузов уважил просьбу всесильного тогда секретаря ЦИК СССР, и Эльза Бухе благополучно выехала из СССР (не исключено, что и с определенным заданием от спецслужб). Начало и продолжение этой истории прослеживаются по чекистским и иным документам[1139]. Михаил Иванович Хачатуров, по национальности армянин, родился в 1885 году в Тифлисе. С девятнадцати лет примкнул он к эсерам и оставался в рядах этой партии 7 лет. За это время успел он и поучиться в Новороссийском университете и приобрел незаконченное высшее (техническое?) образование и вдобавок профессию журналиста. В 1911 году он переметнулся к меньшевикам. Довелось Хачатурову посидеть в царских тюрьмах – в одной из них, возможно в бакинской, сидел он вместе со Сталиным. В 1918 году, будучи в Грузии, Хачатуров примкнул к партии грузинских меньшевиков, которая играла в республике решающую роль. В 1921 году Красная армия заняла Грузию и установила там советскую власть. Хачатуров перебрался в РСФСР, где познакомился с О. Я. Лудмер, которая родила ему двух дочерей. И все бы ничего, но в 1924 году был он арестован органами ОГПУ “за растрату”. Ему удалось, однако, “по болезни” выйти из тюрьмы под подписку о невыезде, после чего он предусмотрительно от суда скрылся, используя навыки революционера-подпольщика (при этом пришлось, конечно, оставить и семью). Такая наглость взбесила чекистов, и в конце 1926 года Воронежский губернский суд вынес Хачатурову заочный приговор к расстрелу с конфискацией имущества. Скрывался Михаил Иванович под фамилией Крестов, но это продолжалось недолго – в 1928 году ОГПУ арестовало его в Ташкенте. Но Хачатурову повезло – по амнистии в связи с 10‐летием Октябрьской революции Верховный суд заменил ему расстрел десятью годами концлагеря, и Хачатуров поехал с этапом на Соловки. Там, в лагере, он свел знакомство с будущим академиком Дмитрием Лихачевым, который в своих воспоминаниях называет его “остроумнейшим”, “вечно оживленным и ловким”. Вспоминает Лихачев: “Он был интеллигентен, многоопытен. Усвоил себе лучшие черты армянина от отца и лихого казака от матери… С особым смаком он рассказывал, как… прокутил большие казенные деньги, а потом неудачно попытался перейти из Армении турецкую границу”. Так как статья у него, по счастью, была бытовая,

положение М. И. Хачатурова в лагере было относительно сносным. Как человек оборотистый и грамотный, он получил какую‐то выгодную должность и устроил себе вне [соловецкого] кремля… крошечную комнатку, с печкой и электричеством. Внутри комнатка была вполне благоустроена, но снаружи завалена дровами и всяким хламом. Хотя срок у Михаила Ивановича был десять лет, его, как имевшего не политическую статью, вывезли с Соловков году в 1929‐м или 1930‐м[1140].

Далее Лихачев цитирует отрывок из воспоминаний другого лагерного сидельца, знакомого с Хачатуровым по Белбалтлагу:

Управление отделением было развернуто на Выгозере в поселке Май-губа, где был поселок, лесопильный завод и опытный заводик… строительных стружечных плит, которым ведал зек-инженер Хачатуров. Хачатуров по фамилии как будто армянин, по внешнему облику он скорее походил на еврея. Седые, серебряные, гладко причесанные волосы обрамляли высокий благородный лоб. Правильные одухотворенные тонкие черты бритого лица и огромные серые, чуть‐чуть навыкате глаза… Заводик, который возглавлял Хачатуров, был опытным предприятием… Из стружечных плит завода тут же неподалеку построен небольшой, двухэтажный экспериментальный дом, в котором жил и сам Хачатуров с женой[1141].

Нетрудно догадаться, что лагерная “жена” – это и есть та самая Эльза Бухе. Как указано в чекистской справке, в 1928 году Эльза была осуждена Коллегией ОГПУ к трем годам ссылки “за шпионскую к.‐р. деятельность и за расшифровку себя как сотрудника ОГПУ, впоследствии бежавшей из ссылки и задержанной при попытке перехода границы”, а в 1930 году тройка ПП ОГПУ по Московской области дала ей 3 года Соловецкого концлагеря, где она и встретилась с Хачатуровым. Как видим, “преступные” устремления лагерных супругов вполне совпадали. В апреле 1933 года Хачатуров досрочно освободился, и одновременно истек срок ссылки у Эльзы. Супруги приехали в столицу. Сюда же, на окраину города, еще весной 1930 года вернулась и первая семья Михаила Ивановича, которая в 1928 году вынуждена была бежать из Рязанской области в Сибирь, спасаясь от ареста на фоне кампании коллективизации. Хачатуров узнал, что его дочери рядом, и пригласил их к себе. Одна из дочерей впоследствии вспоминала, что жил он в какой‐то жалкой лачуге, напоминавшей “деревенский трактир, где вся публика сплошь мужики”:

Когда дверь открылась, я увидела толпу небритых мужчин, все они курили. В этой толпе я узнала моего отца и бросилась к нему[1142].

Не посвященная отцом во все перипетии его лагерной жизни, дочь позже рассказывала, что отец влюбился в какую‐то “молодую мать”, которую она именовала “Э” (это, конечно, была все та же Эльза Бухе). Мать эта мечтала выехать за границу для воссоединения со своей семьей. Чтобы помочь любимой, Хачатуров якобы написал письмо самому Сталину, называя его “Сосо” на правах личного знакомства. Через два дня, по утверждению дочери, загранпаспорт для “Э” был готов. Думается, что речь здесь все же идет об упомянутом выше письме, адресованном Енукидзе.

В чекистской справке довольно загадочно указано: по освобождении Хачатуров “сразу перешел на нелегальное положение” и оставался на нем “вплоть по день своего ареста”. Тем не менее, будучи “нелегалом”, он каким‐то чудом смог достучаться до Енукидзе и внушить ему, что работает “где‐то у нас” – так выразился Енукидзе в письме к Артузову, – и добиться для Эльзы разрешения на выезд за границу (не исключено, что Хачатуров был и с Енукидзе лично знаком по революционной работе в Закавказье). Подписавший справку работник СПО ГУГБ В. Ильин[1143] с возмущением сообщал:

После отъезда Бухе за границу было получено аг[ентурное] сообщение о том, что Бухе передала для газеты “Последние новости” пакет с корреспонденциями от Хачатурова[1144].

Кадетская газета “Последние новости” издавалась в Париже, а главным ее редактором был сам П. Н. Милюков. Почему социал-демократ Хачатуров решил передать свои корреспонденции именно туда, так и осталось загадкой; возможно, это было каким‐то образом связано с заданием, гипотетически полученным Эльзой Бухе от “органов” перед отъездом. Остается предположить, что, оказавшись во Франции, Эльза поступила не так, как ей было предписано, и чекистам ничего не оставалось, как принять серьезные меры. Хачатуров был разыскан и арестован 20 июля 1935 года, незадолго до суда над обвиняемыми по “кремлевскому делу”. Ильин информировал:

В процессе предварительного следствия было установлено, что: 1) Хачатуров, будучи враждебно настроенным соввласти, подготовлял свой нелегальный переход границы. 2) Хачатуров установил связь с Михайловым-Шофманом, являющимся секретарем-переводчиком у представителя американского телеграфного агентства. Через Михайлова-Шофмана (арестован ОО ГУГБ) Хачатуров переслал в американскую прессу к.‐р. клеветническую статью о тов. Сталине и статью по делу Енукидзе, перечислив в этой статье ряд лиц, проходивших по этому делу. 3) Через Бухе Хачатуров установил связь с членом З[аграничной] Д[елегации] РСДРП (м) – Даном, с сотрудником газеты “Последние новости” Поляковым и редактором этой же газеты П. Н. Милюковым[1145].

Можно видеть, что, находясь на нелегальном положении, Хачатуров времени не терял и бездельем отнюдь не страдал. Кроме добычи паспорта для своей возлюбленной он развил бурную деятельность еще на двух направлениях. Особый интерес вызывает “связь” с З. Л. Михайловым-Шофманом, поскольку именно она, по всей видимости, являлась для Хачатурова источником средств к существованию. В спецсообщении, направленном Сталину заместителем начальника Особого отдела ГУГБ НКВД М. С. Горбом 9 сентября 1935 года, Михайлов-Шофман назван “помощником представителя прессы Херста в СССР” – этим представителем на тот момент был Линдсей Пэррот, московский корреспондент информационных агентств “Интернэшнл ньюс сервис” и “Юниверсал сервис”, входивших в “газетный трест” Херста. Чекисты, естественно, обвиняли Михайлова в шпионаже в пользу США. Беспартийный Михайлов до революции, как и Хачатуров, был меньшевиком, а в годы Первой мировой войны эмигрировал за границу. Неизвестно, когда именно он вернулся на родину, но большим доверием у новой власти явно не пользовался – как указано в спецсообщении, в 1925 году он уже отбывал ссылку за шпионаж. Ясно как божий день, что помощником Пэррота устроиться без помощи “органов” он бы никак не смог. Ведь еще в 1934 году заведующий отделом печати НКИД К. А. Уманский называл Пэррота одним из “недружественных инкоров, пользующихся любым поводом для устных и письменных гадостей”[1146]. Так что, как и в случае с Бенгсон, если Михайлов на кого и шпионил, то на родные “органы”, которые, без сомнения, поручили ему приглядывать за Пэрротом. Но кроме шпионажа приходилось и в самом деле Пэрроту помогать – ведь этот настырный корреспондент все время требовал новые и новые материалы. Для этого были у Михайлова и источники – Е. Л. Бернштейн-Янтарев, П. Э. Шенберг, Д. П. Агатов и М. И. Хачатуров. Вероятно, Михайлов платил им за составление обзоров советской прессы; при этом лишь Янтарев в описываемый период имел постоянную оплачиваемую работу – он служил ночным редактором газеты “Советская торговля”. Остальных троих М. С. Горб назвал людьми без определенных занятий. Однако известно, что П. Э. Шенберг в прошлом работал в японском телеграфном агентстве, одновременно являясь негласным сотрудником ОГПУ[1147]. Но вместо того, чтобы наблюдать за японцами и исправно доносить на них “органам”, Шенберг подружился с японским журналистом Отакэ Хирокити из другого агентства и по‐дружески открылся ему, что работает на ОГПУ. Это стало известно коллеге Шенберга Р. Н. Киму, который быстро настрочил донос, и Шенберг был на 5 лет отправлен в ссылку, откуда вернулся незадолго до своего второго ареста. Не исключено, что и с Янтаревым и Агатовым происходило нечто подобное. Неудивительно, что Михайлов-Шофман и четверо его помощников (включая Хачатурова) при первой же возможности стали легкой добычей “органов”, которые периодически чистили и прореживали корпус своих сексотов. Чекисты предсказуемо обвинили “журналистов”, которые теперь именовались “агентами”, в шпионаже и измене родине. Обвинение строилось на том, что Михайлов с помощью своей “агентуры” якобы передал Пэрроту

для американской разведки шпионские сведения о строительстве подводного флота на Дальнем Востоке, о конструкциях подводных лодок и радиусе их действия, о постройке стратегической железнодорожной линии вдоль реки Амура и об имевших место контрреволюционных настроениях в рядах Красной армии[1148].

А также

клеветнические, контрреволюционные материалы о тов. Сталине, которые были опубликованы и использованы прессой Херста для антисоветской кампании в Америке[1149].

Михайлова приговорили к высшей мере наказания, но удивительным образом его делом занялось Политбюро, и расстрел был заменен на 8 лет лагерей (позже, в 1938‐м, он все равно был расстрелян). Дальнейшую же судьбу Хачатурова можно проследить по воспоминаниям его дочери, Н. М. Пирумовой, которой в 1992 году разрешили частично ознакомиться с делом отца. Оказалось, что на следствии в 1935 году Хачатуров не стал запираться, признал все обвинения в контрреволюционности и шпионаже – теперь уже чекисты и его предыдущий приговор считали вынесенным за контрреволюционную деятельность. Получив новую “десятку”, Хачатуров был отправлен в лагерь. В лагере в 1937 году завели на него новое дело, закончившееся расстрелом. Как можно понять из воспоминаний Пирумовой, записанных американским историком, приставленный к Хачатурову лагерный стукач донес оперчасти, что Михаил Иванович надеется на освобождение, которое каким‐то образом обеспечит ему из‐за границы Эльза[1150].

141

Прибыв в Харьков, Енукидзе с сентября 1935‐го по февраль 1937 года занимал должность директора Харьковского областного автогужевого транспортного треста. Серые холостяцкие будни скрашивала ему Тамара Лицинская, переехавшая вслед за Авелем Сафроновичем в Харьков из Москвы, оставив детей на попечение матери. К июньскому пленуму ЦК 1936 года Енукидзе подготовил заявление о восстановлении в партии. Оно, собственно, было готово и к декабрьскому пленуму, но тогда руководство сочло преждевременным рассмотрение этого вопроса. Теперь же заявление было рассмотрено, и пленум с подачи вождя вынес иезуитское решение: снять запрет с восстановления Енукидзе в партии, но решение этого вопроса передать на усмотрение низовых парторганизаций – как будто те могли решить такой вопрос самостоятельно. Просто Сталину было чуть легче и удобнее диктовать свою волю какой‐нибудь низовой парторганизации, нежели пленуму ЦК.

В итоге спустя три месяца, 7 октября 1936 года, при рассмотрении заявления Авеля Сафроновича на заседании бюро Харьковского обкома “было предложено от приема Енукидзе в партию воздержаться”. Сверх того, Енукидзе был обвинен в “неразборчивом отношении к людям” и “в замазывании своих отдельных ошибок, в частности по вопросам истории Закавказских парторганизаций”[1151]. Так бесславно закончились попытки Енукидзе вернуть себе былой статус, хотя бы частично.

142

О том, как протекала жизнь узников тюрем особого назначения, можно получить некоторое представление из писем Лёны Раевской матери, опубликованных в 2016 году ее родственниками. Конечно, письма рисуют далеко не полную и крайне однобокую картину быта заключенных, но в этом виновата не Лёна, а жесточайшая тюремная цензура. Заключенным категорически запрещалось сообщать в письмах любые сведения о тюремном режиме, об обстоятельствах своего дела, о сокамерниках. Каждое письмо на волю и с воли тщательно просматривалось цензором, в том числе на предмет обнаружения шифра или тайнописи, и при этом безжалостно вычеркивались любые строки, в которых цензор усматривал намек на запрещенную информацию. Поэтому заключенный в переписке со своими родственниками вынужден был ограничиваться описанием бытовых мелочей положительного или нейтрального свойства.

Перед отправкой на этап осужденных Военной коллегией перевели из внутренней тюрьмы НКВД в Бутырскую тюрьму и предоставили свидание с родственниками (к Лёне на свидание пришла мать с сыном). Лёне предстояло отбывать срок в Верхнеуральском политизоляторе. Первое письмо оттуда она написала 18 августа 1935 года, через три дня после прибытия. В нем она рассказала, что 2 августа, получив передачу и деньги от матери, переданные 31 июля и накопившиеся на ее тюремном счету ранее,

была взята на легковую машину, и мы все впервые увидели Москву. Радости опять не было границ[1152].

Осужденных женщин привезли на вокзал для дальнейшего этапирования в Верхнеуральск.

Уехала с Казанского вокзала вечером. В дороге покупали ягоды, овощи, молоко, мясо, горячие блюда, семечки. На остановках нам собирали букеты цветов… Доехали до места в тринадцать дней, очень незаметно, т. к. разговаривали и питались круглые сутки…

Как будто ехали на отдых в Крым. Возможно, Лёна не хотела расстраивать мать унылым тоном повествования и поэтому старалась бодриться, да и за время, проведенное в следственной тюрьме (где переписка с волей запрещалась), набралась арестантского опыта. В итоге описание жизни в уральской тюрьме получилось почти идиллическим:

Здесь каждая вещь нужна, как и в Москве, устраиваемся как дома… Я первое время ничего не буду делать, отдыхаю, за три дня очень загорела, играем в теннис и волейбол, устраиваем коллективную физкультуру, бег, а то я очень засиделась… Мне собрали цветов со своих гряд, они стоят у меня на столике… Моемся без конца… Для занятий почти все есть, учебники, книги. Совершенно нет тетрадей и бумаги, и купить нельзя. Я получила разрешение на одну присылку бумаги и тетрадей из Москвы… Денег, имеющихся у меня, хватит надолго. Здесь можно выписывать за деньги многие продукты и разные вещи и мелочи. Постараюсь этим не пользоваться, только если очень соскучусь без сладкого или масла и молока. Я пока совсем здорова, так что масла и молока получать бесплатно по состоянию здоровья не буду. Начавшийся диатез сейчас быстро проходит от солнца и изобилия воды. Завтра начинаю лечить зубы, в аптеке лекарства все есть… Газеты и журналы получаем все выходящие…

Попала Лёна, по‐видимому, в одну камеру со своими подельницами. Точных данных об этом нет (заключенным запрещалось делиться подобной информацией в письмах), но по некоторым фразам можно строить определенные догадки. В одном из писем (от 24 октября 1935 года) упоминается некая “Зина”, которой по состоянию здоровья назначили молоко. В другом письме, написанном годом позже, 24 октября 1936 года, говорится про “именинный день” в камере (именины Зинаиды). Публикаторы писем Лёны делают предположение, что Зина – это подельница Лёны З. И. Давыдова. В еще одном письме (от 18 мая 1936 года) говорится о “камерной поэтессе” – это может быть намек на Екатерину Муханову, которая, как мы знаем из материалов следствия, еще до ареста писала “упаднические” стихи, конфискованные при обыске у нее в квартире.

В августе 1935 года в Верхнеуральском политизоляторе досиживал свой срок троцкист А. И. Боярчиков. Он оставил воспоминания, которые с точки зрения исторической точности мало чем отличаются от чекистских протоколов. Однако его рассказам о тюремном быте доверять все‐таки можно, ибо они лишены сенсационности. Боярчиков сообщает, что тюремные камеры были рассчитаны на 10 человек. Также описывает он относительно свободные порядки, царившие в тюрьмах особого назначения при Ягоде:

У вновь прибывших в изолятор вызывала удивление система добрых отношений заключенных с администрацией тюрьмы. Если за воротами тюрьмы в то время за нечаянно оброненное слово прятали людей в тюрьму, то в изоляторе за каменной стеной была свобода слова, фракций, группировок, партий и печати (рукописной). Политический режим в Верхнеуральском изоляторе напоминал политический режим после февральской революции 1917 года, когда в стране была всеобщая и полная свобода. Все камеры в Верхнеуральском изоляторе, а также все тюремные дворы в часы прогулок заключенных были свободным государством в государстве без свободы. На прогулках во дворах и в камерах тюрьмы все заключенные свободно собирались на собрания, где выступали представители противоборствующих групп и фракций. Именно свобода слова и собраний в изоляторе разбила оппозицию на многочисленные группы и течения… В дни праздников мы выходили на прогулки с красными знаменами (из белых тряпок, выкрашенных марганцовкой) и пели песни революции, после чего все собирались в один круг и начинали митинг, на котором выступали лидеры противоборствующих групп… Особняком от всех стояли сионисты[1153].

Отрывочные описания бытовых подробностей жизни заключенных Верхнеуральского политизолятора находим также в письме одного из бывших подсудимых по делу “Московского центра” Б. Н. Сахова (Цукермана) Ежову и Ягоде от 23 августа 1936 года. Бывший прокурор северного края имел связи с зиновьевцами, на этом здорово погорел и в своих письмах из тюрьмы выражал раскаяние, молил о прощении и попутно излагал свои впечатления от двухлетнего пребывания в заключении – по сути, они сводились к доносам на тех или иных бывших политических деятелей, отбывающих срок. Надеясь вымолить пощаду или хотя бы послабление и поэтому желая казаться святее папы римского, Сахов характеризовал население политизолятора как “зверинец политических паразитов всех мастей и оттенков”. Он также отметил, что администрация разбила тюрьму на сектора, а заключенных на группы в соответствии с их политическим окрасом – идейные троцкисты, “капитулянты” (троцкисты, отошедшие от оппозиции вслед за И. Н. Смирновым) и примыкавшие к ним зиновьевцы, “украинские национал-фашисты”, правые и “разный сброд, тянущийся преимущественно к смирновцам или открытым троцкистам”. Крайне интересны его наблюдения, сделанные “по горячим следам” (сразу же после процесса “объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра” 1936 года):

Второй процесс Каменева [по “кремлевскому делу”. – В. К.] еще больше развязал языки, и после второго приезда сюда Зиновьева и Каменева говорили уже, хоть и по углам, но не в одиночку, а группами (“своими” группами, конечно). Только [А. Г.] Шляпников позволял себе иногда визжать и паясничать громко, крича Зиновьеву: “Зачем вы наговорили на себя и людей, Григорий Евсеич?”; или Каменеву по его приезде в тюрьму: “Подайте мне к окну убийцу, покажись, “убивец”, хочу на тебя посмотреть”. И заявлять: “Если “они” меня считают врагом, то почему я должен говорить, что я “им” друг?” [И. Т.] Смилга учил: “Чего вы боитесь, ребята? Не делайте для себя из тюрьмы вторую тюрьму. Все равно, что бы ни говорили и что бы вы ни делали, виновны вы или не виновны, вас будут гноить в тюрьме. Пройдет срок, выпустят, подержат две недельки на свободе, пришьют новое дело и назад посадят”. Взаимная информация между прогулками, слухи и сплетни усилились. Меня первое время поражало одно: среди смирновцев, открытых троцкистов и правых было много людей, которые имели основания не любить Зиновьева и Каменева. Но ни разу я не слышал против них ни одного политически ругательного слова. А троцкисты, к которым при первом своем приезде попал Зиновьев, оказывается, условились между собой ухаживать за ним, дать ему “отойти”, словом, встретили его, как близкого и родного, и он, со своей стороны, не брезгал услугами никаких “фракций”. За все время нахождения здесь я ни разу не слышал (за исключением 2–3 человек) ни от кого, что партия правильно с нами поступила, что приговор правилен. Но зато сколько было разговоров о том, что рабочие массы не одобряют приговор, что они подавлены его “чудовищностью”, вплоть до гнусной сплетни, что т. Каганович якобы заявил на ПБ, что в Москве рабочие не поймут процесс [“московского центра”. – В. К.], что он возражал против процесса на ПБ и что именно из‐за этого его “отстранили” от партийной работы[1154].

Первоначально заключенным тюрьмы разрешалось писать по четыре письма в месяц. С приходом Ежова в НКВД (в конце сентября 1936 года) норма почтовых отправлений была сокращена, а тюремный режим начал постепенно ужесточаться. Последние письма от Лёны мать получила в декабре 1936‐го, после чего Лёну перевели в Ярославский политизолятор, и письма от нее приходить перестали (в Ярославле в феврале 1937 года мать получила с ней последнее свидание, которое в своем дневнике охарактеризовала как “один кошмар”).

143

Дело Енукидзе 1937 года до сих пор покрыто чекистским туманом, в котором теряются его истоки. Неизвестно, каков был формальный повод для внезапного ареста Енукидзе. Менее чем через 2 недели после окончания Второго московского процесса, 11 февраля 1937 года в 1 час 40 минут утра, в НКВД УСССР поступила телеграмма: “Арестуйте Енукидзе Авеля и спецконвоем отправьте Москву Ежов”. Это распоряжение было тут же из Киева передано в Харьков. В 16 часов 11 минут начальник Харьковского областного УНКВД С. С. Мазо отчитался перед наркомом внутренних дел УССР Балицким об аресте Енукидзе и отправке его поездом в Москву. Там его дело передали следователям СПО ГУГБ Альтману и Гейману. Абсолютно неизвестно, что происходило с Енукидзе между 12 февраля и 27 апреля 1937 года – скорее всего, его допрашивали, но он отказывался давать нужные следствию показания. Это не было чем‐то необычным – например, К. Б. Радек на протяжении примерно такого же периода времени отказывался сотрудничать со следствием (поскольку пыток к нему не применяли). Тем временем 27 февраля прямо во время пленума ЦК были арестованы Н. И. Бухарин и А. И. Рыков, а 29 марта 1937 года начальник 2‐го отдела (бывшего Оперода) ГУГБ НКВД Н. Г. Николаев-Журид выписал ордер на арест Г. Г. Ягоды. Ягода начал давать показания уже 2 апреля, но они касались лишь финансовых махинаций в чекистском ведомстве. Однако 26 апреля от Ягоды были получены первые показания[1155] об участии в заговоре правых и терроре – как писал Ежов в адресованной членам Политбюро сопроводительной записке к протоколу, “в результате продолжительных допросов, предъявления целого ряда уликовых данных и очных ставок с другими арестованными” (таким образом как бы легализовывалась и узаконивалась практика составления чекистами так называемых обобщенных протоколов). А 27 апреля настала очередь Енукидзе дать признательные показания (Ежов особо подчеркнул в сопроводительной записке, что протокол от 27 апреля – первый). Енукидзе была уготована особая роль одного из творцов заговора правых (а затем – правотроцкистского блока), направленного на подготовку и совершение “дворцового переворота”. Правда, по первоначальному чекистскому замыслу, сам Авель Сафронович ни в какие организации и блоки не входил и “лишь” активно участвовал в их “вражеской” деятельности[1156]. Завербовал его для участия в нелегальной работе якобы М. П. Томский в 1930 году (на Томского удобно было валить всяческие небылицы, так как он еще в августе 1936 года покончил самоубийством), а потом уж сам Енукидзе завербовал коменданта Кремля Р. А. Петерсона, а тот – начальника школы кремлевских курсантов Н. Г. Егорова, а также А. И. Синелобова, В. Г. Дорошина, И. П. Лукьянова и П. Ф. Полякова. К 1932 году постепенно выработался план захвата власти заговорщиками: 1) арест во время совещания в сталинском кремлевском кабинете (или ночью на квартирах) Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе и их последующее уничтожение; 2) выключение кремлевской автоматической телефонной станции (вертушки), выключение городских вводов на некоторые квартиры в Кремле, установление контроля над работой коммутатора или обрыв телефонных вводов в определенных квартирах; 3) распространение по Советскому Союзу правительственного сообщения о том, что старое руководство партии своей неправильной политикой себя скомпрометировало и тем самым вызвало недовольство во всей стране, в связи с чем оно отстранено от руководства страной, и новый состав правительства примет все меры к тому, чтобы улучшить положение в стране; 4) через надежных людей в Украине, в Ленинграде и других местах в момент организации переворота в Кремле принять меры против руководителей соответствующих парторганизаций.

Но затем план изменился. Чекистские авторы дали этому следующее объяснение от лица Енукидзе:

Начиная со второй половины 1932 г. и в дальнейшем, надежд на организацию вооруженного переворота в Кремле, в сочетании с массовыми выступлениями в стране, оставалось все меньше. Томский это неоднократно подчеркивал в беседах со мной и указывал, что блок решил основную нелегальную работу вести по линии террора против руководителей ВКП(б) и советского правительства и что внутри Кремля надо вести работу так, чтобы иметь эту основную задачу в центре внимания. Томский говорил, что среди завербованных для участия в подготовке переворота в Кремле лиц надо найти смелых и решительных людей, которые примут личное участие в организации группового террористического акта. Томский развивал следующий план действий: среди завербованных внутри Кремля подбирается небольшая группа лиц, которая либо ночью на квартирах, либо во время прогулок совершает террористический акт над Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Орджоникидзе. В стране, в результате убийства перечисленных выше руководителей ВКП(б) и советского правительства, начинается замешательство, и к руководству привлекаются лица, которые раньше состояли в этом руководстве[1157].

Чекистский сюжет продолжал развиваться. В протоколе допроса Енукидзе от 30 мая 1937 года была уточнена (и сильно раздута) его роль во вражеском заговоре. Предан забвению был тезис о том, что Енукидзе ни в какие организации якобы не входил. Теперь “выяснилось”, что в состав некоего “центра центров” Енукидзе вошел еще в феврале 1934 года. Общая картина выглядела так:

К осени 1933 г. сложился объединенный нелегальный руководящий центр, который возглавил деятельность всех антисоветских сил в стране. В состав этого центра входили: Пятаков, Бухарин, Каменев, Рыков, Томский. Я же лично вошел в состав центра в начале 1934 г. Как член этого единого центра, в состав которого я вошел в 1934 г., руководил нелегальной работой в Кремле. Кроме того, я осуществлял связь между центром и антисоветской организацией в НКВД, возглавляемой Ягодой, а также между центром и военной организацией[1158].

Если существовал такой “центр центров”, то должны же были проводиться и совещания его членов. Такой вопрос от лица следствия был поставлен в протоколе. Ответ от лица Енукидзе первоначально формулировался следующим образом:

В совещаниях центра я участия не принимал. Более того, я даже не знаю, были ли вообще такие совещания, ибо несмотря на то, что руководство НКВД нам было подчинено, такие совещания были сопряжены с большим риском провала. Тем более я, занимавший пост секретаря ЦИК, ничем практически не скомпрометированный, не мог бы присутствовать на таких совещаниях, если бы они и имели место. Руководство работой центра происходило на основе встреч отдельных его участников, разновременно, в разных местах, при удобных с точки зрения конспирации случаях[1159].

При сочинении ответа чекисты воспользовались стандартными заготовками, но результат вышел столь абсурдным, что даже подследственный отказался под этим подписаться, и следователям пришлось все вычеркнуть начиная со слов “ибо несмотря…”[1160].

Чекистские сочинители из кожи вон лезли, чтобы объяснить, почему Ягода, будучи, по их сценарию, сообщником Енукидзе, дал ход “кремлевскому делу”, что привело к устранению Авеля Сафроновича с партийного олимпа. Ведь, как показал Енукидзе на допросе 30 мая 1937 года,

было решено, что связи Ягоды с центром правых или центра с Ягодой будут происходить через меня, поскольку я, как секретарь ЦИК, был по служебной линии тесно связан с ОГПУ-НКВД. В момент переворота в Кремле и ареста руководителя партии и правительства Ягода должен был принять соответствующие меры для помощи заговорщикам[1161].

Вместо этого Ягода, как известно, занялся расследованием “кремлевского дела”, что привело к компрометации Енукидзе. Пытаясь объяснить этот парадокс, сочинители выкручивались как могли, приписывая Енукидзе показания такого рода:

Я затрудняюсь сказать, какими именно методами Ягода, Молчанов и Паукер пользовались для того, чтобы обеспечить свертывание [кремлевского] дела внутри НКВД. Однако эта цель была достигнута. Должен сказать, что положение Ягоды было весьма тяжелым, ибо дело велось под непосредственным наблюдением ПБ [первоначально чекисты написали “и ЦК, и лично Сталина”, но Енукидзе настоял на внесении поправок. По его требованию из показаний также вычеркнули следующую фразу: “Приходилось жертвовать и моим, и Петерсона положением в Кремле, для того чтобы спасти организацию в целом”. – В. К.]. В этот период Ягода резко изменил свое отношение ко мне. Он стал усиленно собирать и муссировать различные факты и сплетни о моем бытовом и политическом разложении с тем, чтобы объяснить проникновение в Кремль участников террористической группы, отсутствие у меня бдительности и моим благодушным отношением к делу[1162].

Надо заметить, что чекисты не спешили связывать Енукидзе напрямую с главным эпизодом “кремлевского дела”. На том же допросе Енукидзе был задан вопрос о том, какое отношение имел он к деятельности “террористической группы” работников Правительственной библиотеки. Согласно протоколу, Енукидзе ответил:

Террористическая группа в Правительственной библиотеке Кремля была создана одной из сотрудниц этой библиотеки Ниной Александровной Розенфельд по прямому указанию Каменева, но отношения к этой группе я не имел. Об антисоветских настроениях Розенфельд и о ее непосредственной связи с Каменевым я был информирован последним еще в 1932 году[1163].

Далее Авель Сафронович показал, что якобы Каменев посетил его в Кремле в конце 1932 года перед отправкой в минусинскую ссылку под предлогом передачи некоторых личных просьб. Однако после того, как просьбы были высказаны, Каменев потребовал отчета о проделанной нелегальной работе. В ответ на возражения Енукидзе, который якобы Каменеву лишнего рассказывать не хотел, Лев Борисович упрекнул того в бездействии и сообщил, что “антисоветские связи” внутри Кремля имеются у него самого и на время ссылки он хотел бы передать их Авелю Сафроновичу. Енукидзе далее показал:

Он спросил меня, знаю ли я Нину Розенфельд. Я ответил утвердительно. Тогда Каменев сообщил мне, что Розенфельд имеет связи среди работников Секретариата ЦИК и Правительственной библиотеки и может быть использована для антисоветской пропаганды. На мой вопрос, какие у Каменева основания считать, что Н. Розенфельд можно будет использовать для антисоветской работы, Каменев ответил, что Розенфельд является лично ему преданным человеком и разделяет его отношение к руководству ВКП(б) и советской власти. Я сказал, что в случае необходимости установлю связь с Розенфельд[1164].

К сожалению, остальные показания Енукидзе пока остаются недоступными, и невозможно точно узнать, установил ли он связь с “террористкой” и как в дальнейшем по ходу следствия развивался чекистский сюжет.

144

На этом фоне началась расправа с жертвами “кремлевского дела”. С 28 оставшимися в живых фигурантами, осужденными Военной коллегией Верхсуда, расправлялись поэтапно. Прежде других (25 августа 1936 года) по приговору Военной коллегии, оглашенному на открытом московском процессе “объединенного троцкистско-зиновьевского центра”, был расстрелян Л. Б. Каменев. Теперь взялись и за остальных. В мае 1937 года в Москву этапировали содержавшихся в уральских политизоляторах бывших работников кремлевской комендатуры И. П. Лукьянова, И. Е. Павлова, П. Ф. Полякова, возможно, В. Г. Дорошина (мы точно не знаем, где он отбывал срок), а также бывшего начальника Секретного отдела комендатуры Н. Н. Мищенко (ранее приговоренного ОСО к трем годам лагерей). Вслед за ними в июне 1937 года в Москву этапировали Н. А. Розенфельд и Е. К. Муханову (не совсем понятно, содержались они в одной тюрьме или в разных – по сведениям, имеющимся в базах данных репрессированных, Розенфельд содержалась в Ярославле, а Муханова – в Верхнеуральске, но, как мы знаем, в начале 1937 года некоторых осужденных по “кремлевскому делу” этапировали из уральской (Е. Ю. Раевскую) и суздальской (Н. И. Бураго) тюрем в Ярославль; при этом известно, что в базах отражены не все места отбытия наказания). В июне же был этапирован в Москву и М. И. Новожилов. Дорошин, Лукьянов, Мищенко, Павлов, Поляков, Новожилов, Муханова, Лёна Раевская, Н. А. Розенфельд и Борис Розенфельд были включены Ежовым в расстрельный список НКВД от 26 июня 1937 года. И закипела работа. На всех прибывших на Лубянку завели новые дела, пропустили через Военную коллегию и приговорили к расстрелу. Часть кремлевских “террористов” расстреляли 2 и 3 июля 1937 года (Дорошин, Лукьянов, Мищенко, Муханова, Павлов, Н. А. Розенфельд); вместе с ними 3 июля были казнены бывший начальник Школы кремлевских курсантов Н. Г. Егоров, бывший начальник политотдела Кремля М. А. Имянинников и бывший заместитель коменданта Кремля Б. П. Королев. Несколько позже отдельно расправились с Лёной Раевской – ее этапом доставили в Москву из Ярославской тюрьмы в день расстрела некоторых из ее подельников, 2 июля 1937 года. В тот же день на Лубянке старый знакомый Лёны следователь С. Г. Гендин, допрашивавший ее в апреле 1935 года, предъявил ей “постановление ГУ ГБ НКВД об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения”:

Я, Гендин, пом[ощник] нач[альника] 7‐го отделения 4‐го отдела ГУ ГБ НКВД, рассмотрев следственный материал по делу № 11175 и приняв во внимание, что гр. Раевская (Урусова) Елена Юрьевна достаточно изобличается в том, что “является участницей антисоветской организации правых, готовивших государственный переворот”, постановил: гр. Раевскую (Урусову) Е. Ю. привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58–2, 58–8, 58–11 УК, мерой пресечения избрать содержание под стражей во внутренней тюрьме НКВД[1165].

Лёна, вряд ли вполне понимавшая, кто такие “правые”, расписалась на постановлении, ожидая, наверное, очередного длительного следствия. Но между предъявлением обвинения и “судом” не прошло и двух недель. 8 июля Лёне вручили “Обвинительное заключение по следственному делу № 11175 по обвинению Раевской Е. Ю. по ст. ст. 58–8, 58–11 УК РСФСР”, в котором констатировалось: “Установлено, что Розенфельд Н. А. и Раевская Е. Ю. не только являлись участниками террористической группы, но и входили в антисоветскую организацию правых, подготовлявшую вооруженный переворот в Кремле” и поддерживали связь с “одним из руководителей этой организации Енукидзе А. С.”. А 13 июля Лёну вызвали на заседание Военной коллегии, где председательствовал уже знакомый ей В. В. Ульрих. На этот раз, как и следствие, “суд” прошел молниеносно, заняв лишь 25 минут. Лёна не заявила ходатайств и снова отказалась признать себя виновной. На вопросы, которые поспешно задавал ей Ульрих, ответила, “что показания Якуненко и Хвощевской о том, что она… входила в состав к[онтр]р[еволюционной] группы, являются вымышленными. Розенфельд ни к какой к[онтр]р[еволюционной] деятельности ее не привлекала”. В последнем слове попросила “дать ей возможность работать”[1166]. Тут же состряпанный приговор представлял собой чистейшую филькину грамоту. В нем утверждалось, что Военная коллегия в составе В. В. Ульриха, Л. Я. Плавнека и Я. П. Дмитриева (при секретаре А. Ф. Костюшко)

рассмотрела дело по обвинению Раевской Елены Юрьевны, 1913 г. р., служащей, в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58–8 и 58–11 УК РСФСР. Предварительным и судебным следствием установлено, что Раевская, работая в Правительственной библиотеке, являлась активной участницей антисоветской террористической организации правых, подготавливавшей вооруженный переворот в Кремле, была организационно связана и получала установки в своей террористической деятельности от террористки Розенфельдт, которой, в свою очередь, руководил враг народа Л. Б. Каменев[1167].

Как видно, “следствие” и “суд” использовали нарратив, закрепленный протоколом допроса Енукидзе от 30 мая 1937 года. Появились в деле и новые “свидетели обвинения” – консультант Секретариата Президиума ЦИК К. С. Якуненко (в) (уволенный еще в конце 1934 года) и референт Секретариата Президиума по делам комиссий Н. О. Хващевская. Правда, секретарь “суда” не только допустил ошибку в фамилии Натальи Осиповны, но даже не удосужился правильно написать фамилию Н. А. Розенфельд. Впрочем, это ничуть не помешало признать подсудимую виновной и приговорить ее

к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с конфискацией всего лично ей принадлежащего имущества[1168].

“Суд” проходил в соответствии с печально знаменитым постановлением от 1 декабря 1934 года, и приговор подлежал приведению в исполнение немедленно, что и было сделано. Заметим, что свидетель Хващевская “удостоилась” включения в один проскрипционный список с Лёной Раевской, но подлежала осуждению по “второй категории” к десяти годам лагерей.

В тот же день, 13 июля 1937 года, осудили и расстреляли племянника Л. Б. Каменева Бориса Розенфельда. А через три дня, 16 июля, – возможную “виновницу” самоубийства Надежды Аллилуевой, “Лелю” (Елену Сатировну) Трещалину.

Тринадцатого августа 1937 года по приговору Военной коллегии была расстреляна бывшая секретарша Енукидзе Л. Н. Минервина. Она полностью отбыла свой первый срок и, возможно, была выпущена из Ярославской тюрьмы и даже успела добраться до Москвы. Но 15 марта 1937 года ждал ее второй арест, а за ним – следствие, неправый суд и казнь.

Двадцать первого августа 1937 года по приговору Военной коллегии расстрелян был бывший комендант Кремля Р. А. Петерсон.

Третьего сентября была приговорена к расстрелу сестра Г. Б. Скалова Надежда Борисовна Скалова, отбывавшая срок в Ярославском политизоляторе. Осудила ее, скорее всего, тройка УНКВД по Ярославской области. Приговор был приведен в исполнение на следующий день, 4 сентября 1937 года.

Не забыли и об остальных фигурантах дела. Еще 29 июля 1937 года по приговору Военной коллегии расстреляли приятеля М. К. Чернявского М. И. Новожилова, этапированного в июне из Верхнеуральска в Москву. Остальных этапировать не стали, чтобы не загружать ведомство Ульриха на фоне развернувшегося массового террора. Для расправы использовали недавно созданный внесудебный орган – тройку УНКВД по Челябинской области. 2 октября тройка ударно поработала, приговорив к расстрелу по статьям УК 58–8 и 58–11 содержавшихся в Верхнеуральской тюрьме бывших военных, входивших в “группу Чернявского”, – В. И. Козырева и Ф. Г. Иванова, а также Г. Б. Скалова, А. И. Сидорова и брата Каменева Н. Б. Розенфельда. Первым расстреляли Сидорова 5 октября, а вслед за ним остальных – 10 октября 1937 года.

Вероятно, последним из верхнеуральских узников казнили мужа Надежды Скаловой Леонида Воронова. Тройка УНКВД по Челябинской области приговорила его к расстрелу 3 февраля 1938 года, а 20 апреля приговор был приведен в исполнение.

Судьба еще одной библиотекарши, приговоренной Военной коллегией к шести годам тюремного заключения, Натальи Бураго, оказалась немного другой, хотя и столь же трагичной. После приговора в июле 1935 года ее отправили отбывать срок наказания в Суздальский политизолятор. В январе 1937‐го Наталью перевели в Ярославскую тюрьму НКВД, где она и пережила расстрелы подельников; про нее как будто забыли, в расстрельный список не включили, но в июне 1939 года перевели во Владимирскую тюрьму, в августе 1940‐го – в Орловскую. Там предстояло ей досидеть до окончания срока, которое приходилось на 7 февраля 1941 года. К этой радостной дате Наталья Ивановна готовилась. За два дня до конца срока Бураго написала начальнику тюрьмы заявление:

На днях кончается срок моего заключения. Все имевшиеся у меня вещи, кроме части обуви и головных уборов, уничтожены пожаром в ярославской тюрьме. Прошу при выходе из тюрьмы дать мне необходимое белье и одежду. Кор. 2, камера 32, место 4.

Однако ни белья, ни одежды Бураго не получила. Вместо этого 7 февраля ее вызвали к следователю, который положил перед ней постановление о предъявлении обвинения по статье 58–10 ч. 1 (антисоветская агитация) и избрании меры пресечения. Новое следствие тянулось до 1 июля, после чего ОСО приговорило Наталью Ивановну к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 8 лет. Возможно, этот приговор спас ее от массового расстрела заключенных в Орловской тюрьме 11 сентября 1941 года. В расстрельные списки она не попала и была отправлена в Карлаг, куда ее этап прибыл 29 сентября. Там, на лагпункте Тартаул-1, Н. И. Бураго умерла 8 апреля 1943 года[1169].

Судьба других заключенных, получивших в 1935 году приговор по “кремлевскому делу” от Военной коллегии Верхсуда, до сих пор остается неизвестной.

Трагичной оказалась судьба еще одной заметной участницы “кремлевского дела”, которую парадоксальным образом репрессии обошли стороной в 1935 году. Однако осенью 1937 года, когда чекисты взялись за физическую ликвидацию остававшихся в живых фигурантов громкого дела, переводчица Нина Конрадовна Бенгсон вдруг не явилась на работу в консульство, и англичанам ничего не оставалось, как подать несколько запросов в Наркоминдел, на которые вразумительного ответа, конечно же, не последовало[1170]. Арестованная 17 сентября, Нина Конрадовна провела в тюрьме два с небольшим месяца и 28 ноября 1937 года была приговорена Военной коллегией к расстрелу по обвинению в шпионаже и террористической деятельности.

145

Следствие по делу Енукидзе было закончено к июлю 1937 года, и Ежов включил Авеля Сафроновича в расстрельный список от 10 июля 1937 года. Но власть имеющая рука красным карандашом вычеркнула из списка обреченного под номером 33, пометив на полях: “подождать пока”. Некоторые исследователи считают, что Сталин хотел задействовать Енукидзе в предстоящем бухаринском показательном процессе, но потом по какой‐то причине передумал. Так это или нет, но Ежов повторно включил Енукидзе в расстрельный список от 21 октября 1937 года. Как уже говорилось, вместе с ним был внесен в этот список и И. Д. Кабаков, который на пленуме в далеком 1935 году призывал отдать Енукидзе под суд, “чтобы судить не по форме, а по существу”. Призыв Кабакова был услышан, а сверх того Иван Дмитриевич получил возможность на собственном опыте убедиться в беспристрастности сталинского суда (а после и в профессионализме сталинских палачей). Военная коллегия осудила Енукидзе к расстрелу 29 октября 1937 года. На суде, который продлился всего 15 минут (с 15:00 до 15:15), Авель Сафронович признал свою вину, а в последнем слове не нашелся что сказать. В ночь на 30 октября 1937 года Авель Енукидзе был казнен. Однако официально о его казни было объявлено лишь 20 декабря 1937 года, причем в сообщении газеты “Правда” была названа фальшивая дата приведения приговора в исполнение – 16 декабря.

Послесловие

“Кремлевское дело” в мемуарной литературе

Как и чекисты, свою реальность создавали и мемуаристы, проведшие долгие годы в чекистских застенках. Вероятно, эта “виртуальная реальность” должна была как бы компенсировать те фальсификации, к которым прибегали следователи, дабы отправить своих жертв на длительные сроки в тюрьмы или на расстрел. Мало кого интересовала сухая истина – хотелось расправиться с ненавистным врагом хотя бы на страницах книг, хотя бы постфактум. Да и память не всегда сохраняла подробности множества тюремных встреч и разговоров.

Кроме уже цитировавшихся С. П. Раевского и И. К. Гогуа, о “кремлевском деле” упоминает узник Верхнеуральского политизолятора хорватский коммунист Анте Цилига (Петр Алексеевич Задворный) в книге, озаглавленной в английском переводе The Russian Enigma (превоначальное название “В стране великой лжи”). Еще раньше его воспоминания были опубликованы в № 47 издаваемого Троцким “Бюллетеня оппозиции” за январь 1936 года. К сожалению, эти воспоминания о событиях лета 1935 года основаны на сведениях третьих лиц, так как самому Цилиге Верхнеуральский политизолятор пришлось покинуть после того, как 4 июня 1933 года ему заменили тюремный срок высылкой в Енисейск. Осенью 1935 года Цилиге, гражданину Италии, за которого хлопотало итальянское посольство, разрешили – редкий случай – покинуть пределы СССР. В опубликованной в “Бюллетене” статье говорилось:

Зиновьевцы держат себя, в общем, капитулянтски, но в разной степени и форме. Зиновьев интересуется особенно проблемами фашизма (привез массу книг о фашизме) и историей сословий в России. Каменев согласен с генеральной линией “на 98½%”. Некоторые считают, что все кончено и что все нужно будет начинать сначала. Каменеву добавили в итоге нового процесса срок до 10 лет. Второй процесс был по делу подготовки покушения на “самого” (т. е. Сталина). Главный герой обвинения был брат Каменева, художник Розенфельд. Было 36 обвиняемых. Обвиняемые: смешанная и очень подозрительная публика. В итоге было два расстрела (один гепеур, фамилию точно не помню: Червяков, Черновский, и второй кто‐то из кремлевской охраны), остальные получили по 5–10 лет, половина из них привезена в Верхне-Уральск (большая часть дворцовая челядь из Кремля)[1171].

Цилиге почти удалось вспомнить фамилию М. К. Чернявского, хотя он и назвал работника Разведупра Штаба РККА чекистом. Правда, наивно выглядит попытка объявить “главным героем” “кремлевского дела” Н. Б. Розенфельда. И непонятен презрительный тон, выразившийся в словосочетании “кремлевская челядь”, употребленном в отношении невинных жертв чекистской фальсификации; а что, братья Розенфельды – это кремлевская аристократия? Не совсем большевистско-ленинский поход…

Каменев категорически отрицал, что он что‐либо знал об этом деле, и утверждал, что основную массу обвиняемых вообще видит в первый раз в жизни на суде. Его брат заявил на суде, что‐де только своевременным арестом его предупреждена “катастрофа”. Этот славный брат увезен куда‐то в другое место, в Верхне-Уральске его нет. За категорический отказ что‐либо знать и т. д. в этом процессе, Каменев получил не только надбавку до 10 лет, но его посадили в общую камеру (№ 57, 3‐й этаж северного крыла изолятора, вместе с 12 человек в большой камере) [в то время как у Зиновьева был всего лишь один сосед по камере – Сергей Гессен – В. К.][1172].

На самом деле Н. Б. Розенфельд, скорее всего, оставался в Верхнеуральсом политизоляторе, где и был казнен в 1937 году по приговору Особой тройки.

Цилига кое‐что впоследствии уточнил, и окончательный вариант его воспоминаний о “кремлевском деле”, включенный в книгу The Russian Enigma, стал выглядеть так:

Отъезд Зиновьева и Каменева в Москву в августе 1936 года, закончившийся их казнью, не был единственной поездкой. Их уже однажды возили в Москву летом 1935 года, но в тот раз им удалось спастись. Об этом стало известно, поскольку, вернувшись, Зиновьев успел крикнуть в окно, что в Москве все прошло хорошо… Зиновьев и Каменев были обвинены в вынашивании заговора против Сталина. Перед судом предстали более тридцати заключенных – малозначительные персонажи, зачастую с сомнительной репутацией: мелкие служащие, кремлевская обслуга и бывшие аристократки, ставшие женами или любовницами обвиняемых. Двое из заключенных были расстреляны: один сотрудник ГПУ и один офицер кремлевской охраны. Остальные избежали казни, получив сроки от пяти до десяти лет. Брат Каменева, художник Розенфельд, был в некотором роде героем всего этого дела. Он заявил, что только благодаря его аресту удалось предотвратить катастрофу, то есть убийство Сталина. Но Каменев все отрицал, и из‐за этого “запирательства” к его сроку заключения добавили еще пять лет. Зиновьев, напротив, признал возможность этого преступного замысла и тем самым как лидер оппозиции взял на себя часть ответственности. За это он был вознагражден. Ему не только не увеличили срок заключения, но и значительно улучшили тюремный рацион по возвращении в Верхнеуральск[1173].

Обращался к “кремлевскому делу” в своих воспоминаниях и А. И. Боярчиков, сторонник Троцкого, проведший долгие годы в тюрьмах и лагерях. К сожалению, достоверность его мемуаров тоже оставляет желать лучшего. Передавая, например, рассказ Каменева о ходе процесса “Московского центра”, Боярчиков украшает его такими живописными подробностями, что позавидовали бы и чекисты. По его словам, например, на скамье подсудимых вместе с Л. Б. Каменевым, Г. Е. Зиновьевым, И. П. Бакаевым, Г. Е. Евдокимовым и С. М. Гессеном оказались П. А. Залуцкий, С. А. Саркисов и В. А. Тер-Ваганян. А в зале суда присутствовали Г. Ягода и даже загримированный Сталин. После выступления Каменева с последним словом Ягода якобы предложил ему на следующий день внести правки в стенограмму процесса – и так Каменев понял, что их сейчас расстреливать не будут… Отдельная главка в повествовании Боярчикова имеет название “Один из рассказов Каменева: княжна Урусова перед судом”. Боярчиков излагает полностью выдуманную им биографию княжны (которая якобы родилась в Калужской губернии, росла сиротой на попечении у тетки, окончила сельскую школу, поступила в университет и, по прихоти автора, ко второму курсу университета, выдавая себя за крестьянскую дочь, стала членом бюро комитета комсомола)[1174]. От биографических сведений Боярчиков переходит к знакомству Урусовой с Енукидзе:

На выпускном студенческом вечере она приглянулась секретарю ВЦИК Енукидзе, который, заметив ее, предложил поступить на работу в Кремлевскую библиотеку. Не без колебаний она согласилась и пошла навстречу своей судьбе. Она побоялась отказать такому высокопоставленному человеку. Кипучая деятельность в Кремле сперва увлекла Урусову. В Кремлевской библиотеке был огромный книжный фонд древней и современной литературы. Она подбирала нужные книги, заказанные для Сталина и для других известных деятелей партии… Ее материальное и бытовое положение складывалось отлично. В закрытом кремлевском распределителе она могла получать все, что было угодно[1175].

Автор просто парит на крыльях фантазии:

На глазах Урусовой проходил XVII съезд партии. Она оформляла для делегатов съезда книжные выставки, встречалась и беседовала с ними… Урусова по секрету узнала, что на съезде партии забаллотировали Сталина… При этом из всех делегатов единогласно был избран в члены ЦК Киров… Вскоре после съезда был убит соперник Сталина – Киров. Вслед за этим начался сталинский террор… Все эти события последних дней изменили взгляды Урусовой. Раньше она с именем Сталина связывала будущее Советской России, теперь же увидела в нем тирана России и населяющих ее народов. Урусова все чаще стала задаваться вопросом: “Имею ли я право не замечать, как мучается наш русский народ? Нет, не имею. Если я не замечаю страданий народа, закрываю на них глаза, то этим я содействую преступлениям против него. Нужно бороться против угнетателей народа. Нужно убрать его мучителей. Надо убить тирана”[1176].

Мог ли Каменев действительно такое рассказать? На первый взгляд – нет, но если присмотреться повнимательнее, то в повествовании все же угадывается чекистский нарратив – теоретически Боярчиков мог слышать рассказ Каменева о суде и впоследствии расцветить его выдуманными сенсационными подробностями.

Что же делать? И внутренний голос твердил ей настойчиво: надо убить тирана, этого требуют невинные жертвы и будущность России. С помощью друзей она смогла достать ядовитый порошок, которым стала пересыпать страницы книг, отобранных для Сталина. Это нужно было делать осторожно, чтобы не привлечь внимания секретного агента. Она успела пересыпать ядом только несколько книг, как ее подкараулил следивший за ней агент и задержал[1177].

Дальше следует довольно странное описание поведения княжны в тюрьме:

Долгие дни и ночи тянулись в одиночной камере на Лубянке. Ее допрашивали по десять часов ежедневно. Следователи менялись, кричали, угрожали расстрелом. Но она держалась с достоинством, у нее не дрогнул ни один мускул[1178].

Непонятно, правда, зачем следователям надо было меняться и угрожать расстрелом, если княжна и не думала запираться:

Она сказала следователю, что ей стыдно вспоминать свою сытую и красивую жизнь в Кремле. Теперь она знает, как страдает советский народ, какой ужасный режим установил для него этот тиран. Народ сидит в тюрьмах и проклинает Сталина. А закончила она свои показания смелым и решительным заявлением: “Я хотела убить Сталина. Я хотела, чтобы народ свободно вздохнул. Я смерти не боюсь”[1179].

Боярчиков пишет, что следователей такая откровенность довела до белого каления. Почему? Наоборот, в реальности такого признания они как раз и добивались бы. Но вымышленные следователи почему‐то были раздражены и озлоблены до такой степени, что арестовали тетку княжны, пытали ее двенадцать дней и вырвали признание, что родители княжны не умерли, а бежали за границу. Выяснилось, что тетка скрыла от княжны ее княжеское происхождение.

Новая страница биографии Урусовой, как петля, – нависла над ее головой. Теперь ее будут судить как дворянку и назовут русской Шарлоттой Корде[1180].

И сюда добралась Шарлотта Корде – эта выдумка чекистам удалась на славу! Далее Боярчиков переходит к описанию судебного процесса по “кремлевскому делу”:

На скамье подсудимых, кроме Урусовой, сидело много других работников Кремля – из пищеблока, хозобслуги, культпросветучреждений и охраны. В числе подсудимых – секретарь ВЦИК Енукидзе, комендант Кремля Петерс и завкультпросветом Кремля Розенфельд. В качестве соучастника Розенфельда к суду был привлечен его родной брат Л. Б. Каменев. Судебный процесс длился 10 дней. В ходе процесса было выявлено множество попыток покушения на Сталина. Но все попытки были неудачными. С последним словом на суде выступила Урусова, которая сказала: “Судьи пытались оторвать меня от трудового народа России. Но это им не удалось. Мое дворянское происхождение не должно порочить меня перед народом. Выкормила меня и воспитала простая крестьянка, ставшая мне матерью. Меня подготовили к трудовой жизни советская школа и комсомол… Старый мир мне враждебен. Я ненавижу угнетение и тиранию, и потому хотела убить тирана. Я не боюсь смерти. Народ меня вспомнит”. Урусову не расстреляли, потому что не хотели сделать из нее мученицу. Ее осудили на 10 лет тюремного заключения. Но кто может поручиться, что ее не замучили в тюрьме? Только будущее поколение может рассказать истинную правду о драматической судьбе княжны-комсомолки Урусовой[1181].

Вот так рождаются легенды, хотя Боярчиков для пущей правдоподобности утверждает, что вся эта печальная повесть является пересказом письма Каменева Зиновьеву, написанного после возвращения с судебного процесса по “кремлевскому делу”. Боярчиков, похоже, не подозревал, что Зиновьев и сам был в Москве на Лубянке одновременно с Каменевым и вернулся в политизолятор лишь незадолго до суда над своим товарищем по несчастью.

Упоминается “кремлевское дело” и в других мемуарах, известных своей вопиющей недостоверностью. Речь идет о книге Элизабет Лермоло “Лик жертвы” (Face of a Victim). Автор книги, находившаяся, по ее словам, в конце 1934 года в ссылке в карельском городке Пудож как жена репрессированного, была арестована сразу же после убийства Кирова и, пройдя через следствие и “суд”, отправилась в крестный путь по тюрьмам. Из заключения ее освободила война – очередная тюрьма была разбомблена немцами. После освобождения она сумела воссоединиться с мужем и покинуть СССР, отступая на запад с немецкими войсками. Книга интересна тем, что, несмотря на обилие в ней авторских фантазий, она все же содержит правдивые сведения, – причем те, которые не могли быть известны автору из посторонних источников (книга впервые увидела свет в 1955 году). Долгое время личность автора оставалась неустановленной. Исследователи выдвигали осторожные гипотезы о том, что псевдоним Элизабет Лермоло мог принадлежать арестованной в связи с убийством Кирова Елизавете Федоровне Ермолаевой 1903 года рождения. Однако автобиографические данные, сообщаемые автором мемуаров, разительным образом отличались от данных Ермолаевой, которая была замужем за членом ВКП(б) и вплоть до ареста сама состояла в партии (муж Ермолаевой не был репрессирован и лишь после ее ареста попал в списки лиц, подлежащих выселению из Ленинграда). Из мемуаров следовало, что “Элизабет” с мужем Михаилом сумели в 1950 году эмигрировать в США. Несложная проверка показывает, что в пассажирском манифесте трансатлантического лайнера “Генерал Бэллоу”, прибывшего в порт Нью-Йорка 25 ноября 1950 года, эти пассажиры значились под именами Елизавета и Михаил Лермоло, а в списке перемещенных лиц из Арользенских архивов – под фамилией Лермоло-Ярковенко. К тому же в Каталоге записей об авторских правах Библиотеки Конгресса США за 1955 год указано, что Элизабет Лермоло – это псевдоним Елизаветы Л. Яковенко[1182]. Таким образом, под вопросом остается лишь одна буква в фамилии.

Воспоминания Елизаветы Лермоло[1183] о “кремлевском деле” представляет собой адскую смесь из истории Веры Крушельницкой, сплетен об обстоятельствах смерти Надежды Аллилуевой и дела кремлевских библиотекарш. Во время этапа из Соловецкой тюрьмы в Суздальскую Елизавета якобы встретилась с некоей Софьей Никитиной, прообразом которой послужила Камилла Крушельницкая. Софья рассказала ей о своей племяннице – Зое Никитиной (то есть Вере Крушельницкой). Надо заметить, что Камилла Крушельницкая действительно отбывала срок наказания на Соловках. Во время гражданской войны, рассказала “Софья Никитина” Елизавете, ее брат, бывший офицер и отец Зои, подался на юг к белым вместе со своей женой, оставив двух дочерей, Зою и Люду, на попечение тетки. Софья воспитала племянниц в христианской традиции (правда, в отличие от католички Крушельницкой, она придерживалась православия). Однако, окончив школу, Зоя поступила в комсомол, предупредив, правда, свою тетку, что делает это лишь в карьерных целях (“Я буду как редиска – красная снаружи и белая внутри”). Зоя начала работать на целлюлозной фабрике и параллельно посещала вечерние курсы библиотечного дела. Это помогло ей устроиться на работу в Библиотеку им. Ленина. Открылась ей дорога и в Академию художеств, где она училась рисовать и подрабатывала натурщицей. Там ее якобы и приметил Енукидзе, который стал приглашать ее в Большой театр и на другие мероприятия. Летом 1932 года Зоя сообщила тетке, что ее приглашают в Кремль для работы в личной библиотеке Сталина. Попросив у тетки благословения, Зоя села в машину, присланную Енукидзе, и уехала. В тот же день тетку арестовали (настоящую тетку Веры, Камиллу Крушельницкую, арестовали летом 1933 года). При обыске у нее в квартире нашли письма, которые слал Зое ее отец из‐за рубежа. Когда Елизавета спросила у Софьи Никитиной, что же было в этих письмах, та ответила:

Не знаю, мне их так и не показали. Но, судя по вопросам, которые мне задавали на допросах в течение трех месяцев, думаю, что Зоечка задолго до этого планировала любым способом пробраться в Кремль, потому что имела приказ из‐за границы убить Сталина; у нее ничего не вышло, потому что сам Сталин про это узнал[1184].

Позже, летом 1937 года, в Суздальском политизоляторе Елизавета, по ее словам, сидела в одной камере с некоей Натальей Трушиной (кстати, Елизавета пишет о пожаре в складском помещении тюрьмы, в котором сгорели все вещи арестантов. Точно такой же пожар упоминается в тюремном деле Натальи Бураго, правда, там речь идет о Ярославской тюрьме и о 1939 годе). Выяснилось, что после смерти родителей в 1918 году Наталью, тогда студентку университета в Ленинграде, взяли к себе в семью Аллилуевы. Когда Надежда захотела уехать в Москву, родители готовы были отпустить ее только в сопровождении Натальи. Надежда стала работать в Кремле секретарем у Ленина и как‐то по его поручению поехала в Царицын с “секретными директивами”. Там ее заприметил Сталин, который по возвращении из Царицына стал за ней ухаживать. Когда они поженились, Наталья продолжала находиться при Надежде Аллилуевой в роли экономки. После описаний бытовых неурядиц в семье Сталиных Наталья рассказала о зловещей роли Енукидзе в судьбе Зои – он, оказывается, специально готовил комсомолку к совершению теракта над Сталиным. В назначенный день он привез ее в кремлевскую библиотеку и позвал Сталина посмотреть на красавицу. Но Сталин не вышел к девушке, а стал наблюдать за ней через отверстие, специально проделанное в стене. Увидев на Зое накидку, Сталин заподозрил неладное и велел охране обыскать ее. Тут же под накидкой у нее нашли маленький пистолет с отравленными пулями!

Интересно, что все это, если верить рассказу, происходило до того, как Аллилуева умерла. Вдобавок эпизоду с Зоей предшествовал роман Сталина с сестрой Лазаря Кагановича Розой, на которую он якобы положил глаз в 1932 году, будучи в гостях у Кагановичей в Серебряном бору. Подобные случаи подрывали душевное здоровье Надежды. На вечере у Ворошиловых в честь пятнадцатой годовщины Октябрьской революции она поругалась со Сталиным и убежала домой. Там, в ванной, по рассказу Натальи, Надежда упала в обморок. Когда Сталин, которому Наталья сообщила о произошедшем по телефону, примчался домой, Надежда очнулась, и ссора между супругами продолжилась. Закончилась она тем, что Сталин прямо в ванной комнате собственноручно задушил Надежду[1185].

На первый взгляд кажется, что Елизавета Лермоло гораздо меньше знала о “кремлевском деле”, чем Боярчиков, и питалась лишь слухами, передаваемыми из уст в уста. Но при этом Елизавета, например, утверждала, что 2 февраля 1935 года вместе с ней по этапу в Челябинский политизолятор из Ленинграда прибыли Каменев, Зиновьев, Бакаев и даже Мрачковский (который в реальности не мог появиться там раньше 26 марта). Несмотря на прокол с Мрачковским, следует отметить, что факт этапирования Каменева и Зиновьева в Челябинскую тюрьму особого назначения не вызывает сомнений и вряд ли Елизавета Лермоло могла узнать об этом из открытых источников в 1955 году.

Воспоминания о “деле Енукидзе” оставили не только узники тюрем и лагерей, но и бывший чекист, сотрудник ИНО ГУГБ и невозвращенец Александр Орлов (Л. Л. Фельдбин), прославившийся книгой “Тайная история сталинских преступлений”. Орлов был лично знаком с Енукидзе, но это не сделало его повествование более правдивым. Знакомство произошло во время поездки Енукидзе в венскую клинику доктора Ноордена весной 1933 года (именно оттуда Авель Сафронович отправил открытку М. Я. Презенту). Орлов в то время “работал” в Европе, а его больная ревматизмом дочь находилась в той же клинике под присмотром матери[1186]. Не упоминая об этом, Орлов пишет, будто случайно встретил Енукидзе близ советского полпредства в Вене. Орлов характеризует Енукидзе как в общем‐то незлого и даже добродушного человека, всегда готового прийти на помощь тому, кто в ней нуждается. Рассказывает бывший чекист и о ссоре Авеля Сафроновича со Сталиным и последующей его опале в начале 1935 года, упоминая при этом скандал с брошюрой о подпольных типографиях и снятие Енукидзе с поста секретаря Президиума ЦИК. Разумеется, обстоятельства назначения Енукидзе на пост одного из председателей ЦИК Закавказской Федерации и последующей отмены этого назначения в мемуарах Орлова изложены совершенно неверно, хотя автор явно старался, чтобы его повествование выглядело как можно более убедительно и правдоподобно. Сообщает Орлов, что Сталин настолько осерчал на своего бывшего приятеля, что всеми силами стремился унизить его и тем причинить как можно больше страданий. А поняв, что Енукидзе каяться перед ним не собирается, приказал Ягоде отыскать на него компромат.

Грехи Енукидзе были известны всем. Енукидзе и его приятель Карахан из наркомата иностранных дел имели репутацию своеобразных покровителей искусства – они покровительствовали молодым балеринам из московского Большого театра… Другой грех Енукидзе… сводился к щедрой помощи женам и детям арестованных партийцев, с которыми он когда‐то был дружен. Сталину все это было известно и раньше, но теперь он требовал представить эти факты в новом свете. Если бы Ягода копнул глубже, то в архивах НКВД он обнаружил бы сведения еще об одном прегрешении Енукидзе. В один прекрасный день, пресытясь обществом двух прелестных девушек из секретариата ЦИКа, Енукидзе выдал им превосходные характеристики за своей подписью и президентской печатью, снабдил их приличной суммой в иностранной валюте и пристроил обеих в советские торговые делегации, отравляющиеся за границу. В дальнейшем обе девушки не пожелали вернуться в СССР[1187].

Приведя эту смесь из фантазий и реальных “прегрешений” Енукидзе, Орлов переходит к основной части рассказа:

Главное обвинение, состряпанное Ягодой по наущению Сталина, состояло в том, что Енукидзе засорил аппарат ЦИКа и Кремля в целом нелояльными элементами. В этом не было и зерна правды. Проверка лояльности кремлевского персонала была обязанностью вовсе не Енукидзе, а НКВД. Но чтобы придать этому обвинению хоть какой‐то вес, НКВД срочно объявил десятка два служащих из аппарата Енукидзе политически ненадежными и уволил их. В числе кремлевских служащих была очень интеллигентная пожилая дама, работавшая здесь еще с дореволюционных времен. Это была совершенно аполитичная и безобидная особа, сведущая в вопросах хранения произведений искусства, все еще остававшихся в бывшем царском дворце на территории Кремля. Эта дама была единственным в Кремле человеком, помнившим, как должен быть сервирован стол для правительственных банкетов и официальных приемов. Она же преподавала простоватым супругам кремлевских тузов правила поведения в обществе, посвящала их в тайны светского этикета. Все, начиная от Сталина, знали о присутствии в Кремле этой дамы и не считали ее чуждым элементом. Но теперь, когда потребовалось напасть на Енукидзе, Сталин подал Ягоде мысль произвести скромную пожилую женщину в княгини и придумать целую историю, как она пробралась в Кремль при благосклонном содействии Енукидзе. Княгиня в сталинском Кремле! Сталин был мастером выдумывать такие маленькие сенсации[1188].

Так под пером бывшего чекиста почти неузнаваемо преобразился облик Н. А. Розенфельд.

Далее Орлов пишет, что “на основе донесения, написанного Ягодой, комиссия партийного контроля исключила Енукидзе из партии”. Эти слова означают, что Орлов, будучи сотрудником НКВД в звании майора, тем не менее понятия не имел о существовании “кремлевского дела” и знать не знал, что “скромную пожилую женщину” его коллеги обвинили в попытке убийства вождя. Первопричиной конфликта Енукидзе со Сталиным Орлов считал попытку Авеля Сафроновича после убийства Кирова вступиться перед вождем за Зиновьева и Каменева и предотвратить их казнь.

Чекистские фальсификации после “кремлевского дела”

Повторим, что необычность “кремлевского дела”, его отличие от множества подобных дел такого рода, сфальсифицированных чекистами, заключается в том, что оно началось по инициативе Сталина, а целью его была компрометация некогда близкого к вождю члена большевистского руководства А. С. Енукидзе, а также очередная атака на бывшего видного оппозиционера Л. Б. Каменева. Если бы не это, то вряд ли к данной незатейливой фальсификации было бы привлечено столько внимания. К середине 30‐х годов прошлого века дела о покушении на Сталина и других вождей были, что называется, поставлены на конвейер. Например, не успело еще завершиться следствие по “кремлевскому делу”, как Ягода уже рапортовал Сталину и Ежову о “вскрытии” контрреволюционной террористической организации в особом гараже Московского Кремля. В спецсообщении от 29 апреля 1935 года Ягода разворачивал яркую картину террористического заговора, раскрытого работниками Особого отделения аппарата внутренней охраны Кремля[1189]. По данным чекистов, в группу заговорщиков входили шоферы и кладовщики особого гаража. Некоторые из них были недавно уволены при чистке кремлевского персонала. 26 и 27 апреля прошли допросы кладовщика кремлевского гаража А. Н. Машкова, причем руководил ими сам А. И. Успенский, два с небольшим месяца тому назад назначенный заместителем коменданта Кремля по внутренней охране и, видимо, желавший продемонстрировать свое служебное рвение. Неизвестно, был ли Машков сексотом НКВД, доносившим органам об антисоветских высказываниях своих сослуживцев, но на допросе он сразу же предоставил следователям аккуратный список из семи антисоветчиков, работавших с ним в гараже особого назначения; в их число вошли Л. Т. Горохов, шофер М. И. Ульяновой и Н. К. Крупской, а также Г. И. Федотов, кавалер ордена Красного Знамени, бывший шофер Троцкого. Возможно, поначалу он рассчитывал отделаться лишь обвинением в контрреволюционной болтовне. По словам Машкова, его знакомые клеветали на членов политбюро Куйбышева, Рудзутака; бывший шофер Постышева “распространял клевету о шикарной жизни членов правительства, о большой трате денег на них и все в этом духе”[1190].

Много говорили о смерти Аллилуевой, при этом распространяли злую клевету о том, что Аллилуева умерла неестественной смертью, и, пользуясь этим случаем, всячески ругали Сталина[1191].

Постепенно показания Машкова в изложении опытных чекистов приобретали все более зловещий характер:

Эта группа сотрудников Особого гаража относилась к Сталину враждебно, я должен заявить следствию вполне откровенно, что некоторые из указанных мною лиц прямо выражали желание, чтобы Сталин был убран[1192].

Наконец, чекисты зафиксировали в протоколе желание Машкова “изменить свои показания”: оказывается, после убийства Кирова в гараже собралась группа сослуживцев и принялась обсуждать сие прискорбное событие – при этом один из участников дискуссии заявил, что “надо бы убить Сталина”, а все остальные с ним тут же согласились. Вспомнили, что недавно, идя с работы, в Кремле на Коммунистической улице встретили Сталина, и Машков тогда сказал приятелю: “Видишь, как легко убить Сталина, охрана далеко, никто помешать не может”[1193]. Приятель в ответ заметил, что обстановка для убийства действительно благоприятная, но нужно иметь оружие, которое он пообещал достать. При этом новоиспеченные заговорщики решили, что стрелять в вождя будет тот из них, на кого выпадет жребий. Но покушение не сложилось – приятеля Машкова из Кремля уволили в конце февраля 1935 года, и план убийства провалился. Все названные Машковым на следствии люди были арестованы. Сам Машков по приговору ОСО получил 5 лет ИТЛ и был отправлен на Соловки, а в 1937 году тройка УНКВД по Ленинградской области вынесла ему расстрельный приговор. В этой истории интересна судьба шофера ленинской семьи Л. Т. Горохова. Машков дал ему на следствии следующую характеристику:

Горохов Лев Трофимович – шофер Особого гаража, ездит с М. И. Ульяновой и Н. К. Крупской. Настроен резко антисоветски. Он живет в Кремле с семьей. Особенно усилились антисоветские настроения у Горохова после ареста и осуждения, как он мне говорил недавно, его сына Василия. Он мне говорил, что сын арестован за подготовку покушения на Сталина [В. Л. Горохов, 1915 года рождения, был в 1933 году приговорен к десяти годам концлагеря за “активное участие в контрреволюционной террористической группе, готовившей террористический акт против тов. Сталина”. – В. К.]. При этом в завуалированном виде Горохов давал мне понять, что, собственно, было бы и не плохо, если бы его сын совершил действительно покушение на Сталина, а дальше говорил, что он все равно сейчас страдает за сына[1194].

Не совсем понятно, каким образом Горохов “страдал” за сына, но после его ареста в ночь на 30 апреля 1935 года за него тут же вступилась М. И. Ульянова. В написанном на следующий день письме Сталину Мария Ильинична напомнила вождю, что уже просила за Горохова в феврале, во время 2‐го Всесоюзного съезда колхозников-ударников, когда ее шофера “Ягода собирался выселить из Кремля за то, что сын его выслан несколько лет тому назад из Москвы”:

Вы вступились за него, и выселение было приостановлено. Нет слов сказать, как я была благодарна Вам, как благодарен был Вам тов. Горохов. Он рассказывал мне о том, что неоднократно возил Вас. В его памяти сохранился случай, когда около ЦК партии, когда Вы ехали на машине, к ней подбежал какой‐то молодой человек, желавший обратиться к Вам с просьбой. Вы попросили остановить машину и, выяснив, что просителю нужна была материальная помощь, стали рыться в карманах. Там оказалась лишь крупная бумажка. Вы спросили т. Горохова, нет ли у него денег с собой, и, так как таковых не оказалось, отдали молодому человеку имевшиеся у Вас деньги. Горохов передавал мне потом Ваш рассказ ему о Вашем приезде в Петербург, нелегально, где у Вас не было знакомых, не было паспорта и денег… Я просила тогда Горохова записать этот рассказ…[1195]

Неизвестно, записал ли Горохов рассказ о приезде Сталина в Петербург, но вот рассказ о щедрости вождя достоин пера Михаила Зощенко – не зря Ульянова запомнила его без всякой записи. Этим сюжетом Зощенко вполне мог бы открыть новый цикл рассказов о Сталине, который удачно дополнил бы знаменитые “Рассказы о Ленине”.

В любом случае М. И. Ульянова второй раз поручилась за своего шофера, подтвердив его преданность вождям революции и подчеркнув, что “его взгляды не имеют ничего общего с взглядами его сына, проявленными несколько лет тому назад”. Скорее всего, Горохов после этого был освобожден из тюрьмы. В любом случае Большой террор он пережил, умер в 1968 году и был похоронен на Новодевичьем кладбище как “личный шофер Ленина”.

Покушение на Сталина со стороны работников особого гаража было предотвращено кремлевскими чекистами, но органам государственной безопасности расслабляться было никак нельзя – опасность подстерегала вождя буквально на каждом шагу. Как ни чистили, как ни проверяли кремлевский персонал, и особенно Правительственную библиотеку, – враг не дремал и, проявляя дьявольское коварство, каким‐то сверхъестественным образом снова и снова ухитрялся проникать в цитадель революции, где по‐прежнему стремился осуществить свои черные замыслы. Например, в конце июля 1935 года была уволена, а затем арестована библиотекарша Правительственной библиотеки А. И. Голованова-Григорьева, член ВКП(б) с 1925 года. Казалось бы, после раскрытия страшного заговора, возглавляемого советской Шарлоттой Корде, сотрудников библиотеки следовало проверять с утроенным рвением. Однако все проверки оказались бессильны предотвратить очередное чрезвычайное происшествие. Чекистам стало известно, что Голованова-Григорьева распространяет “контрреволюционную клевету в отношении руководства ВКП(б)”[1196] – как будто она ничего не слышала о массовых арестах библиотекарш полгода назад как раз за подобные прегрешения (а она очень даже слышала, так как месяц назад присутствовала на партсобрании в Кремле, где обсуждалось исключение Енукидзе из партии). На допросе, который вели начальник СПО Молчанов и трудолюбивый следователь Каган, Голованова-Григорьева призналась, что пару недель назад сплетничала с другой библиотекаршей Байковой о личной жизни Сталина и при этом рассказала ей о том, что “Н. С. Аллилуева умерла не естественной смертью, а ее на почве ревности убил Сталин”[1197]. Наверное, Молчанов и Каган только руками развели – только что ликвидировали “кремлевское дело”, и вот опять начинай сначала. Но опыт накоплен был немалый, и следователи быстро вышли на источник “клеветы” – в 1933 году Головановой-Григорьевой сообщила эти сведения беспартийная библиотекарша библиотеки им. Сурикова Антонина Петровна Шигаева. Шигаеву почему‐то искали почти месяц, хотя Голованова-Григорьева назвала следователям ее домашний адрес. Оказалось, что она успела стать заведующей библиотекой им. Лермонтова. После ареста в конце августа ей сразу была дана очная ставка с Головановой-Григорьевой. Затем на допросе Шигаева призналась следователю Сидорову, что клевету о смерти Аллилуевой ей передала некая гражданка Евтеева[1198]. К сожалению, дальнейшая судьба этих несчастных женщин неизвестна.

В 1938 году “выяснилось”, что и план дворцового переворота никуда не делся – просто исполнителями стали другие люди. Еще в 1935 году сняли, а позже арестовали и расстреляли прежнего коменданта Кремля Р. А. Петерсона, назначили на его место нового коменданта П. П. Ткалуна, но от перемены мест этих слагаемых сумма вражеских замыслов не изменилась. По сведениям чекистов, Ткалун еще и до своего назначения, будучи военным комендантом Москвы, замышлял недоброе – готовил дворцовый переворот и арест руководителей ВКП(б) по заданию Я. Б. Гамарника, одного из “военно-фашистских заговорщиков”. А уж после назначения вражеская работа закипела. На сей раз помогал в организации переворота и Г. Г. Ягода, который до этого зачем‐то разоблачил аналогичный преступный замысел Енукидзе. Коварство Ткалуна дошло до того, что он приказал своему верному соратнику, коменданту здания правительства П. Н. Брюханову, жениться на официантке Шуре Виноградовой, обслуживавшей квартиру Сталина. Петр Пахомович Ткалун показал на следствии:

Видя, что дело с арестом членов Политбюро затягивается, я лично решил покончить со Сталиным путем отравления его пищей, которую обычно подает Виноградова. Я это мыслил совершить лично или через Брюханова, но во всяком случае без участия самой Виноградовой, которой я бы побоялся открыться, поскольку она около 15 лет преданно и добросовестно работает в Особом секторе ЦК ВКП(б). Однако Виноградова нужна мне была для осуществления моего плана, и я полагал, что, если она будет женой ближайшего мне человека, – мне это, возможно, легче будет осуществить[1199].

Правда, сам Брюханов на следствии рассказывал о своей женитьбе по‐разному, последовательно уменьшая роль Ткалуна в этом событии. Вначале он утверждал, что еще до женитьбы Ткалун спрашивал его о матримониальных намерениях и даже поторапливал – мол, нужно использовать близость Виноградовой к членам Политбюро для совершения терактов; а затем он показал, что разговор о Виноградовой с Ткалуном произошел уже после его женитьбы на ней, причем Ткалун якобы обещал поговорить с ним о Виноградовой позже, но вскоре был уволен из Кремля, и обещанная беседа не состоялась[1200]. Тем не менее А. Н. Виноградову арестовали 20 ноября 1938 года. Несмотря на то что даже в сочиненных чекистами показаниях “заговорщики” отвергали саму возможность использовать ее для террора в связи с ее преданностью руководству, Виноградова в самом конце 1939 года была приговорена Особым совещанием к трем годам ИТЛ. Отбыв срок, она вышла на свободу в 1942 году, но путь в Москву ей был заказан. В 1951 году Александра Назаровна была вторично арестована, но через семь с половиной месяцев советская законность восторжествовала, и ее вновь освободили, на сей раз уже за недоказанностью состава преступления. В порыве неслыханного либерализма постановление о прекращении следствия по ее делу согласовал начальник отдела “Т” (терроризм) МГБ А. Г. Хват и утвердил замминистра госбезопасности М. Д. Рюмин[1201].

С началом войны заговорщическая деятельность в Кремле прекратилась – до лучших времен.

Примечания

1

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Сборник документов. Родина, edition q, Берлин, Чикаго, Токио, Москва, 1993, с. 182.

2

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Сборник документов. Родина, edition q, Берлин, Чикаго, Токио, Москва, 1993, с. 186–187.

3

Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. М.: Московский рабочий, 1991. С. 146.

4

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М.: “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 1999, с. 240.

5

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М.: “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 1999, с. 301.

6

Правда, № 336, 7 декабря 1934 г., с. 2.

7

Там же. С. 1.

8

Там же. С. 2.

9

Там же.

10

Там же.

11

Там же. С. 4.

12

Lenoe, Matthew E. The Kirov Murder and Soviet History. Yale University Press. New Haven and London. 2010. Документ 109. Pp. 567–568.

13

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 25. Л. 119.

14

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов (Россия. XX век. Документы). Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. Л. В. Максименков. М.: МФД, Материк, 2005. с. 351–355.

15

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 148.

16

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 728. Л. 67–107.

17

Жуков Ю. Н. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2005, с. 175–176.

18

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 21.

19

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 375. Л. 63–64.

20

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 104.

21

Там же. Л. 178.

22

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 191.

23

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 57.

24

Там же. Л. 128–130.

25

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 190–191.

26

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 241.

27

Там же. Л. 243.

28

Там же. Л. 244.

29

Там же. Л. 67.

30

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 7.

31

Там же. Л. 9.

32

Там же. Л. 3–4.

33

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 11.

34

Там же. Л. 12.

35

Там же. Л. 13.

36

Там же.

37

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: “Материк”, 2003, с. 601–602.

38

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 14.

39

Там же. Л. 147–151.

40

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М., Новый хронограф, 2008, с. 152.

41

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 83–88.

42

Раевский С. П. Пять веков Раевских, М.: Вагриус, 2005, с. 468.

43

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 28.

44

Там же. Л. 107.

45

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 3–5.

46

Там же. Л. 3.

47

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 14–23.

48

Там же. Л. 30.

49

Там же.

50

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 30.

51

Там же Л. 55.

52

Сиверс А. А. Материалы к родословию Мухановых / А. А. Сиверс. СПб., 1910, с. 203–204.

53

РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 245.

54

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка истории (записки неунывающего). М.: Аграф, 2008. С. 122.

55

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 74.

56

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 16.

57

Там же. Л. 17.

58

Там же. Л. 22.

59

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 18.

60

Там же. Л. 15.

61

Там же. Л. 15–16.

62

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 86–92.

63

Там же. Л. 15.

64

Там же. Л. 176.

65

Там же. Л. 177.

66

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 16.

67

Там же. Л. 200.

68

Там же. Л. 178.

69

Там же. Л. 16.

70

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 31.

71

Там же. Д. 107. Л. 97.

72

Там же. Л. 74.

73

Там же. Л. 23.

74

Там же. Л. 30.

75

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 25.

76

Там же.

77

Там же. Л. 12.

78

Там же. Л. 217.

79

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 24.

80

Там же. Л. 208.

81

Там же. Л. 13.

82

Там же. Л. 130.

83

Там же. Д. 103. Л. 13.

84

Там же. Д. 107. Л. 214–215.

85

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 91.

86

Там же. Д. 108. Л. 257, 260.

87

Там же. Д. 109. Л. 12–13.

88

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 154.

89

Там же. Д. 107. Л. 231.

90

Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 443.

91

Рокитянский Я., Мюллер Р. Красный диссидент. Академик Д. Б. Рязанов – оппонент Ленина, жертва Сталина. Биографический очерк. Документы. М.: Academia, 1996. С. 235–236.

92

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 15; Известия, № 104, 12 мая 1923 г., с. 6.

93

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 44.

94

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 78.

95

Там же. Л. 99.

96

Там же. Д. 108. Л. 63.

97

Там же. Д. 107. Л. 78.

98

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 87.

99

Там же. Л. 98.

100

Там же. Л. 45.

101

Там же.

102

Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 453.

103

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 129–130.

104

Там же. Д. 103. Л. 67.

105

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 128.

106

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 148.

107

Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 469.

108

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 15–92.

109

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 151.

110

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: “Материк”, 2003, с. 559.

111

Там же. С. 601–602.

112

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 83–88.

113

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 85.

114

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 11–12.

115

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 43.

116

Там же. Л. 43–44.

117

Там же. Л. 44.

118

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 89–90.

119

Там же. Л. 90.

120

Там же. Л. 90–91.

121

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 48.

122

Там же. Л. 48–49.

123

Там же. Л. 49.

124

Там же. Л. 75.

125

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 75.

126

Там же.

127

Там же. Л. 76.

128

Там же. Л. 77.

129

Там же.

130

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 77–78.

131

Там же. Д. 103. Л. 237–240.

132

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 83.

133

Все дальнейшие упоминания о стратегиях следователей, вырабатываемых на совещаниях с начальством, являются допущениями, хотя и делаются в решительно утвердительной форме, которую оправдывает знакомство автора с ходом множества аналогичных процессов в чекистском ведомстве.

134

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 78.

135

Там же.

136

Там же. Л. 79.

137

Максименков Л. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция. 1936–1938. М.: 1997. с. 38.

138

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 80–84.

139

Там же. Д. 107. Л. 80.

140

Там же.

141

Там же.

142

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 80.

143

Там же. Л. 81.

144

Там же. Л. 190.

145

Там же.

146

Там же. Л. 191.

147

“Тетради Васильева”, https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/vassiliev-yellow-notebook-4, с. 20.

148

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 194.

149

Там же. Д. 109. Л. 31–32.

150

Там же. Л. 32–33.

151

Там же. Л. 33.

152

Там же.

153

Там же. Д. 107. Л. 103.

154

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов (Россия. XX век. Документы). Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; Сост. Л. В. Максименков. М.: МФД, Материк, 2005. с. 279.

155

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 103–104.

156

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 105.

157

Там же.

158

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 106.

159

Там же.

160

Там же. Л. 107.

161

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 108.

162

Там же. Л. 17.

163

Там же. Л. 18.

164

Там же. Л. 18–19.

165

Там же. Л. 19.

166

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 204.

167

Там же. Д. 107. Л. 20.

168

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 23.

169

Там же.

170

Там же. Д. 103. Л. 204.

171

Там же. Л. 210.

172

Там же. Д. 107. Л. 24.

173

РГАСПИ.Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 25.

174

Там же. Л. 26.

175

Там же. Л. 27.

176

Там же. Л. 23.

177

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 29.

178

Там же.

179

Там же. Л. 30.

180

Там же.

181

Там же. Л. 32.

182

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 34.

183

Там же. Л. 35.

184

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 40–41.

185

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 602.

186

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 51–60.

187

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 60.

188

Там же. Л. 62.

189

Там же. Л. 63.

190

Там же. Д. 103. Л. 205.

191

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 144.

192

Там же. Д. 107. Л. 68.

193

Там же. Д. 103. Л. 144.

194

Там же. Л. 206.

195

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 207–209.

196

Там же. Д. 107. Л. 66–67.

197

Там же. Л. 72.

198

Там же. Д. 111. Л. 124–125.

199

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 152.

200

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 131.

201

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 412–413.

202

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 97.

203

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 101.

204

Там же. Л. 102.

205

Там же. Л. 110.

206

Там же. Л. 112.

207

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 113.

208

Там же. Л. 125.

209

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 124–126.

210

Там же. Л. 128.

211

Там же.

212

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 129–131.

213

Там же. Л. 130.

214

Там же. Л. 131.

215

Там же. Л. 133.

216

Там же. Л. 134–135.

217

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 135–136.

218

Там же. Л. 136.

219

Там же. Л. 137.

220

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 137–138.

221

Там же. Л. 139–140.

222

Там же. Л. 140.

223

Там же. Л. 144.

224

Там же.

225

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 144–145.

226

Там же. Л. 146.

227

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 14.

228

Там же.

229

Там же.

230

Там же. Д. 107. Л. 176.

231

Там же. Д. 103. Л. 14.

232

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 176.

233

Там же.

234

Там же. Д. 103. Л. 14–15.

235

Там же. Л. 15.

236

Там же. Л. 18.

237

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 21.

238

Там же. Д. 109. Л. 117–118.

239

Там же. Д. 107. Л. 180–181.

240

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 181.

241

Там же. Л. 182.

242

Там же. Д. 103. Л. 130–131.

243

Там же. Л. 132–133.

244

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 196.

245

Там же.

246

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 196–197.

247

Там же. Л. 204.

248

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 204.

249

Там же. Л. 205.

250

Там же. Л. 205–206.

251

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 207–208.

252

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 216.

253

Там же. Л. 218.

254

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 219–220.

255

Там же. Л. 220.

256

Там же. Л. 252.

257

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 254–256.

258

Там же. Д. 108. Л. 45–46.

259

См. Демократический союз. Следственное дело. 1928–1929 гг.: сб. док. М.: РОССПЭН, Фонд “Президентский центр Б. Н. Ельцина”, 2010.

260

С. П. Раевский в мемуарах описывает свое знакомство в Ухтпечлаге с Верой (Вероникой) Крушельницкой: “В один из выходных дней мы с Мухановым пошли в клуб… Там собралось много народу из зэков, мы познакомились. Выделялась приятная молодая пара: архитектор Приставка и обаятельная молодая девушка полька Вероника Крушельницкая, которую все звали просто Вера… Приставка предполагал соединить свою судьбу с Верочкой Крушельницкой, что и осуществилось весной 1936 г. … Вероника Крушельницкая и Захар Приставка в конце 1936 г. были спецконвоем отправлены в неизвестность. Вероника Эммануиловна находилась на последнем месяце ожидания ребенка. Молодая чета попала в большую группу лагерников, сосредоточенных в Чибью и приговоренных к высшей мере наказания. Перед расстрелом Верочка родила мальчика. За ним приехали ее родители, которых потом отправили в ссылку в село Муромцево Омской области. Мы так и не узнали, чем была вызвана жестокая расправа с молодыми супругами, вероятно не успевшими еще прочувствовать дарованную им временную свободу. В быту они не общались с главными в то время “преступниками”, называемыми “троцкистами”, были активными “общественниками”, числились на хорошем счету у лагерного начальства. Даже в 1937–1938 гг., когда на глазах у нас производили массовые расстрелы, мы бы все равно недоумевали по поводу такой акции. Эта гибель была для меня, пожалуй, самым тяжелым впечатлением из всего, что пришлось увидеть в годы неволи” (Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 505–507). По официальным данным, Вероника Крушельницкая была арестована в лагере в конце 1937 (а не 1936) года за “антисоветскую агитацию и террористические высказывания”, 4 января 1938 г. осуждена к расстрелу и 4 марта 1938 г. расстреляна.

261

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 684.

262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1055. Л. 92, 94–95.

263

В протоколе допроса Б. Н. Розенфельда от 2 марта 1935 г. (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 231–240) зафиксировано, что Седов являлся преподавателем Московского энергетического института, но в опубликованной анкете арестованного С. Л. Седов указал, что до 19 февраля 1935 г. являлся преподавателем Московского авиационного института.

264

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 17.

265

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 204.

266

Там же. Л. 237.

267

Там же.

268

“Милая моя Ресничка!” Сергей Седов. Письма из ссылки. СПб., НИЦ “Мемориал”, 2006, с. 46.

269

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 8.

270

Там же. Л. 10.

271

Там же. Д. 107. Л. 204.

272

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 237.

273

Там же. Л. 250–251.

274

Там же. Л. 257.

275

Там же. Л. 257–258.

276

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 47.

277

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 87.

278

Там же. Д. 104. Л. 16.

279

Там же. Л. 18.

280

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 52.

281

Там же. Л. 12.

282

Там же. Л. 39.

283

Там же. Л. 56–57.

284

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 86.

285

Там же. Л. 252–254.

286

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 1–2.

287

Там же. Л. 2–3.

288

Там же. Л. 3–4.

289

Там же. Л. 4.

290

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 112–113.

291

Там же. Л. 54.

292

Там же. Л. 55.

293

Там же. Л. 12.

294

Там же. Л. 13.

295

Там же.

296

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 13–14.

297

Там же. Л. 24.

298

Там же. Л. 25.

299

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 26.

300

Там же. Л. 26–27.

301

Там же. Л. 27.

302

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 630.

303

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 145.

304

Там же. Д. 108. Л. 40.

305

Там же.

306

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 77.

307

Там же. Л. 77–78.

308

Там же. Л. 78.

309

Там же. Л. 65–66.

310

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 66.

311

Там же. Л. 66–67.

312

Там же. Л. 67–68.

313

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 68–69.

314

Там же. Л. 70.

315

Там же.

316

Там же.

317

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 71.

318

Там же. Л. 72.

319

Там же.

320

Там же. Л. 207.

321

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 626–627.

322

Там же. С. 672.

323

РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 60.

324

Там же. Л. 60–61.

325

Там же. Л. 61–62.

326

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 62–63.

327

Там же. Л. 158–159.

328

Там же. Л. 63–64.

329

Там же. Л. 64.

330

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 228.

331

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 146–148.

332

Там же. Л. 148.

333

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 149.

334

Там же. Л. 150.

335

Там же. Л. 149–150.

336

Там же. Д. 107. Л.149.

337

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 254. Л. 201–202.

338

Там же. Д. 107. Л. 170.

339

Там же. Л. 171.

340

Там же. Л. 172.

341

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 168.

342

Там же.

343

Там же. Л. 209–213.

344

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 221–226.

345

Там же. Л. 245, 246.

346

Там же. Л. 247.

347

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. London, William Collins, 2018. P. 78.

348

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М.: 2012, с. 827.

349

Координаты Google Maps: 54.87231780816312, 27.09192600639898.

350

Красная книга ВЧК. Т. 1. 2‐е изд. М.: Политиздат, 1989, с. 207.

351

См.: Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917–1925 гг. В 3 т. Т. 1. Июль 1917 г. – май 1918 г. М.: РОССПЭН, 2000.

352

РГАСПИ. Ф 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 117.

353

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 117.

354

Там же. Д. 110. Л. 33.

355

https://heritage.statueofliberty.org/passenger

356

Русская речь, 1982, № 2, с. 99.

357

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 243.

358

Русская речь, 1982, № 2, с. 99.

359

Там же.

360

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 150.

361

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 28–29.

362

Там же. Л. 29–30.

363

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 33.

364

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. London, William Collins, 2018. P. 79.

365

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 118.

366

Lokhova, Svetlana. Stalin, the NKVD and the investigation of the Kremlin Case. Prelude to the Great Terror. Interrogation in War and Conflict. A comparative and interdisciplinary analysis. Edited by Christopher Andrew and Simona Tobia. Routledge, Taylor and Francis Group, London and New York, 2014, с. 50.

367

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 171. Д. 367. Л. 72–73.

368

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 243.

369

Там же. Д. 111. Л. 80.

370

Там же. Д. 110. Л. 243–244.

371

Там же. Д. 111. Л. 80.

372

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 280.

373

Там же. Д. 108. Л. 119.

374

Там же.

375

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 79.

376

Официальный сайт Российского университета транспорта. https://www. miit.ru/page/171550

377

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 243.

378

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 275.

379

Там же. Л. 80.

380

Там же. Л. 78.

381

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 242.

382

Там же. Л. 269.

383

Там же.

384

Там же. Д. 109. Л. 183.

385

Там же. Д. 111. Л. 77–78.

386

Rosenberg referrals, Julius Rosenber Referral State Department No. 17, p. 7; https://vault.fbi.gov/rosenberg-case/rosenberg-referrals/rosenberg-referrals-part-39‐of/view

387

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 244–245.

388

Там же. Д. 111. Л. 276–277.

389

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 277.

390

Там же.

391

Там же. Д. 109. Л. 183.

392

Сайт Национального исследовательского университета “МЭИ”. https://mpei.ru/Science/ScientificEvents/scientificschools/elenergyeng/Pages/solovvevii.aspx

393

Единственный “подходящий” Ряскин (Harry Raskin), въехавший в США в 1926 году, являлся уроженцем США, а не эмигрантом из России.

394

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 121.

395

Там же. Л. 122.

396

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 41–49.

397

Там же. Л. 133–137.

398

Там же. Л. 185.

399

Там же. Л. 185–186.

400

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 81.

401

Там же. Д. 109. Л. 187.

402

Там же. Л. 187–188.

403

Там же. Л. 188.

404

Там же.

405

Там же. Д. 108. Л. 90.

406

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 91–92.

407

Там же. Л. 92.

408

Там же.

409

Кочетова А. Лев Каменев: “Я не согласен”. М.: РОССПЭН, 2022, с. 22.

410

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 199. Л. 54.

411

Там же. Д. 210. Л. 19–20.

412

Там же. Д. 199. Л. 53.

413

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 190. Л. 110.

414

Там же. Д. 199. Л. 52.

415

Правда, № 16 от 16 января 1935 г.

416

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 99.

417

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 210. Л. 17–18.

418

Ленинградская правда, 5 ноября 1989 г., “Слово об отце”.

419

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 107.

420

Там же. Л. 110.

421

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 110–111.

422

Там же. Д. 109. Л. 59.

423

Кочетова А. Лев Каменев: “Я не согласен”. М.: РОССПЭН, 2022, с. 443.

424

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 628–629.

425

Там же. С. 629.

426

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 630.

427

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 72.

428

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 630.

429

Там же. С. 631.

430

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 135.

431

Там же. Л. 136.

432

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 137.

433

Кочетова А. Лев Каменев: “Я не согласен”. М.: РОССПЭН, 2022, с. 18.

434

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 139.

435

Там же. Д. 103. Л. 15.

436

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 139–140.

437

Там же. Д. 109. Л. 10.

438

Там же. Д. 108. Л. 142–143.

439

Там же. Л. 140–141.

440

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 12.

441

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 153.

442

Там же. Л. 174.

443

Там же. Л. 160.

444

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 161.

445

Там же.

446

Там же. Л. 162–167.

447

Там же. Д. 111. Л. 251–256.

448

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 144.

449

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 188.

450

Там же. Л. 190.

451

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 212. Л. 157.

452

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 636.

453

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 219–220.

454

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 636.

455

Там же.

456

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 65.

457

Ирина Гогуа вспоминала: “Когда я родила Таню, еще не было нашего дома “Кремлевский работник” [на Малой Никитской, 16. – В. К.], и мне дали комнату в Спасо-Песковском переулке на Арбате, это перед Собачьей площадкой. Как я теперь понимаю, в коммунальной квартире дали одну комнату, где кто‐то когда‐то был арестован. Вот в этом доме, двумя этажами выше, жил Георгий Васильевич Чичерин. А так как его секретарь, бывший секретарь, – вот характерно для Енукидзе: чтобы сохранить этого человека Чичерину, который был уже никто и ничто, Енукидзе взял его в наш аппарат, его помощник никогда ничего у нас не делал, но это давало возможность ему обслуживать Чичерина. С Борисом [Короткиным] у меня были хорошие отношения, он всегда говорил: “Ну, что сказать о старике? Пьет коньяк и играет на рояле”. Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 86.

458

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 637.

459

ЦГАЛИ. Ф. 2943. Оп. 1. Ед. хр. 46. Опубликовано: Континент. 1992. № 3 (73), с. 191–217, публикация Г. Загянской.

460

Янковская Г. Архивный фонд К. Е. Ворошилова как источник по социальной истории советского изобразительного искусства. Вестник Пермского университета. История. 2011. Выпуск 3 (17), с. 111.

461

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 637.

462

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 210.

463

Там же. Л. 210–211.

464

Там же. Д. 109. Л. 161–162.

465

Там же. Л. 162.

466

Там же. Д. 110. Л. 112–113.

467

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 113–114.

468

Там же. Л. 115.

469

Там же.

470

Павлюков А. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007, с. 66.

471

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 226–230.

472

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 195–196.

473

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990, с. 83.

474

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Сборник документов. Родина, edition q, Берлин, Чикаго, Токио, Москва, 1993, с. 81.

475

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 638.

476

Там же. С. 639.

477

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 228.

478

Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1917–1918 гг. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М.: 2008, с. 50.

479

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 640.

480

Там же.

481

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 640–641.

482

Там же. С. 641.

483

Там же.

484

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 642.

485

Там же.

486

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 263.

487

Тепляков А. Г. Машина террора: ОГПУ – НКВД Сибири в 1929–1941 гг. М.: Новый Хронограф; АИРО-XXI, 2008, с. 356–357.

488

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 184.

489

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 185.

490

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 630.

491

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 21–22.

492

Там же. Л. 93.

493

Там же. Л. 22.

494

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 22.

495

Там же. Л. 95.

496

Там же. Л. 197.

497

Там же. Л. 198.

498

Там же.

499

Там же. Л. 199.

500

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 232.

501

Там же. Д. 109. Л. 112–120.

502

Там же. Д. 108. Л. 191.

503

Там же. Л. 14.

504

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 192.

505

Там же. Л. 192–193.

506

Там же. Л. 193.

507

Там же.

508

Вечерняя Москва, № 139, 19 июня 1934 г.

509

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 196. Л. 93.

510

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 219–220.

511

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 222.

512

Там же. Л. 223.

513

Там же. Л. 259.

514

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 260.

515

Там же. Л. 215.

516

Там же.

517

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 216–217.

518

Там же. Л. 218.

519

Там же. Л. 242–245.

520

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 265.

521

Там же. Д. 109. Л. 2–8.

522

Там же. Д. 103. Л. 15.

523

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 5.

524

Там же. Д. 109. Л. 76.

525

Там же. Л. 6.

526

Там же. Д. 111. Л. 10.

527

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 11.

528

Там же. Д. 109. Л. 2.

529

Там же. Д. 110. Л. 143.

530

Там же. Д. 109. Л. 2.

531

Там же. Д. 111. Л. 8, 12.

532

Там же. Д. 109. Л. 3.

533

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 5.

534

Там же. Д. 109. Л. 6–7.

535

Там же. Д. 110. Л. 252–253.

536

Там же. Л. 253.

537

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 214–215.

538

Политбюро и вредители. Книга 2. Составители: О. Б. Мозохин, Ю. А. Борисёнок, Е. Г. Галимзянова. М.: 2014, с. 336.

539

Цит. по: О Феликсе Дзержинском. Воспоминания, очерки, статьи современников. М.: ИПЛ, 1987. С. 243.

540

Правда, № 43, 13 февраля 1930 г.

541

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 15.

542

Там же. Д. 109. Л. 3–4.

543

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 86–92.

544

Там же. Л. 92.

545

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 663–669.

546

Известия ЦК КПСС, 1989, № 7, с. 86–93.

547

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 220.

548

Там же.

549

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 253.

550

Там же. Д. 111. Л. 38.

551

https://vk.com/@retro_workuta-arhitektory

552

Буянова Н. Дневники Марины Николаевны Гриценко. Военные будни в записях внучки П. М. Третьякова. // Третьяковская галерея, 2015, № 2 (47).

553

http://www.vorkuta-cbs.ru/vorkutinskie-syuzhety/gorod-kotoryj-postroil

554

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 5.

555

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 7.

556

Там же.

557

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 7.

558

Там же. Л. 236.

559

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 236–237.

560

Там же. Л. 238.

561

Там же. Л. 237.

562

Там же. Л. 238.

563

Там же. Д. 109. Л. 102.

564

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 103.

565

Там же. Л. 105.

566

Там же. Д. 108. Л. 237.

567

Там же. Д. 109. Л. 105–106.

568

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 107–108.

569

Там же. Л. 165–166.

570

Там же. Л. 168.

571

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 256. Л. 61–62.

572

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 650–651.

573

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 255–260.

574

Там же. Л. 259.

575

Там же. Д. 110. Л. 38.

576

Там же. Д. 108. Л. 237.

577

Там же.

578

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 69.

579

Там же. Л. 70.

580

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3‐х томах. Том 1. М.: МФД, 2000, с. 68.

581

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, Материк, 2007, с. 473.

582

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 780. Л. 114.

583

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 256. Л. 4, 63.

584

https://inostranka100.tilda.ws/staff-biofoto-a

585

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 246–247.

586

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 61.

587

Там же. Л. 247.

588

Там же. Л. 61.

589

Там же. Л. 247–248.

590

Там же. Л. 248.

591

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 248–249.

592

Там же. Д. 103. Л. 21.

593

Там же. Л. 34.

594

Там же. Л. 33.

595

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 151–153.

596

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 250.

597

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 250–252.

598

Там же. Л. 252–253.

599

Там же. Л. 254.

600

Там же. Д. 109. Л. 12.

601

Там же. Л. 11.

602

Эхо выстрела в Смольном: История расследования убийства С. М. Кирова по документам ЦК КПСС. М.: МФД, 2017, с. 491.

603

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 646–648.

604

Там же. С. 648.

605

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 261–264.

606

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 254. Л. 4.

607

Там же.

608

Там же. Л. 5.

609

Там же.

610

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 254. Л. 6.

611

Там же.

612

Там же. Л. 8.

613

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 212. Л. 152–161.

614

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 35.

615

Там же. Л. 38.

616

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 215. Л. 64–65.

617

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 650.

618

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 110.

619

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 144–145.

620

Процесс Бухарина. 1938 г.: Сборник документов. М.: МФД, 2013, с. 513.

621

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 193.

622

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 194.

623

Там же. Д. 111. Л. 272–273.

624

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 648–649.

625

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 67–75.

626

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 71.

627

Там же. Л. 127.

628

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 128.

629

Там же.

630

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 17.

631

Там же. Д. 109. Л. 175.

632

Там же. Л. 176.

633

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 211–212.

634

Там же. Д. 108. Л. 67–68.

635

Там же. Д. 109. Л. 119.

636

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 120.

637

Там же. Л. 216–217.

638

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 217–218.

639

Там же. Л. 221.

640

Там же. Д. 111. Л. 215–216.

641

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 130.

642

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 140.

643

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 218.

644

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 203.

645

Там же. Л. 205.

646

Там же. Л. 206.

647

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 207.

648

Там же. Л. 208.

649

Там же.

650

Там же.

651

Там же.

652

Там же. Л. 208–209.

653

Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 477–478.

654

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 156–157.

655

Там же. Л. 157.

656

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 158.

657

Там же. Л. 158–159.

658

Там же. Д. 111. Л. 53.

659

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 151.

660

Там же. Л. 152.

661

Там же. Л. 151.

662

Там же. Д. 107. Л. 165.

663

Там же. Д. 109. Л. 129.

664

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 226.

665

Там же. Л. 227.

666

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 291–292.

667

Там же. Д. 109. Л. 227.

668

Там же. Л. 228.

669

Там же.

670

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 229.

671

Там же. Д. 110. Л. 97–98.

672

Там же. Л. 98.

673

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 75.

674

РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 75–77.

675

Там же. Л. 77–78.

676

Там же. Л. 78–79.

677

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 176.

678

Там же. Л. 177.

679

Там же. Л. 177–178.

680

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 181–182.

681

Там же. Л. 182–183.

682

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 202–203.

683

Там же. Д. 111. Л. 4.

684

Там же. Л. 139.

685

Там же. Д. 110. Л. 203.

686

Эхо выстрела в Смольном: История расследования убийства С. М. Кирова по документам ЦК КПСС. М.: МФД, 2017, с. 118.

687

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 203–205.

688

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 2–3.

689

Там же. Л. 4.

690

Петров Н., Янсен М. “Сталинский питомец” – Николай Ежов. М.: РОССПЭН, 2009, с. 40.

691

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 133.

692

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 49.

693

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 153.

694

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 658–660.

695

Жуков Ю. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2005, с. 155.

696

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М.: РОССПЭН, 1999, с. 305.

697

Там. же.

698

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 660.

699

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 106. Л. 23.

700

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 106. Л. 23.

701

Там же.

702

Там же. Л. 24.

703

Там же.

704

Там же. Л. 25.

705

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 106. Л. 26.

706

Там же.

707

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 106. Л. 2.

708

Там же. Л. 6.

709

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 106. Л. 18.

710

Там же. Л. 20.

711

Там же. Д. 105. Л. 11–14.

712

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 16–17.

713

Там же. Л. 21–22, 23–25.

714

Там же. Л. 42–46.

715

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 209. Л. 130–132.

716

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 153.

717

“Заменить Вас – некем”. Источник, 1999, № 5, с. 116–117.

718

И. Шкапа. Семь лет с Горьким. М.: Советский писатель, 1964, с. 358.

719

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 156–157.

720

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 104. Л. 90–92.

721

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 53–55.

722

Там же. Д. 110. Л. 11–12.

723

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 12.

724

Там же. Л. 13.

725

Там же.

726

Там же. Д. 110. Л. 13–14.

727

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 14–15.

728

Там же. Л. 46–54.

729

Там же. Л. 25–31.

730

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 81.

731

Там же.

732

Там же. С. 82.

733

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnyechasy-avtor-chervakova-i/, с. 90.

734

Там же. С. 92.

735

Там же. С. 92–93.

736

Там же. С. 93.

737

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnyechasy-avtor-chervakova-i/, с. 101.

738

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 94.

739

Там же. Л. 95.

740

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 147–151.

741

Там же. Д. 111. Л. 199–202.

742

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 41.

743

Там же. Л. 43.

744

Там же. Д. 110. Л. 44.

745

Там же. Д. 108. Л. 67.

746

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 243–244.

747

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка истории (записки неунывающего). М.: Аграф, 2008. С. 122.

748

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 244.

749

Там же.

750

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 65а. Д. 4569. Л. 69.

751

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 244–245.

752

Там же. Л. 246.

753

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 249.

754

Там же.

755

Там же. Л. 250.

756

Там же.

757

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 3.

758

Там же. Л. 4.

759

Там же. Л. 21.

760

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 65а. Д. 4569. Л. 123.

761

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 67.

762

Там же. Л. 63.

763

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 199. Д. 6858. Л. 167.

764

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 64.

765

Там же. Л. 65–66.

766

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 67.

767

Там же.

768

Там же. Л. 68.

769

Там же. Л. 157–158.

770

Там же. Л. 159.

771

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 161.

772

Там же. Л. 163.

773

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 65а. Д. 4569. Л. 145–160.

774

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 188.

775

Там же.

776

Там же. Л. 190.

777

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 196.

778

Там же. Л. 196–197.

779

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 86–87.

780

Там же. Д. 110. Л. 198–199.

781

Там же. Л. 199.

782

Там же.

783

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 190.

784

Там же. Л. 190–191.

785

Там же. Д. 110. Л. 211–212.

786

Там же. Л. 265–267.

787

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 669.

788

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 249–250.

789

Там же. Д. 108. Л. 5.

790

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 58.

791

Там же. Д. 111. Л. 129.

792

Там же. Л. 129–130.

793

Заявление А. И. Свидерского в НКВД и прокуратуру: https://pkk.memo.ru/letters_pdf/000807.pdf

794

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 51–60.

795

Там же. Д. 109. Л. 79–90.

796

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 98–99.

797

Там же. Л. 220.

798

Там же. Л. 220–221.

799

Там же. Л. 221–222.

800

Там же. Л. 222.

801

Там же. Л. 222–223.

802

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 223–224.

803

Там же. Л. 224–225.

804

Там же. Л. 225.

805

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 225.

806

Там же. Л. 226–227.

807

Там же. Л. 227–228.

808

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1931. № 19. Электронное издание, https://iskra-research.org/FI/BO/BO-19.shtml

809

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 228–229.

810

Там же. Л. 229.

811

Там же. Л. 230.

812

Там же. Л. 231, 233.

813

Тиетта, 2011, № 1 (15), с. 61–67 (http://kolanord.ru/html_public/periodika/Tietta/Tietta_2011_N1/).

814

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 234.

815

Там же.

816

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 269.

817

Там же. Л. 269–270.

818

Там же. Л. 270–271.

819

Там же. Л. 271.

820

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 271.

821

Там же. Л. 272.

822

Там же.

823

Там же.

824

Там же. Л. 273–274.

825

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 274–275.

826

Там же. Л. 275.

827

Там же.

828

Там же. Л. 276.

829

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 276.

830

Там же. Д. 128. Л. 198.

831

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 278. Л. 37–38.

832

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 120. Л. 160.

833

Там же. Д. 110. Л. 279.

834

Там же. Л. 165.

835

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 281.

836

Там же. Л. 279.

837

Там же. Л. 101–111.

838

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 294.

839

Там же.

840

Там же. Л. 295.

841

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 946. Л. 152.

842

Там же. Л. 124–125.

843

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 288.

844

Там же.

845

Там же.

846

Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 486.

847

Арестованная еще в декабре 1934 года и отправленная в ссылку в Якутию, Ольга Равич (гражданская жена Зиновьева) в письме Сталину от 25 января 1935 года рассказывает о том, что после ареста своих бывших соратников Зиновьев действительно позвонил ей и пригласил к себе, но при этом не упоминает о разговоре насчет “ночи длинных ножей”, подчеркивая, что Зиновьев ничего не сказал ей о своей организационной деятельности (см. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 211. Л. 155–167).

848

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 25–26.

849

Там же. Л. 26.

850

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 22.

851

Там же. Д. 109. Л. 57–58.

852

Там же. Д. 111. Л. 25–26.

853

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 105.

854

Там же. Л. 106.

855

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 106–107.

856

Там же. Л. 108.

857

Там же. Л. 113.

858

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 82.

859

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 115–119.

860

Там же. Л. 120.

861

Там же.

862

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 283–284.

863

Там же. Л. 284–285.

864

Штифельман О. Крошка из Шанхая, или Маленький человек на пути в Царство Советское. Русский клуб в Шанхае, онлайн-издание. https://www. russianshanghai.com/articles/post7125

865

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 28–36.

866

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 28–29.

867

Там же. Л. 29.

868

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 31.

869

Там же. Л. 32.

870

Там же.

871

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 35.

872

Там же.

873

Там же. Д. 110. Л. 190.

874

Там же. Д. 111. Л. 97.

875

Там же. Л. 98.

876

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 102.

877

Там же.

878

Там же. Л. 103.

879

Там же. Л. 104.

880

Там же. Л. 207.

881

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 207.

882

Там же. Л. 88.

883

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 57.

884

Там же. Л. 58.

885

Там же. Л. 186–187.

886

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 90.

887

Там же. Л. 63–64.

888

Там же. Д. 108. Л. 57.

889

Там же. Д. 111. Л. 190.

890

Там же.

891

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 137–138.

892

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 77.

893

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 138.

894

Там же. Д. 110. Л. 174–184.

895

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012, с. 777–778.

896

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 12.

897

Жуков Ю. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2005, с. 175–176.

898

Правда, № 123, 6 мая 1935 г.

899

Невежин В. А. Застольные речи Сталина. М.: АИРО-ХХ; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003, с. 78.

900

Черушев Н. С. Коменданты Кремля в лабиринтах власти. М.: Вече, 2005, с. 358.

901

https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/vassiliev-black-notebook, с. 10. Александр Васильев, бывший кагэбэшник, переквалифицировавшийся в 1990 году в журналиста, с 1994 по 1996 год имел доступ к архивам КГБ по американской тематике за период с 1930‐х по начало 1950‐х годов в рамках совместного с американцами проекта по написанию исторического исследования под эгидой СВР.

902

В “черной тетради” Васильева указано, что под этой кличкой скрывается некая Шифра Тарр (Тарнопольская), вдова “американского коммуниста”.

903

Lokhova. Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 83.

904

Там же, Chapter 6. “Is This Really My Motherland?”

905

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 85.

906

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 158.

907

См.: https://www.poslednyadres.ru/news/news225.htm

908

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 160–161.

909

Там же. Л. 260.

910

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 86.

911

Сайт Фонда “Последний адрес”. https://www.poslednyadres.ru/news/news225.htm

912

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 162.

913

Там же. Л. 162–163.

914

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 163–164.

915

Там же. Л. 164.

916

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 89.

917

Кливанс Г. Я. Письма из России в Америку (1930–1931). О времени, о Норильске, о себе… Воспоминания. Кн. 1, ред.‐сост. Г. И. Касабова. М.: ПолиМЕдиа, 2001, с. 45–75.

918

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 90.

919

См., например, Painesville Telegraph, Aug 31, 1931, p. 6.

920

Кливанс Г. Я. Письма из России в Америку (1930–1931). О времени, о Норильске, о себе… Воспоминания. Кн. 1, ред.‐сост. Г. И. Касабова. М.: ПолиМЕдиа, 2001, с. 64–65.

921

Youngstown Vindicator, № 103, 14 декабря 1930 г.

922

Кливанс Г. Я. Письма из России в Америку (1930–1931). О времени, о Норильске, о себе… Воспоминания. Кн. 1, ред.‐сост. Г. И. Касабова. М.: ПолиМЕдиа, 2001, с. 68–69.

923

Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 111.

924

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 90.

925

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 164–165.

926

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 90.

927

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 165.

928

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 165–166.

929

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 804. Л. 12.

930

Там же. Л. 14.

931

Там же. Л. 16–17.

932

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 92.

933

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 167–168.

934

Там же. Л. 166.

935

Там же.

936

FBI Report, Underground Soviet Espionage Organization (NKVD) in Agencies of the United States Government, с. 62.

937

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 166–167.

938

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 258–260.

939

Lokhova, Svetlana. The Spy Who Changed History. P. 93.

940

Там же.

941

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 170.

942

Там же. Л. 171.

943

Там же. Л. 176.

944

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 264–265.

945

Шепилов Д. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

946

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 177.

947

Там же. Л. 179.

948

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 180.

949

Там же. Л. 262–263.

950

Там же. Л. 263.

951

Там же. Д. 110. Л. 275.

952

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 266–267.

953

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004, с. 127–130.

954

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 109. Л. 44–45.

955

Там же. Д. 110. Л. 169.

956

Там же.

957

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 164–165.

958

Там же. Л. 167.

959

Там же. Д. 111. Л. 221–222.

960

Там же. Д. 110. Л. 168.

961

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 168.

962

Там же.

963

Там же. Д. 109. Л. 49.

964

Там же. Д. 110. Л. 172.

965

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 221–222.

966

Там же. Л. 228.

967

Там же. Л. 228–229.

968

Там же. Л. 230–239.

969

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 136.

970

Там же. Л. 138–139.

971

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 132–133.

972

Там же. Л. 289–293.

973

Там же. Д. 110. Л. 34.

974

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 663–669.

975

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 162–163.

976

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 188.

977

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 105. Л. 134.

978

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 20.

979

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 55–86.

980

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 7. Л. 1–11.

981

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 55–56.

982

Там же. Л. 57

983

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 61.

984

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 23.

985

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 65.

986

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 239.

987

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 66.

988

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 111. Л. 216.

989

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 66.

990

Там же. Л. 70.

991

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 76.

992

Там же.

993

Там же. Л. 78–79.

994

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 82.

995

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 33.

996

Там же. Д. 104. Л. 74–75.

997

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 57–58.

998

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 85–86.

999

Там же. Л. 87.

1000

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 89.

1001

Там же. Л. 88–89.

1002

Там же. Л. 90–92.

1003

Там же. Л. 93–94.

1004

Там же. Л. 95.

1005

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 96–105.

1006

Там же. Л. 106.

1007

Там же. Л. 107.

1008

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 109.

1009

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933. Л.: Ленпартиздат, 1933, с. 33–34.

1010

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 116.

1011

Там же. Л. 121.

1012

Там же.

1013

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 122.

1014

Там же. Л. 124.

1015

Там же. Л. 126.

1016

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 130.

1017

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 134.

1018

Там же. Л. 137.

1019

Там же.

1020

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 137–138.

1021

Там же. Л. 138.

1022

Там же.

1023

Там же. Л. 140.

1024

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 141.

1025

Там же. Л. 142.

1026

Там же. Л. 143.

1027

Там же. Л. 143.

1028

Там же. Л. 145.

1029

Там же. Л. 147.

1030

Там же.

1031

Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. М.: Политическая энциклопедия, 2017, с. 22.

1032

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 153.

1033

Там же. Л. 153–154.

1034

Там же.

1035

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 155.

1036

Там же. Л. 156.

1037

Там же. Л. 157.

1038

Там же.

1039

Там же.

1040

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 158.

1041

Там же. Л. 158–159.

1042

Там же. Л. 161.

1043

Там же.

1044

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 162.

1045

Там же.

1046

Там же.

1047

Там же. Л. 165.

1048

Там же.

1049

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 166.

1050

Там же. Л. 169.

1051

Там же.

1052

Там же. Л. 170.

1053

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 170–171.

1054

Там же. Л. 171.

1055

Дмитриевский С. Советские портреты. Берлин: Стрела, 1932, с. 32–33.

1056

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 171.

1057

Там же. Л. 171–172.

1058

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 172.

1059

Там же. Л. 172–174.

1060

Там же.

1061

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 175.

1062

Там же.

1063

Демократический союз. Следственное дело. 1928–1929 гг.: сб. док. М.: РОССПЭН, Фонд “Президентский центр Б. Н. Ельцина”, 2010, с. 46.

1064

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 176.

1065

Там же.

1066

Там же. Л. 177.

1067

Там же.

1068

Там же.

1069

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 542. Л. 178.

1070

Там же.

1071

Там же.

1072

Там же.

1073

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 178.

1074

Там же.

1075

Там же. Л. 178–179.

1076

Там же. Л. 180.

1077

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 182.

1078

Там же. Л. 182–183.

1079

Там же. Л. 184.

1080

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 185.

1081

Там же.

1082

Там же. Л. 186.

1083

Интересно, что фамилии Ф. Д. Медведя и А. С. Енукидзе вновь прозвучали одна за другой на июньском пленуме ЦК, но уже в 1957 году. В горячке осуждения “антипартийной группы” Маленкова, Молотова и Кагановича члены ЦК бросались и такими обвинениями: “Над Молотовым тень Кирова висит. Пусть ответит, почему уничтожен Медведь, почему уничтожен Енукидзе, против фамилии которого в делах написано: пока подождать, – а потом его расстреляли”. Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФД, 1998, с. 429.

1084

РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 7. Л. 186.

1085

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 544. Л. 22.

1086

Правда, № 170, 22 июня 1935 г., с. 3.

1087

Там же.

1088

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 215. Л. 89.

1089

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 795. Л. 2, 4.

1090

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 795. Л. 10.

1091

Там же.

1092

Там же. Л. 10–11.

1093

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 795. Л. 12.

1094

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 18. Л. 83.

1095

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 169–170.

1096

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 211.

1097

Известия ЦК КПСС, 1989, № 7, с. 93.

1098

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 211–212.

1099

Там же. С. 34.

1100

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 213–214.

1101

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 214–215.

1102

Там же. С. 215.

1103

Там же.

1104

Там же.

1105

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 215.

1106

Там же. С. 215–216.

1107

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 216–217.

1108

Там же. С. 217.

1109

Там же.

1110

Там же.

1111

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 217–218.

1112

Там же. С. 218.

1113

Там же. С. 219.

1114

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 219.

1115

Там же.

1116

Там же.

1117

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 220.

1118

Там же.

1119

Там же. С. 221.

1120

С. П. Раевский. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 481.

1121

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 115–117.

1122

Там же. Л. 109–111.

1123

Там же. Л. 124.

1124

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 129об.

1125

Там же. Л. 127.

1126

Там же. Д. 52. Л. 95.

1127

Там же. Л. 92.

1128

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. с. 557.

1129

Там же. С. 560.

1130

Там же. С. 580.

1131

Там же. С. 583.

1132

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. с. 558.

1133

Там же. С. 564.

1134

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 76–85.

1135

Там же. Д. 52. Л. 106.

1136

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 112.

1137

ГАРФ. Р-3316. Оп. 65. Д. 166. Л. 13. РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 112.

1138

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 280.

1139

См., например, РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 277–279.

1140

Лихачев Д. Мысли о жизни. Воспоминания. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 274.

1141

Там же. С. 275.

1142

Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Volume 1, Number 3, Summer 2000 (New Series), p. 513.

1143

Воспоминания об Ильине оставил М. П. Шрейдер: “Вскоре после возвращения из отпуска в Иваново я поехал в командировку в Москву и встретил нашего бывшего комсомольца дивизии Осназа Виктора Ильина, работавшего тогда в секретно-политическом отделе (СПО) и занимавшегося следственными делами. На мой вопрос, что из себя представляет новый нарком [Ежов. – В. К.], Виктор начал расхваливать его демократичность и простоту, рассказывая, что он ходит по кабинетам всех следователей, лично знакомясь с тем, как идет работа. – И у тебя был? – спросил я. – Конечно, был. Зашел, а у меня сидит подследственный. Спросил, признается ли, а когда я сказал, что нет, Николай Иванович как развернется и бац его по физиономии… И разъяснил: “Вот как их надо допрашивать!” – Последние слова он произнес с восторженным энтузиазмом” (М. П. Шрейдер. НКВД изнутри. М.: Возвращение, 1995, с. 37). Много позже Ильин стал секретарем Московского отделения Союза писателей по оргвопросам и послужил прообразом бывшего чекиста Лукина из повести Владимира Войновича “Шапка”.

1144

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 278.

1145

Там же. Л. 278–279.

1146

Советско-американские отношения 1934–1939 гг. (Россия ХХ век. Документы). М.: МФД, 2003, с 178.

1147

Куланов А. Е. Роман Ким. М.: Молодая гвардия, 2016, с. 125.

1148

Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 687.

1149

Там же.

1150

Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Volume 1, Number 3, Summer 2000 (New Series), p. 514.

1151

Филиппов С. Г. Руководители центральных органов ВКП(б) в 1934–1939 гг.: справочник; [под общ. ред. А. Б. Рогинского]. М.: Политическая энциклопедия, 2018, с 37.

1152

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 57 и далее.

1153

Боярчиков А. И. Воспоминания. М.: АСТ, 2003, с. 187.

1154

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 258. Л. 114–115.

1155

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 109–136.

1156

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938 (Россия. XX век. Документы). М.: МФД, 2004, с. 144.

1157

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. (Россия. XX век. Документы). М.: МФД, 2004, с. 155–156.

1158

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 25. Л. 108.

1159

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 25. Л. 108.

1160

Там же.

1161

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 514–515.

1162

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 25. Л. 108.

1163

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 509.

1164

Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 510.

1165

“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 233.

1166

Там же. С. 41.

1167

Там же. С. 234.

1168

Там же.

1169

Екатерина Кузнецова. Настоящее прошлое // Индустриальная Караганда от 11, 14, 16, 18 и 21 января 2020 г.

1170

Hughes, Michael. Inside the Enigma. British Officials in Russia, 1900–1939. The Hambledon Press, London, 1997, p. 234.

1171

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), № 47. Электронное издание, https://iskra-research.org/FI/BO/BO-47.shtml

1172

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), № 47. Электронное издание, https://iskra-research.org/FI/BO/BO-47.shtml

1173

Anton Ciliga. The Russian Enigma. The Labour Book Service, London, p. 283–284.

1174

В предисловии к воспоминаниям указано, будто в 1988 году с ними знакомилась сестра Лёны Эда (Евдокия) – она тоже была репрессирована в 1938 году и приговорена к десяти годам лагерей – и даже помогала готовить их к публикации, так что публикаторам было известно обо всех, мягко говоря, неточностях, допущенных в изложении.

1175

Боярчиков А. И. Воспоминания. М.: АСТ, 2003, с. 190.

1176

Там же. С. 190–192.

1177

Там же. С. 192.

1178

Там же.

1179

Там же.

1180

Боярчиков А. И. Воспоминания. М.: АСТ, 2003, с. 193.

1181

Там же. С. 194.

1182

Catalog of Copyright Entries. Third Series, Volume 9, Part 1, Issue 1, January-June 1956.

1183

Elizabeth Lermolo. Face of a Victim. London, Arthur Barker Ltd., 1956.

1184

Там же. С. 210.

1185

Elizabeth Lermolo. Face of a Victim. London, Arthur Barker Ltd., 1956, c. 217–232.

1186

Volodarsky, Boris. The Life and Death of Alexander Orlov. Oxford University Press, 2015, p. 43.

1187

Орлов, А. Тайная история сталинских преступлений. М.: Автор, 1991, с. 296.

1188

Там же. С. 297.

1189

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 241. Л. 153–154.

1190

Там же. Л. 161.

1191

Там же. Л. 162.

1192

Там же.

1193

Там же. Л. 164–165.

1194

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 241. Л. 160.

1195

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 819. Л. 45.

1196

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 246. Л. 26.

1197

Там же.

1198

Там же. Л. 31.

1199

Черушев Н. С. Коменданты Кремля в лабиринтах власти. М.: Вече, 2005. с. 473.

1200

С “делом” Брюханова связан интересный эпизод, проливающий дополнительный свет на чекистскую “кухню”. На допросе 14 апреля 1939 года бывший начальник Отдела охраны НКВД СССР И. Я. Дагин, которого обвинили в причастности к мифическому “заговору Ежова”, показал, как, зайдя в конце августа 1938 года в кабинет к Ежову, он стал свидетелем панических настроений Ежова, охвативших наркома в преддверии прихода в НКВД Берии в качестве его заместителя. Ежов рвал бумаги, уничтожая дела, которые, по его мнению, могли бы его скомпрометировать в глазах Берии и Сталина. В первых числах сентября того же года Дагин имел разговор с уходящим на другую работу замом Ежова М. П. Фриновским, который стал свидетелем аналогичной сцены в кабинете Ежова: “Фриновский вернулся от Ежова в крайне возбужденном состоянии. Он резким движением бросил свои бумаги на стол, сказав: “Так передрейфил, что с ума сошел человек. Знаешь, что он сейчас предложил мне?! Протокол допроса Ткалуна, в котором речь идет о Шуре Виноградовой, а вместе с ней о сотруднике охраны Брюханове, Ежов мне предложил вовсе уничтожить”. В последующем, когда мне был прислан протокол допроса Ткалуна, в нем действительно не оказалось той части, в которой речь шла о вражеской работе Брюханова. Ежов этот протокол уничтожил, приказав начальнику Особого отдела Федорову, с его слов, предоставить другой протокол допроса Ткалуна”. На вопрос следователя, чем была вызвана необходимость фальсификации протокола, Дагин ответил: “Дело в том, что Ткалун, работавший комендантом Кремля, показывал в отношении ряда заговорщиков, продолжающих оставаться в личной охране руководителей партии и правительства. Поэтому Ежов, предвидя неприятности, связанные с тем, что не были арестованы лица, проходящие по показаниям Ткалуна, счел возможным пойти на прямую фальсификацию протокола допроса Ткалуна” (протокол допроса И. Я. Дагина от 14 апреля 1939 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 375. Л. 6–49). Естественно, не следует принимать объяснения Дагина на следствии за чистую монету, но интересен сам факт возможной фальсификации протокола.

1201

Черушев Н. С. Коменданты Кремля в лабиринтах власти. М.: Вече, 2005. с. 507–510.

Content

Василий Краснопёров
Анатомия “кремлевского дела”

Предисловие

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

Часть вторая

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

Послесловие

“Кремлевское дело” в мемуарной литературе

Чекистские фальсификации после “кремлевского дела”

Примечания