Иван Карасёв

Моя Франция. Обратится ли сказка в кошмар?

© И. В. Карасёв, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

* * *

Ах, милый Ваня, я гуляю по Парижу

И всё, что вижу, и всё, что слышу,

Пишу в блокнотик впечатлениям вдогонку,

Когда состарюсь, издам книжонку.

В. С. Высоцкий, из общеизвестного

Часть первая. Такая разная Франция

Первый культурный шок

Впервый и, наверное, в последний раз я летел в бизнес-классе. Вот парадокс, тогда я экономил на всём, но занимал уютное и широкое кресло в головной части самолёта, а все многочисленные последующие перелёты, только облизывался, глядя на счастливчиков из первого салона, и засовывал длинные свои коленки в сжатое пространство меж двух обычных, предназначенных для простых смертных, рядов. Ведь и деньги-то есть уже, и даже сотрудникам своим пару раз давал добро на такую роскошь, поддаваясь на уговоры – длинный, утомительный рейс, а потом работать надо. Правда, после прилёта первым пунктом в списке мероприятий усталого менеджера стояли традиционные «экскурсии» по американским аутлетам – мечте российского шоппингиста из уже почившей в Бозе эпохи до Рождества Алиэкспресса. Другим разрешал покупать, а вот на себя любимого было жалко. Тем более, что летишь обычно не один, с коллегами или с семьёй, и стоимость бизнес-класса надо в таком случае, умножать на количество персон. Так что дешевле запастись выпивкой и потягивать её, пока не отрубишься тяжёлым, вовсе не богатырским, сном. К счастью для моего здоровья, эпоха длинных трансатлантических или трансазиатских перелётов в моей жизни, похоже, закончилась.

В тот раз это была халява. Летел со своей первой женой, она, как носитель языка с соответствующим образованием, работала приглашённым ассистентом преподавателя французского по обмену между Францией и СССР, и «Эрфранс», субсидируемый национальным правительством, раз в год бесплатно возил таких специалистов домой и обратно. Вместе с семьёй. А она тогда состояла только из нас двоих. Это уж потом появились два умных и симпатичных мальчика, а ещё позже распалась по моей вине, или не вине, а по тоске. Хотя за 4 года совместных с Франсуазой мытарств в рассыпающемся Союзе Пустых Полок и 10 лет последующей жизни в передовой европейской стране, казалось, прикипели друг к другу, но, видимо, так только казалось.

Французское государство не экономило на своих слугах, в самолёте всё по высшему уровню – стюарт не успевал раздавать вино и шампанское, разлитое по маленьким 250-граммовым бутылочкам. Расчётливые французы их рассовывали по сумкам, а я, вырвавшийся из плена горбачёвского сухого закона, ничтоже сумняшася, заливал всё внутрь. Правда, перед промежуточной посадкой в Хельсинки нас попросили спиртное спрятать, у финнов, якобы, закон не позволял употреблять на борту. Не знаю, так или не так было у горячих парней соседней страны, но на нашем рейсе все аккуратно припрятали пузырьки, пока финско-арабская обслуга пылесосила пол. Полицейский, однако, не ходил и не пытался, как наш гаишник, засунуть нос в вашу машину. Кстати, сверху приаэродромные районы Хельсинки принципиально мало чем отличались от наших – та же редкая, чередующаяся с невырубленными кусочками соснового леса, застройка из 4–5 этажных домов, очень похожих на какие-нибудь улучшенные «брежневки». Вот парижские предместья даже с самолёта уже выглядели совсем по-другому – целые города из индивидуальных домиков с участочками, все тесно друг к другу прилепленные (хоть мало земельки, но зато своя!), лишь кое-где разбавленные неизбежными многоэтажными коробками. Другой мир, стоило посмотреть в иллюминатор, и это было понятно. И покрытие взлётно-посадочной полосы в Хельсинки мне показалось тогда каким-то промежуточным по качеству – средним между нашим, трясущим самолёт, и идеально ровным французским.

Так, благополучно залив в себя в общей сложности полтора литра вина и шампанского, я ступил на твердое покрытие аэропорта Шарль де Голль. Не скажу, что оно у меня качалось под ногами, но таможню я не заметил, хотя, как мне сообщили потом более трезвые пассажиры, сотрудники оной стояли почти рядом с проходящим из самолетов народом, пытаясь выцепить из толпы всякую подозрительную публику. Но я, видимо, как человек, с молоком матери впитавший в себя выражение «граница на замке», этот символический контроль, обычный теперь и в наших аэропортах, никак не мог принять за строгую таможню, которая должна давать «добро». Она и стала моим первым культурным шоком во Франции, потом были другие, более яркие, более впечатляющие, но этот зато был первым, а потому самым запоминающимся. Теперь, в наши дни, проходя в Пулково мимо скучающих у своего «телевизора» людей в зелёной форме, я почти каждый раз вспоминаю тот летний день 88-го года, когда в перерывах между приёмами жидкости из мини-бутылочек, я проглатывал вопреки совету профессора Преображенского содержимое свежей советской газеты. Издание живописало будущее торжество социалистической демократии, обещавшей нам как бы свободные выборы – об этом вещал Горбачёв с трибуны перестроечной 19-й партконференции. Погружённый в другую реальность, я сильно изумился, не встретив человека с ожидаемым вопросом: «Откройте Ваш чемоданчик!» Нынче и в наших аэропортах таможня не задаёт мне этот вопрос. Свободных выборов, однако, тоже не случилось в 1989 году, да и были ли они позднее, и вообще где-нибудь и когда-нибудь, разве что избрание вождя у неиспорченных разгулом свободной прессы первобытных племён?

Кстати, таможня у нас всегда отличалась дотошностью. Александр Дюма-отец, приплывший в Россию через Кронштадт, потратил немало времени, чтобы получить свой очень заинтересовавший наших таможенников багаж. Вероятно, в те времена легче было брать мзду с особ, путешествующих частным образом. Наверное, когда Депардьё приехал за ключами от своих многочисленных квартир, его багаж был выдан вне очереди. Честный, улыбающийся сотрудник таможни, скорее всего, симпатичная молодая особа женского пола в очень короткой юбке, с завидным набором толстых звёзд на погонах, сделав киношный книксен, показала, что он может проходить без задержки. Но в девятнадцатом веке российские таможенники либо не знали кто такой Дюма, либо не испытывали никакого благоговения к нему. Да ведь он и не за паспортом к нам приезжал, жажда творчества погнала его в суровую Россию.

А тогда, в 1988 году, я ещё и представить не мог истории с квартирами кумира своих юных лет, только смотрел по сторонам, разинув рот. Второй культурный шок не заставил себя ждать. Но обо всём по порядку. В аэропорту нас встречали родители жены на машине. Перестраховавшись на предмет того, что все вещи не влезут в маленький багажник, наполовину заваленный всяким хламом, тёща попросила коллегу по работе приехать ещё на одной машине. Так, на двух авто наш кортеж двинулся в Париж. Допускаю, что тёща пригласила коллегу не без задней мысли, ну ведь не у каждой есть зять из такой экзотической и очень модной в то время страны как Советский Союз эпохи Перестройки. Вообще французы, как правило, очень отзывчивые люди. Встречают на машине своих «безлошадных» гостей у ближайшего метро или станции электрички, дабы те не платили за такси, даже могут отвезти их домой после затянувшихся посиделок, когда общественный транспорт уже не работает – на семейных вечеринках, как правило, не напиваются. Но тот коллега тёщи фактически приехал, мне кажется, чтобы посмотреть на забавную диковинку – русского зятя, убил на это весь вечер, хлебнув по приезду на квартиру принимающей стороны бокал шампанского. Больше я его не видел, видимо, посмотрел на живого русского, убедился, что не медведь, тем и удовлетворился.

Рынок, квартира и семья

Моё знакомство с Францией (если не считать аэропорт) началось на следующее утро с… рынка. Да с банального продуктового рынка. Он, правда, немного отличается от нашего. Хотя бы тем, что в больших городах рынки не стационарные, а переезжают с места на место, располагаясь в зависимости от дня недели в разных концах одного района. Французы к этому привыкли, им так удобней, короче маршрут. Правда я не понимал, как может быть удобным отсутствие всего этого разнообразия лавок и лавчонок поблизости от дома в выходные, но, видимо, это опять-таки вопрос привычки, ну съездишь ты в субботу подальше, если так всё устроено. Не развалишься, тем более что мы на, так сказать, ближний рынок всё равно поехали на машине. Честно говоря, я был слегка удивлён подобной программой. Как человек с продвинутым гуманитарным образованием и с воспитанным ещё подростковой литературой особым пиететом к истории и культуре Франции, я, скорее, был готов ринуться куда-нибудь к Лувру или в Латинский квартал. Но впереди были ещё почти два месяца, и я безропотно согласился.

Передвижной рынок

И не пожалел! Чего только не было на лотках этого, по сути, импровизированного торжища! Впрочем, сейчас мало кого удивило бы то изобилие – ну много сыров (но их ещё и ценить надо), ну много разных видов охлаждённого, варёного, тушёного, приготовленного тут же, в мини-печке, и истекающего слезами жира мяса, ну много ещё всякого разного. Но где же пять видов селёдки, где палтус, где черемша и солёные огурцы? Однако тогда глазам человека, привозившего семье колбасу за 300 километров из города-героя Ленинграда, предстало такое немыслимое, сказочное царство еды, что у меня, только что сытно позавтракавшего всякими холодными мясными закусками и уже отведавшего поутру несколько видов мягкого, расплывающегося из-под корки, сыра, потекли слюнки, захотелось есть. И это был мой второй культурный или, может, совсем не культурный, а банально материальный шок. Мне стало ужасно стыдно и неудобно перед тёщей, которую я, как верный Санчо Панса, сопровождал с двумя сумками – как бы она не заметила моих внутренних страданий, ведь я же не из голодной Африки приехал! Здоровый патриотизм мне был не чужд всегда. К счастью, всё обошлось, мы загрузили машину и, довольные, но слегка утомлённые, поехали домой.

Родители жены жили на шестом этаже семиэтажного дома без лифта, недалеко от Монмартра. Одноподъездное здание постройки девятнадцатого века, как и значительная часть жилых домов Парижа. Очень характерное для столицы Франции, почти как у нас пятиэтажка в каком-нибудь областном центре.

Тестю на тот момент шёл 81-ый год (30 лет разницы с тёщей – такой вот получился у них, как мне тогда казалось, французский вариант). Он ходил с палочкой и с трудом покорял свой каждодневный «эверест». К счастью, через пару лет они переехали в деревню, и мучения его кончились. А тогда мне сразу же поручили подъём по лестнице всех закупаемых главой семейства тяжёлых продуктов (он единственный водил машину) – пакетов молока, приобретаемых впрок, вина и прочих напитков.

Квартиру тёща снимала. Цены на недвижимость в Париже высокие, посему апартаменты простором не отличались. Три комнаты и маленькая кухонька, в ней, при наличии одного человека, уже еле помещались проживающие с хозяевами три кота. Имелся ещё микробалкончик с видом на скверик площадью метров 800 квадратных – большая редкость для Парижа. Всё это не удивляло и не грозило новыми культурными шоками. Даже по советским меркам имелась всего одна лишняя для троих взрослых спальня (у нас в таком случае полагалась двухкомнатная квартира, разве что кто-то из членов семьи первоначальных обладателей ключей успел умереть, освободив испорченным жилищным вопросом родственникам вожделенную комнату). Общий метраж квартиры едва превышал площадь хорошей двушки в «брежневке».

То, что поражало в доме, это лестница с деревянными, блестящими от лака ступеньками, покрытыми чистейшей ковровой дорожкой, которую консьержка, жившая тут же, в маленькой квартирёшке на первом этаже вместе с мужем – отставным полицейским, пылесосила каждое утро. К лестнице прилагались лакированные, из дорогого дерева, перила и панели вдоль стен. После загаженных советских подъездов, которые тогда еще не знали замков-домофонов, весь этот блеск казался каким-то чудом, фантастикой, обернувшейся реальностью. Да нет, не фантастикой, а пламенным комприветом из старого мира. Мира, который мы знали лишь по фильмам и картинкам из книг. И только размеры лестницы, где с трудом расходились два человека, только ширина пролётов выдавала в ней всего лишь непременный атрибут парижского доходного дома XIX века. Кстати, во многих петербургских, как у нас говорят, парадных до сих пор остались намертво вбитые в ступеньки колечки, в которые когда-то просовывались удерживавшие ковровые дорожки штыри. Но это всё, что напоминает в питерских подъездах о безвозвратно ушедшем от нас старом мире. В Париже сохранились не только колечки, но и сами ковры.

На одной из улиц Монмартра

Другой отрыжкой забытого во Франции дикого капитализма столетней давности была слышимость в доме. Её ведь продумали таким образом, чтобы никто не мог скрыть от соседей самых сокровенных жизненных тайн. Не помогал в этом плане и совсем малюсенький дворик, где только и хватало-то места для некоторого инвентаря консьержки и мусорного контейнера. Зато через распахнутые в жаркие летние ночи окна в уши жильцов влетала незабываемая музыка встреч и расставаний. Мне, индивидууму с молодым и тогда здоровым сном, это не мешало, чего не скажешь о тёще. Когда к соседке по этажу после долгой (или не очень долгой) разлуки приехал любимый, она настолько бурно проявляла свои чувства, что некоторые соседи, поначалу тщетно пытавшиеся заснуть, просто обзавидовались, а иные, особенно те, чьи окна оказались ближе всего, обматерились, переворачиваясь с бока на бок. На следующий день тёща, встретив на лестнице счастливую и довольную после страстных объятий дорогого человека женщину, без капли стеснения, заявила, что обитатели дома не обязаны пассивно участвовать в их постельной жизни.

Спустя лет 15 после этого случая, будучи проездом в Париже, пришлось переночевать у знакомой в том же районе города. Пожилая дама, польщённая нашим визитом и несколько соскучившаяся по живому общению, постаралась принять гостей по высшему разряду. Она угостила великолепным ужином (француженки, если они не подвержены идеям радикального феминизма, как правило, умеют классно готовить) и уступила нам свою маленькую, метров шесть-семь квадратных, спальню. Сама легла в «большой» комнате на диване. Гостей во Франции ублажают, но нам устроили королевский приём на уровне тесной квартирёшки, конечно. Всё было бы прекрасно, только в восьмом часу утра мы, надеявшиеся допоздна понежиться в кровати, были разбужены топотом ног по такой же, как и в бывшем доме тёщи, красивой деревянной лестнице с ковриком. Складывалось впечатление, что трудовой парижский люд направлялся на работу прямо через нашу комнату, и следовало бы ежеминутно, прикрывшись одеялом, вскакивать, дабы вежливо приветствовать соседей: «Бонжур, месье, бонжур, мадам, ох, пардон, мадемуазель, извините мы без галстуков!». Так что слышимость в бывших доходных домах Парижа девятнадцатого века постройки хорошая!

Пора, однако, сказать пару слов и о тёще. Это была необыкновенная женщина. Дочь обычных крестьян, получившая классов 6 образования. Она вынуждена была уехать из деревни после того, как её и старшую сестру изнасиловал ещё более старший брат. Такие истории случались, наверное, не только во французских деревнях, но если они приобретали огласку, то девицам лучше было покинуть родные края. Репутация оказывалась напрочь испорчена этой неприглядной историей, несмотря на обстоятельства дела (в которых никто из добрых соседей разбираться бы и не стал).

Не надо удивляться, тёща выросла в Нормандии, где господствовали патриархальные порядки. Там ещё в начале прошлого века для пущей бодрости духа детям подливали домашний кальвадос в утренний кофе. Такие вот были нравы. Ещё давали несколько капель «кальва» (как его именуют в быту) школьникам с едой для обеденного перекуса. А учителя, окончившие институты в больших городах, носители самых прогрессивных на то время, социалистических, взглядов, приходили в ужас от дикости нравов и прилагали бешеные усилия, дабы перевоспитать упрямых селян, но страсть к огненной воде и по сей день сильна в сельской части Нормандии. Даже существует профессия, так сказать, передвижного перегонщика яблочной браги в алкоголь. Он ездит из села в село со своим нехитрым аппаратом и гонит кальвадос для народа из его же сырья. Крепость напитка доходит до 70 градусов.

Но это небольшое отступление, а что касается тёщи, то понятно, что после неприятного инцидента девушка предпочла покинуть родные места. Зато виновник происшествия – брат остался (мужские руки в деревнях всегда ценились больше – кому-то надо было готовиться сменить родителей на ниве тяжелого крестьянского труда).

Вот так пятнадцатилетняя девчонка оказалась в Париже. Сначала устроилась у богатой тёти, потом, расставшись с родственниками, сама начала упорно пробивать себе дорогу в жизнь. Скромными ролями не довольствовалась, пошла на курсы машинисток, которые открывали путь в секретарши, из секретарш пробилась в референты или что-то вроде того, из референтов в топ-менеджеры небольших и средних компаний. И всё это, повторюсь, с шестью классами сельской школы. На момент нашего знакомства она отвечала за хозяйственную и техническую части в коммерческой фирме, где работало порядка сотни человек, обустраивала компьютерный зал (или серверную, сказали бы сейчас), за что получила даже письменную благодарность от компании-поставщика с громким именем IBM.

Путь её, конечно, не был таким гладким и лёгким, как это могло бы показаться. Он состоял из побед и поражений, тяжких усилий и разочарований. Искренняя вера в правоту левых идей перешла в цинизм. Девушка перестала ходить на выборы после того, как получила от шефа задание – передать пакет с отступными депутату-коммунисту, чтобы освободил дорогу к заветному креслу. Затем была любовь к человеку, старше её на 30 лет, необходимость практически до совершеннолетия тянуть дочь одной – отец моей будущей жены жил в своей первой семье, а во второй появлялся вечером и уходил к ночи. Тесть и тёща стали жить вместе только, когда их совместному ребёнку исполнилось 17 лет (правда, в отпуск на 2–3 недели тесть ездил официально с «друзьями», то есть со своей второй семьёй).

А сколько матери Франсуазы пришлось натерпеться на работе, особенно когда стала продвигаться по службе. Франция 60-ых и даже начала 70-ых годов была довольно консервативна в женском вопросе. Да что там говорить – избирательное право лучшая половина нации получила только в 1945 году! Аборт разрешили ещё спустя 30 лет. А моя будущая тёща шла вперёд и стала, по её словам, первой женщиной в стране, занявшей место заместителя по административно-хозяйственной части в компании среднего размера. Когда добилась своего, то неизменно вызывала уважение окружавших её мужчин, и право выбора вина при обмывании очередной сделки в ресторане принадлежало ей, хотя выбор был всегда чисто символическим, о чём знали почти все – бордо, только бордо. Интересно, что во Франции подобные посиделки оплачиваются предприятием и считаются нормальными производственными расходами, которые бухгалтера, конечно, вычитают из прибыли. Но трудная карьера и непростая семейная жизнь отразились на этой женщине. Относительный успех дался ей нелегко, только она знала какой ценой: со временем появилась привычка глушить каждодневный стресс и проблемы при помощи виски, что отравляло жизнь и ей, и её близким…

Отец моей первой жены был человек добрый, терпимый к недостаткам других. Ему уже пошёл девятый десяток, когда я с ним познакомился, на завтрак и на ужин он приходил с большим пластиковым ящиком, который доставал перед приёмом пищи. Там хранились все нужные медикаменты, их надо было принимать до, во время и после еды. Сердце уже стало слабеньким, да ещё вдобавок и диабет, но это, однако, не мешало ему раз-другой в день пропустить стаканчик сладенького аперитива и бокал красного вина за ужином.

С тещей они расписаны не были, пришёл к ним жить – и то хорошо. Хотя потом мать Франсуазы жалела, что не настояла на официализации отношений. Дело в том, что все 37 лет их раздельно-совместной жизни она тащила на себе львиную долю и физических, и моральных, и материальных затрат, а в последние годов двадцать даже частично содержала мужа. Ведь она зарабатывала намного больше. Ещё ухаживала за ним, когда требовалось. После его смерти, тем не менее, половину пенсии покойного согласно французскому законодательству получала первая и единственная законная жена (это правило не касается мужчин, а только женщин, пережиток тех времён, когда они были сплошь домохозяйками). Тёще осталась только её собственная пенсия и память о человеке, с которым она связала свою судьбу и прожила до самой его кончины. Он умер в возрасте 93 лет.

Тесть был человек, как я уже сказал, неплохой, но слабохарактерный, что, наверное, и помешало ему довести до логического завершения отношения с двумя женщинами. Он происходил из богатой семьи, в двадцать лет получил в подарок от отца автомобиль (это в конце второго десятилетия прошлого века, когда машина была во французских семьях большой редкостью). В общем, до определенного времени жилось ему легко и хорошо. Потом была война, мобилизация и пять лет плена, из которого он привёз свою первую жену-немку. Жизнь военнопленного француза была совсем не такая, какой мы привыкли представлять себе по нашим фильмам и рассказам дедов. Тесть работал на бауэра, и наверняка полезно работал, поскольку имел сельскохозяйственное образование. Но один раз непреднамеренно устроил акт саботажа, не справившись с лошадью, повозкой сломал опору – видать, очень хлипкую – деревенской линии электропередач и лишил тем самым электричества важную ячейку аграрного сектора экономики нацистской Германии. За сие коварное действо расстрелян не был, а только обруган хозяином или оставлен без сладкого.

Война, однако, разорила семью, усадьбу в Нормандии пришлось продать, от состояния остался лишь большой дом в пригороде Парижа, где зимой всегда было холодно – французы любят экономить на отоплении. Тестю пришлось уже рассчитывать только на свои силы и зарабатывать самому, причём не всегда во Франции, но и во Французской Гвиане с её гнилым климатом. Рождались и росли дети, отношения с первой супругой постепенно переходили в стадию глубокой заморозки, когда в сердце родилась другая любовь…

Но тогда я ещё всего этого не знал, получил всего лишь первое впечатление о семье жены, о её родителях, впечатление очень поверхностное и полностью затёртое другими, более сильными – я первый раз оказался за границей, и сразу – в Париже. Сколько было прочитано книг, просмотрено фильмов, выслушано рассказов, и тут – сказка наяву – Париж, Франция. Ещё несколько лет назад я совсем иначе представлял себе будущую жизнь – диссертация, работа преподавателем, карьерный рост должен был обязательно сопровождаться квартирным соответственно статусу – от общежития к отдельной квартире в несколько комнат, может, пара загранпоездок в соцстраны. А тут раз, и я в Лувре, два, и я на Елисейских Полях. Сказка!

Кстати, именно там, на Шанзелизе, меня ждал третий культурный шок – по тротуару ехал паренек на зелёном мотороллере со встроенным в него пылесосом. Он выискивал глазом свежие, дневные, мусоринки (утром ведь уже прошлись уборщики) и засасывал их в свой агрегат. В результате, там даже среди дня нельзя было найти на асфальте следов неугомонной жизнедеятельности многолюдной парижской толпы, которая, как и другие людские массы, имеет обыкновение мусорить. Такова натура человека, но убирают за ним грязь далеко не везде, и, чем больше остаётся всякой дряни на улице, тем больше он норовит накидать мимо урны. Вот в наши дни можно легко поскользнуться о помутневшие от солнца и дождей осколки зеленоватого бутылочного стекла на лестнице, ведущей на Монмартр, или наткнуться на кучи мусорных пакетов, ждущих своего мусоровоза на улице в центре Парижа.

Однажды майским днём 2011 года шли мы по узенькой улочке Латинского Квартала, не шли, а плыли в кучке таких же, как мы туристов, в основном японо-китайского происхождения. По обеим сторонам ресторанчики, кафе с открытыми террасами, сувенирные магазины и повсюду иностранные гости города. Нарядный открыточный мир. Выйдя к очередному живописному перекрёсточку, мы почти упёрлись в баррикаду из чёрных мусорных мешков, вываленных прямо пред ясны очи так рвавшихся посмотреть столицу Франции путешественников со всего мира. Аккуратно упакованные отбросы человеческой деятельности чередовались с картонными коробками, бумажками, прочей дрянью и практически перегораживали ещё более сузившуюся улицу, возвышаясь почти до второго этажа. Впечатлительные японки хором охнули – настолько неожиданно выросла эта гора среди милых и симпатичных улочек.

На туристической улочке Латинского квартала. Париж, май 2011

Проницательный читатель, наверное, поправит меня, ну как же, наверное, бастовали коммунальные службы! А вот и нет, ни про какие забастовки мы не слышали, видимо, просто сократили количество дней вывоза мусора. Подобное, например, произошло в маленьком городке, где я жил в девяностые годы. Социалисты, пришедшие к власти, выполнили одно из своих предвыборных обещаний – ввели 35-часовую рабочую неделю. В итоге, мусор перестали забирать по праздничным дням, а его и так вывозили-то только по понедельникам и четвергам (всё же вывозили, в России в частном секторе по отношению к бытовым отходам до сих пор зачастую справедлива знаменитая фразочка о спасении утопающих – деле самих утопающих). Тогда же, в 98-м году, мы стали копить пузатые чёрные мешки целую неделю, если «мусорный» день попадал на праздник. Хорошо, в отличие от обитателей латинского квартала, у нас имелся подвал с толстыми стенами, куда и помещались пластиковые пакеты с бесплатной функцией «ароматизатора» воздуха. Зато в 1988-м году по Елисейским Полям ездили специальные мотороллеры! Хотя, возможно, то был эксперимент, больше я их никогда не видел, но не так часто и бывал там в последующем.

Париж и такие разные парижане

Вообще-то Елисейские Поля или просто Поля, как их называют живущие в Париже наши соотечественники, ничего особенного из себя не представляют. Просто необычно широкая для Парижа улица, изобилующая шикарными магазинами и дорогими ресторанами. В окру́ге немало фешенебельных отелей, в них останавливаются знаменитости. Побывать там хоть раз надо. Великолепна перспектива с Триумфальной Аркой и её современной сестрой – огромным, сияющим на солнце офисным комплексом в виде буквы «П» – Большой Аркой Ла Дефанс. Причём второе сооружение построено практически параллельно первому – практически, потому что полностью запараллелить не позволил грунт. Но лично для меня в этом городе есть гораздо более привлекательные места, тот же Латинский квартал, например, только если, конечно, без куч мусора. Хотя, на мой взгляд, особой архитектурной привлекательности в Париже мало. Город застроен незамысловатыми зданиями восемнадцатого, особенно девятнадцатого – начала двадцатого веков, среди которых то тут, то там встречаются «вставные челюсти» из стандартного стекла и бетона 50–80-х годов XX века. И, если в полностью перестроенных районах снесённых промзон на северо-востоке города, утыканных и вовсе только такими «памятниками архитектуры», претензий к подобному строительству нет, то посреди старых домов стеклобетон напоминает нам о том, что Париж тоже город контрастов. Правда, к счастью, в XX веке Париж рос за пределами периферийных бульваров, т. е. вне границ города XIX столетия.

И всё же сравнение с Петербургом по части архитектуры, наверное, будет не в пользу Парижа. Жак Ширак назвал Петербург самым красивым городом мира. Насчёт мира не знаю, но по отношению к Парижу соглашусь. Старая часть Питера выигрывает и по разнообразию стилей, и по количеству богатых дворцов и особняков. Слабая сторона питерской архитектуры – штукатурка, которая всегда норовит отвалиться (хорошо, если не на голову) и оголить кусок здания. Париж – город камня, его штукатурить не надо, только время от времени чистить от нагара выхлопных газов и прочей грязи, что в Париже, судя по всему, делают. А вот в Берлине, например, в самом центре можно встретить совершенно почерневшие от времени каменные здания, памятники истории и культуры по совместительству. Что ж, немцы, благодаря своей «канцлерин» – щедрая нация, они деньги тратят на мигрантов, чего не скажешь о более прижимистых французах. Эти всё на себя любимых, может, потому и фасады в Париже чище, чем в Берлине. Но проигрывает Питеру Париж ещё и в части строгости законодательства в области застройки исторических кварталов. Во Франции можно купить старинное здание, довести его до аварийного состояния, а потом на вполне законных основаниях снести и воздвигнуть новый офисный/торговый центр или дорогой жилой дом. Похоже, что отсутствует, в нашем понимании, во всяком случае, и понятие зоны исторической архитектурной застройки. Как уже было сказано выше, новые высокие билдинги легко встраивается в старые кварталы, только небоскрёбы ещё не начали строить направо и налево, хотя прецеденты есть.

Наверное, такая страшная трагедия как блокада с её бомбёжками и обстрелами дала бы возможность парижским промоутерам стереть с лица земли половину французской столицы. Тамошние застройщики 40–50-х годов, думаю, тонули в собственной слюне, рассматривая фотографии уничтоженных войной городов Европы, вот они бы развернулись в старом Париже! Но, к несчастью для них и к счастью для французской столицы, в 1940 году здесь вообще не было стрельбы, Париж объявили открытым городом, а в 1944-м дело ограничилось перестрелками отступавших немцев с поднявшими голову маки и некоторыми полицейскими, повернувшими оружие против гитлеровцев. Вторая французская бронетанковая дивизия, которой американцы позволили повернуть на столицу, лишь дала немецкому гарнизону прекрасный шанс сдаться регулярным войскам, а не макизарам. Те ведь под горячую руку ещё и шлёпнуть могли.

Дорогие англо-американские союзники также не слишком беспокоили город своими «ковровыми» бомбардировками (промпредприятия уже тогда были в основном за пределами жилой застройки). Так что Париж не смели с лица земли без разделения на кварталы, населённые людьми, и на промзоны с заводами, как поступили освободители Европы со всеми крупными немецкими агломерациями. Отдельным французским городам, впрочем, повезло гораздо меньше, чем Парижу. Кстати, почему, например, обстрел гуманитарной колонны в Сирии, при котором погибает 20 человек, должен считаться военным преступлением при наличии умысла и даже без оного, а преднамеренные бомбежки городов Германии в 1942–1945 годах, принесшие смерть миллионам мирных жителей (как это модно говорить – женщин, детей, стариков – именно в данном порядке), таковым до сих не то что не считается, даже не обсуждается сама идея? Ещё один вопрос не по теме – а почему жизнь старика в подобном случае по умолчанию ценится выше, чем жизнь девятнадцатилетнего пацана? Только потому, что пацана обрядили в военную форму, которую не доносил тот старик? Но это небольшое отступление в историю и политологию, да простит мне его дорогой читатель.

Ещё тогда Париж поражал огромным количеством иммигрантов из стран Африки и Азии, в основном, конечно, из бывших колоний Франции в Северной и Центральной части «чёрного континента». Я не шугался в сторону при виде пары чернокожих людей, в Ленинграде хватало студентов из Африки, и в нашем общежитии тоже имелось определенное количество. Нельзя сказать, что мы с ними дружили, но никто их не чурался, разговаривали, пели песни, смеялись над шутками. Наверное, одним из самых скромных и интеллигентных парней во всей общаге был нигериец Иса. Он всегда улыбался при встрече, не помню, чтобы хоть раз с кем-то поссорился, и был в числе первых в учёбе.

Но то студенты, а когда, войдя в довольно плотно набитый людьми автобус на бульваре Барбес, мы оказались единственными белыми людьми в нём, я почувствовал себя не в своей тарелке! И таких районов в Париже и особенно под Парижем в 1988 году имелось уже немало! В одной из французских комедий 90-ых годов незадачливый агент государственной спецслужбы попадает в лапы какой-то арабской мафии прямо в Париже. После допроса с пристрастием, дабы запутать следы, беднягу увозят на машине, потом на самолете, затем снова на машине и бросают посреди узенькой улочки посреди явно арабского города. Вокруг обычная восточная толпа, вывески на соответствующем языке. Растерявшийся агент спрашивает у первого попавшегося прохожего, где находится французское консульство. Тот глядит удивленно и отвечает: «Французское консульство? Оно здесь повсюду!» Ничего не соображающий спецагент бредёт дальше и выходит прямиком на какой-то шумный парижский бульвар… К сожалению, подобные ситуации вполне возможны, это тот случай, когда важнейшее из искусств отражает реальную жизнь.

Мне вспоминается, как жаловались нам пожилые французы – дети русских эмигрантов первой волны, построившие в начале 1960-ых годов дом в северном пригороде Парижа – Ольне-су-Буа. Обосновались они там ещё до нашествия приглашённых (поначалу приглашённых) алжирских гастарбайтеров – экономика бурно росла, а рабочих рук на производствах не хватало. Купили участок в тихом пригороде недалеко от станции электрички, а через 25 лет оказались жителями арабо-негритянского города с населением 80 тысяч человек. На платформе электрички с вывеской Aulnay-sous-Bois трудно встретить лицо со светлым цветом кожи. Попробуйте понять. Вот вы жили среди таких, как вы, не бедных и не богатых людей с примерно одинаковым пониманием морали и норм поведения. Так было, а нынче не боитесь, нет, но вам неприятно выйти за хлебом в булочную, там повсюду на улицах будет кипеть жизнь, но другая жизнь, порой с иными понятиями о добре и зле. И похожих мест под Парижем много.

Понимание того, что массированная иммиграция завела Францию куда-то не туда, было у многих и тридцать лет назад, но политики предпочитали обходить острую тему, отделываясь общими фразами и создавая красивую иллюзию какой-нибудь деятельности. Некоторые так вообще откровенно взывали к самым примитивным чувствам эгоистической натуры человека. Известная нам Марина Влади, сошедшаяся сразу после смерти Высоцкого с врачом и политиком крайне левого толка Леоном Шварценбергом, видимо, под влиянием последнего неоднократно становилась яростной защитницей нелегальных иммигрантов. Самый убойный аргумент для своих сограждан она находила в возрастной структуре французского общества. Мол, приток новых трудоспособных людей из других стран необходим хотя бы для того, чтобы платить пенсии стареющим французам.

Цинично и эгоистично, не правда ли? Цинично и по отношению к этим самым иммигрантам, которых принимают в качестве дойных коров, и по отношению к молодым и будущим поколениям французов, за них ведь таким образом уже решили – с кем им жить, как и в какой стране. Ладно, эти наработают на пенсию стареющей Франции, а дальше-то как? Приглашать инопланетян что ли? Да и далеко не все вновь прибывшие, как известно, мечтают об устройстве на работу, они если и работают, то зачастую «в чёрную». Конечно, мусор убирают в крупных городах иммигранты или их потомки, но кто не видел в том же Париже негров, торгующих на улице дешёвыми сувенирами? Вы думаете, они платят налоги и отчисления в социальные фонды? Пенсионеры получают свои пенсии благодаря их тяжёлому труду? Нет, зато действует параллельная, теневая, экономика. Импорт, опт, розница, в этой схеме всё может быть только в тени.

Лохотрон жив! Французский напёрсточник

Мой инструктор по вождению, пожилой человек лет шестидесяти пяти, с грустью наблюдая где-то в районе многоэтажной жилой застройки праздношатающихся в разгар рабочего дня немолодых арабов, комментировал ситуацию так: «А зачем ему работать? У него три жены (неофициально, конечно) от каждой по три-четыре ребёнка. Он получает кучу пособий – на детей, на матерей-одиночек, на жильё – вот и может чай пить целый день». Конечно, такие варианты случаются не часто, но всё же бывают. Проблем с переселенцами из Африки и Азии уже в те годы было не мало, и они увеличивались. Про нынешние я вообще молчу. Один знакомый хорват, считавший себя, несмотря ни на что, югославом, рассказывал мне (дело было в конце 90-х годов), как однажды пожаловался ему знакомый полицейский из контролирующего иммигрантов отдела: «Мы прямо-таки с ностальгией вспоминаем 70-е годы и вас – югославов и португальцев, с вами было так легко работать, не то, что с теперешним контингентом». К концу XX века африканская эмиграция уже хорошо расползлась и по провинциальным городам.

Может, мой пассаж об иммигрантах покажется кому-то ненужным и слишком привязанном к нынешним событиям, но тогда это тоже был для меня культурный шок, только отрицательный. Не знаю, как передать охватившие меня чувства, когда я, человек далёкий от религии, тем более католической, увидел негра, мочившегося средь бела дня в стену парижской церкви XVII или XVIII века! В арабской стране его при подобных упражнениях со стеной мечети, наверное, забили бы камнями на месте.

Первый шок от того, что натворили, французы испытали в 1995 году. Тогда группа террористов-самоучек (интернета у них ещё не было) из выросших во Франции арабских юношей, не принадлежавшая ни к какой группировке, даже к никому неизвестной тогда «Аль-Каиде», устроила серию терактов. Погибло несколько десятков человек. Сотрудники спецслужб искали террористов повсюду, нашли и уничтожили. Однако последствия тех событий заметны до сих пор – по всем крупным вокзалам и аэропортам ходят вооруженные армейские патрули, иногда даже с собаками. Правда, ни разу не видел, чтобы кого-то остановили или проверяли, а одна собака на огромные залы регистрации аэропорта Шарль де Голль-2, например, это даже не смешно. Это грустно. И с тех пор на французских вокзалах отсутствуют камеры хранения (как будто нельзя просто прислонить чемодан со взрывчаткой к стенке оживлённого прохода). После 1995 года несколько лет в крупных городах Франции не было мусорных урн. Их использовали террористы для закладывания взрывчатки, и чиновники не придумали ничего лучшего, как вовсе упразднить точки сбора уличных отходов. Французам сказали, мол, носите свой мусор себе домой. Некоторые, конечно, носили. Но со временем сознательных становилось всё меньше, поэтому через пару лет реализовали пришедшую кому-то в голову поистине гениальную в данной ситуации идею сделать урны из прочного прозрачного пластика. И ещё долго во Франции можно было любоваться не только великолепными памятниками архитектуры, но и самыми разнообразными продуктами человеческой жизнедеятельности в импровизированных мусоросборниках.

К слову сказать, французские чиновники, так же, как и наши, умеют принимать «правильные» решения в сложных ситуациях и делать жизнь человека несносной. Во второй части книги (в главе «Трудности обнажают глупости») я расскажу подробно о том, какой бардак устроили в аэропортах парижские кабинетные умники сразу после серии терактов в Брюсселе в марте 2016 года. Сейчас поведаю вкратце. Почему-то чиновники от авиации и полиции решили отменить электронную регистрацию на рейсы. В результате сотворили жуткое столпотворение в залах воздушных гаваней, и это при совершенно формальном контроле безопасности. Террористу было бы легко превратить в кучу кровавого мяса не один десяток человек. Но не успели ИГИЛовцы, что-то у них не сработало.

Правда, такой дурдом, как в аэропорту Парижа, явление малотипичное для Франции, бюрократия там обычно гораздо гуманнее к людям, нежели у нас. Как минимум, была гуманнее. Конечно, отсутствует прописка. Как и во всех европейских странах для подтверждения местожительства достаточно предъявить любой инстанции счёт за воду или электричество, либо за другую коммунальную услугу с указанием адреса и своей фамилии. Только иногда даже прописка оказывается очень полезной в определённых ситуациях. В 1996 году Жак Ширак пригласил приехавшего во Францию Клинтона поужинать в модном ресторане американской кухни. Казалось бы, ничего особенного. Да, но пока два президента вкушали яства, квартал был оцеплен полицией, и его несчастных обитателей не пускали к себе домой. Так как в отсутствии штампа о прописке нельзя доказать, что ты местный житель, ведь никто не догадался положить счета за коммуналку в бумажник или портфель в тот весёлый для двух политиков вечер. Вот и ждали беспечные парижане окончания ужина на улице.

Юность Франции шагает по центральной улице Лиона. Март 2011 г.

Но, бывает, французский чиновник обнаруживает редкостное понимание простых человеческих проблем. В самом начале девяносто четвёртого года мне пришлось на себе ощутить излишнюю бдительность наших пограничников. Я уже ездил во Францию без всякой визы, ибо имел паспорт этой прекрасной страны. Но стражу границы вынь да положь французскую визу. А откуда я её возьму? Визу дают иностранцам для въезда, я же для французов уже таковым не являлся.

Но в питерском консульстве Франции быстро нашли выход из ситуации, они таким «несчастным» как я в нарушение привычных правил стали ставить визы в наши российские паспорта. Это было просто супер, что называется, дёшево и сердито!

Это не военное положение. Нет, обычные парижские будни. Военный патруль около Монмартра (терактов в «Батаклане» и в брюссельском аэропорту ещё не было, патрули уже ходили, но оказывали только моральное воздействие). У крайнего слева на плече висит автомат «FAMAS»

Хоть подтянули с тех пор наших чиновников, но представить себе что-то подобное в нашем парижском консульстве не могу.

Однако и французы уже давно не могут себе позволить такое. Времена меняются.

Нефранцузы и дороги

Живя во Франции, мне приходилось слышать рассуждения о том, что, мол, мы здесь идём к мультиконфессиональному и мультирасовому обществу, и в этом, якобы, ничего страшного нет, посмотрите на Америку, к примеру.

Есть страшное. Потому что это только самоуспокоение, попытка закрыть глаза и ничего не делать, не расчищать авгиевы конюшни политической и социальной жизни, а ждать, авось оно само как-нибудь образуется. Что-то образуется, бесспорно, только что, вот в чём вопрос! Даже в Америке до сих пор масса проблем на расовой почве, и не похоже, что они успешно разрешаются, скорее наоборот, а ведь там, в стране эмиграции, смешанная нация формировалась, как минимум, пару столетий, а не 50 лет.

Да чего там говорить, чтобы решать подобные вопросы нужно хотя бы знать её масштабы, а во Франции никто не считал, например, сколько в стране живёт негров. Статистика по расовому признаку запрещена. Известно только количество родившихся за пределами страны и их прямых потомков. Всё это для того, чтобы не поощрять расизм. Сколько арабов, турок, пакистанцев тоже никто не знает, существуют только оценки. Французов, возможно, ввела в заблуждение их собственная история. Даже в 80-е годы XX века считалось, что в крови каждого третьего гражданина Пятой Республики (а понятия гражданство и национальность во Франции тождественны) течёт кровь иммигрантов. На тот момент это была, по большей части, кровь переселенцев из Испании, Италии, массово оседавших в относительно зажиточной соседней стране с середины 19-го века. Потом к ним прибавились выходцы из Польши, Португалии, беженцы из Советской России, волна перемещённых лиц после Второй Мировой войны. Все эти люди довольно быстро адаптировались в новых условиях, а их дети были уже обычными французами, и, как это часто бывает с эмигрантами, старались изо всех сил пробить себе дорогу в жизни, получить образование и хорошую работу. Один из премьер-министров времён президентства Миттерана был, кстати, сыном белогвардейского офицера. Пьер Береговуа во французском прочтении, или Береговой в русском. До поры до времени ассимиляция проходила легко.

Такое прошлое, видимо, убаюкивало сознание – ну как-нибудь переварим и этих, новых, пришельцев. Португальцы, между прочим, массово приезжали во Францию ещё в 70-е годы 20-го века, а слово «кончита» (по распространённому раньше испанскому женскому имени) как синоним слова няня, мне приходилось слышать и в двадцать первом веке. Только уже в 90-ые годы нянями в Париже были в основном арабские женщины, кончиты же на такую работу из солнечной Испании ехать не хотели. Приезжали другие, и общество их «переваривало» с огромным трудом. В качестве иллюстрации: в 1996-м чуть ли не главным хитом на одном из пяти существовавших в то время для массового потребителя музыкальном канале М6 была песня какого-то франко-арабского исполнителя о Родине его родителей. Клип демонстрировал красивый средиземноморский городок – голубое небо, синее море, белые домики, разбросанные по склонам холмов. Открыточные виды Туниса или Марокко. Картинка сопровождалась текстом: mon père est né là-bas, ma mère est née là-bas – в переводе – мой отец родился там, моя мать родилась там. Затем следовали кадры из не самых, мягко говоря, живописных арабских районов одного, скорее всего, парижского пригорода с совершенно противоположным текстом: et moi, je suis né ici dans la misère et laiderie (а я родился здесь, среди нищеты и убожества). Автор песни к тому же слишком вольно обошёлся с французским языком.

У каждого своя Франция. Я чаще представляю её такой

Это ведь не ностальгия, нет, её у него, судя по тексту, быть не может, это полное неприятие доставшейся ему реальности. Мы все знаем, во что это выливается сейчас, а тогда французам казалось, как оригинально!

Но если Париж иногда удручал этническим составом уличной толпы, то в городах поменьше я в те годы не замечал наличия большой концентрации понаехавших из Африки. Шартр, Руан, Бьярриц, которые я посетил благодаря своей супруге в первый приезд, в 1988 году, не отличались от столицы той глубокой провинциальностью, что до сих пор заметна в российской глубинке. Нет, там просто было тише, спокойней, но так же чисто, красиво и современно.

В те времена у нас, к примеру, публика в столицах и в провинции заметно разнилась даже по одежде. Это было особенно видно по девочкам-студенткам, приезжавшим учиться из других городов. С наступлением холодов они напяливали на себя привезённые из дома и купленные для них мамами ещё, наверное, классе в восьмом типичные советские пальтишки с воротником из искусственного меха. По такому пальто безошибочно определяли первокурсницу, но уже ко второму году обучения девицы наши переодевались в более современные и неизвестно какими путями найденные в убогих заведениях Минторга пуховики, дублёнки и прочую зимнюю амуницию.

Во Франции было совсем не так: провинциальная толпа весьма походила на столичную, магазины всё те же, с теми же товарами. Естественно, в столице для шопинга было больше простора, но и торговля по каталогам уже работала во в полный рост, а купленную таким образом вещь можно было вернуть, коли не подошла. Огромные, как энциклопедии, каталоги “La redoute” частенько встречались мне на журнальных столиках французских квартир. Провинциальный француз был тесно связан со столичной жизнью, если, конечно, хотел того. К этому, собственно, располагало всё: рыночная, а не распределительная экономика, размеры страны, прекрасная дорожная сеть и наличие почти у всех автомобилей, скорость железнодорожного сообщения, всеобщая телефонизация и относительная дешевизна междугородной связи. Вспомним, что у нас на периферии бывало так, что телефон имелся в одной квартире из пяти, а то и из десяти.

Перечислять все факторы, сближающие города и веси – дело специалистов. Здесь я хочу немного дополнить свои впечатления рассказом о минителе – компьютерной приставке к телефону. По нему житель отдалённой деревни мог получить доступ ко всем телефонным книгам страны, навести всевозможные справки, совершить некоторые транзакции и даже проконсультироваться у ясновидящей «Madame Soleil» (Мадам Солнце). Минитель купили и другие европейские страны, в том числе Германия, интересовались им в США, а в начале интернетной эпохи даже Yahoo использовал некоторые сервисы минителя.

Вся Франция пронизана сетью скоростных автомагистралей с прекрасным состоянием дорожного покрытия, правда, в отличие от Германии, Бельгии или Испании, платных. Но они позволяют часов за 6–7 спокойно, без нервотрёпки, доехать из Марселя до Парижа, а это почти 800 километров. Хотя и со строительством скоростных автодорог тоже бывают проблемы и не всегда финансового характера. Автострады завязаны в основном на Париж, как у нас на Москву, поэтому строительство поперечных дорог (хорд, как сейчас говорят), безусловно, очень важно. В районе, где я жил, строили такую хорду и строили очень успешно, потом процесс остановился на несколько лет. Оказалось, новая дорога угрожает популяции какого-то редкого вида жуков! Аргумент, что на старой извилистой двухрядке продолжали биться люди, кто-то даже насмерть, подействовал не сразу. В итоге, новую дорогу провели, но экологические соображения продолжают порой побеждать здравый смысл. В городишке, где я жил пять лет, поставили ветроэлектростанцию, и теперь при подъезде к нему самая высокая доминанта – старинная церковь на горе зажата двумя ещё более высокими ветряками. Нет, они возведены, на самом деле, значительно дальше, но зрительный эффект именно такой. Водитель и пассажиры любуются этим техногенным вариантом ожившей фантастики в духе Герберта Уэллса. Зато теперь уж точно не заблудишься, запоминающаяся картинка!

Хотя заблудиться на машине во Франции трудно было даже до появления навигаторов. На каждой площади, на каждом перекрёстке с круговым движением увидишь не меньше трёх-четырёх указателей, надо только знать свой ориентир – тогда обязательно доедешь, успевай лишь головой крутить.

Водят, кстати, во Франции довольно аккуратно, двойных обгонов, которым порой ужасаешься у нас, там не увидишь. Однажды в пятницу вечером ехал с французами по трассе Санкт-Петербург – Псков. Многие, наверное, хорошо представляют себе, что творится в такой день недели летом на дачных направлениях. Французы не представляли, они просто мужественно решили не смотреть в окна (хотя было это в 1997-м, с тех пор некоторые улучшения есть, но только некоторые).

Пешеходам даже горячие корсиканцы уступают дорогу, как только начинаешь поворачиваться на узком тротуаре лицом к проезжей части. Такое отношение вырабатывают ещё в автошколе. Помнится, я спросил своего инструктора, мол, что делать, если пешеход не прав, имея в виду можно ли посигналить сначала. Опытный водитель повернулся ко мне лицом и удивлённо спросил: «Но Вы же не будете давить его!?» Когда я вернулся в Россию в начале нулевых годов, зачастую казалось – значительной части наших водителей для взаимодействия с пешеходами не хватает именно такого воспитания. В цепочке тормоз – звуковой сигнал бывало, что многие ставили на первое место сигнал.

С автомобильными дорогами за французского потребителя успешно конкурировали и конкурируют по сю пору рельсы. И хотя лишь небольшая часть полотна модернизирована под широко разрекламированные высокоскоростные TGV, несущиеся со скоростью 200–250 и даже 300 км в час, но и по всем остальным путям поезда дальнего сообщения имеют темп движения 100 км в час (и это с учётом остановок).

Так и мы тем летом 1988 года в одиннадцатом часу вечера сели в парижский поезд и утром в пятнадцать минут седьмого, покрыв 750 километров, увидели из окна перрон столичного вокзала.

Дорогой читатель, не сравнивай, пожалуйста, линию Москва-Петербург, где ночной экспресс с лёгкостью за 7–7,5 часов преодолевает 660 километров, а сопоставь эти цифры с быстротой передвижения по остальной сети железных дорог России. Средняя скорость движения пассажирского состава у нас едва ли составляет километров 60 в час. Поезд Самара-Санкт-Петербург покрывает около двух тысяч километров за 39 с лишним часов. А из Урюпинска в Уренгой сколько дней ехать по рельсам?

И в тот летний день, за пару минут до прибытия, прошёл быстрым шагом кондуктор (один на несколько вагонов), повторяя как заклинание, дабы разбудить сонную публику: “Paris, quinze minutes!” – Париж, пятнадцать минут (в смысле шесть пятнадцать). Моему удивлению не было предела. Я, часто мотаясь в Ленинград и из Ленинграда на ночных поездах, привык к такой «нежной» заботе наших проводников о пассажирах как общий подъём за час-полтора до прибытия на конечную станцию, вне зависимости от времени оного. Как же, надо чтоб до начала санитарной зоны народ успел совершить все свои дела в заведениях, находящихся в торцах вагона. У французов же педальный горшок отсутствовал напрочь, за заветными дверцами находились биотуалеты, ну и потом, строем французы ходить не любят. Кто что успел – это личное дело каждого, на вокзале места для медитирования тоже имеются. Вот и мы, едва протерев глаза, унесли всё своё с собой, в квартиру родителей жены.

Доспали там до вполне приличных 10–11 часов, позавтракали и опять поехали в центр города. Тут меня ждал ещё один лёгкий шок. В автобусе встретили лучшую подругу жены, которой накануне отправили открытку из-под Бьяррица (во Франции любят посылать из поездок видовые почтовые карточки своим друзьям и родственникам). Опустили её в почтовый ящик накануне, часа в четыре дня, около вокзала, где покупали билеты. Так вот, подруга сразу поблагодарила за красивую открытку (французы очень вежливые люди, и слово спасибо там услышишь раза в три чаще, чем у нас, а уж «благодарю Вас», «позвольте» так вообще трудно сказать во сколько). Она её уже получила с утренней почтой, которую обычно приносят часов в 8–9! Открытка, видимо, ехала тем же поездом, что и мы – это не удивительно. Её бросали, повторюсь, в привокзальный почтовый ящик, но вот то, что утром парижские почтовики успели обработать и донести нашу открытку до адресата, вот это заслуживает всяческой похвалы. В нынешние времена, похоже, французская почтовая служба работает менее оперативно, но вполне эффективно, потеря письма там – чрезвычайно редкий случай.

История с открыткой стала последним крупным культурным шоком в той, первой, моей поездке. Впоследствии тоже случалось подобное, но это уже не было таким ярким, запоминающимся как тогда. Хотя удивляться приходилось частенько. Так, однажды нечаянно наступив кому-то на ногу в переполненном людьми автобусе, я в ответ услышал женский голос, обращённый ко мне: «Pardon». В голосе не слышалось ни тени иронии. Я был в недоумении: ведь точно знал, что виноват именно я. Потом подумал и понял – в такой толкотне на автомате говорят «извините», поскольку как там разобраться, кто прав – кто не очень? В те года в нашем «икарусе» в ответ на мою неуклюжесть потерпевшая сторона вполне могла разразиться словесным ураганом разной тональности, прибегая к помощи специфического лексического инструментария, варьирующего в зависимости от эмоционального настроя и культурного уровня конкретного человека. А как хочется, чтобы было так как в Париже! Написал эти строки, и через месячишко примерно случился со мной подобный казус, только не в парижском автобусе, а на питерском тротуаре. Сделал неловкое движение – не обернувшись шагнул назад и аккурат налетел на ногу только что перешедшему улицу молодому человеку: Я ещё ничего сообразить толком не успел, как услышал: «Извините пожалуйста!» Неужели дожили?

Праздник превращается, праздник превращается…

Вообще в моё первое посещение Франция запомнилась весёлой, праздничной страной, почти сказкой, где всё получается, всё хорошо и спокойно. Ведь жизнь воспринимается в относительности, даже писающий в стену церкви негр не мог испортить впечатления. На другой чаше весов была общая неустроенность жизни в Советском Союзе, проблемы с продовольствием, с товарами первой необходимости, с бытовой техникой и нарастание межнациональной напряжённости, уже тогда вылившейся в Сумгаит. Конечно, сравнение могло быть однозначно не в пользу СССР.

Иногда этот резкий контраст подводил меня к довольно неожиданным мыслям. Так, рассматривая при выборе подарков родным отдел аудио– и видеотехники в большом универмаге, я впервые захотел зарабатывать больше. Больше, чем у меня имелось на тот момент, больше, чем у меня могло быть через 5 лет, через 10 и так далее. Я уже писал, что готовил себя к обычной карьере преподавателя ВУЗа, года через два-три должен был защититься, потом получить однокомнатную квартирку, потом, наверное, двухкомнатную, наконец, трёхкомнатную (предел мечтаний). Лет в 40–45 выдать на-гора докторскую, стать профессором и получать рублей 400 в месяц. Огромные деньги, которые в моём тогдашнем понимании некуда было тратить. Потому что покупать машину, например, не собирался, слишком непривлекательной казалась перспектива проводить выходные в гараже, как это делали многие знакомые. Я даже в страшном сне не мог представить себя копающимся в моторе, чинящим стартёр, разбирающем отдельные узлы: тягой к технике никогда не обладал. Ну а детская мечта в виде дома на берегу моря всегда относилась к области фантастики.

Но вот во французском магазине, глаза разбегались, взгляд натыкался на все эти сименсы, филипсы, сони, ямахи, хотелось приобрести и то, и это. Увы, у меня было всего 4200 франков, официально обмененных после стояния в жуткой очереди во Внешэкономбанке (или в чём-то подобном) на улице Гоголя, нынешней Малой Морской. Так ещё для этого надо было специально ехать в Ленинград! 4200 франков – сумма немалая (Спасибо сталинскому официальному курсу рубля! И доллару за 67 копеек!). Она в то время немного не дотягивала до минимальной зарплаты француза, на которую можно было худо-бедно прожить даже в мире чистогана, если употреблять советскую пропагандистскую идиому. Но на стеллажах и прямо на полу лежало (стояло, вертелось, мерцало разноцветными огнями) множество разных, совершенно недосягаемых в нашей стране, вещей тысяч на 40! Только того, что влезало в чемодан! И для этого не надо было ехать в Ленинград или Прибалтику, изучать там, как выразились бы сейчас, состояние местного рынка и в результате всё равно почти ничего не купить. Как тут не родиться низменному желанию заработать? Вот и потратил я весь обменный фонд на подарки, благо жил у родителей жены в гостях в буквальном смысле как у тёщи, исполнявшей роль Христа, за пазухой.

Небольшое отступление. Сейчас модно вспоминать советское время и говорить, мол, то было лучше, вот это доступнее и справедливее. Спору нет, всегда, у любых режимов бывают определённые достижения. Даже при Гитлере в Германии. К примеру, Третий Рейх сумасшедшую безработицу эпохи Великой Депрессии победил за несколько лет. Первые автобаны тоже построили в те года, и немцы до сих пор по ним ездят. Нисколько не сомневаюсь в том, что в настоящее время в Северной Корее есть что-то такое (и от этого не надо бы отказываться), чего не будет тогда, когда наследственная монархия Кимов рухнет. Но я почему-то не ностальгирую по власти, которая издевалась над своим народом методом всевозможных очередей и «колбасных» электричек. Очень метко выразилась тогда одна знакомая, оправдывая своё желание, как сейчас говорят, «свалить»: «Я не хочу быть счастливой потому, что купила килограмм помидоров!»

Моему поколению достались только очереди, а ведь нельзя забывать о времени товарища Сталина, которое иные соотечественники, не жившие тогда и не способные осознать весь ужас той кровавой эпохи, называют временем великих свершений. Думаю, таким людям всегда кажется, что их бы не коснулось, ну лес рубят, ведь щепки летят. Ага, летят. Только так же считали и многие из голосовавших за смерть троцкистско-зиновьевским предателям и шпионам – они-то сами не предатели и не шпионы. Считали, потом и их сосчитали. Ну а свершения и достижения может, без крови-то быстрей бы свершались, а? Простая математика вообще-то: сколько талантов сгорело в ненасытном пламени несгораемой бумажки с текстом 58-й статьи УК? Слава богу, не довелось это пережить, а вот жить в одном километре от мясокомбината, наслаждаться при южном ветре ароматами протухших обрезков и при этом ездить за колбасой этого же предприятия в Ленинград – довелось!

Короче, на фоне слишком проблемной жизни в Союзе конца восьмидесятых годов Франция смотрелась даже очень прилично. Не один я ходил с раскрытым ртом по парижским (лондонским, римским, западноберлинским) магазинам. Быт не унижал человека товарным дефицитом, и испорченность людей «квартирным вопросом» занимала лишь нижние этажи в лестнице человеческих пороков. Поэтому всё и выглядело со стороны так красиво, ярко и правильно. Иногда казалось сплошным праздником. Кстати, и на настоящих праздниках пришлось побывать. Грянуло 14 июля – день взятия Бастилии. Лишь единицы французов могут сказать, что такое штурм Зимнего, а вот что такое взятие Бастилии знает, наверное, весь мир. Молодцы, ничего не скажешь, всех заставили вертеться вокруг себя. Парад ничем не поразил, техники прошло меньше, чем у нас, а особенно не впечатлило прохождение военных колонн. Ноги как-то поднимались неровно, не так красиво, как у нашей (и не только, манеру тянуть носок русские позаимствовали в своё время у пруссаков). То, что у нас называется чеканить шаг, совершенно чуждо французам, они называют это гусиным шагом. Хорошо это или плохо, не знаю, но на параде хочется ведь увидеть не только армию, но ещё и представление, своего рода спектакль. Так вот, у французов этот спектакль получается гораздо хуже.

Другой праздник я увидел в деревне: родственники жены крестили детей – двух симпатичных маленьких девочек. В церкви было даже весело, приходской священник, похоже, оказался не чужд современных веяний. Вместо церковного хора (которого, может, и не было за малочисленностью прихода) электронная музыка играла что-то напоминающее негритянский джаз. Я ещё раньше видел по телевизору службы для чернокожей паствы в Америке, но тут немало удивился, заметив, как у некоторых присутствующих на крестинах, ноги инстинктивно начали отбивать ритм музыки. «Ещё чуть-чуть и в пляс пойдут, – подумалось, – хорошо, это крестины, а не похороны!». Как-то совсем не вязалась увиденная картинка с моим представлением о строгой обрядности католической церкви. Правда, никогда больше такого экстравагантного действа я не наблюдал, наверное, мы всё же попали к кюре-экспериментатору. После службы начались посиделки с обильными возлияниями, а как стемнело, хозяева устроили для гостей впечатляющий фейерверк (во всяком случае, мне так показалось, ибо раньше я видел только разноцветные выстрелы из армейской ракетницы). Всё происходило на берегу какого-то пруда, куда подвыпивший народ добирался на машинах – далеко, целых полкилометра.

В разгар застолья громкие, рассчитанные на всю публику, а народу было никак не меньше двадцати человек, сентенции хозяина стали вызывать бурный смех гостей. Все веселились, я ещё не понимал французскую речь и был заинтригован, а чем же так забавляет присутствующих родственник Франсуазы? Жена объяснила, что он шутит о достоинствах своего полового органа, ну мы же, мол, в деревне, тут родня и соседи, все свои. Это никого не смущало, казалось, что присутствующих забавляли скабрёзные шутки. Мне, однако, такая экзгибиционистская тематика показалась неуместной, хотя ханжой никогда не был, а в своём кругу любил и люблю хлёстко пошутить на постельные темы. Но в этом плане многие внешне добропорядочные французские дамочки перещеголяют нашего отъявленного пошляка. Сами по себе «крепкие» словечки совершенно допустимы в общении, и в разговоре с Вами с виду очень приличная знакомая дама легко может употребить все возможные выражения. В принципе, нельзя переходить на подобную лексику только в общественных местах, магазинах и т. п., да и то лишь громко, а если между собой и в полголоса, то можно. А как я опешил однажды, когда жена с тёщей чуть ли не за столом начали обсуждать на полном серьёзе в каком положении им больше всего нравится мужской агрегат. Потом привык. Наверное, стал более толстокожим, более циничным или более открытым, более современным, более толерантным, как это правильно сейчас говорить?

Однако, в таком упрощённом подходе к строению, так сказать, человеческого тела есть и свои плюсы. О том, как они рождаются, дети не на улице узнают, а в мягкой форме от родителей. Обычно при помощи книг, где в варианте «софт» объясняются отношения мужчины и женщины и процесс появления ребёнка на свет. Нет никакого стеснения и при описании схожих вопросов у животных. Когда я уже вернулся в Россию, мы взяли у соседей сверху котёнка. Очень хотелось понять какого же пола маленькое создание. Тем более, что имели уже одну совсем юную кошечку из той же семьи. Понять никак не могли. Гёрлфрейнд соседа, фельдшер по профессии, безапелляционно заявила: «Кошка, видите, яиц нет!». Когда я рассказал о наших трудностях своему десятилетнему сыну, жившему с мамой во Франции (я регулярно навещал их), он сбегал в свою комнату и принёс иллюстрированную детскую книжку про животных. «Смотри, папа, – назидательно сказал он, – всё просто, если у котёнка сзади просто полоска – значит кошечка, если крестик – значит котик!» Оказывается, не все детали вырастают сразу. К несчастью для нас, наша новая кошка оказалась котом, воспылавшим в положенный срок любовью к своей старшей сестре…

Это о детях, ну а, повзрослев и потренировавшись на кошках, французы не забывают о теме. У основной массы населения там очень популярны всевозможные анекдоты и житейские истории о том, что они называют общим словом ж…а (не жена, нет). Видимо, это в крови, королевский двор, а за ним и вся знать с развращенной ею прислугой ещё в XVIII веке показывали чудеса либертарианства, падение Старого режима и снижение роли церкви только ускорило процесс. Пример одних не мог не вызвать подражание других, хотя бы в виде устного народного творчества. Ведь вольное словоблудие на данную тему возможно и есть некая сублимация самих отношений. Вопреки распространённому мнению французы не спят сплошь и рядом с жёнами знакомых и друзей, и фраза из известного анекдота, цитирующая француженку, увидевшую пьяного, лежащего на тротуаре: «Мужчинка! Свободный! Такси, такси, такси!», является не более, чем плодом безудержной мужской фантазии. Похоже, что не только французы сильны в таком подходе к изложению полового вопроса. Один знакомый физик-москвич, таскавшийся в 90-е годы по европейским университетам в поисках лучшей доли, так охарактеризовал отношение к половым связям в Англии: «У них оральный секс, они только говорят о нём!». Не знаю, сколько в этом разочарования от собственных неудач на женском фронте, а сколько правды…

Но отношение к чужим грехам на сексуальной почве во Франции всегда гораздо более терпимое, чем у американцев. Никакие подвиги Билла Клинтона в Овальном кабинете не вызвали бы такой шквал негативной реакции вплоть до разговоров об импичменте и тому подобное. Известно, что Жак Ширак, ещё в бытность свою мэром Парижа не забывал публично демонстрировать свою супругу Бернардетту и при этом любил волочиться за молоденькими актрисочками, что не помешало ему стать Президентом Республики. Отметились адюльтером в своё президентство и Валери Жискар д’Эстен, и Франсуа Миттеран. Последнему даже приписывают одну фразу, сказанную во время президентской кампании 1974 года, о том, что из трёх главных кандидатов на первую должность в государстве лишь один спит со своей женой. Как это ни удивительно, в данном случае Миттеран зачислил себя в списки неверного жёнам большинства. И с годами ничего не менялось. Катастрофический рейтинг Франсуа Олланда никто даже не пытался объяснить его легкомысленными амурными похождениями, а на художества известного бабника по имени Доминик Стросс-Кан – в то время по совместительству Директора Международного Валютного Фонда – во Франции всегда закрывали глаза. И только в Америке распоясавшегося чиновника припёрли к стенке с чисто американской изощрённостью. Хотя тут, возможно, не обошлось без просьб со стороны одного заинтересованного французского политика, которому он казался самым опасным конкурентом на будущих президентских выборах.

Французы – вообще очень терпимые к чужим недостаткам люди, сейчас эта терпимость ещё подпитывается официальной идеологией толерантности, которая захлестнула европейские страны. Но далеко не все согласны путать терпимость с толерантностью, хотя по-французски это одно слово. Многим не доставляют удовольствия саморекламные гей-парады, разрушение современной моралью культурных и общественных основ христианского миропонимания. Ещё большее отторжение вызывает то, что приезжавшие сначала по приглашению правительства, а теперь без оного, иммигранты из Африки и Азии фактически создали в стране параллельное общество и параллельную культуру. В итоге, произошла некоторая эволюция в сознании людей. Раньше за Национальный Фронт голосовало 14–17 % французов, и сам этот факт многие считали позором для Франции. Не совсем понятно, правда, почему, ведь свободное волеизъявление неотъемлемый элемент признак цивилизованности общества. Теперь цифры другие: на выборах в Европарламент в 2014 году число голосов за фронтистов уже вплотную подобралось к планке в 25 %. Неужели они все фашисты? Ведь такой ярлык на них навешивают политические противники.

Писатель Мишель Уэльбек написал фантастическую повесть о том, как в результате второго тура выборов к власти в стране приходит исламистский президент, победивший националистку Марин Ле Пен. Пусть это фантастика и такой партии в Пятой Республике ещё нет, но позиции мусульманской части общества усиливаются. Книжка обещала стать событием начала 2015 года, но её выход совпал с расстрелом «Шарли эбдо», и, несмотря на явную связь двух событий (а может, как раз поэтому), её не заметили.

Праздник превращается… в Бог знает что, но погода хорошая

Однажды в майский день 2013 года, гуляя по Парижу, мы зарулили в кафе дабы промочить горло (взрослые) или насладиться вкусными французскими пирожными (дети). Моя нынешняя супруга любит фотографировать. И тут за окном кафе, на улице, ей чем-то приглянулась одна типичная для нашего времени группа из трёх французских девушек явно арабского происхождения. Одна была даже, как и положено мусульманской женщине, закутана во что-то по самые глаза. Я не силён в терминологии ислама, могу китаб с кебабом перепутать. Девушки о чём-то мирно беседовали, за сим и были «коварно» подловлены женой, её выдала вспышка, забыла отключить. И тут началось, некоторые ведь так толкуют вероучение Магомета, что лицо женщины должно быть скрыто от чужих глаз или, в крайнем случае, от кинофотосъёмки. Возмущённые «невиданной» наглостью девицы буквально ворвались в кафе и, не сдерживая себя в выражениях, стали требовать, чтобы жена удалила кадр. Напоминаю, дело происходило не в мусульманской стране, а в центре Парижа. Мы, естественно, ошалели от такой наглости и отказались, тем более, что технически сделать это было уже невозможно – совершив свой последний подвиг, села батарейка фотоаппарата.

Завязалась перепалка, длившаяся минут десять, кстати сказать, девушка в платке не проронила ни слова, видимо, две её подруги как более светские представительницы прогрессивной арабской молодёжи были лучше адаптированы к реалиям французской жизни. Они прекрасно знали свои права, а скорее не права, а возможности. Картина получилась крайне неприятная, на нас орали две обнаглевшие франко-арабки. В ответ орал я и мой старший сын – в то время ещё свято веривший, между прочим, в «правильные» современные идеи и европейские ценности. Возмущённые мусульманки таки ретировались в итоге ни с чем. И только после их ухода к нам подошёл смущённый официант и извинился за происшедшее. А пока распоясавшиеся девицы буянили, ни один из гарсонов, хотя все они, как и положено по определению этого слова, были мужеска пола, не осмелился остановить безобразную сцену, которая наверняка не обрадовала остальных посетителей заведения. Девицы не были вооружены в прямом смысле, нет, они были вооружены чувством полнейшей безнаказанности, такое им всегда сходит с рук. И это пока, пока ещё нет мусульманской партии, которая, если верить Уэльбеку, победит на президентских выборах в две тысячи двадцать каком-то году. Мне кажется, что больше в Париж мы не поедем. Любой фильм лучше смотреть в оригинале, а не в испорченной версии 33-его римейка.

Не поедем в Париж не означает, что закрываем для себя Францию. Как и Москва у нас совсем не то же самое, что Россия, так и Франция достаточно многообразна, и ещё не все её уголки удалось испортить современному мейнстриму. Помню, как в 1988 году я уезжал из этой страны восхищённый совершенной красотой городов с уходящими в небо шпилями соборов, безукоризненной чистотой улиц, высоким уровнем жизни и так далее. Это восхищение, правда, не смогло предотвратить появление чувства ностальгии. Меня хватило месяца на полтора в центре европейской цивилизации. Однако доминировало желание вернуться ещё, остаться подольше, чтобы лучше узнать и понять тамошнюю жизнь. Теперь же хочется увидеть то, что ещё не попадало в поле моего зрения, пока оно существует в своём нынешнем виде. Иногда кажется – всё меняется так быстро и не в лучшую сторону, что можно не успеть. В мае 2015 года ехали на поезде из Генуи в Ниццу и любовались чудесными береговыми пейзажами – синее море, многочисленные пляжи, зажатые между горами, красивые домики, тут и там разбросанные по побережью. Через несколько месяцев увидели те же места по телевизору и ахнули – море было то же, домики те же, а по загаженному берегу бродили хлынувшие в Европу мигранты. Похоже, их тормозили на французской границе, и тёплый берег Средиземного моря стал вынужденным лагерем переселенцев. Наверное, сейчас ничего подобного нет, как-нибудь проблему решили, но осадочек остался.

Кстати, чем-чем, а климатом Франция не обижена. Хотя многие французы жалуются на долгую и дождливую зиму и мечтают о том дне, когда они поедут «au soleil» (к солнцу), в тёплые края, ассоциирующиеся у них с отдыхом на море, обычно в пределах родной страны. Но, на самом деле, тамошняя зима, с температурами, нынче доходящими даже севернее Луары до градусов 15 тепла, кажется нам, русским (особенно неизбалованным погодой питерцам или каким-нибудь северянам), просто паузой в долгом лете с переполненными террасами кафе и людьми, нежащимися под жарким солнцем в шезлонгах на придомовых участочках – садах, как их там называют. Иметь свой сад, jardin, мечта, наверное, каждого коренного жителя Франции.

Повторюсь, зимы в нашем понимании, то есть периода с устойчивым снежным покровом, во Франции нет. То бишь, есть, но только в горных районах, хорошо известных нам по зимним видам спорта и по скандалам, которыми регулярно снабжают публику некоторые обезумевшие от огромного количества денег сограждане.

Ещё в конце 80-х – начале 90-х годов, когда холодное время года в Европейской части России хоть чем-то напоминало то, что называется русской зимой, я почти не видел во Франции снега, тем более в Париже. Зато немало молодых людей, экономя на тёплой одежде, в прохладные дни просто повязывало шарфик поверх пиджака и в таком виде добиралось до работы или учёбы. Правда, народ постарше, помнивший послевоенные хотя бы годы, рассказывал, что снег был частым гостем на парижских улицах, а национальный кинематограф в фильмах о прошлой жизни для пущей правдивости картинки любит показать заснеженные французские города.

Бывало холодно во Франции и на памяти моего поколения. Начну издалека. В январе 1987 года в Ленинграде несколько недель стояли морозы под 40 градусов, и в нашем общежитии с огромными, от пола до потолка, стеклянными окнами на первом этаже (говорили, что это передовой чехословацкий проект) полопались батареи. Тогда все срочно обзавелись электрообогревателями. Но они не могли хорошо нагреть комнаты. Самым надёжным способом спасения от холода была возможность найти себе партнёра противоположного пола, чтобы спрятаться вдвоём под стандартным шерстяным одеялом.

В те дни холод докатился и до Франции. В пригородах Парижа температура опускалась аж до минус 18! Тут, конечно, в пиджачке с шарфиком не походишь, парижане страдали, но мужественно терпели. Десять лет спустя под Новый Год выпал снег и тут же почти растаял, но затем ударили морозы. В наших местах (а тогда моим местом был городок примерно в двухстах километрах западнее Парижа) холода до минус двенадцати держались почти две недели, замёрзли неспешные речки и тихие пруды. Местное телевидение показывало изумлённым французам обрадовавшуюся погодной аномалии голландскую семью – она в полном составе каталась на коньках по льду какого-то озерка, служившего местом летнего отдыха окрестных жителей. Вот и я тоже, не имея коньков, выводил своего четырёхлетнего сына скользить ногами по десятисантиметровой толщины льду замёрзшей реки, разбежался и катись! Редкое удовольствие в стране тёплых зим. Но отвыкшие от студёных дней французы смотрели на эту картину со смесью удивления и тревоги, хорошо ещё не звонили в полицию!

Однако такие морозы бывают редко, более частый гость – снегопад при нуле или лёгком плюсе. И это сразу становится сюжетом для теленовостей – в городе снег, смотрите, не выходите на улицу в летних туфельках! Ещё одна приятность января или февраля: за ночь ветровое стекло автомобиля полностью покрывается льдом (влажный вечер плавно перешёл в слегка морозное утро). Помнится, я чуть ли не каждый день просто ладонями растапливал два пятна на стекле и трогался – пока доеду до трассы всё и растает. Реагентом дороги обрабатывают крайне редко, поэтому трёх-пяти сантиметров снега хватает, чтобы создать серьёзные трудности автомобилистам и общественному транспорту. Сам видел, как грузовики не могли взять небольшой подъём после светофора (резина-то у всех летняя, её никто не меняет!). Образовался затор, полностью парализовавший движение. Наиболее смелые объезжали его по совершенно заснеженной, вертлявой просёлочной дороге (но асфальтированной и без ям), я тоже последовал их примеру.

Справедливости ради, хочу сказать, что не только во Франции в нынешнюю эпоху глобального потепления не Бог весть какой по нашим меркам снегопад порождает много проблем. Вот в январе 2013 года в славном германском городе Франкфурт-на-Майне и его крупнейшем в Европе аэропорту выпало сантиметра четыре мокрого снега (я даже запечатлел этот «гигантский» слой на каком-то навесе у аэропорта). Казалось бы, всего ничего, о чём разговор, но, видимо, немцы сильно экономили на снегоуборочной технике. Эта снежная «буря», как наверняка её назвали в местных новостях, практически парализовала аэропорт почти на сутки. Нам удалось улететь из него в 14 часов вместо 9 утра, но мы были просто счастливчиками, потому что с нами отправились пассажиры, которые должны были ещё накануне вечером оказаться в Питере. Не знаю, как справляются со снегом аэропортовые службы Франции, не приходилось попадать в похожие ситуации, но, судя по тому, что творится на улицах, наверное, не лучше.

Крыша дома своего

Одно из преимуществ Франции – относительная компактность страны. Населения тоже в разы меньше, чем у нас, поэтому там лучше понимаешь выражение «мир тесен». Приходилось слышать невероятные истории, когда встретившиеся на широких просторах жизни люди, оказывается, ходили в одни и те же школы когда-то, ездили на одних и тех же электричках или даже в ранней юности гостили у тех же самых людей!

«А ведь я тебя помню, – сказала как-то Франсуазе её подруга, обретённая вот уже как несколько лет на новом месте жизни, – ты, когда тебе было лет 11–12, приезжала в гости к X в городке N (да простит меня читатель, я уже не помню к кому и где), – и вела себя совершенно одиозно!» Вот так. А ещё родственные связи сокращают расстояния, ведь до определённого времени во французских деревнях преобладали многодетные семьи, и родственников развелось столько, что сложно представить. Одну из кузин моей первой жены качал на коленках не кто иной, как ставший впоследствии Президентом Французской Республики Жорж Помпиду. А я сам в 1993 или 1994 году ходил знакомиться с матерью довольно известного уже в те годы политика и впоследствии одного из кандидатов на президентство 2017–2022 Франсуа Фийона – мне сказали надо обязательно, это очень влиятельная семья! В итоге важная дама посоветовала пойти на бесплатные курсы французского для иностранцев, в этом заключалось её участие в моей судьбе. На курсах меня послушали и посоветовали не тратить время на глупости – я говорил уже вполне прилично.

Можно только догадываться насколько часты подобные ситуации в какой-нибудь Бельгии, жёстко поделённой на франкоязычную Валлонию, Брюссель и Фламандский регион. Да и во Франции на 65 миллионов населения приходится всего 550 тысяч квадратных километров (не считая заморских департаментов и территорий – бывших колоний). Даже не вспоминая о сибирских просторах, это лишь 10 Псковских или Новгородских областей. Для сравнения: население Псковской области составляет 650 тысяч человек, а Новгородской и того меньше – 615 тысяч, то есть примерно в сто раз меньше, чем во Франции. Легко посчитать, что плотность населения на Новгородчине в 10 раз меньше, чем во Французской Республике, и это при том, что и там имеются малозаселённые районы в Пиренеях и Альпах.

Деревенские дома зачастую имеют любопытную форму. Они строились десятилетия, поколение за поколением достраивало, пристраивало, перестраивало

Уже говорилось о развитой сети железных и автомобильных дорог, что делает компактную страну ещё более компактной. Париж, как и Москва у нас, притягивает к себе всё больше и больше людей, это сердце экономической жизни страны. За исключением парижской и нескольких других крупных, но совершенно несопоставимых с ней, агломераций с одной стороны и малопригодных для жизни районов в Альпах и Пиринеях с другой, страна заселена более-менее равномерно. Типичный французский департамент – это город с населением 50–200 тысяч и окружающая его территория с расползающимися во все стороны пригородами, малыми городами и многочисленными, но не опустевшими как у нас в Нечерноземье, деревнями. Всё это связывает десятки, а то и сотни дорог с обычно безукоризненным покрытием. По замыслу создателей этой системы, разрушившей пережитки феодального и несколько хаотичного деления на графства, герцогства, виконтства, любой гражданин должен был иметь возможность достигнуть своего департаментального центра до наступления ночи. Теперь для этого же требуется не больше часа езды на автомобиле, редко, ну в самом крайнем случае полтора-два, там, где главный город расположен не очень удачно.

Жить не в городе во Франции считается не зазорным, на самом деле, все дома в деревнях не только электрифицированы, но имеют и очень актуальный ещё не так давно телефон (а теперь и хороший интернет), водопровод, канализацию, и, конечно, асфальтированные подъездные пути. Дороги эти могут быть шириной достаточной только для одного авто, двум приходится разъезжаться по обочинам: такие дорожки я видел в Нормандии, они вели к каждой отдельно стоящей ферме. Зато асфальт и без ям. Проблема отопления решается ёмкостью с мазутом для котла или, в населённых пунктах покрупнее, подводом газовой трубы. Хотя в последнее время становятся популярными более экологичные теплонасосы. То есть все удобства в наличии. Поэтому многие французы завидуют тем, кто может себе позволить жить вдали (а на самом деле, не в такой уж дали) от шума городского. Да, в магазин надо ехать на машине, но большая часть жителей деревень работает в городах. Некоторые проблемы появляются лишь тогда, когда дети переходят в старшие классы, которые во Франции отделены от средних, так же, как и средние от младших. Лицеи, где учатся старшие дети, укрупнены, и их не так много – обычно в «нестоличной» части департамента всего, дай Бог, две-три штуки. Значит, надо на машине везти отпрыска учиться или подбросить его хотя бы до электрички или автобуса, если поблизости нет остановки. Но учёба в лицее длится всего три года, поэтому её перспектива не сильно омрачает жизнь селян. А если семья купила домик в малом городе, где, в отличие от деревни, не надо ездить на железном коне в булочную за хлебом, то часть этих проблем снимается автоматически. Эх, когда же у нас государство займется созданием жизненной инфраструктуры в малых городах и весях? Армию почти перевооружили, космодром Восточный построили, с газовыми «потоками» можно уже со счёта сбиться, пора бы и о простом деревенском жителе подумать…

Лишь малая часть французов живёт в многоэтажных домах-башнях, их много понастроили в 50–60-ые годы, когда решали проблемы перенаселённости тесных городских квартирок, на манер тех, что я описывал в начале повествования. Французы не любят высотные дома для жизни, им привычнее 4–8 этажные здания. Не припомню во Франции районов сплошной застройки из 20–30-ярусных домов, возведённых в те же десятилетия. Высокие башни чаще увидишь в деловых центрах, в, так сказать, местных «Сити». Уже в восьмидесятые высотки стали довольно активно сносить, и сейчас, там, где они остались – это, скорее, депрессивные районы с преобладанием вчерашних иммигрантов, бывает, что туда полиция боится заходить.

Интересно, что во Франции функции полиции в сельской местности и в небольших городах осуществляет жандармерия. Жандармы имеют статус военных, их могут в любой момент перевести в другой конец страны, и живут они, в отличие от полицейских, которые должны снимать жильё, в служебных, неприватизируемых, квартирах. Это сделано, наверное, для того, чтобы блюстители порядка не пускали корни в деревнях, срастаясь с местной публикой, своего рода заслон для коррупции. Но в некоторых случаях такое разделение теряет всякий смысл. Бывает, что в пределах одной агломерации находится местечко с жандармерией, окружённое с трёх сторон обычными городами, где свои комиссариаты полиции. Как они организовывают совместную работу по борьбе с криминалом, если порой, в буквальном смысле слова, одна сторона улицы в юрисдикции жандармов, а другая – в ведении полицейских. Наверное, как-то справляются, но не всегда успешно.

Криминала на улицах французских городов становится всё больше. В крупных региональных центрах и в Париже его и раньше хватало. Моя первая жена, парижанка по рождению, не раз удивлялась: «Как неосторожно у вас женщины носят сумочки! Надо их носить открывающейся частью к телу. Ведь иначе могут вытащить содержимое!»

Не обращал внимание, но не думаю, что нынешние парижанки менее осторожны. Однажды посмотрел по французском телевидению передачу об уличной преступности в столице. Она стала откровением для меня, жившего на тот момент целых десять лет снова в России, а мои подросшие за это время сыновья не удивились ни капельки. Ко всему привыкаешь. Теперь к своим, доморощенным, уголовникам, прибавляются дети иммигрантов, которые не могут найти себе место в современной Франции, потом – румынские цыгане, кавказцы, выходцы из некоторых других республик бывшего СССР.

В нулевые годы моя бывшая супруга и её второй муж подрабатывали присяжными переводчиками в суде. Их вызывали, когда юстиция сталкивалась с русскоговорящими самых разных мастей и не могла найти поблизости толмача с родного языка «клиента». Так вот, чаще всего, по словам Франсуазы, приходилось иметь дело с чеченцами, грузинами, молдаванами и, как это ни удивительно может показаться некоторым, литовцами. Русских в этом списке не было, насчёт украинцев не помню. То были по большей части мелкие воришки, но встречались и аферисты, и преступники посерьёзней. Возможно, борьба с преступностью тоже является причиной нелюбви французов к скоплениям высоток.

Я не могу представить себе во Францию ситуацию подобную той, что вырисовывается в некоторых быстрорастущих районах на окраинах Петербурга. Там понастроена куча домов, живут десятки тысяч человек, но по нерасторопности нашей дремучей бюрократии годами не открывались отделы полиции (как, например, в районе «Северная долина»), а преступность оставалась на удивительно низком уровне. Во Франции такой райончик быстро бы стал раем для криминала, и поздним вечером, наверное, там уже только редкий смельчак решился бы выйти на улицу. Но у нас – не у них, и не потому, что русские более законопослушны и менее агрессивны, и не только потому, что французы напустили иммигрантов в свою страну. Проблема более глобальна, она затрагивает сами основы современного европейского общества, в котором идеи свободы личности, гуманность и прочие «истинные» ценности иногда перевешивают здравый смысл.

Это накладывает сильный отпечаток на работу полиции, на отношение к ней. Она не коррумпирована как у нас. Правда, мне рассказывали про то, как полицейские, прошмонав в возвращавшемся из Амстердама поезде одного молодого француза с мусульманским именем, нашли у него лёгкие наркотики, купленные свободно в Голландии. Франкокопы оставили ровно столько, сколько было необходимо для возбуждения дела, а остальное забрали себе – и такое бывает. Но в повседневной жизни полиция, скорее, дезориентирована, а в последние годы так просто деморализована, она находится под слишком пристальным вниманием общества и прессом СМИ, которые не любят прощать ей ошибки. А кто не совершает ошибок? Только тот, кто, как известно, ничего не делает. И получает французский полицейский за свою работу не так много. В 90-ые годы лейтенант полиции (по уровню это не меньше нашего майора, вспомните хотя бы известного по сериалам американского лейтенанта Коломбо), оперативник с 20-летним опытом, наверняка бывавший в опасных ситуациях, зарабатывал столько же, сколько и учитель средней квалификации с меньшим стажем.

Современные правовые нормы не помогают тем более. Ещё в восьмидесятые и девяностые годы это бросалось в глаза. В двадцать первом веке стало только хуже. Правда и во Франции бывают случаи, когда полицейские после бесчисленных предупреждений открывают огонь по «несчастным» воришкам, например, по угонщикам машин. Случаются и жертвы в таких случаях. А, как известно, те, кто «жертвою пал в борьбе роковой», становятся знаменем любого протеста вплоть до бунта с погромами магазинов, домов, целых кварталов. Ведь Франция – не Америка! За океаном до поры до времени стрелять по чёрным было почти нормой, их укокошивали десятками – наркодилеров, угонщиков, и просто под руку попавшихся. И ничего. Во Франции не так. Тут и без всякой видимой причины, просто в знак протеста можно громить всё подряд, а уж не дай Бог, полиция кого обидит, особенно жителей арабо-негритянских окраин. Тогда держись обыватель и мелкий предприниматель!

Парижские полицейские

Зато в районах индивидуальной застройки, где у нас чуть ли не заколачивают окна, уезжая на зиму, ничего такого нет, сплошь и рядом низкие заборчики, стеклянные двери, окна без ставней. Правда, в домах старой постройки остались высокие каменные ограды. Зато в деревнях отдельно стоящие резиденции вчерашних горожан вообще могут быть лишены всяких изгородей. Так что дом француза далеко не всегда его крепость, а просто крыша над головой.

Но свой дом – это всегда ещё и дополнительные расходы, которые экономные французы всячески стараются сокращать. Обогревают такое жильё хуже, чем наши дома с центральным отоплением. Зимы ведь нет, поэтому можно помёрзнуть – ты же не приходишь домой, околев от двадцатиградусного мороза и пронизывающего ветра, а экономии ради перекрытые утром батареи не лопнут! Ногам холодно – тапочки надень! Тёща вспоминала, что в её детстве, когда водопроводов и канализации в деревнях ещё не имелось, а зимы были попрохладнее нынешних, к утру содержимое ночного горшка покрывалось тонким слоем льда. Красивый и такой романтический европейский камин тепло не держит, это вам не русская печь, на которой и поспать можно. В жилище с каминным отоплением к утру холодина жуткая, из кровати можно выползать, только окутавшись шубой из сибирского соболя, а котёл до сих пор некоторые французы (и не только они) включают, когда уж совсем припрёт. В старых частных домах и кухонная вентиляция иногда представляет собой обычную горизонтальную дыру в стене, в лучшем случае с пришпиленным к ней вентилятором. Мне прислали как-то почитать впечатления одного нашего мальчика-студента, который так и не понял для чего это отверстие, высасывающее тепло, и, лишь заткнув его тряпкой, он почувствовал себя намного комфортней в своих парижских «апартаментах». Неудивительно, что россияне, гостя у французов, очень часто банально мёрзнут в помещениях.

Тепло огня французы частенько подменяют теплом горячительных напитков, нельзя сказать, что они много пьют, но пьют довольно часто. Придя с работы, почему бы не пропустить по аперитивчику, пока ужин ещё не готов? Аперитивом может быть и вино. Но чаще всего разнообразные напитки от мартини до коньяка. За ужином не грех выпить бокал-другой сухого вина. Немало французов искренне полагает, что обед или ужин не может считаться таковым, если он не сопровождается бокалом бордо, божоле или Кот-дю-Рона. Кому что нравится, но только не креплёное! Должен сказать, что я тоже с ними согласен, если, конечно, обед не состоит из разогретых макарон с магазинной котлетой. После ужина съеденное можно заполировать, как сейчас говорят, дижестивом, это обычно ликёр, коньяк, водка или что послабее. Кстати, во французском супермаркете трудно найти вино не из Франции, что, впрочем, понятно.

Один питерский врач-гастроэнтеролог заявил мне в ответ на мою сентенцию о пользе потребления красного вина на примере французов, что у них, зато, ожирение мозга, и они все с возрастом теряют часть умственных способностей. Не знаю, какие медицинские страшилки читал мой врач, с возрастом все что-то теряют. Однако могу заявить со всей ответственностью: нигде я не видел такого количества активных и находящихся в здравом уме пожилых людей, как во Франции. Даже перешагнув рубеж восьмидесяти лет, они живут полноценно, водят машину, потеряв жену, могут завести новую женщину и… пьют вино, за обедом, за ужином, а иногда и между ними, и так каждый день. Возможно, вопрос ещё в качестве вина, а оно там хорошее (правда, бывает и лучше, но сейчас не об этом, как говорил один герой Георгия Буркова).

Однако французское государство с потреблением алкоголя борется давно и успешно, уже в девяностые годы количество точек, где можно было пропустить стаканчик вина, сократилось по сравнению с довоенным временем раза в три. Исчезла часть образа жизни, но уменьшилось значительно и потребление. Французы стали меньше пить, зато уверенно вышли на первое место в Европе по приёму успокоительных средств. Как говорится, неизвестно что лучше, вместо натурального продукта стали пить химию. Тем не менее, если у нас vodka connecting people, то у французов это вино. Хотя, когда молодёжь устраивает вечеринки, то там не гнушаются никакими напитками, кто что принёс, то и хорошо. А семейные люди предпочитают, принимая гостей, украшать стол вином. Правда, не всегда, как-то я повёз тёщу на похороны её родственницы в Нормандию (километров 150–200 в один конец), всё прошло чинно-благородно, но приглашённые помянули усопшую куском домашнего пирога с чаем стоя, теснясь в небольшой комнате. Честно говоря, не знаю, может, там, в том регионе, так принято. Ну и потом, всем надо было разъезжаться по домам, отдельным товарищам, как и нам, за пару сотен километров.

Хотя вообще принимают гостей хорошо, и в гости французы любят ходить. Однако поскольку все люди занятые, договариваться надо заблаговременно, например, за месяц, предварительно проверив в своём блокноте (телефоне) не запланировано ли на этот день что-нибудь другое, а дня за три-четыре созвониться, дабы подтвердить намерения. Процедура довольно сложная, и не всегда она приходит к логическому завершению. Однажды я был приглашён в марте на октябрь, ибо раньше никак не получалось у принимающей стороны: «В апреле у нас выставка в Германии, – дама помогала мужу по работе, – целых четыре дня, в мае салон во Франции, в июне годовщина свадьбы дочери, потом лето, в сентябре будем приходить в себя после лета». Договорились в сентябре условиться о точной дате, но визит так и не состоялся, ибо по наступлении осени моя знакомая о нём не вспомнила.

Русские на Елисейских Полях (и на других тоже)

Наверное, нельзя не написать о наших соотечественниках во Франции. Русские там – это отдельная тема, о ней можно строчить книги, только это не моя цель. Зачем люди уезжают за границу, в общем-то все знают, но Франция притягивала русских людей ещё в восемнадцатом веке. В наше время поток эмигрантов периодически возобновляется.

Принято считать, что это очень плохо, происходит утечка умов и так далее. Да, не очень-то приятно, когда уезжают в Силиконовую Долину люди, получившие бесплатное образование в России. Платили бы в своей Америке за учёбу в семестр по паре десятков тысяч зелёной резаной бумаги (или больше, не знаю), а потом годов до 35 выплачивали бы с зарплаты кредит, взятый на обучение. Это было бы справедливо. Никому не может понравиться и ухудшение демографической ситуации в стране. Но нельзя же из-за этого снова людей запирать за железным занавесом! Хотя я бы придумал какую-нибудь компенсацию за бесплатный ВУЗ у нас, если человек устраивается по специальности за границей. Но, наверное, это не реально. В любом случае, Силиконовых Долин мало, а уехали с конца восьмидесятых годов из бывшего СССР десятки миллионов людей. Один математик из Еревана, после некоторых мытарств устроившись профессором провинциального университета, перетащил туда чуть ли не всех своих родственников – племянников, кумовьёв. Так что в телефонном справочнике города эта армянская фамилия стала одной из самых популярных, ну, конечно, после всяких Дюпонов и Дюбуа.

Далеко не все уехавшие семи пядей во лбу, далеко не всех можно причислить к сливкам общества. По-моему, гораздо больше раздолбаев разного рода, покативших за бугор за лёгкой жизнью и возможностью работать мало (лучше вообще не работать), а получать прилично, по нашим меркам прилично. В 90-х годах, во всяком случае, было много именно таких. Хотя изобретательности у них порой не отнять. Один знакомец проехал на мотоцикле из Риги до Центральной Франции почти без копейки в кармане – заправлялся и, круто развернувшись, выезжал с заправок через въезд, не обращая внимания на всякие запретительные знаки. Потом жил в приюте для запросивших политическое убежище. Там кормили бесплатно и даже давали какие-то деньги на карманные расходы. Никаких личных амбиций у него не было, крыша над головой, кормёжка, даже драки с неграми в том же приюте, что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость?

«…есть надписи на русском языке»

Помню журналиста из Воронежа, женившегося на француженке, дабы уехать из страны, где вместо обращения в суд по поводу всякого рода злоупотреблений, пишут в областную партийную газету. Ему почему-то это особенно мешало, или красивую легенду себе придумал. Ну не хотелось человеку быть посредником между жильцами и ЖЭКом, устал он от этого или просто не принимал такого порядка, вот и решил быть французом. Решил, и точка. Ко всему нашему возникло отторжение, даже к собственной национальности. Парень в разговоре с моей первой супругой заискивающе заглядывал ей в глаза и говорил (речь шла ещё о СССР): «Почему ты мне говоришь у вас, не у вас – у них!» Мол, я же ваш, я прогрессивный, не недоразвитый как они там все, я знаю, что не в газету надо писать о протечках в крыше шестнадцатиэтажного дома. Было немного противно на это смотреть, ведь назови ты себя хоть индейцем племени Квакиютль, про тебя всё равно будут говорить – а, это тот русский, который называет себя квакиютль. Тем более, даже с «нашим» языком имелись у этого новоявленного француза проблемы – разговор шёл на их языке, на русском. А вообще-то интересно, что он сейчас говорит, ведь у нас уже давно не пишут в газету, чтобы пожаловаться на жилконтору, а чаще всего идут как раз в суд.

Кстати, есть интересный феномен. Если немного утрировать, то дело выглядит так: в России человек ненавидит свою страну или, в крайнем случае, правительство, уезжает с радостью, но, пожив за границей, постепенно становится завзятым патриотом. Примеров тому много: диссидент Эдуард Лимонов из советской эпохи или из совсем недавнего времени журналист Андрей Бабицкий. С некоторыми моими знакомыми подобное тоже случалось. Такие метаморфозы происходят порой с тем, что называют «русской душой» в западном мире.

Лимонов прекрасно здравствовал в Штатах и во Франции, но не каждому удаётся хорошо устроить свою жизнь. Забугорный рай не всегда на поверку оказывается таковым. Бывает, люди кончают самоубийством, знаю два таких конкретных случая. В обеих с жизнью расстались учёные – один историк (человек, которому я многим был обязан), другой – математик. Так что не на всех хватает пряников в науке. Что же касается основной публики, то в доинтернетное время достаточно было почитать объявления у собора св. Александра Невского в Париже, чтобы понять, как непросто складывается жизнь у многих наших людей. Например: «учительница русского языка и литературы с 15-ти летним стажем ищет работу няни или уборщицы», «дипломированный инженер готов выполнить любые работы по сантехнике». И не надо думать, что потенциальные работодатели очень обеспеченные люди, которые не знают, что делать со свалившимися на них деньгами. Нет, чаще всего это такие же недавние эмигранты, которым повезло найти неплохое место, и вот теперь дабы не терять постоянный заработок, молодая мама предпочитает платить няне (нашей, в «чёрную», дешевле). У моих знакомых, англо-русской пары из Парижа, русскоязычной няней была учительница откуда-то с Западной Украины. Труд такой, как правило, осуществляется нелегально, хотя французское государство ещё в девяностые годы предприняло ряд интересных и эффективных мер для борьбы с серым, бытовым налом.

Но люди живут сегодняшним днём, потому что только так получается, и, хотя во Франции не оставляют никого ни умирать, ни рожать на улице, но возраст всё равно рано или поздно даёт о себе знать, а выход на пенсию там в основном зависит от трудового стажа. Раньше, чем в 63–64 года зажить тихой пенсионной жизнью не получается, и социальной пенсии, как у нас, там нет… Правда, есть пособия, но некоторые всё же оказываются на дне общества.

Более удачный способ эмиграции – это, конечно, матримониальный, но и тут надежды не всегда совпадают реальностью. Русская женщина в ожидании брака с французом строит порой наполеоновские планы: «Вот заживу, в Париже (в Лионе, Марселе, в небольшом милом городке и т. д.)! Летом буду ездить в Ниццу, зимой на Канары, весной путешествовать по Франции». Но реальность чаще всего оказывается другой. В этой реальности надо не только вести домашнее хозяйство, проводить время со скучными друзьями и родственниками мужа, вдвойне скучными, когда плохо владеешь «их» языком, но даже (о ужас!) работать приходится. Надо ведь пополнять семейный бюджет, который всегда почему-то получается дырявым.

Французы живут хорошо, но это не означает, что они как сыры в масле катаются. Обычно, когда француз в конце месяца получает зарплату (всегда по безналу!), он её уже потратил – коммуналка, телефон, кредит, машина, затраты на жизнеобеспечение семьи, будущий отпуск, карманные расходы. Прикинул, посчитал, а свободных денег не так уж много. Они идут на развлечения, выходы в ресторан и некоторые другие жизненные радости. Я знал семьи, которые в ежемесячный бюджет закладывали “les sorties” – общепит, кино и т. д., конечно, без конкретных дат.

Поэтому, попадая в такой расчётливый мир, русский человек не всегда сразу осознаёт, насколько всё непросто. Видя стоимость вещей и теоретическое наличие денег, хочется их тратить всё больше и больше, а то, что свободный остаток вовсе не так велик, понимается далеко не сразу. Приходилось слушать жалобы одного небедного француза на свою потенциальную русскую жену, которая сразу попросила отвезти её с ребенком в Диснейленд, а это выходило по нынешним деньгам долларов в 400, сумма морально и физически тяжёлая. Другая россиянка жаловалась на своего французского супруга за его скаредность: «Да что он думает, что я за такие деньги приехала жить в этой деревне? За столько я бы и в Барнауле подъе…улась!»

А ещё с некоторым удивлением наши женщины, ждавшие в образе французского мужа этакого принца, с удивлением обнаруживают, что книжная галантность (слово, между прочим, французского происхождения) современному мужчине из этой чудной страны полностью чужда! Он вам не подвинет стул, не поможет одеть пальто, а уж открыть и придержать дверь? Нет, бывает, не без того, но у нас, по-моему, чаще! Хотя мне кажется, что столкнись обычный француз в общеджинсовой толпе с элегантно одетой женщиной с грамотно нанесённым неброским макияжем, он сразу вспомнит все ритуалы мужской вежливости. А наши удивляющиеся дамы просто забывают, куда они приехали. Во Франции, как и во всей Западной Европе, победило полное (или почти полное) равноправие полов, и, если женщина работает, одевается и жмёт руку почти как мужчина, то и отношение к ней как к равному партнёру. Разве что для близких коллег на работе и друзей вместо рукопожатия ещё сохранился лёгкий поцелуй в щёчку.

В качестве самооправдания своего отъезда российские женщины часто упоминают о сильных сторонах французов как любовников, мол, это вам непросто так: подошёл, взял, что хотел, и пошёл дальше (спать). Тут я, естественно, судить не могу, но, если посмотреть на количество русских мужей, которые француженки вывозили из своих стажировок и командировок в СССР и РФ в 80-е и 90-е годы, дело обстоит не совсем так. Да и сравнивать всё-таки надо вещи сопоставимые. Если у тебя в России на троих с мужем и ребёнком была одна комната да кухня, то какие уж тут прелюдии и послесловия. Тут главное улучить момент, да так, чтобы не получилось, как в том анекдоте про Вовочку:

– Ну, уснул, поехали!

– А меня почему не берёте? – закричал ребёнок.

Но хватит о бедных наших женщинах, надо и другим уделить внимание. Русские во Франции, как правило, стараются держать связь с такими же как они, общаются, ходят друг к другу в гости, но это больше от скуки. Им скучновато в другом обществе, где жизнь тоже другая, нет у современных эмигрантов той внутренней цепкости, которая в самых разных странах мира объединяет общины армян, например, веками не давая им растворяться среди чужих народов. Дети наших соотечественников зачастую уже не говорят по-русски или говорят только с родителями, потому что тем так легче. Как расстроился 13–14-летний сын одной знакомой, бывшей замужем во втором браке за французом, когда она объявила, что летом на месяц повезёт подростка на родину, к бабушке в Петербург. А друзья, а телевизор (домашних компьютеров ещё не было)?

Не так обстояли дела у эмигрантов первой волны. Тогда создавались даже политические и военные организации для поддержания духа и продолжения борьбы с большевизмом. Бывшие белые вообще отличались активностью. Кстати, широко известное движение Сопротивления в оккупированных гитлеровской Германией странах самим своим названием «Résistance», в смысле сопротивление нацизму, оккупантам, обязано двум молодым людям из русской эмигрантской среды во Франции. Интересно, что один из них носил вполне «русскую» фамилию Вильде, уж не француз ли был его предком? Да и третья, брежневская, волна ещё скрепляла людей. Покинувшие Родину по идейным соображениям, они далеко не всегда были готовы рассеиваться в чужеродной среде. Знал одного интеллигентного ленинградца, который, прожив в Париже 8 лет, так и не научился сносно изъясняться по-французски, ему это мешало только при решении административных вопросов. Он жил и работал в кругу русских людей, все возможные операции делал через уже упоминавшийся минитель, а в магазине всегда нужны только деньги.

Русские, осевшие за границей, не могут без русской еды, хотя чаще всего она произведена где-нибудь в Германии

Однажды в поездке по работе в Бельгию выпало несколько свободных часов. Решил погулять по Брюсселю. Брожу, таращусь на красоты бельгийской столицы и слышу идущие откуда-то сверху слова русской песни. Поднял голову, присмотрелся: в окне третьего этажа торчала нескладная фигура совсем не русского, а, скорее, кавказско-еврейского вида (без горской монументальности). Поймав мой взгляд, фигура спросила: «Что, говоришь по-русски?» После утвердительного ответа, совсем как Верещагин Сухову из «Белого солнца пустыни», бросил ключ из окна. Оказалось, московский грузин с сильной ностальгией по бывшему отечеству. В разговоре время пролетело незаметно, правда, его оставалось немного, мне надо было лететь в Москву, а потом в Ростов, везти туда какую-то шалобушку для простаивавшего из-за поломки нового маслобойного производства. Если бы не такое дело, может, и закорешился бы с приятным человеком. Но не сложилось: просто выпили почти без закуски, поговорили, поностальгировали, и разошлись краями. Адрес я накарябал на кусочке бумаги, но даже пару строк не черканул (почта всё же не интернет, требует большего количества телодвижений), а потом и листок потерялся. Хотя название улицы запомнил – rue du Marché du Charbon – улица угольного рынка.

А вот одной знакомой бывшая коллега пишет из Португалии (и не только ей), зазывая к себе, приезжай, тут всё хорошо и даже много бесплатной халявы (???!!!). Но это уже не потому, что скучает, а от того, что заработать хочет, мол, я тебе всю Португалию покажу задёшево. Зарабатывает на своих соотечественниках, это не возбраняется. Насчёт бесплатного в Португалии не скажу, не слышал, хотя бываю ежегодно и подолгу. Бесплатно лишь раздают остатки ресторанной пищи. А вот кризис там как начался в 2008, так до сих пор закончиться не может. Возможно поэтому дешёвого много, даже жилья. Сколько заброшенных построек в Лиссабоне!

Но вернёмся во Францию. Французы в массе своей к России и русским относятся неплохо. Исключение составляют определённые интеллигентско-журналистские круги, особенно левого толка. Мне кажется, что это отчасти обида за то, что мы не оправдали надежд, свернули с заявленного социал-коммунистического пути, причём свернули очень радикально. А ведь было так удобно иметь нас как пример возможности самого развития в этом направлении. Легко получалось постоянно давить на своих политиков и на общество в целом, видите, у русских то бесплатно, это бесплатно, а вот это для всех, а не для избранных (в детали советской дармовщинки можно было не вникать, достаточно только вякать). А с другой стороны, легко удавалось дистанцироваться от тоталитарного СССР: смотрите, мол, мы ведь не такие, мы понимаем ценности демократии, посему надо дорожить нами, а то получите вместо нас, хороших, каких-нибудь тоталитаристов. В общем, с какой стороны ни глянь, СССР им оказался очень удобен, а тут он взял и исчез, вместе со «справедливой» распределительной системой. Обидно, понимаешь.

Но если обычные люди относились к нам хорошо, подоброму, то вот у представителей власти в девяностые годы ещё случались отрыжки прошлых времён, когда шла холодная война, и автоматически обладатель красного паспорта вызывал подозрение чиновника. После подачи на гражданство мне пришлось пройти собеседования в компетентных органах контрразведки – RG (можно перевести как «Общие сведения») и DST (Дирекция безопасности территории). В чём была разница между ними, никто не мог мне толком объяснить. Может, отчасти поэтому Саркози, будучи Президентом, эти ведомства объединил.

Представитель DST даже соблаговолил приехать к нам домой для разговора, думаю, сделал он это не для моего удобства. Внешне добродушный малый оказался на поверку вовсе не прост. Даже по-русски, как минимум, кое-что понимал, хотя заявил сразу что «ни бум-бум». Надо сказать, что работу с потенциальной клиентурой данная организация, в моём случае всякий раз вела вяло, скорее для отчётности и, я бы сказал, совсем не торопясь. Тот же дээстесшник приехал к нам всего через неделю после звонка лишь потому, что я в скором времени собирался обратно в Питер.

Позже, года четыре спустя, меня возжелал посетить другой господин из той же конторы по весьма интересному поводу, кстати. Я уже был гражданином Франции, и ничто, казалось бы, не должно было пробуждать интереса спецслужб к моей скромной персоне. Однако имел неосторожность послать своё резюме в какое-то военно-аналитическое учреждение (название точно уже не помню). Судя по разговору с господином из французской конторы безопасности, он-то моё резюме и прочитал, хотя находился в другом конце Франции, т. е. ему бумаги переслали. Официально повод заявили совершенно другой, но невольно оброненная цитата из моего CURRICULUM VITAE всё объяснила. Так вот данный господин собирался ко мне что-то около месяца, то он был занят, то поехал с семьёй покататься на лыжах, то ещё что-то. Совсем иначе обстояли дела, когда мной заинтересовалось в 1987 году наше советское КГБ, в первый же рабочий день в школе ко мне подошёл невзрачный мужичок в обычной курточке и пригласил на свидание с ним и его шефом. Встреча состоялась на следующий день в уютном по тем временам номере центральной гостиницы города. Поводом для разговора, кстати сказать, было моё, как они выразились, знакомство с французским дипломатом (будущая супруга временно подрабатывала в консульстве кем-то вроде секретарши на рисепшене). Наверное, у псковского КГБ работы по прямому назначению было немного, а отличиться хотелось.

За год до первого визита дээстешника в поезде Амстердам-Париж я с женой попал на проверку документов после французской границы. Там состав не стоял на пограничном пункте часами, как у нас до сих пор практикуется. Проверяющий, увидев мой паспорт, не говоря ни слова, передал его человеку в штатском. Сотрудник DST, как выяснилось позже, забрал серпастый и пошёл дальше. Чиновник даже не потрудился выдавить из себя хоть один звук. Встревоженная Франсуаза подскочила с места и бросилась его догонять (я ещё не владел языком). Затем последовало томительное ожидание перед закрытой дверью отдельного купе важной персоны, допрос и «великодушный» возврат паспорта. Единственным поводом для всего этого был красная обложка документа. Берлинская стена уже пала, а цвет по-прежнему настораживал.

В похожей ситуации оказался я с друзьями-«гонщиками» (в смысле, они гоняли подержанные машины из Европы) уже в 1998 году. 7 лет как перестал существовать СССР, мы стали белыми и пушистыми, а рефлекс у молодых ещё парней – дорожных жандармов откуда-то выскочил. Один вид двух красных книжечек с фотографиями владельцев вызвал дотошную проверку документов и машины. Я на тот момент пять лет обладал французским паспортом и набрался наглости: я гражданин правового государства. Меня бы хватило уже наорать и на дээстешника, который в поезде донимал пристальным «вниманием». А в той ситуации на правах француза высказал жандармам почти всё, что думал об их идиотских проверках. «Не там и не у тех ищите!» – сказал им. Адъютант (есть такое звание) отвёл глаза и промямлил что-то типа «такая у нас работа, мсье». Тоже всё понимал, может, просто инструкция старая в деревенской жандармерии лежала. А я, получается, как в воду глядел, хотя для этого не надо было быть провидцем. Мои знакомые очень удивились всему – и проверке, и моему наглому тону в разговоре с представителем власти. У нас так с ними не говорят обычно.

Но эти истории про красный паспорт и инструкции для чиновников и полицейских к простым людям отношения не имеют. Человек из России, живущий во Франции, для обычного француза может быть просто любопытен как кто-то «оттуда». Я уже отмечал в самом начале – оказывается, там не медведи живут. Но чаще всего русский воспринимается так же, как немец или поляк, окажись тот на его месте. Просто приехал и живёт, не понаехал, а именно приехал.

Голлисты, социалисты и лепенисты

Я писал эти строки в конце 2016 – начале 2017-го и поэтому не смог оставить в стороне политику. Прошло то время, когда можно было о ней не думать. Отношение обычных французов… Стоп, сначала написал отношение француза к политике и тут же исправился, а как же женщины, нехорошо, несправедливо, вот она политкорректность, поругиваю её, а в меня тоже въелось. Начинаем заново: позицию простых людей к политической жизни страны можно не понять, если не рассказать об их отношении к государству. Мне кажется, что оно в некотором роде похоже на наше. Все ругают этот институт, но хотят от него всяческих благ: социальных, культурных и других. Французы, как и русские, очень критичным взглядом смотрят на свою Родину. Там тоже услышишь, что вот, мол, у немцев лучше, а американцы вон уже где, а у нас воз и ныне там. Пессимизм частенько проскальзывает в разговорах о политике и стране.

Распространённая шутка – вопрос:

– Почему петух считается символом Франции?

Ответ:

– Это единственная птица, которая способна петь среди дерьма!

Короче, большой любовью к государству там тоже не страдают, хотя налоги платят. А куда деваться: практически все работают официально и получают зарплату только по безналу. Однако, если можно найти законный способ не платить, то обязательно им воспользуются, да ещё с удовольствием поведают об этом друзьям и знакомым. Вообще, в 80–90-е годы половина французских налогоплательщиков по тем или иным причинам не платила подоходный налог. Сейчас ещё больше. То есть декларацию в марте каждого года составляют, это обязательно. Доходы считают, у некоторых их оказывается недостаточно, но даже многие зарабатывающие нормально после выведения из налогооблагаемой базы всего того, что можно вычитать, получают желаемый результат: к оплате – 0 сантимов.

Году в девяносто седьмом разразился резонансный скандал – один из самых богатых людей страны совершенно законно не заплатил государству ни гроша из своих личных доходов, при том, что существующая во Франции прогрессивная шкала должна была наполовину урезать его годовой заработок. Конечно, при этом он отстегнул немалую сумму какой-нибудь аудиторской конторе, чтобы было правильно и красиво. Не знаю, как это удалось, вероятно, всё расписали как инвестиции во французскую экономику.

И хотя поругивают государство французы и, как там принято говорить, француженки, но оно даёт своим гражданам немало. В стране прекрасная медицина, бесплатное образование, хорошие дороги и так далее. Политику и политиков граждане Пятой Республики любят ещё меньше, но опять-таки терпят как неизбежное зло, даже ходят на выборы, во всяком случае, большая часть из них. Политические предпочтения неизменно разделялись между социалистами и правыми блоками. Долгое время сильна была компартия, набиравшая до 20 % голосов, потом она стала слабеть, её «подвинули» социалисты, а протестный электорат ушел или к крайне левым троцкистам, их представляли аж две партии, или в Национальный фронт Ле Пена. О популярности последнего уже говорилось, но до настоящего времени вся политическая история Пятой Республики (пятой по счёту она стала после конституционной реформы Де Голля в 1958 году) являлась чередованием власти только двух сил – умеренных правых и социалистов. Иногда те и другие оставались у руля власти довольно долго – например, правые при Де Голле, или социалисты при Миттеране. Левые без коммунистов никогда не набирали простого большинства на выборах. Правые партии с примыкавшими к ним центристами тоже, однако они даже во временные союзы с Ле Пеном не вступали. Мажоритарная система позволяла и тем, и другим, получая не более 40 % голосов на выборах, иметь свыше половины мест в Национальном Собрании.

Постепенно стирались резкие различия между двумя главными политическими силами, правые становились в меньшей степени консерваторами и голлистами, в большей – либералами. В 2000-ые годы либерализм окончательно закрепился и в стане социалистов. Не очень сведущему в политике французу стало непонятно, чем отличаются одни от других. И это в стране, которую совершенно справедливо характеризует приписываемая Де Голлю знаменитая фраза «Как вы хотите управлять страной, где существует 258 видов сыра?» Из-за этой идеологической конвергенции правых и левых, собственно, и вырос в десятые годы кризис французской политической системы. Ведь социалисты, завалив вопросы безопасности и иммиграции и сделав своими руками работу правых – трудовую реформу, поставили под вопрос своё будущее как одной из двух главных партий страны и вывели Марин Ле Пен вперёд. Впрочем, как выяснилось – не только её.

Совсем не способствует более чёткому идейному размежеванию политиков и распространённый в партиях Франции клиентелизм. Почти все политические силы делятся на негласные фракции или, скорее, группировки, кучкующиеся вокруг каких-нибудь более-менее (менее, чем более) ярких лидеров. Есть даже термин – «близкий» (proche) к такому-то деятелю.

Как результат, некоторые тёплые места в регионах превращаются в своего рода синекуры, иногда даже наследуемые. Так мэрами солнечной Ниццы на протяжении свыше 60 лет (с перерывом в четыре года на конец войны и послевоенное очищение от коллаборционистов) оставались отец и сын Медсэн. Последний еле успел сбежать от правосудия в Уругвай, но всё равно был выдан Франции. А история любви и совместной жизни Франсуа Олланда с Сеголен Руаяль вообще умиляет: познакомились в юности, прожили много лет в гражданском браке, вырастили 4-х детей, потом разошлись, но неизменно помогали друг другу делать карьеру в соцпартии. Ну как ещё объяснить тот факт, что, будучи вовсе не семи пядей во лбу, Сеголен после начала совместной жизни с Олландом очень быстро была введена в круг «нужных» людей и дошла до постов министра и даже кандидата в Президенты от оппозиции. Помню сладострастную улыбочку Саркози, когда во время решающих теледебатов с ним, Руаяль сморозила очередную глупость: «Если я стану Президентом, то создам специальную службу для сопровождения женщин-полицейских с работы домой!» Короче, управление охраны полиции от народа. Охранять правоохранителей! Такую цепочку можно продолжить до бесконечности: охрана охранителей полицейских и так далее. В этот момент, быстро нашедший способ метко отреагировать будущий друг Дмитрия Медведева, кажется, окончательно поверил, что станет президентом.

И всё же, несмотря на сильный клиентелизм и регулярные коррупционные скандалы, взяточничество и жажда личной наживы не цветут в Пятой республике таким пышным цветом как у нас. Коррупционные скандалы разражаются регулярно, но они затрагивают далеко не всех и обычно касаются способов финансирования партий. Мне как-то пришлось побывать в доме у одного свежеизбранного депутата Национального Собрания. Особой роскоши там не заметил, такой же коттедж могла иметь семья врача частной практики или учителей высокой категории, со стажем лет 20–25. Известный лидер одной из левацких партий Арлетт Лагийе, неоднократный кандидат в Президенты, собиравшая до 6 % голосов, в «свободное» от политики время (читайте – в основное рабочее), являлась рядовым сотрудником известного банка Credit Lyonnais (Лионский кредит). Потом вышла на пенсию. И в жизни, и в политике. Правда, это, скорее, исключение. Французский политик, как и любой другой, предпочитает цепляться за власть, и тут уже не идеи и не взгляды решают, а конкретная ситуация.

И если сейчас уже многим понятна эволюция французской двухблоковой партийной системы, то в девяностые годы внешне всё выглядело довольно логично. Тем не менее, меня частенько удивляла определённая наивность французов по отношению к политическим партиям и их лозунгам. Вот провалили они в 1993 году социалистов на выборах, это был настоящий разгром – «не оправдали ожиданий», как говорили многие, проходит всего 4 года, и маятник настроений граждан качнулся обратно, при первой же возможности народ вернул левых, ещё пять лет – и в 2002-м побеждают правые. Я несколько поражался такому непостоянству. Что могло так измениться за четыре года, чтобы люди, проголосовавшие против социалистов или правых, возвратили их к власти, тем более, что в то время многие начинания левых правые сворачивали и наоборот? А ещё через пять лет опять развернуться на 180 градусов? Да кардинально ничего, более того, по-моему, только чехарда, за 4 года нельзя реализовать какие-то серьёзные проекты. Кстати, список социалистов на проигранных ими в 2002 году выборах возглавлял Франсуа Олланд. После очередного движения маятника он стал Президентом в 2012, к новым выборам пришёл с рекордным рейтингом антипопулярности. А не лучше ли было бы выдвинуть другого, а не заведомого лузера?

Конечно, всегда есть костяк электората партии, но он не в большинстве. А оно, большинство, через несколько лет начинает верить, что другие, не эти, могут что-то исправить, политиков надо чередовать, в этом и заключается демократия. Тогда мне казалось, будто я где-то что-то не догоняю, наверное, это как воспитание интеллигенции, нужно несколько поколений, чтобы правильно воспринимать суть самой справедливой политической системы.

Но всё же иногда наивность французского избирателя поражала – вот убрали мультимиллионера Бернара Тапи из левого (!) правительства, потому что был под следствием – «правильно» сказали французы. Через несколько месяцев вернули, так как дело закрыли – опять правильно. Может быть и так, возможно, я уже слышу возмущённые голоса поклонников честной европейской юстиции: «Это ж вам не у нас»! Сам подпишусь под предыдущей фразой. Только вот через три года того же Тапи отправляют за решётку, правда, уже за другое, и тогда французы тоже в массе своей дружно поддержали всезнающее и справедливейшее правосудие. Граждане Пятой Республики часто, во всяком случае, тогда при обсуждении политических вопросов принимали, так сказать, правильную точку зрению. Вот бастуют в 95-м году железнодорожники и другие транспортники, страна на грани экономического коллапса. Бастуют они против увеличения пенсионного возраста для них (чуть ли не в 50 лет выходили на пенсию некоторые путейцы). Правда, борцы за права трудового класса объясняют, что это забастовка за всех наёмных рабочих, победят они – будет проще и другим. Французы верили и морально поддерживали бастующих. В итоге правительство уступило, железнодорожники удовлетворились, и про права остальных трудящихся благополучно забыли.

Наивность эта, как мне кажется, никуда не делась. И вот в феврале 2017-го самым вероятным следующим Президентом Республики становится человек, которого три года назад вообще никто не знал, который два года был непопулярным министром экономики непопулярного правительства и активно поддерживал трудовую реформу, поднявшую мощную волну протестов во всей стране. И вдруг он ведёт агрессивную и довольно затратную избирательную кампанию, не опираясь на ресурсы какой-либо партии. Более того, сам создаёт политическое движение с нуля, деньги ему, видимо, как манна небесная падают с неба, к нему доброжелательно настроены СМИ, а вслед за ними, если верить соцопросам, и рядовой избиратель. Сам собой напрашивается интересный вопрос – так чья же невидимая рука руководит всем, передвигает фигуры на шахматной доске. Однако, похоже, французы его себе не задают. А я опять не догоняю, возможно, не достаёт политической культуры, правильной политической культуры.

Подобные ситуации тем более удивительны, что происхождение средств очень важный вопрос во французской политической жизни. Франция вообще-то довольно эгалитаристская страна, поэтому и левые в ней сильны, и долгое время они были настоящими левыми, а не только по магазинной этикетке. Разница между богатыми и бедными там не такая кричащая, как в США или у нас. Для бедных (и не очень бедных тоже) распространена практика пособий – на жильё, на детей, просто на жизнь.

Французы не любят богатых, а роскошь или туго набитый кошелёк их иногда просто шокируют. Как изумлялась знакомая молодая француженка из города Анже, вернувшись из поездки в Россию. Она где-то в Тульской, кажется, области оказалась свидетельницей того, как одна женщина клала на счёт в Сбербанке эквивалент 25 тысяч франков (на тот момент примерно три месячных той анжевинки и 30–35 среднероссийских). Более всего француженку поразило полное отсутствие реакции со стороны других посетителей банка (а что им было делать? отбирать?). И когда система правосудия топила вышеупомянутого Тапи, то многие радовались только потому, что топят богатого. А на самом деле-то история была очень неоднозначная. Мне до сих пор трудно понять, как из скандала с договорным матчем в футболе (Тапи владел марсельским «Олимпиком») выросло дело, стоившее его фигуранту и свободы, и всего бизнеса. Не сыграла ли тут свою роль некоторая клановость или семейственность и французского бизнеса, и французской политики? Ведь этот Тапи был self made man как в бизнесе (он начал с нуля), так и в политике – уже находясь под следствием, создал собственную партию, которая на выборах в Европарламент впервые поставила под вопрос будущее двухпартийной системы. Бизнес, кстати, в этой стране обложен хорошими налогами, и трудно услышать от кого-нибудь, что налоги плохо сказываются на конкурентоспособности французских товаров, нет, чаще скажут, что богатые, имея в виду и бизнес вообще, должны платить больше. Но, впрочем, кто там финансирует бюджет, кто его разоряет – это их внутреннее дело, нас не касается, но зато подобные настроения говорят о силе левой идеологии. В определённых кругах общества просто нельзя быть сторонником правых. Это не политкорректно. Быть левым, прогрессивным, да, а быть правым, консерватором, сторонником традиционных ценностей – нет.

Вообще «правильной» демократии и её сторонников по образцу нынешних звёзд Голливуда, выходивших на демонстрации против неправильного избрания «неправильного» Президента Трампа, хватало и раньше. Выражать симпатии к Ле Пену, то бишь крайне правому Национальному Фронту обществом не приветствовалось. Даже в семье моей первой жены, где никто не страдал политической узколобостью, всегда не очень лестно отзывались о взглядах некоторых родственников, известных своими националистическими воззрениями. Мне кажется, что и мой тесть, очень приятная в общении и в жизни личность, в общем-то тоже был лепенистом, но, будучи человеком бесконфликтным, дома предпочитал не афишировать свои взгляды. Зачем лишний раз ссориться с женой? Молчал о них и мой коллега по работе, заместитель директора компании по закупкам. Только в разговорах со мной, не так давно живущим во Франции, а значит не зацикленным как остальные на политкорректности, позволял себе быть откровенным. Я слушал, и мне было его немножко жалко. Потому что я не понимал, как можно довести до такого полуподпольного мышления каждого шестого француза, а ведь именно столько сторонников тогда было у Ле Пена. Зато если ты мыслишь правильно, в русле признанных истин, тогда да, говори.

Но и то не всегда. Не всегда потомки галлов позволяют себе сказать то, что думают, идеи политического мейнстрима твёрдо засели в головах. Даже когда сама логика жизни подводит человека к каким-то выводам, не укладывающимся в рамки привычных и «правильных» схем, то обычно включается внутренний тормоз впитанных с молоком матери классических, «демократических» истин.

Не очень многим нравится всё возрастающее число мусульманского и негритянского населения, но вот высказаться об этом вслух – проблема. Потому что – расизм. Ситуация немного напоминает двоемыслие по Оруэллу. Возможно, тоже один из признаков кризиса системы.

Если пишешь о политике, невозможно обойти вопрос об отношении к Америке и американцам. Французы не страдают как немцы комплексом вечной благодарности США за спасение от коммунизма. Общеизвестно, что ни одна часть Франции не принадлежала к социалистическому лагерю, от которого республику отделяла ещё и напичканная американскими базами Германия. Но всё остальное, за что в мире не очень любят Америку, лежало на поверхности. К тому же Французская республика имела собственные интересы, иногда входившие в противоречия с заокеанскими и обоснованные претензии на роль Великой державы. Статус постоянного члена Совета безопасности ООН и обладание ядерным оружием тому способствовали. Поэтому (но, конечно, не только поэтому) французам не свойственна послушность немецкого младшего брата США или английское понимание роли тандема двух англосаксонских держав. Французы, скорее, не любят американцев. Не последнюю роль в этой нелюбви играет определённая левизна общества и привычка к довольно сильной социальной роли государства. Даже закоренелого французского либерала могут сильно смущать некоторые стороны американского подхода к здравоохранению, например. Но тем любопытней в этой ситуации явный дрейф в сторону проамериканского курса в политических кругах страны, политика Президента-социалиста Франсуа Олланда тому яркий пример. Это не может привести ни к чему хорошему традиционные партии, и в их рядах всё больше людей осознают опасность.

«Квадратный человек с квадратной головой». Современные ценности во всём, даже в архитектуре. Ницца

Не испытывают особой любви французы и к англо-саксам по европейскую сторону Атлантики. На то тоже немало причин – многовековая вражда, которую не смогли полностью пересилить вынужденные союзы XX столетия, чередовавшиеся со взаимными предательствами, подчёркнутая британская «самостийность» внутри Евросоюза, перешедшая в «Brexit». Ещё Де Голль предупреждал, что между Европой и заокеанским партнёром Англия всегда выберет последнего, и всячески препятствовал вхождению Великобритании в тогдашний европейский «Общий рынок». Наверное, будь жив Де Голль, по той же причине Франция отказала бы в приёме в ЕС и определённым восточноевропейским и прибалтийским странам, для которых (или как минимум для их истэблишмента) Евросоюз больше кормушка, а настоящий хозяин сидит далеко за морем.

Есть, конечно, со стороны французов и определённая ревность по отношению к английскому языку, перехватившему пальму первенства мирового средства общения у французского. Тем более, что некоторые лингвисты – носители языка Вольтера утверждают, что в английском до 60 % французских по происхождению слов. Причём пришли они туда не в XVIII–XIX веках как в русский, а значительно раньше, вместе с франко-нормандской знатью, завоевавший Английское королевство в конце XI века и сделавшей старофранцузский языком двора на протяжении пары-тройки последующих столетий. Такое, конечно, не могло не отразиться на островном наречии, и эволюция его лексики подтверждает это. Иногда даже слова, попавшие из английского во многие языки мира (в том числе и во французский), ведут своё происхождение из старофранцузского. Так, знакомое всем слово бюджет (по-французски теперь тоже budget – бюдже) ведёт свою историю от названия сумки с деньгами, болтавшейся на поясе у королевского казначея – bougette (бужет). Первооснова – глагол bouger, это значит двигаться, дёргаться, шевелиться.

Французы не любят американцев, не очень жалуют англичан, которых за глаза зовут «ростбифами», традиционно осторожны по отношению к немцам, слегка высокомерно смотрят на испанцев и итальянцев, посмеиваются над швейцарцами, которых считают медлительными тормозами, но главный объект французских национально-окрашенных шуток, несомненно, – бельгийцы. Моя первая супруга, желая упрощённо представить мне этот вопрос, выразилась достаточно просто: «Бельгийцы – это наши чукчи». То есть, как нередко бывает, все окружающие страну нации получили свою порцию юмористического негатива. Бельгийцы отвечают французам взаимностью. Широко известна одна бельгийская шутка в форме вопрос-ответ:

– Как быстро заработать много денег?

– Надо купить француза по его реальной цене, а продать за такие деньги, в которые он себя ценит.

Конечно, далеко не каждому представителю французской нации присуще подобное отношение к соседям. Тот же де Голль был чрезвычайно корректен ко всем народам, а его сдержанные чувства к Англии возможно были следствием личного жизненного и политического опыта пребывания на туманном Альбионе в качестве лидера «Сражающейся Франции». Не всё там проходило гладко с господином Черчиллем. После Де Голля Франция не знала ярких, харизматичных и самостоятельных лидеров. Во время войны бригадный генерал Де Голль во многом спас честь страны, продолжив сопротивление нацистам за пределами метрополии. Однако, демократическое устройство позволило быстро забыть о заслугах отдельных лиц, и Де Голль, так же, как и Черчилль, очень скоро был вынужден на время покинуть вершину власти, уступить её прожжённым политиканам. Он не представлял никакую партию, Шарль Де Голль был сам по себе. Партии создавались под него, а он опирался на референдумы, считая их волеизъявлением народа, и когда его последний референдум провалился, просто ушёл. Ушёл с поста президента и через полтора года умер.

Совсем по-другому сложилась политическая карьера голлиста Жака Ширака. Он долго шёл к президентству, его путь был неоднозначен, сопровождался иногда политическими предательствами или коррупционными скандалами, но, когда достиг власти, многим показалось, что сумеет кое-что сделать. Помню его интересные дебаты с соперником по президентским выборам в начале 1995-го года. Тогда, конечно, нельзя было обойти тему Чечни. Ведь в то время все СМИ кричали о борцах за свободу из маленькой горной республики. Журнал «Figaro magazine» в одном из январских, кажется, номеров опубликовал целый разворот фотографий бойцов «чеченского сопротивления» с типичными лицами наёмных убийц. И на дебатах Ширак, выслушав дежурные и замусоленные (но такие правильные с точки зрения господствующих взглядов) слова своего оппонента, сказал примерно следующее:

– То, что там происходит, конечно, не заслуживает нашего одобрения, и я это неоднократно говорил нашим российским коллегам, но в юности я изучал русский язык и хотел бы вам процитировать одну старую русскую колыбельную песню: «Спи, мой малыш, злой чеченец не придёт с гор». Это очень старая и очень сложная история.

Ширак, возможно, намеренно упростил текст «Казацкой колыбельной» Лермонтова. Он, конечно, не имел возможности по памяти процитировать её полностью:

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

По камням струится Терек,

Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал;

Но отец твой старый воин,

Закален в бою:

Спи, малютка, будь спокоен,

Баюшки-баю.

Зато такой пассаж Ширака прекратил всякое брызгание слюной на тему Чечни. Должен сказать, что это было довольно смело для кандидата на пост президента, ведь могли дежурные писаки обвинить в чём угодно (хорошо, что Путин ещё не маячил на политическом горизонте, а то ведь попал бы сразу в его агенты). Но Ширак поставил на эффект неожиданности вкупе с эрудицией и не прогадал. Чего не скажешь о его деятельности в качестве Президента, там не было ярких побед, больших реформ, только езда по накатанной и штопка дыр. Ширак, став главным должностным лицом страны, провозгласил что-то вроде движения к многополярному миру, но при этом попытался вернуть Францию в военную организацию НАТО, что было настоящим отходом от идей голлизма. Не получилось, не сторговались, не дали французам Командование силами Юга Европы, зато получилось у его преемника и тоже голлиста Саркози. Видимо, сделал за бесплатно. Но о нём и говорить не хочется. Уж больно противная личность: взял деньги у Каддафи, а потом, чтобы не отдавать их, поучаствовал в его свержении и уничтожении.

Зато интересна карьера человека, которого в конце 2016-го считали самым вероятным следующим Президентом Франции – Франсуа Фийона. Он происходит из влиятельной (внимательнее к этому слову, оно много чего значит) семьи из департамента Сарт. По окончании юридического факультета 22-х летний Фийон сразу становится помощником депутата Национального Собрания (видимо, пятидесятимиллионная страна испытывала тогда жуткий дефицит этой профессии и брала на работу в Национальное Собрание прямо с университетской скамьи), а ещё через шесть лет и сам занимает кресло народного избранника. Какая лёгкость! И всё путём подковёрных игр! Дальше его карьера, наверное, уже делалась им самим, поскольку человек вообще-то способный и с довольно чёткими, понятными простому избирателю, взглядами. Но и тут не без клиентелизма. В родном департаменте Фийона поговаривали, что сверхскоростной экспресс TGV Париж-Нант делает остановку в городке, откуда семейство перспективного депутата, только потому, что Фийон всегда высоко сидел. Обычно такие поезда тормозят на две-три минуты в городах с населением от 60–70 тысяч или в департаментальных центрах, а тут маленький двадцатитысячный городок и, пожалуйста, входим и выходим.

Вот написал я в январе 2017-го о Фийоне, и сразу же разразился скандал, который, поставил крест на его президентских амбициях. Он долго отрицал всё вкупе, но, похоже, что смогла его жёнушка получить полмиллиона евро на фиктивной должности помощника мужа-депутата. Подвела Фийона всё та же семейственность. Да, фамусовское «ну, как не порадеть родному человечку!», судя по всему, будет жить вечно. Хотя на месте рядового француза я бы задал себе вопрос: а почему эта информация появилась так вовремя для других кандидатов, неужели раньше об этом никто знать не знал, слыхом не слыхивал. Список помощников депутатов – это что, государственная тайна? Да, деньги съели, но вину-то не доказали на момент выборов, налицо манипулирование общественным мнением, и чем лучше Фийона те, кто ну очень хорошо управляет политическими пристрастиями граждан Пятой Республики? И почему так вовремя на месте главного претендента оказался, как я уже упоминал, непопулярный министр экономики самого непопулярного правительства за минувшее десятилетие? Ведь трудовая реформа последнего вызвала нешуточные массовые уличные протесты! А французы, разочарованные стяжательством Фийона, как по команде голосуют за молодого красивого Макрона. «Надоели президенты-коротышки», – как выразилась одна знакомая. Да, всё же наивность французов в политике никуда не делась.

Год спустя перечитал эти строки и подумал, а где же сейчас Фийон? Настигло ли его французское правосудие? Что-то ничего не слышно о скандале, который, как и следовало ожидать, решил судьбу президентских выборов. Новостей о ходе следствия найти почти не удалось, зато в «Le Figaro» написали, что Фийон с супругой ожидают своего оправдания. Но Макрон-то уже на боевом посту! Вот так делаются правильные президенты!

Так казалось мне весной 2018-го, но чуда всё же не случилось. Фийона осудили, он подал на апелляцию, но шансы выиграть партию у тех, кто вершит судьбу страны, невелики.

А ведь Франсуа Фийон один из немногих оставшихся настоящих голлистов, которым свойственно иметь свои суждения о происходящем в мире, а не плясать под дудку «дяди Сэма». Та же реплика Ширака о Чечне очень нестандартна для французского истэблишмента. Там, скорее, будут защищать «право вмешательства» в дела других, более отсталых, стран, чьи правительства не могут сами «разобраться» со своим народом. Такой термин в ходу с начала девяностых. Ещё очень популярно суждение о том, что демократия всегда права. Так, например, война в Югославии, воспринималась как борьба за победу демократии. Ведь там плохие сербы с авторитарным коммунистом Милошевичем душили свободу. То, что по ходу пьесы душили их самих тоже, об этом скромно умалчивалось.

Война в Югославии, вообще, преподносилась очень предвзято, чего только не приходилось услышать. Даже фильм показали по телевизору про возвращение Хорватией «оккупированных» сербами районов Сербской Краины. «Забыли» лишь сказать, что они его веками «оккупировали», давно пустили корни и вынуждены были, спасая свои семьи, уйти оттуда под напором хорватских танков. Кстати, этот сценарий на полном серьёзе озвучил в своё время по отношению к Донбассу то ли Аваков, то ли Луценко. Но расцвет антисербской пропаганды пришёлся, конечно, на 1999 год, на события в Косово и бомбёжки Югославии. Сколько было говорено про зверства солдат Милошевича, сколько телеэфира было потрачено на это! Удалось убедить публику в том, что надо жёсткими методами укоротить руки Милошевичу и его прислужникам. А спустя год в газете «Le Monde», кажется, проскочила только маленькая, на один абзац, заметка. В ней сообщили о том, что за время, прошедшее после интервенции Запада, в Косово, находившемся фактически под внешним управлением натовских стран, погибло больше сербов, чем косоваров во время прошлогодней войны. Здесь уже никто, разумеется, женщин, детей, стариков не перечислял. И больше об этом не вспоминали…

Сейчас, естественно, обработка мозгов тоже идёт, хотя в эпоху интернета любой желающий может найти альтернативную информацию. Надо только захотеть. О том, что события последних лет западными СМИ в целом и французскими в частности подаются очень однобоко, не кричит в нашем медиапространстве только ленивый. Многие из тех, кто считает себя мыслящими людьми, не верят, пропаганда, говорят. Однако, обращаясь к первоисточникам, понимаешь, в общем-то так оно и есть, в этом кремлёвские журналисты правы. Сие не отменяет того факта, что у нас-то тоже пропаганда, ничего не поделаешь – холодная война вернулась в наши дома. Ситуацию на Украине и в Сирии каждая сторона освещает по-своему, но раз уж я пишу о Франции, то расскажу об одном очень показательном, на мой взгляд, случае с тамошними СМИ.

Прочитал я однажды на одном украинском независимом (но не пророссийском) ресурсе статью про то, как на матче Лиги Европы киевские фанаты побили французских и, поскольку среди гостей из Франции имелось несколько чернокожих, то потасовочка сопровождалась «зигами». Так написали украинцы, а как преподнесли события французы, оказалось более интересным. Практически ни одна ведущая газета об этом не упомянула. Долго мне пришлось лопатить франкоинет, пока не попалась заметка о том, что был инцидент на украинском стадионе, но до драки, оказывается, не дошло и про «зиги» также ни слова! Вот такая французская версия событий, которые подняли немало волн на Украине.

Почему я назвал этот, казалось бы, незначительный случай показательным? Ведь французские, как и немецкие, английские и далее по списку, медиа не замечают гораздо более яркие, а иногда и трагические события. Да потому что, история эта – совершенно очевидное, по своей сути, проявление фашистских настроений на Украине – абсолютно не укладывается в логику доведения до широкой публики картины украинского бардака. Не может быть такого в демократической стране, идущей по единственно верному, европейскому, пути. Ну, а если и может, то значит это совсем нехарактерно, нетипично, и лучше не писать, дабы не путать нашего не очень вдумчивого читателя, пусть пребывает в прекрасном неведении. Он не знает, просто представления не имеет о том, какое изложение событий является единственно верным, а вот журналист для того и существует, чтобы преподнести публике правильную версию произошедшего. Порой для этого и никаких доказательств не нужно.

В Париже тоже был майдан. Декабрь 2013 г.

И поэтому я не смеюсь, когда по нашему телевизору (или интернету) говорят, что в Европе не всё в порядке со СМИ и есть глобальный мейнстрим, который заполонил собой всё. Увы, это правда. Особенно он царствует в телевидении, ведь оно по-прежнему – основной инструмент идеологической борьбы, что у нас, что у них – те, кто не хочет слушать пропаганду, – его не смотрят. Но полностью отключить её в современном мире, к сожалению, нельзя.

Ярые ненавистники Путина могут мне не верить, нет, конечно, зачем? Лучше верить в отравление Скрипалей нашими спецагентами. Но как быть тогда с многочисленными свидетельствами западных журналистов, как быть с теми людьми, которые вопреки очевидным, беспрецедентным, гонениям на RT и агентство «Спутник» читают, смотрят и слушают их, потому что ложь мейнстрима уже в печёнках сидит. Как быть с явным потворством Запада самым одиозным режимам планеты? Ведь в США, например, существует закон о защите демократии в России и под него выделяются миллионы долларов, а соответствующего законодательного акта о Саудовской Аравии нет? Там всё в порядке с правами человека? Или это всё же «наш сукин сын»? У Франции таковые тоже имеются. Я уже молчу про Украину, давайте возьмём некоторые африканские страны. Мали с её военными у власти, или Кот-д’Ивуар, где французская армия в 2011 году вмешалась во внутренний конфликт и арестовала не устраивавшего Париж Президента. Бедолагу потом десять лет судил международный суд, но в итоге оправдал. Но дело-то было сделано! Справедливости ради, нужно заметить, что и российская политика не гнушается «нашими сукиными сынами». Вспомним, например, слова Сергея Лаврова об Эрдогане после истории со сбитым самолётом: мол, мы и раньше (до истории с самолётом) знали, что Эрдоган покупает нефть у ИГИЛ, но закрывали на это глаза. Наверное, закрывать глаза – это общепринятая практика, или реалполитик, как говорили раньше немцы. Видимо, будет жить вечно эта незабвенная максима Трумена, кажется, сказанная про никарагуанского диктатора Сомосу-отца: «Да, это сукин сын, но это наш сукин сын!»

Вот и близкие к власти российские медиадеятели иногда теряют чувство меры, постоянно пытаясь нас убедить как там, на Западе, всё плохо. Известный телеведущий Дмитрий Киселёв весной того же 2016 года был пойман французскими коллегами за руку на полностью сфальсифицированных интервью с их соотечественниками. Переврали слегонца бесед пять с французами, и вот горячий репортаж минут на 8–10. Репортаж из, на минуточку, «Вестей недели». Киселёв должен был бы извиниться, но он даже не заметил. Продолжил свою милую игру, как ни в чём не бывало. Хотя французы тоже в долгу не остались, в их подаче, конечно, к имени Киселёва был обязательно пристёгнут и Путин, так примерно и сказали: «Вот как Путин одурманивает свой народ».

Врачи и пациенты

Когда писал о политике, я упомянул о медицине, как и обещал, возвращаюсь к этой теме. Медицинское обслуживание во Франции хорошее, врачи частной практики (те, собственно, к кому обращаются люди) компетентные, работают много, часто среди них встретишь настоящих трудоголиков, и зарабатывают они хорошо. Государственная система обязательного медицинского страхования принимает на себя 70 % расходов на лечение, включая затраты на лекарства. Но это не всё, можно подписать, для некоторых категорий почти бесплатно, договор дополнительного страхования, компенсирующего ещё 25 % расходов (так для работников сферы образования, например, существует недорогая система такого типа). Затраты на тяжёлые заболевания государством полностью берёт на себя. Сложнее обстоит дело в стоматологии, простейшие операции тоже оплачиваются на общих основаниях, но вот импланты, например, не подлежат возмещению, если нет того самого дополнительного страхования. Помню, как один знакомый долго готовился морально и физически к установке этих дорогих протезов, при зарплате 7 или 8 тысяч франков его ждало настоящее вынужденное разорение – счёт был на 32–33 тысячи. Однако как-то выкрутился.

Но, как известно, не всегда пациенту удаётся отделаться лёгким испугом в виде походов к врачу с ежедневным приёмом лекарств или процедурами. Иногда люди попадают в больницы. Во французских госпиталях, как там называют стационары, стандартные палаты на двух человек, за доплату можно получить одноместную. Больницы к тому же выполняют роль поликлиник. В них приём стоит чуть дешевле, чем у частного врача. Поэтому те, для кого и 30 % от стоимости составляет некоторую проблему, идут туда, если, конечно, могут, ведь больниц не так много, они укрупнялись для обеспечения более современного уровня техники и компетенции специалистов. У нас сейчас тоже много причитают по поводу закрытия маленьких больничек. Проблема понятна, но приведу пример Франции. В стране с продвинутой системой медицинского обеспечения кантональных больниц (кантон – эквивалент сельского района) нет и, по-моему, не было. До ближайшего стационара приходится добираться на семейном транспортном средстве, иногда час-полтора.

Но зато там медицина на высоком уровне, мне пришлось убедиться в этом на примере собственной мамы, заболевшей лейкемией в нелёгком 98-м году. Вызвав её из России, я смог быстро, без всяких проволочек оформить ей вид на жительство (вот тогда французская бюрократия показала себя с лучшей стороны), вписать её в своё медицинское страхование и лечить во Франции, дома и стационарно. О том лечебном учреждении и его персонале остались только хорошие воспоминания. Медики делали всё, что могли, а могли они много, кровь переливали чуть ли не два раза в неделю, хотя знали – чудес не бывает. А вот в маленькой больничке на периферии одного из центральных департаментов моему годовалому сыну опытный с виду специалист не смог поставить капельницу. Вены на ручках упитанного ребёнка было не найти, зато в педиатрии большого больничного центра сразу решили проблему (есть всё-таки польза от всех этих укрупнений).

Но, конечно, от ошибок не застрахован никто, когда супругу положили рожать, уставшая медсестра ночной смены, не посмотрев в карточку, дала ей повторно то же лекарство, что и в приёмном покое. Причём совсем не безобидное какое-нибудь средство. Хорошо попала на образованного и грамотного в медицинских вопросах человека, читающего этикетки. В общем бывает и такое, но не это, естественно, определяет лицо французской медицины.

Больница обычно лечит уже серьезные болезни, а в жизни чаще всего француз идёт к своему семейному врачу, который и находится ближе, и знает своего пациента хорошо. Клиенту уделяют столько времени, сколько нужно, поэтому в зале ожидания всегда люди, несмотря на то, что каждый приходит к назначенному времени. Наверное, ни разу меня не приняли точно, минута в минуту, подождать полчаса, а то и больше – обычное дело. Почему нельзя добавить к запланированному среднему времени приёма хотя бы пять минут, хотя бы на каждого второго, третьего, я никогда не мог понять.

Семейная медицина – великая вещь, ведь доктор иногда лечил некоторых ещё маленькими детьми, он помнит чуть ли не все их детские болезни. Эти же врачи ездят по вызовам, не чураются никакой работы – сам был свидетелем случая, когда врач совершенно бесплатно произвёл омовение тела умершей пациентки. Работа занимает массу времени, после всех дневных трудов обычный доктор появляется в собственной семье только поздно вечером (если не совмещает дом с кабинетом приёма). А в сельской местности, там, куда скорая приедет не сразу, к больному могут вызвать даже ночью.

В какое-то время, похоже, французы нашли золотую середину между американской моделью платной медицины и бесплатным обслуживанием по типу даже не советского, а, например, датского. Во всяком случае, с датской медициной они иногда сравнивали их собственную, частично оплачиваемую, и обычно делали вывод в пользу своей. Как минимум, во Франции не надо было ждать полгода для посещения врача-специалиста или операции, пусть и проведённой высококвалифицированными профессионалами на классном оборудовании. Но даже хорошее имеет свои недостатки, и главный недостаток медицины во Франции – её стоимость. Слишком легко иной капризный пациент получает некоторые услуги. Врачей часто упрекают за то, что они идут на поводу у людей (они ведь клиенты одновременно, не надо забывать об этом), и назначают чересчур мнительным ненужные исследования, дают другие поблажки за общественный счёт. Моя бывшая тёща легко получила оплачиваемое такси для поездок к врачам-специалистам за 30 километров, хотя состояние её здоровья вполне позволяло пользоваться автобусом. В итоге консультация стоила уже не 25–30 евро, а больше ста. Как результат, Фонд медицинского страхования постоянно испытывает дефицит, достигший 110 миллиардов евро – для сравнения это почти половина налоговых поступлений в казну в 2016 году. Чтобы заткнуть эту дыру вводились даже новые налоги, но кардинального перелома так и не добились. Приходится потихоньку экономить.

Году в четырнадцатом бывшая супруга попросила меня сводить к офтальмологу нашего второго сына, пока он будет в Питере. Не надо думать, что слава российской медицины достигла даже самых отдаленных районов французского государства. Всё гораздо проще, в последнее время стало трудно попасть к профильному врачу, и юноша наш не мог записаться на консультацию раньше, чем через полгода. А ведь глаза штука тонкая, и, когда есть сложности со зрением, надо, как известно, проверяться регулярно.

Появляются и другие проблемы. Некоторые малые города остаются уже практически без врачей, они не хотят устраивать свои кабинеты в «дыре». Ведь во Франции нет государственных поликлиник, а только больницы, но число последних, как мы знаем, неуклонно сокращается. Это, повторяю, требование времени, больница должна быть хорошо оснащена, поэтому далеко не всюду она имеется. Нет больниц, уезжают в другие места врачи, ухудшается доступность медицины (ситуация, между прочим, которую трудно представить в нашей стране с её в общем-то, отсталым в регионах здравоохранением, но хоть как-то представленным там, где до областного центра надо добираться совсем не час).

Правда, в соседний город, где есть врачебные кабинеты, аж за двадцать-тридцать, а то и сорок-пятьдесят километров вас при необходимости довезёт или такси, как в случае с моей тёщей, или специальная машина, оборудованная всем необходимым для перевозки больных людей. Государство заплатит, но для этого тоже надо получить справку от врача, так они ведь уезжают из малых городов. Какой-то замкнутый круг складывается. Проблема принимает настолько серьёзные размеры, что уже часть политиков задумывается над тем, чтобы ввести для выпускников медицинских факультетов и школ что-то подобное советскому распределению. Логика проста – человек получает бесплатное, как правило, образование, государственное медицинское страхование обеспечивает ему платёжеспособную клиентуру, так будь добр, дай обществу что-то взамен, хотя бы на какое-то время. Но мне кажется, что в этой ситуации возможны различные поощрительные меры, необязательно заставлять человека жить там, где он не хочет.

Учителя и ученики

Всеобщее образование во Франции имеет более чем столетнюю традицию и довольно высокий уровень. Во всяком случае, во французской школе трудно представить ситуацию, подобную той, что существуют в США во многочисленных бедных пригородах, где, скорее, создаётся видимость бесплатного обучения. Да, у французов тоже есть трудные районы, но государство старается исправить положение в них (не всегда, правда, успешно). Не поразила французское среднее образование и коммерциализация школьной системы путём создания зависимости, как мне рассказывали друзья из Англии, между финансированием учебных заведений и количеством учеников в них. В условиях плотной заселённости это приводит к банальному шантажу – будете ставить плохие оценки – отдадим детей в соседнее образовательное учреждение.

Каждый уровень обучения юный француз проходит в отдельной организации: детский сад – «école maternelle» – материнская школа. Её посещение в последние годы сделали практически обязательным, в девяностые оно было лишь весьма желательным. Потом начальное образование – «école primaire», затем неполное среднее – колледж – «collège», и, наконец, последние три класса – лицей – «lycée». Полное среднее образование стало всеобщим довольно поздно – в конце 80-х – начале 90-х годов, попозже, чем у нас, но и до этого в обязательном порядке учились до девятого класса включительно. Ныне же, не считая детского сада, – двенадцать лет.

Работают в школах педагоги высокой квалификации. Для того, чтобы стать учителем со статусом госслужащего (а таких подавляющее большинство) мало получить диплом любого университета. Никакой Оксфорд или Гарвард не поможет. Надо пройти ещё и конкурс на право преподавать – а это очередные экзамены, порой очень трудные. Если на один пост учителя математики в 90-е годы обычно претендовало, кажется, немного, пара человек, например, то по некоторым предметам имело место огромное перепроизводство специалистов. Так, в год, когда моя первая супруга сдала этот конкурс, оказалось 90 кандидатов на два вакантных места преподавателя русского языка. На всю Францию!!! Недаром там русский в то время относили к категории так называемых редких языков, как, впрочем, и китайский. Но, сдав эти экзамены, педагог получает довольно комфортабельный статус, его нельзя уволить, даже по сокращению, нужно предложить другое место. Только из-за грубой профессиональной ошибки учителю могут выдать окончательный расчёт, но подобных случаев я не припомню. Над учителями не стоит сложная многоступенчатая бюрократия как у нас – РОНО, ГорОНО, ОблОНО с их многочисленными чиновниками и инспекторами. Есть только небольшая администрация учебного заведения и удалённая Академия – региональная структура по управлению сферой образования. На всю Францию их около десятка. Из академий в школы и направляют инспекторов для проверки преподавателей.

Получают учителя неплохо, в зависимости от стажа и квалификации – обычно от полторы до трёх минимальных зарплат. Для сдавших экзамен на право преподавать есть ещё один конкурс для получения более высокой категории и, соответственно, оклада. Однако не надо думать, что французская система оплаты труда в сфере образования совершенно справедлива. В начале девяностых годов начинающий учитель получал шесть с половиной – семь тысяч франков (тысяча с небольшим долларов, курс евровалют к доллару всегда сильно колебался). Ненамного больше минималки, а опытный педагог самой высокой категории, преподающий в постлицейских, тоже бесплатных, классах, специально готовящих учеников в престижные вузы, мог зарабатывать в месяц до 50 тысяч. При этом молодой учитель обычно вкалывает больше, ему ведь надо делать карьеру, в то время как сидящий на постлицейской синекуре преподаватель достиг всего, и ему не нужно тратить силы, чтобы добиться новой категории. Конечно, подразумевается, что качество его работы выше, чем у молодого, но ведь же не в семь раз!

По результатам выпускных экзаменов школьники получают аналог нашего аттестата – бакалавриат. Экзамены проводятся анонимно, каждому присваивается номер, по типу ЕГЭ, только не методом тестирования, а письменными работами, вроде сочинений по гуманитарным предметам и контрольных по точным наукам. Во французской школе вообще большое внимание уделяется общественным наукам и языкам. Поэтому объёмистые письменные работы на выпускных экзаменах являются логическим завершением учёбы. Это, конечно, требует больше работы от учителей (проверять сочинения и оценивать их сложнее, чем тупые да – нет). Причём всегда привлекают преподавателей из других школ, которые даже по почерку не могут узнать ученика. И результат такой подготовки есть – почти каждый француз, более-менее успешно окончивший школу, способен правильно и красиво выразить свою мысль. Я сам видел, как преображался обычный слесарь по ремонту техники, отвечая на звонок клиента. Его речь становилась грамотной, чёткой и выразительной.

Учёба в средней школе не только растянута на 12 лет, но зачастую ещё и идёт допоздна. С первых годов обучения и до окончания коллежа уроки заканчиваются в 4 часа, а в лицее – с 8 утра до 6-ти вечера (правда, обязателен, как правило, двухчасовой перерыв). Среда – короткий день, а суббота обычно свободна от занятий. Организован учебный процесс неплохо, но уже в старших классах проявляется излишний либерализм по отношению к ученикам, который расцветает пышным цветом в высшей школе. Начинается всё с малого, ученики не встают при появлении учителя, а это всё же дисциплинирует, соответственно, не сразу прекращается болтовня. Учитель должен делать лишние усилия и тратить учебное время для того, чтобы остановить её. Это может показаться мелочью, но это не всё.

Однажды довелось присутствовать на педсовете, где обсуждались успеваемость и посещаемость некоторых учеников. Так вот, один умудрился пропустить за триместр какое-то совершенно невероятное количество уроков (речь шла о десятках) по причине «плохого утреннего пробуждения»! Оказывается, была такая лазейка для прогульщиков, как минимум, первого урока, ей ещё и злоупотребляли. Дальше – хуже, большая часть университетов, особенно их гуманитарные факультеты, являются, как и у нас, просто фабриками по штампованию дипломов. Учебные программы не очень тяжёлые, требования – тоже. Когда мой старший сын после неудачного второго года в очень престижной инженерной школе перевёлся на второй курс ближайшего к дому мамы университета, я его сразу предупредил, что о настоящей учёбе там можно только говорить. В итоге, проучившись год и поняв, что, действительно, ждать от обучения даже по точным наукам там нечего, он забрал документы и перешёл в заведение на другом конце Франции, где и получил желанную специальность инженера – программиста (а сразу по окончании – и работу).

Вообще французский студент может быть очень мобильным в своей учёбе. После очередного образовательного цикла (а их там сейчас, кажется, штуки три, считая с магистратурой) он может перевестись в другой ВУЗ, который ему покажется более соответствующим по профилю. Мой старший, к примеру, за шесть лет поучился в трёх учебных заведениях, и это совершенно нормальное явление. Смысл в такой мобильности есть, по мере учёбы горизонты знания расширяются, студент открывает для себя новые направления своей специализации. Но не всегда всё так гладко как хотелось бы. Новомодная европейская программа обмена студентами «Эразмус» в случае с моим сыном мало дала ему с точки зрения учёбы, ну разве что в другой стране пожил, посмотрел, как у них там в Швеции. Хотя для нас это было довольно затратное мероприятие (жизнь в Стокгольме дорогая, а общежитие не предоставляли). Не плюс для образовательной системы, которая гордится своей бесплатной общедоступностью.

Со студентами обычного французского университета мне довелось поработать в девяностые годы. Узнал много интересного: слышал, например, от них просьбы замедлить скорость подачи материала, ибо не успевают, но в ответ только иногда решался поинтересоваться, не могут ли почаще посещать занятия. Одна девица вообще попросила перенести контрольную работу на другой день потому, что она на полдня раньше уезжала на каникулы кататься на лыжах! Февральские школьные и вузовские каникулы часто проходят во французских семьях под знаком лыж в горах, там как раз к февралю обычно устанавливается надёжный снежный покров.

Справедливости ради надо сказать, что я у своих студентов вёл третий иностранный язык, нужный им только для общего балла. Зачем тогда его вообще изучать – другой вопрос. Конечно, много и серьёзных ВУЗов, куда нужна дополнительная подготовка в специальных классах, о которых писал выше. Есть просто хорошие учебные заведения, есть такие специальности, где нельзя халтурить или тем более сдавать экзамены за деньги, но проблема перепроизводства людей с высшим образованием в государственных ВУЗах (а в них учатся почти все) существует. Как радовался один знакомый с историческим образованием, нашедший после лет пяти разных временных подработок вакансию на железную дорогу (!) с окладом чуть выше минимального. Нет, он мог бы найти место и раньше, и лучше оплачиваемое, но ему-то хотелось иметь поспокойнее, с которого не уволят (о забастовках железнодорожников я уже писал).

Знакомая нам картина: чаще всего гуманитарии устраиваются работать в частный сектор и совсем не по приобретённой специальности. Безработица высока среди вчерашних выпускников, но некоторым даже удаётся сделать хорошую карьеру. Вот один мой бывший студент, изучавший иностранную филологию и экономику, решил рискнуть и поехал в Россию. Уровень его русского языка, кстати, вряд ли можно было тогда назвать удовлетворительным, он и сейчас, двадцать лет спустя говорит с ошибками. У нас не без некоторого шараханья пошёл в гору. Трудился в иностранных компаниях, и дошёл до должности управляющего крупнейшим в Петербурге торговым центром (ТЦ принадлежит американцам).

Любовь к труду и к забастовкам

Получивший образование молодой француз, наконец, вступает в настоящую взрослую жизнь. А в ней надо работать, далеко не все это любят, но надо. Нельзя сказать, что во Франции существует культ труда, в том числе корпоративного, как в Японии, но французы уважают труд, не тратят офисное время на компьютерные игры и распивание чая, работают обычно на совесть. Однажды переводил документы одной бездетной четы, надеявшейся усыновить ребёнка в России, и меня поразила фраза о воспитании у будущего чада любви к труду. Я будто бы снова читал «Моральный кодекс строителя коммунизма» – чуть ли не на первое место они ставили это человеческое качество. То были люди традиционных взглядов и, помоему, работавшие в своём маленьком семейном бизнесе. Это довольно распространённый, но к сожалению, сжимающийся в размерах сегмент экономики. Муж и жена держат вместе какую-нибудь мастерскую или ресторанчик, дай Бог, с одним или двумя наёмными работниками. Не надо удивляться, что этот общепит будет закрыт в понедельник или в воскресенье, в зависимости от конъюнктуры, а также 2–3 недели в году. Эти люди обычно не могут себе позволить законный пятинедельный отпуск.

Ещё один популярный вид предпринимательства – семейная булочная-пекарня; французы не очень уважают фабричный хлеб. Неотъемлемая часть национальный культуры питания – свежий, ещё тёплый, маслянистый, воздушный, из соответствующего теста испечённый круасан, а не сухая булка с воздушными прослойками, которую у нас обычно называют этим высоким словом. Круасаны пекут несколько раз в день, он должен быть свежайшим.

Муж-пекарь встаёт в 2–3 часа ночи и ставит утренний хлеб, а жена днём продаёт его и занимается первичной бухгалтерией. У них тоже может иметься пара работниц. Но это не эксплуатация, а совместный труд. Когда они ведут личную жизнь и рожают детей – одному Богу известно.

Я уже писал о больших забастовках 1995 года – железнодорожники требовали сохранения льготных условий выхода на пенсию и добились своего. Тогда много говорили о наёмном труде и необходимости бороться за права трудящихся. Однако вот о таком микробизнесе никто не вспомнил, хотя именно эти люди, на мой взгляд, работают во Франции больше всех, не получая какой-то бешеной выгоды. Он и исчезает потихоньку под давлением глобализации, мондиализации и сетевой торговли. Так, семейные магазинчики, одёжные, обувные, скобяные и прочие, известные нам по французской литературе уже, можно сказать, канули в лету. Их владельцы состарились, ушли на кое-как заработанную пенсию, а их место никто не занял, потому что никому не хочется стоять у прилавка по десять часов шесть дней в неделю. Остались только маленькие продуктовые магазины в больших городах, на вывеске у них написано ALIMENTATION GENERALE, а в простонародье парижане их зовут маленький араб – «петитараб» (произносится слитно, такова особенность языка). Их держат, как правило, выходцы из североафриканских стран – отсюда и название. Ведь не всё так однозначно с мигрантами, «не желающими работать», часть из них готова трудиться там, где французу уже «западло». Такие лавчонки открыты допоздна, работают и по воскресеньям и расположены на проходных улицах. На данный момент лишь они успешно противостоят гигантам сетевого ритэйла.

Весной 2016 года Францию опять захлестнула волна демонстраций, забастовок, блокад нефтеперегонных заводов, вызванных изменениями в трудовом законодательстве. Так называемое левое правительство Франсуа Олланда, не доверяя собственному большинству в Национальном Собрании, использовало лазейки в законодательстве и «демократично» провело очень непопулярные законопроекты в обход парламентского голосования. Французы расценили это как уступку среднему и крупному капиталу (их объединяют общим словом patronat). Наверное, не без того, но и всемирную глобализацию сбрасывать со счетов нельзя.

Сколько копий тогда сломали в дискуссиях о современной эксплуатации наёмных рабочих! Вполне справедливо, между прочим, за вызовы современности должны платить все, а не только они. Другое дело, что, если завести спор о том, кто сколько уже заплатил, то к согласию в нём не прийти, каждый будет считать, что его обделили. Но вот о мелких хозяйчиках тогда опять никто не вспомнил, да и не мудрено, либерализация законов о труде их не касается, они уже давно его сами для себя либерализовали.

Вообще к забастовкам у большей части французов отношение, скорее, положительное, они воспринимаются как неотъемлемое право трудящихся добиваться от работодателей уступок. Бастуют все, кто работает по найму, кто не работает тоже бастует. Студенты и даже лицеисты-старшеклассники, когда считают, что их перегружают занятиями («я пришёл потусоваться, а вы учиться заставляете!»). Ещё раз вернусь к забастовкам транспортников 1995 года, парализовавших Францию, но, несмотря на это, вызывавших сочувствие и солидарность значительной части общества. Одним из лозунгов бастующих и демонстрантов было что-то вроде следующей фразы: «Мой дед добился, я не отдам». Тем самым выражалась и преемственность, и своего рода законность требований в глазах нации. Ведь почти каждого так или иначе затронули проблемы, порождённые забастовкой. Я тогда только-только получил права и стал добираться на работу за 90 километров на машине, а не поездом, как полугодом ранее. И без автомобиля потерял бы примерно месячную зарплату, ибо мне, в отличие от бастовавших, никто бы не компенсировал пропущенные дни. Да-да, и такое бывает, железнодорожникам оплатили дни классовой борьбы!

Солидарность французов, выработанная веками борьбы за свои права, однажды сыграла со мной злую шутку. Я попробовал заняться продажей во Франции российских льняных скатертей. Разница в стоимости изделий из льна у наших производителей и у французских оптовиков была очень заманчивая. Вот я и решил попытать счастья. Привёз пробную партию – полдюжины комплектов, а жена пригласила знакомых на что-то вроде презентации. Все скатерти были раскуплены по хорошей цене за каких-то полчаса. Воодушевлённый успехом, я занял денег, закупил товарное количество, и… оказался в положении героя О. Генри, завёзшего в босоногую Анчурию крупную партию обуви. Французские домохозяйки по отношению к скатертям из льна оказались также девственны, как и анчурийцы – к кожаным штиблетам. Хотя ещё после войны лён даже выращивали во Франции. Но в девяностые годы француженки, в отличие от своих матерей, не понимали, зачем нужно переплачивать за лён, если есть дешёвый хлопок.

В итоге, товар завис, продавались считанные единицы, пришлось избавляться от него себе в убыток. Тогда, перебрав в голове все возможные причины провала, я понял, в чём заключалась моя ошибка. Думаю, знакомые просто пришли помочь начинающему предпринимателю. Кто-то даже обронил подобную фразу, на которую я не обратил в тот момент внимания: «Надо помочь». И помогли.

Вот бастующие французы, хоть и говорят об общем деле, помогают только самим себе. Право на забастовку воспринимается таким образом, что нужно доставить конечному потребителю услуг или товаров как можно больше неудобств, тогда и результат будет достигнут. Во Франции, в отличии от Италии, например, нет понятия гарантированного минимума услуг, предоставляемого государственными монополиями. Поэтому городской или междугородный транспорт может прекратить работу полностью. Но в погоне за максимальной эффективностью, то есть за созданием как можно большего количества проблем своим согражданам, конечно же, более других преуспели сотрудники государственной авиакомпании «ЭрФранс». Им не надо бастовать месяц как железнодорожникам, испытывающим жёсткую конкуренцию со стороны автомобильного транспорта. Авиаторам достаточно нескольких дней в начале или в конце сезонных каникул. Ведь французы привязаны к учебному календарю своих детей и, имея пять недель отпуска, подгоняют семейные выезды в турпоездки под детские каникулы. Причём запланированная стачка обязательно будет многоуровневой.

В октябре 2007 года мы летели на Корсику. Проживающие в Питере отправлялись из Пулково, а мои французские дети из Парижа. Но в планы вмешалась забастовка. Так вот, нам (и другим, конечно, тоже) питерские эрфрансовские девушки искали варианты аж до половины двенадцатого ночи. К счастью, мы не успели выйти из дома, и не торчали в аэропорту всё это время. Нас вовремя предупредили. Пришлось перенести вылет на неделю, но удобный перелёт совестливые сотрудницы питерского офиса нашли в тот же день. Зато во Франции из авиакомпании не то что не позвонили, но и сами на звонки не отвечали – бастовать – так бастовать. Видимо, незабвенный герой Дюма Портос демонстрировал менталитет значительной части французского общества: «Я дерусь, потому что дерусь!» Только через два-три дня Франсуаза смогла разрулить проблему с билетами детей, и мы всё-таки вместе (а так уже начали возникать сомнения) улетели на Корсику.

В 2010 всё повторилось, на этот раз мои мальчики возвращались из Москвы во Францию. Там бывшая супруга не могла получить никакой информации, телефоны снова молчали. Сыновья, отправленные мной в аэропорт одни (старшему уже было 17) прислали слёзную эсэмэску с чужого телефона: «Папа, забери нас отсюда!» К счастью вовремя: ещё минут пятнадцать, и я бы уехал в Питер на скоростном поезде. Выбросив билет в ближайшую урну, я помчался в аэропорт, но спасать не пришлось. В Шереметьево две девчонки сидели до глубокой ночи, пытаясь всем устроить вылет другими компаниями, благо Париж не Корсика, туда многие летают. Детки вылетели на следующее утро.

Но вернёмся к мелким хозяйчикам, они, понятное дело, не бастуют, им некогда, особенно крестьянам. Во Франции остались ещё и маленькие фермы, их считанные единицы. Там работают люди в годах, в таких хозяйствах обычно около дюжины коров, сколько-то мелкой живности и десяток гектаров земли. Они и производят по-настоящему экологические продукты, но не их продукцию с лэйблом «bio» покупают французы в гипермаркетах и специализированных магазинах. Эти хозяйства посещают разного рода инспектора и говорят, что пока те работают, они, чиновники, по врождённой доброте своей терпят сие безобразие. Однако после ухода фермеров на пенсию такие страшно несоответствующие никаким европейским нормам антисанитарные, антигуманные по отношению к животным производства будут закрыты. Добавлю, что закрывать ничего не придётся, само закроется, никто не придёт на смену.

У подобных сельхозпроизводителей просто нет времени и денег для сертификации своего товара. На теме «bio» наживаются другие, иногда сам удивляешься, как им это удаётся порой рядом с автотрассой производить те самые экологические товары. Едешь по загазованной дороге и видишь рядом плантацию помидоров, например, с гордой табличкой «Produits biologiques». И ничего, успешно продают свои товары.

К моему большому удивлению в девяностые годы, читая по производственной необходимости специализированную литературу, я нашёл во Франции колхозы. Да, да, настоящие колхозы, а не сталинский вариант огосударствленной системы сельского хозяйства, основной целью которой было изъятие товара у производителя. Такой феномен как французский колхоз объединял всего несколько ферм, обычно родственников, доверявших друг другу. Доверие не требует наличия контролирующей инстанции в лице сельхозчиновников – бригадиров, учётчиков, правления колхоза. Объединение труда позволяло не строго по учению Ленина (не думаю, что они его читали) а, скорее, согласно здравому смыслу и желанию оптимизировать некоторые производственные процессы, упростить кооперативному хозяйству вопросы реализации товара и закупок всего необходимого. Не знаю, сохранилась ли эта система до нашего времени. Навряд ли, и тогда подобного рода предприятий было очень немного, а уж теперь, когда всё заметнее роль крупного производителя, ведущего хозяйство индустриального типа, такие колхозы наверняка почти перестали существовать.

В соревновании с туризмом сельское хозяйство не всегда побеждает. Бретань, заброшенная ферма, ставшая гостевым домом

Больше шансов выжить в современной ситуации у другого типа фермеров. Одного такого я знавал в начале девяностых, у него было своих 50 гектаров пшеницы и 50 арендованных. Аренда дополнительной земли позволяла ему окупать эксплуатацию техники, а её мой знакомый имел не так чтобы совсем мало. Когда он мне с гордостью демонстрировал свои трактора, в сторонке раздалось характерное блеяние коз. Смущённо улыбаясь, фермер объяснил, что это его отец забавляется, ухаживая за полудюжиной рогатых симпатяг. Видать, папа его был ещё из старой когорты. Сын уже не имел никакой живности, можно было подумать, что у него со ста гектарами просто не хватало времени, но это не совсем так. Посетив в очередной раз в ту деревню, я поинтересовался, как бы навестить эксплуатанта 100 гектаров. Оказалось, знакомый мой в разгар лета (а стоял июль) уехал с семьёй на море. Удивлённый, я спросил, а как же урожай, ведь середина лета во Франции – сезон жатвы. В ответ услышал, что он договорился с соседом, тот и уберёт. С соседом ли, или нанял кого, но крестьянин, уезжающий в разгар сбора урожая на море, для меня это как столовая, закрытая на обед с 12 до двух. Не думаю, что это типичный случай, иначе я не был бы так удивлён, но бывает.

Кстати, крестьяне имеют большой политический вес во Франции. Отчасти это объясняется системой выборов в Сенат, где очень важен голос мэра каждой деревни, отчасти, наверное, некоторой ностальгией части французов по той стране, которой уже нет и не будет, а именно её крестьяне олицетворяют лучше всего. Ну и как не испытывать уважения к тамошним труженикам полей и ферм, когда они (а это меньше четырёх процентов активного населения) не только кормят всех французов, но ещё и позволяют стране экспортировать огромные объёмы сельхозпродукции. Может, поэтому им и разрешается больше, чем другим. Например, побить стёкла и прилавки какого-нибудь Макдональдса в ходе протестов. Ну зачинщиков и лидеров подержат в комиссариате сколько-то, а потом, возможно, и дадут условный срок, зато основная масса уйдёт довольной содеянным.

Есть у них такой известный политический хулиган – Жозе Бове, организовавший не один погром сетевых заведений. Посадили его не с первого раза, ненадолго, да и то, по-моему, совсем за другое. Человек имеет ярко выраженную позицию, что вызывает уважение, выступает против ГМО в сельском хозяйстве и глобализма в экономике в целом, но при этом считает, что нужно привлекать к себе и своим идеям внимание довольно радикальными методами, крушить имущество других. Да, это могут быть транснациональные корпорации, так ведь всё равно всегда платит конечный потребитель! В крупных французских городах молодёжь (особенно арабо-негритянская) под Новый Год жжёт десятками оставленные на улице легковушки, тоже ведь, мягко говоря, весьма экстравагантным способом сигнализирует обществу о хвоим реально существующих проблемах. Подумаешь, что страдают невинные. Но ведь проблемы есть! Эта молодёжь с ними и остаётся, а упрямый крестьянский лидер Жозе Бове в итоге стал евродепутатом. Вот какие разные судьбы бывают у людей, как говорится, «Кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево!»

Работать французу до пенсии долго, считаются реально отработанные года, в итоге обычно выходят на заслуженный отдых к годам 64–65 и мужчины, и женщины. В стаж учитываются и периоды безработицы, но только то время, пока идёт пособие, которое уменьшается после первых 6 месяцев, в один «прекрасный» момент его вообще прекратят выплачивать. Тогда, если у человека совсем не остаётся средств к существованию ему дают другие, уже социальные вспомоществования, они меньше.

Иногда безработица плавно переходит в пенсию, поскольку в пятьдесят уже очень трудно найти работу, а после 55 – невозможно. Причём это не совсем одно и тоже, что у нас. Я даже слышу возмущённые голоса: «А сам-то знаешь, как в таком возрасте устроиться в этой стране?» Поверьте, это абсолютно разные вещи, может потому, что в России система пособий не так щедра (даже по российским меркам), или потому, что наши люди не гнушаются работой совсем не по специальности или не по прежнему профилю, жить-то надо. Моя французская тёща потеряла своё престижное и хорошо оплачиваемое место в 53 года и после этого даже ничего не искала, как следует, потому что знала – бессмысленно. Так протянула лет 10–11 до пенсии. Крупные компании в подобных случаях отправляют своих сотрудников на так называемую предпенсию – тем уже не надо отмечаться на бирже труда каждый месяц и искать работу. Государство и предприятие совместно их финансируют, пока они не достигнут положенного для выхода на заслуженный отдых возраста.

Уличные художники на пенсию выходят редко. Монмартр, 2013 год

На пенсии французы, как правило, остаются довольно активными. Ещё в студенческие годы мы удивлялись контингенту евротуристов в Ленинграде – сплошь одни старики. Так оно и есть, выйдя на заслуженный отдых, французы ездят по миру, благо средства и время позволяют, придумывают себе всяческие виды деятельности, объединяясь в разные ассоциации и кружки по интересам. Помогает коротать время и телевизор с его многочисленными шоу и сериалами, но уже в наше время старшее поколение активно и в интернете. Однажды в парижском автобусе я подслушал разговор двух, условно говоря, бабулек, обсуждавших преимущества разных мессенджеров. Короче, французы, отработав положенное, продолжают жить для себя – роль бабушки не так сильно распространена, как у нас. Помню, жаловалась мне одна мать-одиночка, а по совместительству учительница русского языка, не раз ездившая в нашу страну. Мама-пенсионерка совсем не помогала ей смотреть за сыном-младшим школьником, и моя собеседница с горечью констатировала: «У наших бабушек на первом месте не внуки, а свои activité!»

Мясо по-французски

Отработав законные 7–8 часов, француз садится за еду. Когда-то, ещё в школьном возрасте, я любил смотрел фильмы с участием Жан-Поля Бельмондо. В одном из них его бросает возлюбленная ради некоего «папика» с графским титулом. Дабы прошептать несколько слов своей любимой, герою кинозвезды пришлось пробраться на светский ужин в имении графа, «отключить» одного из стюартов и переодеться в его одежду. Мажордом вручил Бельмондо поднос с паштетами, которые он подкладывал без остановки своей пассии, попутно упрашивая её вернуться. Наивный сосед по столу, удивляясь страсти соседки к банальной закуске, поинтересовался: «Неужели Вы настолько любите паштет?» Сам по себе вопрос звучал для меня преступно, как можно не любить дефицитный тогда в нашей стране продукт? Я не понимал, «зажрались», думал. Но ещё более преступно прозвучал ответ находчивой девушки: «Нет, я люблю трюфели, все их находят в лесу, а я в паштете! – и рассмеялась. – Ха-ха-ха!» Они ещё и паштеты с трюфелями делают, расстраивался я, облизываясь.

Да, делают. Французы любят поесть и поесть вкусно, но при этом среди них мало полных людей, гамбургеры и хотдоги в почёте только у детей, да и то до определённого возраста. Заведений типа фастфуд, конечно, хватает, но не они является лицом тамошнего общепита. Даже традиционный французский сэндвич (хотя слово-то пришло с другого берега Ла Манша) отличается умеренным количеством жирных продуктов и отсутствием майонеза. Последний используется гораздо меньше, чем у нас, ибо салаты чаще делают с растительными маслами, если вообще их делают (оставим известный «нисуаз» за скобками, иногда туда тоже кладут майонез). Знаменитое мясо по-французски, что так часто можно увидеть в наших кафе среднего и ниже уровня, во Франции я ни разу не встречал.

Наложить на свинину майонеза с сыром и запечь это слегка – такое, по-моему, французской женщине в голову прийти не может, столько жиров в одном блюде! Нет, они к мясу добавят специально приготовленного соуса, подкинут каких-нибудь овощей, бобов и тому подобного.

К слову сказать, не могу припомнить, чтобы во французских семьях готовили представители сильного пола, ну разве что макароны детям сварить, а так обязанности по приготовлению пищи падают на хрупкие женские плечи. Даже собраться и забацать что-нибудь этакое, необычное, не из репертуара жены, тамошний муж и глава семьи обычно не в состоянии, хотя всё бывает. Что касается женщин, то готовят, они, как я уже упоминал, хорошо, вкусно и разнообразно.

Вот это больше похоже на мясо по-французски

Традиционный гастрономический ритуал выглядит так: гостей сначала угощают аперитивом с лёгкими закусками или просто орешками, потом приносят горячее. Порой даже два вида основного блюда – перемены со столов аристократов прошлых веков докатилась и до простых смертных. За горячим может последовать зелёный салат, дабы не загружать желудок только «тяжёлой» едой, потом сыр разных видов. Когда я столкнулся с таким меню в первый раз, мне, не избалованному советской гастрономией человеку, оно показалось сказкой. К тому же всё это обязательно запивается вином, без которого, повторюсь, многие французы вообще не мыслят обеденный стол даже в будни. Я сам однажды слегка шокировал тёщу, попросив за едой кока-колы, не утолил ещё на тот момент жажду к этому диковинному напитку. «Нас так долго учили любить твои запретные плоды!» Лицо тёщи было настолько выразительно, что в последующем я подобных просьб не повторял.

За сыром идёт десерт и, наконец, кофе или дижестив, который обычно покрепче аперитива. Мне кажется, уже один список блюд должен впечатлять, не менее впечатляет он и желудок. И вот, когда вы уже сидите и не можете больше продолжать, а впереди вас ждёт ещё некоторое количество яств, гостеприимные хозяева способны предложить (хотя этот обычай уже почти исчез) так называемую «нормандскую дырку» – trou normand. Всего 20–40 грамм кальвадоса или другого крепкого алкоголя, и через 10–15, ну 20 минут аппетит возвращается. Надо лишь надеяться, что за это время кушанья не остынут окончательно. А вот суп бывает за парадным столом довольно редко, его классическая французская разновидность – овощной потаж (potage) – делается без мясного бульона и употребляется чаще всего вечером. От слова суп (soupe), кстати, произошло английское слово supper, как и многие другие, пришедшее в Туманный Альбион из французского языка, где оно пишется очень похоже – souper (супэ), то есть поедание супа.

Суп отличается от потажа главным образом тем, что его обычно заедают хлебом вприкуску или кладут в тарелку определённый базовый продукт, им могут быть даже сухарики. Это, несомненно, пережиток голодных времён французской деревни. Понятно, что хлеб кидают для сытости – в былые годы то же самое делали и с утренним кофе. Хлеб только белый, он, кстати, не сопровождает трапезу, как у нас, там едят его меньше. Когда я ехал во Францию в первый раз и на целых два месяца, отец напутствовал мою супругу: «Ты там ему хлеба к еде давай, а то голодный будет!» Ну, это папа, родителям ведь свойственна гипертрофированная забота о детях, он и почти 30 лет спустя был способен сказать мне, когда садились за стол: «Ваня, помой руки!». Голодным я, конечно, не был там, но в чём-то папа оказался прав. Я уже рассказывал, как мне захотелось есть после сытного завтрака, рассматривая заваленные вкусностями прилавки рынка.

Не заедая хлебом пищу, французы чаще используют его для сэндвичей или, намазав маслом, закусывают утренний кофе. Но лучшим дополнением к горячему напитку, конечно, является круасан, только в чистом виде. Он абсолютно самодостаточен. По-моему, наполнители придумали те, кто не смог испечь настоящий круасан, хрустящий и в то же время воздушный. Варенье или дешёвый сыр кладут в попытке облагородить эрзац-продукт. Даже то, что начиняют шоколадом, во Франции называют совсем по-другому «Pain au chocolat» (шоколадная булочка) и придают иную форму.

Круасан не только самодостаточен. Круасан – это почти религия. Круасан – это отдельное блюдо. Круасан – это просто круасан. Его чаще всего едят на завтрак, свежий, выпеченный рано утром он тает во рту. Впрочем, любой хлеб французы предпочитают брать в булочной, то есть там, где его пекут.

Позволю себе небольшое отступление. В Питере, около нашего дома есть маленький магазинчик. Там имеется почти всё, нет, конечно, ему далеко даже до ассортимента «Пятёрочки», но в восьмидесятые годы мы и о таком выборе продуктов не могли мечтать. Словом, весьма неплохой магазин шаговой (точнее тридцатишаговой) доступности. Однако во Франции он не смог бы прожить и нескольких месяцев. Ибо хлеб туда завозят часов в одиннадцать утра. А кому во Франции нужна булка в такое время? Все уже позавтракали, круасаны съели! Даже любители поспать подольше!

Вернёмся же к кофе. После пробуждения и необходимых утренних процедур многие его пьют в больших кружках, а днём как в кафе – в маленьких чашечках. Как-то в самом начале моего пребывания там, незнание данного нюанса поставило меня в неловкое положение. Я в то время ещё с прохладцей относился к этому напитку, вкушал его редко, обычно за компанию с собравшимся за завтраком семейством супруги. Это меня и подвело. Тот самый сотрудник DST, который приехал «поговорить» и таким образом поучаствовать в великом деле присвоения мне высокого звания гражданина Франции, в конце разговора не отказался от ароматного напитка. Поскольку я ещё плохо говорил по-французски, то пошёл его готовить на кухню, а жена осталась для поддержания светского разговора. Ну, и заварил кофе в огромной кружке, ведь в доме родителей супруги, как правило, пили только так. Принёс её в комнату: присутствующие чуть не покатились от смеха, но дээстешник, слава Богу, не стал ломаться и минут за десять опорожнил сосуд.

Но такого культа кофе, как в некоторых южно-европейских странах, во Франции нет, чай и разные травяные настои там тоже занимают достойное место. В первое свое посещение страны я испытал некоторое удивление, когда увидел какое разнообразие чая из трав можно купить во французском магазине (как, это можно пить?). У нас ведь был только грузинский да краснодарский, ещё по блату цейлонский, а о том, что сырьё для похожих напитков можно собрать на ближайшем поле, я, как и многие, видимо, даже не задумывался. Чай пьют утром и на послеобеденном перекусе, но крайне редко после еды. Если к нам он пришёл, скорее всего, из Китая, то французы, наверное, позаимствовали любовь к чаю у англичан, которые вообще возвели его чуть ли не в ранг священного напитка.

Конечно, домашняя кухня не может дать полное представление о национальной гастрономии. Рестораны, кафе и брассерии её обязательный элемент. Французы, естественно, тоже понимают это, поэтому при наличии средств на данное удовольствие пользуются им довольно регулярно. Ресторанное дело там разнообразно, наряду с бесспорно доминирующей французской кухней представлена и итальянская, и азиатская, и арабская, и африканская, и индийская, и американская. В общем, всё, что есть, но в небольших городках, кроме классических местных ресторанчиков, встретишь разве что пиццерию. Иногда пища может показаться примитивной, иногда слишком вычурной, но она всегда вкусна. Не помню, чтобы мне где-нибудь во Франции не понравилась еда. Однако проколоться можно, однажды сопровождал в Париже богатую русскую пару и забыл предупредить, что стейк тар-тар – это очень своеобразное блюдо, сырое мясо, на самом деле. В результате женская половина четы почти сутки провела безвылазно в отеле. Сейчас у нас уже каждый более-менее продвинутый посетитель ресторанов знает, что это за штука, хотя подозреваю, что немалую роль в известности блюда сыграл «опыт – сын ошибок трудных».

У французских ресторанов есть одна особенность – они закрываются на послеобеденный перерыв часа в три-четыре и открываются часов в шесть-семь. Нашему человеку это трудно понять. Но у французов более размеренный ритм жизни, никто не обедает в пять дня, ну а если приспичит, то тогда для тебя открыты кафе, где можно перекусить, брассерии, где тоже кормят вкусно. Ресторан – не для перекуса, туда ходят с намерением посидеть основательно, поесть изысканной пищи, и обычно такие походы планируются заранее, поэтому подстроиться под график работы этих заведений не составляет труда.

В отличие от наших, в тамошних ресторанах довольно тесно – маленькие, модульного типа, столики расставлены, как правило, так, что еле проходишь между ними, нужно лавировать аккуратно, дабы не задеть одеждой чью-нибудь тарелку. Оформление играет значительно меньшую роль, чем у нас, главное – вкусно поесть. В одном парижском раскрученном заведении с богатой историей вообще сидели как в армейской столовой – на скамейках за длинными столами, а, чтобы выйти, надо было пролезть за спинами сидящих ближе к проходу. Видимо, так там было всегда, а традиции надо уважать, ими жив ресторанчик, даже в ущерб удобству.

«Ресторанная» улица в Латинском квартале

Ещё в девяностые годы французы расплачивались в ресторанах чаще всего чеками. Ими платили и в магазинах, и в парикмахерских, и даже в такси, вот только в Женеве таксист отказался принять у меня чек, всё ж таки другая страна. Это совершенно удивительный для нас способ оплаты, в нашей стране абсолютно невозможный. Дело в том, что получателю денежных средств дают отрывной листок чековой книжки с написанной там вручную суммой и подписью плательщика. Больше ничего. Никакой возможности проверить обеспеченность чека деньгами нет, остаётся только верить клиенту, которого потом, конечно же, трудно достать. Тем не менее, система работала и до сих пор существует. Оплатить карточкой тоже можно было, каким образом проверялось наличие денег на счету в отсутствие интернета – не знаю, видимо, информация проходила по каналам стационарной телефонной связи. Это был гарантированный платёж, правда, далеко не каждое место было оснащено терминалом. Случаи платежа необеспеченными чеками тоже бывали, за это банки лишали клиента чековой книжки. В такой ситуации он мог лишь снять наличные, обратившись к помощи банковского служащего. Существует даже выражение соответствующее – деревянный, не рубль, нет, деревянный чек (как схожа лексическая логика языков!). Понятно, что подобные случаи встречались нечасто. А вот у нас, да и не только у нас, а, думаю, повсюду в бывших социалистических странах, не говоря уже об арабских, например, или африканских подобная система не просуществовала бы и пары месяцев.

Но я отвлёкся, мы же о ресторанах. Ходят в них французы и семьёй, и взрослые без детей, и в компании (как правило, небольшой из двух супружеских пар). Чем крупнее город, тем чаще отдых совмещается с поглощением пищи в общепите – в маленьких городках более развита культура кафе-баров. Короче, как я уже писал, французы любят поесть и поесть вкусно, а ресторан для этого, хоть и не дешёвый, зато самый удобный и беспроигрышный вариант! Однако не всегда он может оказаться в нужном месте, под рукой. В городах побольше вообще существуют улицы чисто торговые, где одни магазины, и чисто ресторанные. Там можно немало времени потратить в поисках долгожданного кабачка, пройдя коммерческую, бутик на бутике, улице, где по нашей логике обязательно должен встретиться хоть один ресторанчик. Ан нет, они все, естественно, рядом, но на параллельной улице, там их просто завались. Одна знакомая русская пара проехала на арендованной машине от Парижа чуть ли не до Марселя и смогла перекусить только в конце маршрута. Как им такой подвиг удался – не знаю, часть пути пришлась на послеобеденный перерыв, но в придорожных кафе этой практики нет. Наверное, надо ещё уметь читать вывески и внимательно смотреть по сторонам.

Время, которое разрушает всё

Прошло почти три года, как я завершил работу над «Такой разной Францией». Перечитал её и почувствовал необходимость слегка дополнить. Жизнь ведь не только идёт, но и останавливается тоже. Некоторые упоминавшие в тексте люди покинули сей мир и мне неловко читать о них, как о живых. В своей квартире одним февральским утром тихо умер мой папа, боявшийся, что я буду недоедать во Франции без обязательного хлеба на обеденном столе. Спустя три с половиной месяца так же без мучений во время привычной сиесты ушла моя французская тёща. Она завещала своё тело науке, поэтому даже могилы её нет.

Но жизнь продолжается. С тех пор, как я уехал из Франции, наш быт радикальным образом изменил интернет. Тогда, на рубеже веков он был, можно сказать, лишь в зачаточном состоянии: только новости и быстрая почта. Нынче не нужно покупать билеты в кассе, будь то касса вокзала или театра. Самую диковинную вещицу (или наоборот обычный предмет первой необходимости) можно приобрести через «Озон» или «Алиэкспресс». Даже готовую пиццу многие заказывают во всемирной сети. И по улицам французских, немецких, американских, российских городов снуют с большими заплечными сумками люди в форменных куртках доставки еды. Директор предприятия благодаря специальному приложению отслеживает местонахождение каждого своего грузовика, клиент наблюдает через гаджет за приближением вызванного им такси. А государство видит всё и всё знает про нас, и не только оно. Любой провайдер мобильной связи может рассказать о своём абоненте столько, что телефонные базы с удовольствием за большие деньги раскупаются в поисках целевых продаж. Двадцать лет назад что-то подобное представить себе было нельзя.

Несомненно, это отражается на образе жизни каждого. Но есть и вечные ценности. Французы всё так же любят хорошо покушать. Так, в жаркий майский денёк 2017 года в центре города Ангулем, известного по международному фестивалю анимационных фильмов, мы долго искали, где перекусить: все уличные террасы заполнила оголодавшая к обеду публика. Поесть можно было только в тёмных углах внутренних помещений. Казалось, весь город приехал в центр, чтобы пообедать. То же самое творилось и вечером. А что там происходит во время проведения фестивалей даже представить себе трудно.

В октябре следующего года я навестил своих взрослых сыновей в Нанте. Там работает младший. Такая же картина, даже круче. Надо заблаговременно заказать столик, чтобы не остаться голодным, или довольствоваться только сэндвичем из булочной.

Так что, в плане гастрономии, похоже, всё в порядке. И в магазинах всё те же триста видов сыра, сотни разных колбас и ветчин, местные вина в огромном ассортименте. Разве что стало побольше промышленного хлеба. Понятно, семейные булочные-пекарни – тяжёлый бизнес. Я об этом рассказывал.

Зато происходит взрывной рост продуктов «bio». Это очень модно и считается полезным. Моя бывшая жена специально ездит за фермерским бездрожжевым хлебом, выпеченным по старинному рецепту: тяжёлым, слишком влажным и откровенно невкусным, но, вероятно, жутко полезным. Однако несмотря ни на что, я лично есть такой хлеб не согласен.

Основную часть продуктов французы, конечно, по-прежнему поглощают дома. Не могу сказать, меняется ли что-то в распределении семейных обязанностей по отношению к кухне. Слишком мало примеров теперь перед глазами. Но у бывшей супруги всё по-прежнему, готовит она, порой на помощь приходит семнадцатилетняя дочь. Старший сын обзавёлся спутницей жизни, и у них обычная классика: он отвечает за посуду, она – за готовку. Правда, по моему примеру, Марк стал варить борщ, вроде даже у него получается. Что ж, в будущем может быть расширит свой ассортимент. Младший живёт один и его кухонная модель поведения типична для холостяка – сыр, ветчина, готовые магазинные полуфабрикаты или простейшие блюда, типа макарон с сосисками.

Ну хватит о еде. Пора о чём-нибудь другом. Последние годы Францию сотрясают мощные акции протеста. Их пик пришёлся на движение «Жёлтых жилетов», наводившее ужас на владельцев торговых точек и ресторанов, попавших на его маршрут. Печально было смотреть на заколоченные фанерой витрины красивых магазинов. Разнести что-нибудь по ходу пьесы протестов для французов всегда было обычным делом, но так массированно, с такой завидной регулярностью… Действительно, что-то происходит в настроении нации. Многие ведь одобряли участников акции. Попробуем их понять.

В разгар очередных манифестаций я спросил у бывшей супруги, чего это они там снова с жиру бесятся и кто поддерживает яростные протесты. Она в ответ разразилась длинным, посланием, почти программным манифестом.

Привожу выжимки из её письма. Хотелось покороче, но не получилось. По всему чувствовалось – наболело. Постарался выбрать главное, не меняя сути.

Народ молчаливо поддерживает протестующих. Конечно, тем, у кого синекура… всегда легче объяснить тем, …кого смогут (теперь – И. К.) выгонять ещё быстрее и ещё дешевле.

Трудовой кодекс вещь сложная, но он (уже – И. К.) содержит всё необходимое для того, чтобы уволить кого-либо…

Почему предлагают сидящим на зарплате оказаться «без оружия» в отношениях с патроном, который в любом случае будет прав (кто платит, тот и заказывает музыку). Конечно, есть малые предприятия, где хозяин пашет столько, сколько и его работники, но у людей перед глазами прежде всего большие боссы компаний…, которые шикуют после того, как уволят 5000 человек.

Люди устали и потеряли надежду, ожидая всё время худшего. Новая экономика, мобильность…, это всё подходит для выпускников вузов (престижных – И. К.) и для молодых топ-менеджеров, у которых хватает интеллектуальных способностей чтобы адаптироваться, для других – это рабство за копейки. Так называемые платформы сотрудничества (агрегаторы – И. К.) из сотрудничества имеют только имя, это лишь предоставление сайта и некоторого обслуживания за комиссию более или менее крупную, скорее большую, чем маленькую. …Uber имеет проблемы даже в Калифорнии за сокрытие налогооблагаемого труда и использование наёмных работников.

Что касается бюджетников, то они следующие в списке (на ужесточение режима труда – И. К.). Я тоже…

…крупные предприятия социализируют свои неудачи в руководстве бизнесом и в политике развития, выставляют людей на улицу, а платит им пособия общество, а значит нагрузка за социальное страхование растёт для всех. На этом уровне (крупного бизнеса и политики – И. К.) они все друг друга знают и живут в своём мире, работник для них только ячейка в организационной схеме, только стоимость, но не достояние, не потенциал. Конечно, для малых и сверхмалых предприятий это не так…

Всё это стелет ковровую дорожку Национальному Фронту.

Разве с точки зрения экономики действительно надо равняться по худшему? Разве нет других моделей, которые можно попробовать построить? (Ну не коммунизм, тут мы согласны)…

Существующий ныне «мейнстрим» старается сделать индивидуум единственным ответственным за свою судьбу, тут всё: индивидуальный коучинг, медитации на предмет становления более совершенным, принятие как должного того, что есть и что не может быть изменено, программы персонального развития. Добавим к этому, что уже в школе ребёнок – активный субъект собственного образования и формирования (а значит и ответственный за это), плюс новые критерии достижения каких-либо уровней, «skills» компетентности больше значащие, чем знания: мы формируем будущих адаптируемых к ситуации работников, а не думающих граждан. Далее получаем работника, не имеющего защиты коллективного договора с предпринимателем, и вот она, картина разбитого на атомы общества, в котором каждый индивидуум один…

Т. Пикетти (автор «Капитала XXI века» – И. К.) говорит, что мы вернулись к ситуации капитализма рантье, достойного 19 века. Наши правители всегда поставят своих отпрысков на тепленькие местечки, а те, в свою очередь, туда определят своих, деньги текут к деньгам путём наследования капитала финансового и/или капитала связей.

Мне кажется то, что разрушает социальную связку в обществе, это наглость сильных мира сего, это они с жиру бесятся (в тексте эта фраза воспроизведена по-русски И. К.), ведь всегда в трудной ситуации требуют сделать усилия от тех же самых и никогда от элит или от тех, кто претендует быть таковыми. В 1970 году средний предприниматель с хорошим доходом получал эквивалент 100 минимальных зарплат, а сегодня уже 200. Прогрессия еще более впечатляющая в высших сферах, такова ли прогрессия их интеллекта? Их экономического и профессионального успеха? Нет, зато есть их пенсии, финансируемые предприятиями, золотые парашюты, заоблачные зарплаты, раздачи акций и т. д.

Крик души и в то же время трезвый анализ социально-экономической стратификации общества и поведенческих моделей различных слоёв населения. Анализ невесёлый. Налицо огромная пропасть между полюсами общества, и разрыв постоянно нарастает. Общество левеет всё больше, а элиты пытаются расколоть его, пропагандируя ценность каждой отдельной личности. Параллельно сильные мира набивают карманы и больше делают вид, что их заботит положение простых людей. Факты чаще говорят о другом. Вот так продолжается жизнь, и не всегда в желаемом направлении.

И, хотя французы живут намного лучше нас, они видят, куда движется их страна. Если у нас по сравнению с девяностыми годами произошло хоть незначительное, но всё-таки нивелирование доходов различных социальных слоёв, то во Франции идёт обратный процесс. За прогресс платят самые незащищённые, за ошибки элит тоже. Именно это больше всего и раздражает людей. Именно этим можно объяснить долготерпение общества по отношению к безумствам «жёлтых жилетов».

Но протест протестом, а в период избирательных кампаний складывается впечатление, что французы забывают о своих претензиях к власть имущим. Я уже писал об очень странном избрании Президентом Эмманюэля Макрона. Да, граждане Пятой Республики проголосовали против традиционных партий – как правых, так и социалистов. Это, кажется, тренд современного мира, от Украины до США. Однако при этом протестное голосование в Пятой Республике пошло на руку очередному детищу системы, плоть от плоти, что называется. Работал топ-менеджером в банке Ротшильдов, был министром в правительстве социалистов, усиленно продвигал ту самую трудовую реформу, суть которой хорошо изложила моя первая жена в своём письме. И вот он Президент Республики. Что это? Неужели у французов такая короткая политическая память? Неужели её хватает всего на год-полтора?

Думаю, что нет. Скорее всего, дело в замкнутости системы, в отсутствии социальных лифтов, в элитах, которые, сомкнув ряды, не пропускают никого наверх и позволяют простому народу только тасовать привычную колоду карт, вынимая из неё в нужный момент более симпатичный персонаж. Вероятно, это – всё-таки кризис социальной модели. Она не движет общество вперёд, к более гармоничному устройству, даже не пробуксовывает, а тянет его назад, в эпоху острых противоречий и раздоров.

Негибкая социальная среда – одна из виновниц геттоизации пригородов крупных городов, в первую очередь, Парижа. Феномен не новый. Но со временем становится только хуже. Если раньше были кварталы, куда полиция не совала нос, то теперь на неё могут напасть даже на границе проблемного района. А как не вспомнить о терактах? Они во многих странах были и будут. Но во Франции (как и в США, в Германии или в Новой Зеландии, например) участились случаи не просто терроризма, но целевого терроризма по национальному или иным признакам. Перечисляю по памяти: «Тулузский стрелок», история с «Шарли Эбдо», захват заложников в кошерном магазине. Куда движется французское общество, когда прекратится его сползание к межэтническому и социальному противостоянию? Не такую перспективу для Франции хочется видеть. Мечтаю снова посетить радостную, счастливую страну, где люди не крушат магазины, не врезаются на грузовичках в толпы праздно шатающегося народа. Хочу снова почувствовать атмосферу беззаботной жизни, которой я поражался больше тридцати лет назад. Естественно, моё восприятие было искажено жутким, совершенно неземным контрастом с советскими реалиями и немного идеализировано со временем. Да, но…

Конечно, не надо думать, что нарисованная мной картинка на сто процентов отражает французскую повседневную жизнь. Всё меняется, в том числе внешний мир. Америка избрала Трампа, он перемешал все фигуры на шахматной доске евроатлантизма. Элиты Старого Света недоумевали, как быть, куда идти? А двигаться вперёд надо, ведь ничто не стоит на месте. Во Франции строят новые дороги, жилые дома, развиваются технологии. Жизнь не стоит на месте. Никуда не подевалось историческое и культурное достояние страны, к которому так хочется прикоснуться ещё и ещё.

В 2017 году мы объездили изрядный кусок Франции. Частично на поезде, частично на арендованном автомобиле. Вояж получился интересный. Вслушайтесь, одни названия чего стоят: Ле-Ман, Тур, Пуатье, Ньёр, Ла-Рошель, Рошфор, Коньяк, Ангулем, Перигё, Бержерак и, наконец, Бордо. Поездка заняла девять дней и оставила неизгладимые впечатления. Всё-таки лично я не знаю другой такой страны, которая бы очаровывала настолько сильно. Только во Франции можно на краю ничем не примечательной деревеньки или, казалось бы, вовсе посреди леса упереться в перестраивавшийся веками величественный замок, смешавший несколько архитектурных стилей и ставший из оборонительного сооружения богатой дворянской резиденцией. Только в каком-нибудь французском городке средней руки можно часами бродить по средневековому центру, не встречая «вставных челюстей» двадцатого века. Только во Франции в случайном придорожном ресторанчике кухня столь же изысканна, сколь и в раскрученной парижской брассерии.

В самой первой точке девятидневного турне в Ле-Мане стояла неожиданная для конца мая изнуряющая жара, плюс тридцать два в тени, но и она не помешала снова восхититься несравненной старой частью города с галло-римской крепостной стеной. В Туре, выйдя на привокзальную площадь попали прямо на винный фестиваль, где, купив за пять евро стеклянный бокальчик, можно было вволю надегустироваться вина из местных виноделен. Некоторые французы, остановившись у очередной палатки, дабы не перебрать, а дойти до поставленной цели, прибегали к особо изощрённой тактике. Они делали глоток волшебной жидкости, гоняли её по вкусовым рецепторам и тут же выплёвывали (не на землю, нет, Боже упаси) в специально установленные металлические плевательницы. Конечно, нам, северным варварам, такой способ оказался не по силам. Посему всё попробовать не удалось, иначе бы город не смогли посмотреть.

В Пуатье заселились в апартаменты прямо в особняке семнадцатого века и почти два дня наслаждались фахверковыми домами центра и строгостью устремлённого вверх Дворца Правосудия, бывшей резиденции графов де Пуатье. Потом в Ла-Рошели сходу сняли номер в гостинице на набережной с великолепным видом на запертую двумя башнями Старую Гавань с многочисленными корабликами. Только узкий проход позволял всей этой флотилии выходить в открытое море, ведь долгое время Ла-Рошель имела, мягко говоря, натянутые отношения с Французским королевством. А вот Коньяк архитектурой не впечатлил, зато там было другое – одноимённый напиток от трёхсот производителей и волшебное Пино-де-Шарант (выдержанный купаж хорошего коньяка и неферментированного виноградного сусла). Неподражаемое сочетание вкусов, от сладковатого до вишнёво-кисленького!

Многое очаровало нас в ходе поездки, обо всем не напишешь, но главным было одно – понимание того, что в глубинной Франции ещё так много интересного, неожиданного, красивого, поразительного, и хочется смотреть и удивляться, прикасаться и ощущать. Чудесное культурное наследие! И как печально после изумительных провинциальных городов и монастырей, замков и деревенских церквей размышлять о том, во что превратились предместья Парижа, о том, что сам город под ударами глобальных и внутренних процессов теряет свой вековой шарм, из витринной открытки превращается в серую обложку книги с непонятным содержанием. И если бы только Париж! Порой думаешь, даже пожар в Соборе Парижской Богоматери был очень симптоматичным. Уходит старое обаяние города, а жаль, как хотелось бы остановить время…

Часть вторая. Французский вектор. Радоваться, пацаки!

Французский вектор

Время остановить невозможно. В первой части книги я пытался обобщить свои впечатления от жизни во Франции на рубеже веков, от работы в этой стране, от пребывания там в последние два десятилетия. Я не старался лакировать, ретушировать свой рассказ, писал как о хорошем, даже прекрасном, так и о плохом. И всякий раз ловил себя на мысли о том, что происходящее там уже совершенно не вызывает восхищения – безусловно главное, господствовавшее чувство в начале моего знакомства с Францией. Жизнь меняется, она меняется повсюду. Приходят новые времена, новые реалии, новые люди и, что особенно актуально в наше время, новые ценности. Порой несколько странные, порой совершенно непонятные, но зачастую именно они определяют лицо современного мира, вычерчивают тот самый вектор развития стран и континентов.

«Мы боремся за свободу карикатур!» – на полном серьёзе заявил осенью 2020 года Эмманюэль Макрон. «Вот это цель?! А почему бы не за свободу эротических рисунков в Саудовской Аравии, например, не порнографии, тут всё понятно, а именно эротических рисунков. Надо бы подсказать Президенту Франции, а заодно можно вспомнить и о правах женщин в той же стране», – подумал я и решил продолжить свою книгу. Ведь время идёт, и оно привносит всё новые штрихи в картину жизни. То, что раньше казалось несущественным, неглавным, нынче приобретает совершенно другие масштабы. Масштабы глобальные, определяющие развитие жизни общества. И это удивляет, поражает, иногда даже заставляет содрогнуться. Поэтому стоит написать о них отдельно, выделить то, что теперь представляется мне очень тревожными и опасными сигналами для нашей сегодняшней (не только французской) действительности. Правда, я уже давно не живу ни в Париже, ни в маленьком городке на западе страны. Давно (с 2006-го года) не работаю во французской компании. Сейчас больше знаю французскую жизнь по регулярным поездкам по малым и средним городам этой страны, по общению с многочисленными знакомыми и друзьями, со своими теперь взрослыми детьми, родившимися и выросшими там, да ещё при помощи интернета и просмотров новостных каналов тамошнего телевидения слежу за событиями. В общем есть что написать, информации хватает, но, повторюсь, она меня как-то не особо радует. Впечатление складывается, что в наше время французский поезд идёт куда-то не туда.

Итак, «Свобода карикатур» – какой чудный лозунг! Прямо хочется переиначить слова классика марксизма-ленинизма: «Важнейшим из искусств для нас является карикатура!» Да, так, других важных проблем нет! Не было во Франции «жёлтых жилетов», не было Каталонского бунта, не было бездарного и беспомощного администрирования коронавирусного кризиса? Нет его жертв, как нет и миллионов коронавирусных «новых бедных», которым элементарно не хватает на еду. И это в богатой Европе! Этого всего нет, не видим или не хотим видеть. Ответ на вопрос «почему» не лежит на поверхности. Почему на первый план выходят какие-то странные цели и ценности, вместо того, чтобы заниматься действительно наболевшими проблемами? Что ж, попробую объяснить это во второй части книги.

Правда, изначально она не была книгой, то есть не совсем книгой в привычном смысле слова. Это, по большей части, пронизанный одной нитью сборник коротких эссе, публикаций в сетях, написанных на злобу дня и объединённых общей идеей.

Я далеко не сразу пришёл к мысли соединить всё воедино. Прошло немало времени, нужны были такие толчки как «борьба за свободу карикатур», чтобы я надумал сделать что-то цельное из них, свести в одну линию сюжеты различной тематики. Ведь эти мои посты только на первый взгляд кажутся не связанными между собой сюжетиками. На самом деле, это как картинки из фотоальбома о каком-нибудь городе, их перелистываешь, смотришь, вроде бы все они разные, а вообще-то об одном и том же, и вот в голове уже создаётся цельная картина, представление о том месте. Надеюсь, так получится и с плодами моего «интернет-творчества».

Собранные ниже небольшие истории взяты из жизни, увидены и услышаны во французских теленовостях, прочитаны на тамошних интернет-ресурсах. Нельзя, конечно, бездумно повторять всё то, что там тиражируется. Всегда стараюсь обсудить увиденное с людьми, живущими в стране. И тем не менее, информация, поступающая из СМИ очень показательна. Особенно из телевизора. Ведь зомбоящик, конечно, даёт много очков вперёд всемирной сети. Внимание к нему со стороны тех, кто заказывает музыку, больше. Ну а когда работаешь в подконтрольной кому-то системе, повинуешься указаниям сверху или, ещё лучше, веришь в спускаемую с недоступных высот правду, то уровень идиотизма просто зашкаливает. Он, этот идиотизм, весьма показателен. Он демонстрирует со всей очевидностью те рамки, которые желают установить для своих граждан власть предержащие. И это в имеющей более двухсотлетние демократические традиции Франции. Тем и досаднее.

Ведь я не франкофоб. Я, повторюсь, очень люблю эту страну, но всё чаще и чаще ловлю себя на том, что люблю ту страну, в которой бывал в восьмидесятые годы и жил в девяностых – нулевых, точнее, даже не Францию тех лет, а ту, старую Францию двадцати-тридцати послевоенных лет, что в моё время ещё читалась и хоть чуть-чуть, но присутствовала в каждодневной жизни. Сейчас, увы, современное французское общество всё больше и больше отдаляется от идиллической картинки, построенной тогда в моём сознании. Может, это и хорошо, ничто не должно стоять на месте, но порой мне кажется, что нынче вместе с грязной водой отжившего жизненного устройства, французы выливают и ребёнка. В общем, создаётся впечатление, что куда-то не туда они идут. И, скажу прямо, нынешний вектор развития этой страны мне не сильно импонирует. Всё-таки очень похоже, что в погоне за новыми, современными общественными установками, французы, и не только они, их цивилизованные соседи тоже, все они перегибают палку. Какие-то надуманные ценности, которые оказываются самоцелью, ради них ничем не жаль пожертвовать, даже здравым смыслом или человеческими жизнями. Куда катится мир? Их, европейский, развитый, продвинутый, цивилизованный мир? Куда-то явно не туда, происходит движение по нисходящей, движение вниз. Я уже вижу многих читателей, сжимающих губы в брезгливой гримасе: «Опять? Видели, слышали, надоело!» Может и опять, но, скорее, снова. Есть вещи, известные всем. Про «жёлтых жилетов» и политзаключенных в Испании, про несчастного Ассанджа, и про «хайли лайкли», отравленных Скрипалей знают все. Поэтому я и подбирал менее известные или вовсе незнакомые российской аудитории сюжеты. Они, может быть, в силу своей незатасканности ещё ярче иллюстрируют то, куда движется нынешнее европейское, в данном случае, французское общество. Собственно, об этом большая часть нижеследующего повествования. Может, я и не прав (как хотелось бы!). Что ж, судите сами. Попробую внятно изложить свои заметки о вызывающих у меня недоумение, непонимание и неприятие тенденциях жизни в этой в общем-то прекрасной стране.

В России принято ругать нас самих и наше государство, мол, то у нас не так, это не этак. Согласен, глупостей, гнусностей и бардака хватает в нашей стране, но посмотрите вокруг, оглядитесь получше. Этого, к сожалению, всюду предостаточно. Вот и во Франции тоже. Про её достоинства – выдающуюся культуру, великую историю, великолепную старинную архитектуру, про её бесподобную кухню, наконец, написано много. И я уже присоединялся ко всем дифирамбам в адрес этой прекрасной земли, но здесь и сейчас я буду писать о том, что редко удостаивается внимания мастеров пера – я буду писать именно о тех же глупостях, гнусностях и бардаке, но с французским прононсом. Как была озаглавлена серия моих постов «Дурдом не только у нас!»

Дурдома меньше не становится. Скорее, наоборот. Его всё больше. Такой вот французский вектор развития, да и не только французский, наверное, немецкий, британский и так далее. Это очень печальная тенденция и, что самое пугающее, мне кажется, именно она определяет современную жизнь Франции. Порой она становится всё более похожей на страшилки из некоторых фильмов о будущем. Я лично больше всего аналогий нахожу в бессмертной антиутопии Георгия Данелия «Кин-дза-дза». Именно в ней читаются многие стороны теперешней европейской повседневности, политической и бытовой. Кажется, что движение идёт именно в этом направлении, в направлении «Кин-дза-дза». Но, слава Богу, ПОКА это только вектор, линия со стрелочкой, и, повторюсь, французский дурдом – это только часть тамошней жизни, в которой присутствует и то, чему можно лишь завидовать. Однако, как я уже упоминал, об этом пишут все, кому не лень, а я решил восполнить образовавшийся пробел. Итак, поехали.

Демократия – это свобода

Как сказал Черчилль в своё время: «Демократия – плохая форма правления, но ничего лучшего человечество не придумало!» Трудно было спорить с этим утверждением в пятидесятые годы прошлого века, например, когда была свежа память об ужасах нацизма, а за «железным занавесом» тоталитарные системы советского блока ковали цепи счастья своим народам. Тогда действительно казалось, что только демократия спасёт планету от скатывания к миропорядку, где за спиной всегда будет стоять Большой брат. Так оно и случилось, демократия оказалась той палочкой-выручалочкой, которая позволила человечеству пересилить тоталитаризм. И на такие вещи как атомные бомбы, сброшенные на мирных жителей двух японских городов, как маккартизм или жестокое подавление силами просвещённых государств национально-освободительных движений в колониях можно было закрыть глаза. Так, во всяком случае, считалось. Лес, как говорится, рубят – щепки летят. Но вот прошло время, и оказалось, что щепки продолжают лететь во все стороны. Исчез Советский Союз, казалось бы, надо остановиться, прибраться, причесаться, в общем привести себя в порядок. Ан нет! Напротив! Демократичным стало всё, что насаждает демократию. Не хочите – заставим, как говорят в армии. И падают бомбы с обеднённым ураном на Югославию, на дулах танков и на крыльях самолётов свободу от тиранов, то есть хаос, войну, кровь приносят в спокойные, относительно процветающие страны. Почему так происходит? Почему благими намерениями опять и опять стелют дорожку в ад? Возможно потому, что в нынешнее понимание демократии плавно привилась мысль о непогрешимости самой идеи. Всё демократичное истинно, потому что верно! Так уже давно работает машина пропаганды. Попробую проиллюстрировать эту мысль на одном французском примере.

Речь о войне в Югославии. Ещё раз напомню, что она воспринималась многими не только как война за независимость бывших республик, но и как борьба за полное торжество демократии во Всея Европе (в Белграде же железной рукой правил авторитарный Милошевич). Словесная дуэль между хорватским и сербским политиками на страницах одного из французских журналов в версии редакции так и закончилась. Оба обвиняли друг друга и соответствующие нации в неизбежных в гражданской войне преступлениях, но в итоге хорват сказал: «Зато у нас демократия». Что ответил серб неизвестно, хотя можно догадаться, но редакторская правка предпочла на этой очень многозначительной, по-моему, фразе завершить дискуссию. Вывод напрашивается сам собой – демократия имеет право на военные преступления. Поэтому во время военного конфликта в бывшей СФРЮ с точки зрения французских медиа злодеяния совершали только сербы. Вот потому-то когда хорватская армия изгнала из Сербской Краины сербов, живших там века с семнадцатого, то бишь провела классическую этническую чистку, во Франции СМИ трубили об освобождении Хорватией своей территории. Неправдой, ложью назвать это было нельзя, но проблема в том, что правда там, в Краине, была у каждого своя, а судьба нескольких сот тысяч сербов при этом совершенно не интересовала европейские демократии. Ну так они же не от страшного Асада бежали? Чего их, спрашивается, жалеть? Это как беженцы в 2021 году. Те, что бегут через Белоруссию вызывают сочувствие, ведь ими манипулирует злой Лукашенко! Однако про польские водомёты на ноябрьском холоде молчим. Зато вот те, что тонут в Ла Манше из-за бездействия французской полиции на берегу, по большому счёту, сами виноваты, ну или, на худой конец, англичане, которые не горят принимать их с распростёртыми объятиями.

Демократия всегда права, особенно французская. Это уже было непреложным правилом в девяностые годы и раньше, а теперь вообще стало аксиомой. В общем, демократия – это и есть самое важное в жизни. Ради неё можно позволить себе всё. И если в девяностые годы дело ограничивалось плохими диктаторами, то теперь бережная забота о ней затрагивает все стороны бытия. Неслучайно в обиход вошёл оборот «демократические ценности». Это такие идеи, правильные или нет, время покажет. Но их надо защищать. Любой ценой, даже ценой человеческой жизни. Казалось бы, да, иногда надо, так было всегда. Но послушайте, всё это только ради одной, пусть великой, но всего лишь идеи? Это откуда, не из жизни религиозных фанатиков? Или из программы Коммунистического Интернационала? Нет, из современности. Ценности прежде всего! Франция вкупе со своим главным партнёром по Евросоюзу Германией стала одной из последних стран, где власти решились начать обсуждение необходимости введения антиковидных паспортов, то есть особых документов для тех, кто сделал прививку. А сколько уличных баталий, настоящих сражений с полицией провели и проведут ещё ковид – (и т. д.) диссиденты? Почему такое ожесточение? Ответ прост. Это нарушает принцип равенства всех перед законом. Ведь если одним что-то разрешается, что-то можно, а другим нельзя, то так нельзя. Все должны быть равны, и плевать, если цена тому – жизнь людей. Идеи превыше всего. Вот поэтому до сих пор и не работают (как минимум, легально и на полную мощь) фильтры, позволяющие искусственному интеллекту выявлять все, не только в рамках оперативных мероприятий, а тотально, все смс-сообщения и электронные письма с подозрительной тематикой, пахнущей терроризмом, например. Для этого требуется специальный закон, иначе никак – нарушишь права человека, в том числе потенциального убийцы.

Вот вам пример, тот случай, когда использование таких фильтров могло бы спасти человеческую жизнь, поскольку подготовка преступления началась с электронной переписки. Это маленький рассказ о маленьком событии, всколыхнувшим всю Францию. Выросший в предместье Парижа восемнадцатилетний чеченец через жаловавшихся в сети мусульман нашёл своего врага – учителя истории и географии и отрезал ему голову. Жуть! Средневековье! На место трагедии оперативно прибыл Президент Макрон, на несколько дней событие стало основной новостью и темой для обсуждения в СМИ, затмив коронавирус и всё, с ним связанное. Затем на всю страну «гремела» церемония прощания с телом несчастного преподавателя, на ней, конечно, опять засветился Макрон, произнеся пылкую речь, пообещав и дальше бороться за светскость образования и свободу слова. Параллельно он объявил о награждении жертвы, Самюэля Пати, орденом Почётного легиона. То есть «наше дело правое, враг будет разбит!» Вот он, новый национальный герой, павший за демократию и свободу карикатур! Он до последних минут своей жизни размахивал перед носами учеников, среди которых было немало мусульман, провокационными рисунками, изображающими Пророка. Не побоялся! И всё ради торжества свободы слова, свободы печати, сведённой в данном случае до весьма важной свободы карикатур. Оказывается, и за такую свободу надо бороться. Ведь демократия – это свобода.

Однако с точки зрения морально-этической не всё так просто. Встаёт вопрос: а надо ли, действительно, провоцировать людей, исповедующих определённую религию? Кощунствовать над тем, что для них свято? Оскорблять их чувства? Ведь твоя личная свобода заканчивается там, где начинается свобода других. Казалось бы, это аксиома. Раз уж вы приняли мусульман на свою землю, так извольте их уважать вкупе с религиозными убеждениями. Тем более детей. Ведь «Шарли Эбдо», откуда были взяты карикатуры – это одно (не хочешь – не читай), а обязательные занятия в школе – другое. Слушать, что говорит учитель, дети вообще-то обязаны. Но эту коллизию официальная Франция не заметила. Свобода прежде всего. Правда, почти полгода спустя придумали версию о том, что детей-мусульман на уроке не было. Да уж, растворились, наверное.

История с учителем оставила в умах некоторых неприятный осадок. Почему-то при жизни павшего за дело демократии героя никто не поддерживал. Ведь когда несчастный и, позволю себе сказать, недалёкий педагог провоцировал детей и их родителей дурацкими рисунками, его, мягко говоря, не очень одобряло начальство. Осторожное начальство, оно было более дальновидным, просто не хотело проблем. Как это знакомо нам в России! А тут ещё к стоящим над Пати чиновникам обращались возмущённые родители. Самюэль Пати имел разговор с инспектором региональной службы образования и с директрисой учебного заведения, которая требовала от него извинений. И оба призывали остановиться. Но он, видимо, был человеком упрямым и убеждённым в своей правоте. Своего рода атеистическим фанатиком. И получил, то, что получил, от другого фанатика, религиозного. А Франция обрела нового национального героя. Вот какие пертурбации судьбы: пока ты живой, тебя ругают, а когда отрежут голову – герой. И Почётный Легион вместо головы! Какая прелесть! Демократия, оказывается, не только свобода, но ещё и Молох, пожирающий своих детей. Причём всех подряд. Самюэль Пати был, видимо, по жизни провокатором, вот и получил нож в горло от фанатика. Но дурной пример ведь заразителен. И вот, пожалуйста, у него появились последователи, пока, правда, лишь вербальные. Одна моя очень хорошая знакомая (по понятным причинам не могу назвать её имя), тоже учительница, но в отличие от Пати без упёртой придури, получила такую же чёрную метку от своего ученика и что показательно, тоже от юноши из семьи эмигрантов-чеченцев (да простит меня Рамзан Кадыров за повторное упоминание национальности возможного преступника). «Мадам, вы меня выводите из себя, я когда-нибудь не выдержу и приду с ножом на урок!» – заявил ученичок. И мадам с тех пор не любит ходить на работу. Как-то не по себе ей. А она-то трясла у него перед носом не карикатурой на пророка, а всего лишь учебником русского языка!

Свобода – это свобода от полиции!

Свобода демонстрировать детям политические карикатуры, подобранные по вкусу демонстратора, самым естественным образом перерастает в другие свободы. Так, если можно выходить на демонстрации против политики правительства, то почему нельзя громить всё, что попадается на пути – магазины, рестораны и даже автобусные остановки? Но это раньше было нельзя, а сейчас не так. «Жёлтые жилеты» подали пример, и его подхватили многие, BLM в США, ковид-диссиденты в Европе, феминистки повсеместно. Полиция мешает, препятствует законному выражению протестных настроений, ну что ж, надо и её задвинуть куда подальше. Повсеместно полиции начинают указывать на её место, а оно оказывается далеко не самым почётным в новой системе ценностей. Стражи порядка разгоняют сорвавшихся с катушек протестантов – «жёлтых жилетов», полицейские пытаются защищать собственность законопослушных граждан от погромов, они в общем-то берегут общественное спокойствие. Но ведь не всем это нравится! Значит, нужно их приструнить. Для того есть разные методы, о них позже, но главным становится культивирование ненависти к полицейским. Им становится трудно работать, их, как сейчас говорится, гнобят средства массовой информации. Люди в форме начинают не понимать своей роли, они деморализованы. Когда они борются с террористами, порой даже ценой собственной жизни, их любят, когда воюют с хулиганами в жёлтых жилетах – они сволочи.

Году в девяносто шестом я услышал сетования одного немолодого француза: «Мы, когда были молодые, тоже делали глупости, всё бывало, но мы боялись полиции, а сейчас что? Его забрали за хулиганство, он отсидел в комиссариате одну ночь, утром выпустили, и он уже герой в своём квартале!» Прошло четверть века, те, кто тогда хулиганил в спальных районах больших городов, выросли, остепенились, им уже под пятьдесят, и интересно: как они смотрят на то, что происходит сейчас на улицах Парижа, Марселя, Лиона и Нанта? Наверное, бурчат себе под нос что-нибудь подобное: «О времена, о нравы!» Добавлю от себя: «Они, времена, когда-нибудь становились лучше?»

Вообще французская полиция никогда не отличалась особо жестоким отношением к правонарушителям. Я уже писал о том, что и во Франции случается полицейским после полдюжины предупреждений открывать огонь по безоружным угонщикам машин, например, и даже убивать их, провоцируя местную арабо-негритянскую молодежь на стихийные бунты. Покруче, чем в Америке! Там, пока не появился предмет всеобщей демократической нелюбви Трамп, полицейские стреляли с завидной регулярностью и порой убивали какого-нибудь негра. Тогда бунтовал один задрипанный городишко. Не так было во Франции, где однажды слуги порядка попортили подозреваемому в торговле наркотой задний проход. В ответ чернокожая молодёжь в течение недели жгла машины аж в четырёх или пяти пригородах Парижа. Законный ведь протест! Причём тут чужие автомобили? Да при том! Чем больше шума, тем лучше! Шумим, братец, шумим! Президент Республики, Франсуа Олланд, бежит в больницу дабы выразить свое сочувствие пострадавшему (а, может, пообещать заодно право свободной продажи гашиша на последующие лет десять в порядке компенсации за страдания). Возмущаются из солидарности прогрессивные (то есть почти все) медиа, вот только попавших под раздачу владельцев сожжённых автомобилей и разграбленных магазинов в новостях почти не показывали, пока «жёлтые жилеты» не начали свои погромы. Тогда уже и их пустили в кадр, больно грустно выглядели Елисейские поля с заколоченными витринами. Но полиции от этого достаётся не меньше.

Полицию французы не любят. Причём с давних времён. Но в наше время не любят ещё больше. И, конечно, столкновения с митингующими любви к копам не добавляют. Хотя можно было бы понять, что полицейские просто делают свою работу. Да, иногда достаточно жёстко, но трудно судить людей, которых подставляет своими бездарными действиями правительство. Ведь движение «жёлтых жилетов», например, началось из-за копеечного повышения налогов на горючее! А крайними оказались французские менты и мелкий бизнес в крупных городах. Вот выходят на улицы медработники требовать обещанные за КОВИД доплаты. Не заплатило правительство, а зло вымещают на брошенных для поддержания порядка стражах порядка. Ну как же без этого? Ну как не поорать что-нибудь типа «все ненавидят полицию» и не швырнуть в проклятого мента камень или ещё какую-нибудь хрень, оторванную дверную ручку, например. Это же демократия, можно. Правда, когда полицейские «стреножат» такого любителя покидаться иногда не очень безобидными предметами, начинается другая песня: «Нет злоупотреблениям полиции! Свободу нашим товарищам!»

Ведь полицейские имеют наглость задерживать протестующих! Всю страну облетели кадры того, как в Париже «обраслечивают» одну медсестру (белый халатик надела, как и многие, чтобы показать свою профессиональную принадлежность), за волосы бедняжку держали, чтобы не рыпались. Она кричит, пытается сопротивляться. А они ей наручники, чпок! А она тоже не дура: «Мне нужно достать вентолин (пшикалка для астматиков)!» Мол, смотрите, умру у вас на глазах, будете знать! Вполне представляется картинка, в которой героиня репортажа в стиле рафинированных дамочек XIX века падает в обморок в руки растерянных копов с возгласом: «Мне дурно, помогите!» Но сотрудники полиции не то видали, тёртые калачи. Никакой реакции. Как жестоко! В общем налицо типичный полицейский произвол! Ну их можно понять, всё-таки, дамочка в халате-то только что в них камнями бросалась, видео зафиксировало. Жестокость порождает жестокость. Правда, героиня борьбы с коронавирусом не умерла, и даже не поплохело ей по дороге в кутузку.

Так это я почему столь подробно распространяюсь о незначительном инциденте? А вот почему. Через несколько дней коллеги задержанной и некоторые политики потребовали освобождения дамочки. Небольшой митинг прошёл у здания комиссариата полиции, где держали узницу совести полицейского режима Президента Макрона (правда, обошлось без личностей). Даже три депутата парламента участвовали. СМИ им потакали, дружно освещали событие, а вся прогрессивная часть страны с замиранием сердца следила за судьбой несчастной Фариды (чисто французское имя, заметьте).

Как сказал Мао Цзэдун «Винтовка рождает власть». А что рождает демонстрация? Правильно: новую демонстрацию, и так до бесконечности, это уже стало ясно благодаря «жёлтым жилетам». И право на демонстрацию – святое право. Не только во Франции, в Австрии, например, даже в период всеобщего локдауна и самоизоляции на демонстрации ходить можно! Бегать трусцой нельзя, а с плакатом – пожалуйста! И заражать людей, соответственно, тоже. Ну а кто главный противник демонстрантов? Конечно, полиция. Вся ненависть направляется на неё. Как выразился секретарь профсоюза полицейских: «Нам надоело, то мы герои, то изгои». Такая вот теперь участь полицейского, из стража порядка он превратился в охранителя режима, назначенного, как считают некоторые французы, финансовым капиталом, дабы управлять ими.

В результате, полиции становится трудно не только разгонять разбушевавшихся демонстрантов, но и выполнять свою главную обязанность – бороться с преступностью. Тут порой уже становится непонятно, кто за кем охотится, служба охраны правопорядка за преступниками, или они за ней. Расскажу довольно показательную историю.

Ещё несколько лет назад демонстрации были спокойными, как вот эта в Ницце в мае 2015. Люди мирно собирались и так же расходились. Насилие было редким исключением

В одном из дальних пригородов Парижа в октябре 2016-го года группа из девятнадцати парней в балаклавах внезапно атаковала две дежурные полицейские машины. Стражи порядка, надо сказать, в этом квартале дешёвого социального жилья стараются не выходить из машины. Ведь не всегда полиция позволяет себе заглядывать в самые криминогенные районы больших городов. Могут закидать камнями или ещё чего-нибудь. В автомобиле безопаснее. Не тут-то было! Глазом моргнуть не успели копы, как нападавшие, выросшие словно из-под земли, стали бросать в окна машин булыжник, а в образовавшиеся дыры – бутылки с горючей смесью. Из заднего «ментовоза» полицейские успели выскочить и легко отделались, а тем, кто был в переднем, досталось не по-детски. Женщина-офицер полиции, выбравшись из автомобиля, пыталась отделаться от вспыхнувшей одежды, удавалось с трудом, тем временем её продолжали забрасывать камнями. Бедняжка даже стала прощаться с жизнью и умоляла: «Помогите мне, у меня же дети!» Её напарник не сразу смог покинуть горящий автомобиль, похоже, дверь заблокировали. В итоге все получили ушибы и лёгкие ранения, даже переломы, двое были госпитализированы с ожогами, один из них с 30 % обожжённой кожи впал в кому, из которой, к счастью вышел.

Вопрос, который сам напрашивается. Почему выпрыгнувшие из задней машины не стали стрелять? У них же была возможность, на них форма не пылала! В прессе писали о недооснащённости полицейских. У них, что оружия не было? В квартале, где копы боятся выходить из машины? Упоминали и о слишком строгих правилах применения оружия. Надо сначала предупредить. Мол, не перестанешь кидать в машину бутылки с горючей смесью – открою огонь! Неужели? Американцы вон не стесняются, там всё проще в этом плане. Это что же творится в прекрасной Франции? Что это за законы? Скоро полицейские, почти как зайцы в траве, но только за решётчатыми окнами своих комиссариатов будут прятаться от резвящихся парней в балаклавах? Ну во всяком случае в проблемных пригородах Парижа.

Кстати, о самом городке – 15 тысяч жителей в трёх– и пятиэтажных очень замысловато спроектированных домах постройки рубежа 60-ых и 70-ых годов прошлого века. Всё аккуратно, чисто, нигде не отваливается штукатурка. Но… Живут там самые неустроенные семьи. Сплошь из африканских и азиатских иммигрантов. 40 % детей старше 10 лет не ходят в школу, половина не получают аттестата зрелости. Многие просто не знают французского. Безработица среди молодёжи свыше 40 процентов. Это место – центр наркотрафика, причём в таких местах никто не использует так называемые «закладки», в этом нет необходимости, торгуют открыто, правда, частенько приходится нанимать «часовых». В желающих отбоя нет. Зачем пацану в школу ходить или сидеть за кассой, если он, стоя на стрёме (продажа дряни ведь происходит прямо на улице), за день зарабатывает 100 евро? А посему полиции там не место!

Это двадцать первый век. Европа. Франция. Парижская агломерация. Муниципалитет Гриньи. Городок Ла Гранд Борн – La Grande Borne.

Возможно, это исключение, которое подтверждает правило? Не сказал бы. Таких пригородов хватает! Около Марселя, Лиона, Страсбурга, Ниццы и других городов. В Марселе «дежурным» по улице платят аж по 200 евро. Журналистов после согласований с «начальством» не пустят в такой квартал. Там свои порядки, свои разборки. И к полиции обращаться бесполезно, у неё других дел хватает. Только за восемь месяцев 2021 года во втором по значению городе Франции в разборках наркобанд погибло пятнадцать человек из них двое – подростки. В некоторых районах страшно не только выходить на улицы, страшно подойти к окну порой. На улице – перестрелка. И новости с этого фронта приходят чуть ли не каждый день. В стотысячном городе Рубе на севере страны полиция каждый год изымает около двадцати автоматов, не нелегальных охотничьих ружей, не дамских пистолетиков, а именно автоматов «Калашников» или ему подобных. Причём находят их в основном у наркодилеров, крупных и мелких, последние, по признанию полицейских всё чаще и чаще вооружены, значит с ними всё опаснее связываться. Вот так серьёзно обстоят дела. Причём, сколько реально находится в теневом обороте такого оружия никто, естественно, сказать не может. Остаётся лишь принимать меры предосторожности, но это нелегко. Насилие по отношению к полиции растёт. Может, только во Франции? Ага. После демонстрации феминисток 8 марта 2021 года в Мексике за медицинской помощью обратились сдерживавшие борцов за правое дело 62 женщины-сотрудницы полиции. Некоторые получили ожоги – их облили бензином и пытались поджечь. К счастью, протестующие не всегда и не всюду пытаются живьём сжечь полицейских. Во Франции ведь имеется немало тихих, спокойных городков, где не бьют витрины магазинов, не торгуют в открытую травкой, не переворачивают в порыве страсти припаркованные автомобили. И это хорошо! Пока хорошо. Но всё-таки, как дела обстоят в целом по стране? Какая, так сказать, средняя температура по больнице? Увы, она уже выше нормы.

Когда я в девяностые жил во Франции, там было спокойно. Ну за исключением, таких запущенных райончиков как упомянутая выше Ла Гранд Борн. Тогда тоже были места в парижских (и не только) пригородах, куда полиция не любила совать нос. Но это было редким исключением. Однако времена меняются. Преступность растёт повсюду и по всем показателям. По категории ненамеренное нанесение телесных повреждений, например, в среднем плюс 26 процентов в год за последние десять лет. Это драки: пьяные, под наркотой; разборки всякие. Только посчитать, сколько это получается в абсолютных цифрах. Становится не по себе. Вот тебе и безопасность в спокойной европейской стране. Всё, конечно, зависит, от точки отсчёта. Но она непонятна. Где как. В тихом местечке где-нибудь на юго-западе она одна, а в северном пригороде Парижа, в районе знаменитого стадиона «Стад де Франс» – другая. А может, просто всё чаще и чаще заявляют. Но может и нет.

Вот есть такой объективный показатель – статистика угонов машин. Тут, наверное, объективность почти стопроцентная. Если у тебя угнали машину, то ты всяко пойдёшь и заявишь. А с ними, значит, такая петрушка. В благополучной Франции каждый год угоняют сто сорок тысяч авто. А у нас, в стране с традиционно негативным имиджем в сфере преступности, чуть больше двадцати. И это при том, что зарегистрированных автомобилей в России поболе всё же: 59 миллионов против 52 французских. Да, у нас больше автохлама. Но, ребята, не в такой же пропорции! К тому же и «жигули» тоже угоняемая машина в регионах, на запчасти разобрать, и вперёд.

В постпрестроечные годы в России это был, можно сказать, национальный вид спорта. Угоняли всё и вся. Помните скорлупки-«ракушки» в московских и питерских дворах? Это была какая-никакая, очень уродливая, но гарантия от угона. А во Франции за десять лет в те же девяностые я слышал о всего двух случаях угона. В одном подростки угнали, чтобы покататься. Проехали пару километров и бросили. Во втором гость из Литвы договорился с французом, что «угонит» его авто, тот заявит через день, когда «угонщик» уже пересечёт границу. Деньги пополам. Всем хорошо, только страховке плохо.

Теперь не так. И масштабы не те, и угоны другие. Как только не ухищряются страховые компании, какие только виды антиугонного бизнеса не появляются – всё равно угоняют. Массово. Причём воруют не только автомобили. Велосипеды тоже. В спокойном итальянском регионе Марке знакомые ищут настоящую цепь для велосипеда, обычные замки-шнуры не подходят, их легко перерезают подростки из семей эмигрантов. И все знают кто, но сделать ничего не могут. Во Франции кражи велосипедов приняли прямо-таки промышленный масштаб: вырезают большую щель в крыше магазина ангарного типа и оттуда при помощи специальных приспособлений десятками «выуживают» двухколёсную технику. Тащат всё, что плохо лежит, и неплохо тоже: дорогое электронное оборудование с тракторов фермеров, десятками угоняют овец с пастбищ и если бы только это. Даже солярку выкачивают из баков! И таких случаев всё больше! Остановился шофёр отдохнуть на стоянке, просыпается – а бак-то пустой! Автопредприятиям приходится устанавливать специальные датчики, предупреждающие о резком снижении уровня топлива.

Воруют медные провода, даже подземные. Медь нынче очень дорого стоит – девять тысяч евро за тонну. Вот и режут её. Мэр одной из коммун в департаменте Уаза (Oise), в нескольких десятках километров к северу от Парижа, жаловался: в 2019 году его деревня из-за многократных случаев воровства кабеля около ста (!!!) дней оставалась без стационарной телефонной связи и интернета. Как только с этим не пытаются бороться, даже закапывают люки в землю, чтобы воры не знали, где искать, используют дроны для наблюдения за коммуникациями. Но в тоннеле, например, дрон не поможет. И вот триста метров украденных медных проводов парализуют автостраду около Парижа на целые сутки! Расстояние, которое проезжали за пятнадцать минут, в конце октября 2021 года требует пятичасового стояния в беспорядочном скоплении машин! Всё потому что в очередном тоннеле срезали кабель.

И методы воров становятся всё более жестокими. Так, чтобы сорвать с жертвы дорогие часы (очень популярный в последнее время вид краж), используют способ удушения. Сбить с ног выслеженного обладателя красивой игрушки и душить его, пока тот не потеряет сознание. Смертельных исходов ещё не было, но они, несомненно, не заставят себя ждать. Мэрия одного из пригородов Нанта в приступе заботы о безопасности горожан даже рекомендовала своим гражданам не носить дорогие украшения на улице. Французы возмутились. Как? Вы не можете обеспечить нашу безопасность?! Мэрия пошла на попятную, но по факту получается, что не могут.

Возникает вопрос. Куда кто движется? У нас количество угонов сокращается. А у них? Крадут солярку из баков, воруют медный кабель. Любопытная тенденция. Для нас любопытная, но не для тех, кто во Франции живёт. Не думаю, что угонщиками работают коренные французы. Вот прямо-таки нищие студенты Сорбонны подрабатывают по ночам. Нет, понаехали, понапустили. Правоохранительные органы считают, что, например, медью и велосипедами занимаются выходцы из Восточной Европы, особенно с Украины и из Румынии. Но бороться с ними тяжело. Полицию приструнили, требуют соблюдения всего и вся. Так и представляю себе нынешнего коллегу комиссара Мегрэ, как у него текут слюнки, когда он читает о знаменитом литературном герое-сыщике, особенно о его вполне безобидных по тем временам методах дознания, например, о двадцатичасовых допросах нон-стоп. «Мне бы так!» – мечтательно шепчет он и оглядывается – не услышал ли кто? Нет, так уже не будет, презумпция невиновности явных преступников и диктатура гуманности царят в мире этом. Тяжело полиции с уличными воришками, подростковыми бандами и наркодилерами. То ли ещё будет. Ой-ой-ёй-ёй.

Демократия – это гуманизм! Даже по отношению к террористам

Полиции трудно работать в государстве со слишком гуманной юстицией. Но, с другой стороны, как она может быть негуманной! Ведь личность, человек – возведены в главную ценность современной цивилизации! Сначала человек, не общество, а индивидуум и его права, и потом уже его проступки. Значит нужно проявлять гуманность. Так устроена вся правоохранительная и судебная системы Франции. Уже давно они функционирует таким образом. Но упор на гуманное отношение к преступникам, в том числе к террористам становится всё заметнее. Если во время первой, 1995 года, волны терактов, организованных группой стихийных исламистов, на борьбу с ними были подняты чуть ли не все силовики страны, и в результате за какой-то месяц гнездо терроризма было уничтожено, а его руководитель убит, то сейчас, кажется, уже совсем не так.

Все слышали о новом наступлении терроризма во Франции, начавшегося с бойни в редакции «Шарли эбдо», с расстрелов в ноябре 2015 года у знаменитого футбольного стадиона «Стад де Франс» и в концертном зале «Батаклан», когда погибло 130 человек, многим известно о 86 жертвах в Ницце, раздавленных грузовиком с исламистом за рулём, и о массе других терактов с меньшим количеством погибших, но не менее страшных по сути. Об этом знают все, но мало кому известно о том, как силы правопорядка борются с террористами и их ячейками. А они «впечатляют». Многие исполнители были известны соответствующим службам, но их почему-то не могли арестовать, якобы не хватало доказательств. А как же иначе в правовом государстве, скажут мне. Не знаю, не знаю, но шесть лет спустя уже и французская юстиция задаёт себе этот вопрос. Пора бы. Ведь после самого масштабного теракта у «Стад де Франс» и «Батаклана», например, полиция провела больше сотни обысков, свыше десяти подозреваемых было задержано, но в итоге за решётку отправилось всего несколько человек. И это при том, что организация таких расстрелов подразумевала участие гораздо большего количества сообщников. Но доказать не смогли. Большая часть пособников террористов осталась на свободе. С тех пор, увы, ничего не изменилось.

Вот одна, на первый взгляд, малозаметная история. В сентябре 2016 года четыре исламистки, удалённо направляемые рекрутёром-инструктором из ИГИЛ, попытались взорвать машину, начинённую газовыми баллонами. Совершить сей «подвиг» собирались рядом с Эйфелевой башней, поближе к толпе туристов. Из идейных дамочек три, кстати, коренные француженки, четвёртая с арабо-исламским именем и фамилией. Одна из француженок – 29-летняя мать троих детей, у нефранцуженки их аж четверо.

На машине без номеров (очень «умно», не догадались свинтить у соседа) к Башне подъехали две террористки с баллонами. Одна из них – та самая мамаша троих детишек. Однако наши «героини» оказались настолько зацикленными на своих идеях или просто были законченными идиотками, что не удосужились спросить у Гугла: к Эйфелевой башне не припаркуешься ближе, чем метров на двести. Надо врываться в зону вокруг и пытаться давить всех подряд, заодно и самим отправиться к праотцам. А иначе только случайных прохожих можно зацепить. В результате они поехали дальше, выбрав целью Нотр-Дам. Но там тоже непросто с парковкой. Тогда девицы с замусоренными мозгами выбрали ресторанную улочку поблизости. Стали на аварийке, вышли. В машине остались пятидесятилитровые ёмкости и пропитанная бензином тряпка. На неё бросили окурок и поспешно дёрнули, показалось, что приближаются полицейские в штатском.

Окурок погас, машина не взлетела на воздух, даже как гарантированно взорвать газ, ИГИЛовки не подумали. Официант одного из ресторанов заметил подозрительный автомобиль и вызвал полицию. Террористок арестовали через пять дней, но между тем одна из них успела ранить ножом переодетого полицейского.

По мере освещения СМИ следствия и суда стало известно, что все или почти все девицы были известны спецслужбам, как радикальные исламистки, одна из них даже бывала в охваченной войной Сирии. Друг с другом переписывались по интернету, физически познакомились лишь за 7–10 дней до неудавшейся попытки теракта. Две из них, будучи теоретически под колпаком у спецслужб, в течение пары лет обменялись более, чем четырьмя тысячами сообщений в соцсетях. Правда, по большей части писали они о другом, но всё же. Куда смотрели антитеррористические структуры? Наверное, боялись, что дело не дойдёт до суда? Что ж, такие суды. В этот раз повезло, террористки, похоже, оказались просто дурами, а что будет в следующий раз? А после него? Пожалуйста! Осенью 2019 года перешедший в ислам сотрудник парижской Префектуры полиции порезал насмерть кухонным ножиком четырёх коллег прямо в здании всё той же Префектуры! Опять спецслужбы просмотрели. И где? В святая святых охраны общественного порядка. Там, где нужно особенно тщательно проверять людей. Но даже, когда потенциальных террористов выявляют, с ними ничего не могут сделать. Ибо и посадить трудно, и короткие сроки отсидки их только радикализируют.

Весной 2018 года Прокурор Парижа обратился ко всем, кто готов был его услышать, через прессу: «Во Франции до конца следующего года выйдут из заключения 450 исламистов, 50 из них были осуждены за террористическую деятельность, 400 – за обычные преступления, но радикализировались за решёткой». Тюрьма школа жизни! Что это? Демократия катится к самоуничтожению? Как можно выпускать террористов, они же неперевоспитуемы! Они должны сидеть если не пожизненно, то хотя бы выходить из этих мест с одной мыслью – как залечить заработанные на зоне болячки. Сколько человеческих жизней будет на совести тех, кто давал им слишком мягкие приговоры, кто писал либеральное по отношению к этим уродам законодательство? Обычная логика гуманизма, согласно которой лучше не посадить 10 преступников, чем посадить одного невиновного, уже не работает. Десять непосаженных убьют сто человек! Парижский прокурор предостерегал: «Мы принимаем на себя большой риск – выпускаем из тюрем людей, которые совершенно не отказались от своих убеждений, которые, скорее всего, напротив стали ещё более упёртыми». Кошмар! Но и тогда было понятно, что высокопоставленного чиновника не услышат.

И ладно бы лишь коллеги по цеху! Освобождает исламистов не только чересчур либеральная юстиция. Сам Президент Французской республики старается. Да ещё как преподносит свои старания! На первый взгляд всё хорошо, правильно. Вот в Мали договорились с джихадистами об освобождении четырёх заложников. Одна из них, стопроцентная француженка, принявшая, кстати, ислам и посвятившая себя благородному делу гуманитарной помощи африканским детям. Христианство ей, видите ли, не помогало в сём достойном занятии, а ислам помог! Ну и зацапали искательницу истинной веры братья по Аллаху в свои лапы. А в октябре 2020 года с большой помпой её, отпущенную на свободу, привозят на Родину. И самым первым встречающим, прямо у трапа самолёта, был не сын семидесятипятилетней женщины, не её внуки, а кто? Угадали? Конечно, Эмманюэль Макрон собственной персоной. Не знаю, какую роль он сыграл в освобождении, наверное, какую-то сыграл. Не без того. Мали всё же бывшая французская колония, и там до сих пор стоят французские войска. Исламистов сдерживают не без их помощи. Так и хочется сказать, спасибо господин Макрон – освобождение заложников, несомненно, благое дело. Да вот только за четверых заложников находящимся у власти малийским военным пришлось выпустить из тюрем 200 (двести!) джихадистов. Такая арифметика – один к пятидесяти. Да, заложников надо освобождать, надо бороться за это. Ну не такой же ценой! Сколько ещё несчастных падут жертвой обретших свободу фанатиков? Много, без всякого сомнения. Но зато хороший, правильный Макрон засветился на первом плане при встрече бывшей заложницы. Так зарабатывают очки беспринципные, но добрые и демократические президенты. Ведь главное – это действительно заработать очки, что будет завтра, то будет завтра, а сегодня Макрон – красавчик! По иронии судьбы это гипермедиатизированное освобождение произошло в один день с заключением первого перемирия Азербайджана и Армении, когда после изнурительного ночного дерби благодаря сильному нажиму Путина неутомимому Сергею Лаврову удалось уговорить своих коллег из двух воюющих государств совершить первый шаг в направлении мира. Получилось, что пока хороший, правильный президент Макрон попустительствовал террористам, плохой Путин работал на дело мира. Воистину неисповедимы пути Господни! Нет, они исповедимы. О «подвиге» Макрона десять минут взахлёб рассказывали вечерние новости, а перемирию в Карабахе отвели всего восемнадцать секунд.

Да, вот был у нас царь-освободитель Александр Второй, он отменил крепостное право. Барские крестьяне стали свободными. Не знаю, может, Макрон завидует славе великих государей. Наполеоном ему никак не стать. И мир другой, и талантов не хватает. Зато освободителем стать легко. Эмманюэль-освободитель. Звучит красиво, а на деле – освободитель джихадистов. Мало террористам снисходительной Фемиды, так ещё и сам господин Президент подвизается на этом поприще.

И ещё одна ирония судьбы – пять месяцев спустя освобождённая из плена старушка вернулась в Мали, а ровно через год после медиа-акции Макрона малийская полиция объявила её в розыск…

Результатом подобной освободительной деятельности государства может быть только одно. И оно происходит регулярно – вот в декабре того же, 2018, года, когда Прокурор Парижа предостерегал от чрезмерно либерального отношения к исламистам, очередной джихадист, теперь уже в Страсбурге на рождественском рынке убивает пятерых. Он был в сфере внимания полиции и спецслужб. Ещё бы: в свои 29 лет он успел огрести 27 (двадцать семь!) судебных приговоров по уголовным делам в трёх странах – Франции, Швейцарии и Германии! Можно только представить какие «суровые» наказания он получал за свои подвиги. Наверное, больше полугода нигде не сидел, а чаще всего отделывался лёгким испугом. Правосудие, видимо, верило в него: исправится. Доигрались. Обиженный юстицией уголовник стал джихадистом. Наверняка он был в поле зрения соответствующих служб, наверняка о его взглядах знали, но пресечь криминальную деятельность вовремя не смогли. А почему? Может, потому что всех отпускают, посидел немного, теперь порезвись на свободе? А ведь предупреждали…

Наверное, понятно, что не только во Франции не услышали прокурора. К сожалению, в странах с продвинутой демократией, порядки примерно одинаковые. В ноябре 2019-го в Голландии какой-то спортивный субъект с чёрными курчавыми волосами потыкал ножиком в людей. Прямо в большом торговом центре. Трое раненых. Полиция не настаивала на связи с терроризмом. Ещё бы – внешне совершенно нормальный пятидесятилетний мужик начинает чикать подростков. Наверное, девчонку с ними не поделил. Разборки на почве ревности, так сказать. Правдоподобно. Бывает.

Зато в Лондоне примерно тогда же без трупов не обошлось, двое убито и ещё трое раненых. Прямо на Лондонском мосту. За два года до этого там уже катался по людям фургон с исламистом за рулём. И вот снова жертвы. Тут уже от версии о терроризме отказаться было трудно. 28-летний Усман Хан в 2012 году был осуждён на 16 лет за участие в террористической деятельности. Отсидел только шесть! Видать, кто-то решил, что не надо ломать жизнь молодому человеку. Из-под стражи его освободили под расписку в декабре 2018 года. Видимо, за хорошее поведение. Поверили на слово, значит. За это кто-нибудь ответит? Может теперь что-то изменится в тамошней системе исправления наказаний? Хочется верить, но… только фактам. А они пока не внушают оптимизма. Ведь либеральное отношение к террористам – это только верхушка айсберга.

Правосудие свободы

В городе Страсбурге, где «отметился» 29-летний террорист с большим уголовным прошлым, долгое время существовала весёлая традиция – жечь в новогодние праздники припаркованные на ночь автомобили ничего не подозревающих бюргеров. Просто так жечь, не из мести, не для шантажа, а дабы продемонстрировать протест. Протест против «тяжёлых» условий жизни молодёжи из спальных районов, в основном арабо-негритянской. Видимо, они как в том советском анекдоте про американских негров недоедают. В последние годы, кажется, эта традиция сошла на нет, может, камер стало больше на улицах, может, ещё что. Зато эстафетную палочку приняли другие, жители парижских и лионских окраин и даже футбольные фанаты.

О фанатах. Люблю начинать издалека. В 1976 году клуб «Сент-Этьенн» из одноимённого города впервые в истории французского футбола вышел в финал Кубка европейских чемпионов и… проиграл мюнхенской «Баварии» со счётом 1–0. Тем не менее, дома и не только там, в самой столице игроков ждал тёплый приём, они даже прошли по Елисейским Полям под аплодисменты толпы. Какой благодарной была тогда французская публика! Но время меняет людей, особенно во Франции, особенно футбольных фанатов. В августе 2020 года клуб «Пари-Сен-Жермен», более известный как ПСЖ, в финале Лиги чемпионов с таким же счётом уступил той же «Баварии». Болельщики были страшно разочарованы. Ну а как же? Ведь все надеялись, что впервые за много лет победит французская команда, в которую арабские шейхи, напуганные ползучим проникновением ИГИЛа, вложили неимоверную кучу денег, рассчитывала публика, что французы-таки возьмут еврокубок. Но не тут-то было: немецкая машина, щедро окрашенная в цвета чёрного континента, не позволила завладеть престижным кубком современным парижанам, среди которых в стартовом составе ПСЖ фигурировала лишь одна французская фамилия.

И вот расстроенные фанаты стали крушить всё на своём пути. Это было уже вполне ожидаемо, мы помним: нынче во Франции уличные бездельники давно вымещают свой гнев на чужой собственности. Ещё свежи в памяти выступления «жёлтых жилетов». В центре Парижа теперь не очень безопасно вести бизнес или оставлять машины. Конечно, правительство Французской республики готовилось к такому повороту событий (на дворе был не 1976-й год) и заблаговременно подтянуло к Елисейским Полям аж три тысячи полицейских. Но предотвратить неизбежное они не смогли. Разбушевавшиеся молодчики, пользуясь численным превосходством, громили и поджигали магазины, остановки автобусов, автомобили. Полиция противостояла им как могла, можно сказать, отработала, сумела не допустить массовый вандализм в центре города. Тем не менее пострадали 12 бутиков, повреждены 15 машин. Досталось и полицейским – 16 человек получили лёгкие ранения. Зато было задержано 149 участников беспорядков. Казалось бы, неплохой счёт.

Но, увы, дальше начало работать гуманное французское правосудие. В итоге перед судом предстали лишь пятнадцать человек (из ста сорока девяти, напоминаю), из которых только один получил срок – десять месяцев тюрьмы. Остальные отделались даже не условным заключением, а всего лишь общественными работами. Теперь они вернутся к своим друзьям как герои. Тут самое время вспомнить сетования пожилого француза, приведённые в главе «Свобода – это свобода от полиции». Думаю, ему тогда подобное и в страшном сне не снилось! Но это тогда, а в наше время не уличные хулиганы, а банальные погромщики идут домой с высоко поднятой головой. Прямо из Дворца Правосудия! Слегка ощипанные, но не побеждённые! А что? Можно ведь, круши дальше! Да здравствует французский суд, самый гуманный суд в мире!

Да, правосудие в этой стране очень гуманно. Но оно почему-то демонстрирует свою гуманность по отношению к тем, к кому бы следовало проявить больше твёрдости. Может, это само по себе неплохо, ведь иногда люди оказываются в такой ситуации, что их действительно начинаешь жалеть. Может быть. Но проблема в том, что, когда кому-то даёшь, всегда у кого-то отбираешь. И это в случае с французской юстицией приводит к чудовищной несправедливости.

Ведь если созданная Де Голлем Пятая Республика – правовое государство, она должна быть таковой для всех. Увы, порой соблюдение прав одних ущемляет права других. Особенно, если система начинает сама решать, кого надо жалеть больше, а кого меньше. Вот, к примеру, одна из базовых ценностей современного мира – право на частную собственность. «Мой дом – моя крепость», – как говорят англичане. Во Франции не все так считают, во всяком случае, скваттеры там, как и во многих других странах, имеются. И их не так-то легко выгнать. Причём речь не идёт о пустующих годами постройках. Нет, они могут устроиться на вашей даче. Вот не приезжали вы туда прошлым летом, значит, всё, можно. Главное, заявить, что больше жить негде.

Казалось бы, чего проще – вызвать полицию, и все дела. Это вам не российские истории с «чёрными» риелторами, не мошеннические схемы со старушками, которые подписывают договора не читая. Нет, у французских скваттеров никаких документов на собственность не имеется. Они всего лишь приходят в пустующие, как они считают, дома, занимают их под предлогом того, что им, якобы, негде больше притулиться (хотя в стране есть и приюты для бездомных, и социальное жильё), и не пускают настоящих хозяев, которые в один прекрасный момент возвращаются на свои дачи. А полиция бессильна – нужно решение суда, его надо ждать долго, во Франции правосудие не скоро вершится. А как иначе – правовое государство, нужно внимательно изучать любой вопрос, прежде чем выносить вердикт!

Это может длиться годами, годами бедные владельцы загородных домов не могут в них попасть. Полиция безучастно смотрит на несчастных, телевизионные каналы снимают о них передачи, следят за развитием событий и… терпеливо ждут. Терпением, действительно, надо запастись. Решения суда не печатают по приказу из Кремля, а жаль, было бы быстрее, наверное, ну хоть на годик. Нет, это длительная процедура, но вот оно наконец приходит, и тогда под телекамеру собираются все: и стражи порядка, и судебные исполнители и даже социальная скорая помощь! Эти приехали, чтобы проверить, не нуждаются ли скваттеры в жилье, нельзя ли им, бедолагам, что-нибудь предложить, вообще как-нибудь помочь? Но нет, захватчики чужого дома смылись до появления властей, они, бедные и обездоленные, уехали на своих машинах. На них деньги, однако, были, купили, а вот на съём квартиры не хватило! А многие законопослушные граждане почему-то поступают наоборот: сначала жильё, а потом уж – автомобиль. Глупые, наверное. Ничего не понимают. Но вернёмся к нашим скваттерам. Куда же они направились? Видимо, присмотрели другое такое жильё, чтобы тоже погужбанить в нём пару лет, заодно обчистить и барахло сплавить барыгам из комиссионок. Потому что в предыдущем доме разграблено абсолютно всё, в комнатах, как Мамай прошёлся, даже стёкла разбили, чтобы отомстить настоящим собственникам за приставучесть…

Пожилая женщина в слезах ходит по осквернённому родительскому дому, она в ужасе от увиденного кошмара, и в ярости кричит сотрудникам социальной скорой: «Вы кому помогать приехали? Почему нам никто не помогал эти два года?» Да, им, хозяевам дома, не помогали, зачем? На их стороне закон вообще-то, а бессовестным грабителям государственные службы помочь готовы. И даже за причинённый ущерб, колоссальный, в масштабах одной семьи со средним достатком, этим «кому» ничего не будет. Чего уж говорить о взломе строения, вторжении в чужую собственность, недопуске к ней истинных владельцев и незаконном проживании в чужом доме. Потому что они – бездомные, а правовое государство защищает всех, но в первую очередь их, несчастных. Право-то, оказывается, избирательно! Право крушить чужую собственность есть (тут в который раз надо вспомнить «жёлтых жилетов»), а вот право на её защиту как-то труднее реализовать. Политкорректность мешает, то есть бездомные могут грабить дома, негры могут крушить магазины в отместку за тяжёлое прошлое своих предков, зелёные – кошмарить незелёных. Кого-то забыл? Ерунда, жизнь сама напомнит! Всё ещё впереди!

Кстати, насчёт зелёных. Не знаю, как в соседней Швейцарии относятся к скваттерам, а вот к борцам за будущее планеты, так очень либерально. Ну а как же? Ведь они за общее благо страдают. Значит, закон им не писан. Он для других, для обычных граждан, а борцы за климат, они привилегированные.

Вот и ломает себе голову швейцарская юстиция в поисках решения неразрешимой юридической проблемы. Вопрос наисерьёзнейший – можно ли наказывать активистов борьбы за климат за их мелкие шалости. Ведь шалости мелкие, пока мелкие.

Ну подумаешь, пришли как-то осенью 2018 года тридцать человек (всего-то) и оккупировали Credit Suisse («Швейцарский кредит») в Лозанне. Цель – привлечь внимание общественности к некоторым, видимо, неэкологичным, инвестициям банка. Работа учреждения была парализована, пришлось вызвать полицию, но и ей не все подчинились. В итоге двенадцать (только двенадцать) наиболее упорных климатеричек и климатериков получили в первой инстанции незначительные по швейцарским меркам штрафы и то условно (будете вести себя хорошо, не заплатите ничего). Но борцы за климат недаром борцы, они решили идти до конца, ведь это дело принципа.

И во второй инстанции суд решил, что глубина проблем, связанных с изменением климата оправдывает незаконные действия активистов и отменил приговор. Дело в том, что в отличие от России в Швейцарии по-другому трактуется положение о допустимой обороне. Трактуется вполне здраво, на мой взгляд. Там тебе ничего не будет, если на тебя навели пистолет, а ты выстрелил первым. Это законное противодействие. Вот это положение законодательства и применили по отношению к рьяным экологам. Зелёные прибегли к самообороне от разъедающего планету финансового капитала. Примерно в таком ключе рассуждал судья. Его не смутило то, что на экологических активистов никто пистолет не наводил, и от потерпевшей планеты тоже жалоб нет.

Однако с этим не согласилась прокуратура, и юридический водевиль продолжается – открываются новые слушанья по делу. Два года (и, видимо, это ещё не предел) юстиция кантона Во пытается разрешить эту сложнейшую проблему.

Проблема, действительно, сложнейшая. Поскольку в соседнем кантоне, в Женеве, практически день в день с открытием нового процесса по делу о захвате банка Credit Suisse, другой молодой климатерик в апелляционном суде был оправдан. Два по сути идентичных дела и два похожих решения, с которыми не соглашается прокуратура. Похоже, вопросы борьбы против изменения климата внесли раскол в систему швейцарского правосудия, и водевиль превращается в захватывающий триллер.

На самом деле, поступок борца за климат был довольно безобидным, лишь для того, чтобы привлечь внимание, он окунул руки в банку с красной краской и приложил их к стене всё того же Credit Suisse, только в Женеве. Ну подумаешь, несколько отпечатков кровавого цвете? Пожурить мальчика да замазать, как поступают у нас дворники с нехорошими надписями на домах. Но там вам не Россия. Видимо, всё же к собственности относятся строго. На сём, похоже, пока стояла вся Швейцария. И поначалу активисту дали маленький штраф, опять же условно. Но борцы за дело климата и примкнувшие к ним видные личности в лице одного нобелевского лауреата, а также выдающегося теннисиста Роже Федерера не успокоились и победили. На всё том же основании вынесено решение: непосредственная опасность климату оправдывает действия активиста. Вот, кто, выходит, враг будущему планеты – банк Credit Suisse. Не сжигаемый в топках уголь, не бензиновые выхлопы, не беспощадная эксплуатация плодородных земель, а именно этот банк! Ну раз так, то цель, благая цель оправдывает средства. Да, мы это проходили и знаем, куда ведёт, а они – нет.

Получается, нет больше ничего святого в Швейцарии. Всё, туши свет! Юстиция годами размышляет над тем, что важнее – угроза климату или право, верховенство закона или самодурство, и решение найдено. Не удивлюсь, если через десяток лет такие борцы за планету будут ходить по частным домам и проверять, например, какое топливо у вас в баке для котла – обычная солярка или био, каким мылом руки моете, какую туалетную бумагу используете, одноразовую или многоразовую. И не дай вам Бог не соответствовать! Все стены дерьмом измажут. Ведь краской-то неэкологично!

Свобода свободы слова

Если суды настолько снисходительны к правонарушителям, полиции работать трудно даже тогда, когда на неё не нападают с коктейлями Молотова. И ребята изощряются. В общем, они делают всё то же, что и раньше, те же номера, что выкидывают их коллеги в других странах – вышибают признания, подбрасывают какую-нибудь дрянь, ловят на мелочи, добавляют кое-что. Что тянет на срок покрупнее. И если наши менты практикуют такое ради лучшей статистики раскрываемости, то их французские коллеги зачастую озабочены только тем, чтобы посадить воришку. А добиться этого ой как нелегко порой! Тут и слишком либеральное законодательство, и сверхгуманная судебная практика, и пристальное внимание к работе копов национальных СМИ. Ведь осознание того, что полиция – это чуть ли не главный враг общества, глубоко укоренилось в головах многих прогрессивно мыслящих журналистов.

Ну, например, редакция французского телеканала Франс 2 в одну из ноябрьских пятниц 2020 года (самый что ни на есть прайм-таймовский день во Франции) вечерний выпуск открывает историей о том, как в Страсбурге полиция обвинила одного мелкого воришку в насилии по отношению к своим сотрудникам. Казалось бы, ерунда. Да нет, горячий пирожок для французских тележурналистов! Потому что дело дошло до суда, и тут-то выяснилось, что всё происходило с точностью до наоборот. Это задержанный получил несколько сильных пинков в спину, так что треснулся об стену. Но без последствий для здоровья.

Некрасиво, не правда ли? Негуманно опять же. Никто бы не желал оказаться на месте незадачливого жулика. Это так. Но с другой стороны: а что в тот день в шестидесятимиллионной стране не произошло ни одного убийства, ни одного крупного ограбления? Нельзя было их поставить вперёд всего, раз уж так хотелось поговорить о подобных делах? Нельзя, потому что речь не об этом. Надо было сказать какую-нибудь гадость о полиции. Надо поставить на место этих зарвавшихся оборотней в погонах.

Правда, если забыть, что нынешние активисты «анти-полицай» всегда правы, то логика полицейских понятна. Они попробовали засадить изрядно надоевшего им ворюгу. Он уже находился в поле зрения полиции и наконец попался на краже велосипеда. Увы, это ерунда. Ни о чём. За один велосипед он бы ничего не получил, вот они и решили добавить ему насилие по отношению к полицейским. А это уже тюрьма. Такая вот полицейская логика, наверное, она неправильная, методы сомнительные, но ведь им тоже надоедает постоянно ловить тех, кого отпускает суд. Ты их сегодня в участок, а завтра они на свободе да ещё посмеиваются над тобой! И если бы только посмеивались! Вот поджёг один руандиец-нелегал собор в Нанте (где в пламени пожара сгорел среди прочего уникальный орган 16 века), посидел немножко, больше до суда держать за решёткой не могли, отпустили (!!!) в ожидании процесса (чего ждали непонятно – все доказательства у юстиции имелись). На свободе он не стал поджигать ещё один собор, а мог бы, нет, он просто в знак благодарности до смерти избил священника, приютившего его! Но где собор, а где велосипед, скажут мне. Да там же! Ведь, если абстрагироваться от либерального по отношению к преступникам французского законодательства, место всех этих товарищей в тюрьме. И вообще-то рвение страсбургских полицейских на самом деле, заслуживает похвалы. Ведь они занялись делом об угоне всего-то велосипеда! Вот я как-то не представляю наших правоохранителей, ломающих голову над такой проблемой. А французы не побрезговали!

Но прокололись опера. Адвокат и суд затребовали записи камер видеонаблюдения из комиссариата. И оказалось. В общем, дело возвращено, тырщик велосипедов, он же герой нашего времени, отпущен на свободу. Справедливость торжествует. Общественность (особенно, телевизионная) негодует. Ведь к тому же, «отягчающим» обстоятельством явился цвет кожи главного героя. Угадали? А полицейские как раз белые. Правда, на этом факте, как минимум, телеканал Франс 2 внимание не акцентировал, но он и так всем понятен. Кстати, все три автора репортажа из Страсбурга (их лица, к сожалению, не мелькнули ни разу) являются обладателями совсем нефранцузских фамилий. Как и миловидная девушка – адвокат воришки. Совпадение?

Репортаж о незадачливых полицейских открыл самые горячие новости государственного телеканала. Как уже было отмечено – это было важнейшее событие из криминальной хроники, но и не только. В тот же вечер, но в ряду новостей третьего плана зрители узнали об очередной попытке порезать прохожих ножом в Великобритании, о возобновлении авиарейсов в некоторые места пляжного отдыха засидевшихся дома в КОВИД французов, о скандалах вокруг очень сомнительных методов созданного за шесть лет до того антикоррупционного (и очень мейнстрим-политкорректного) Национального финансового суда. Речь шла, в частности, о способах получения компромата на бывшего Президента Саркози. Кажется, весьма политически выверенную программу новостей меньше интересовала попытка власть предержащих добиться правды любой ценой, чем нехитрые уловки рядовых полицейских. Ведь именно самый первый сюжет новостей сильнее всего откладывается в памяти телезрителя. Значит, этим можно манипулировать, вот и получается, что мелкое уголовное дело стало важнее скандальной деятельности высшего эшелона блюстителей закона. Свобода слова – это свобода манипуляций!

Я уже не говорю о том, что в мире можно было найти немало других тем, хороших и не очень. В наше время в основном, конечно, не очень. Ну тот же коронавирус, война в Сирии, Ливии, Афганистане, или исламистские террористические атаки в странах Африки, от Нигерии до Мозамбика. Наконец, какой-нибудь финт главного героя мировых новостных лент с 2016 по 2020 годы – хозяина Белого Дома. Список можно продолжить. Только ни к чему. Ведь главная медиановость дня – это плохие белые полицейские и их невинная чернокожая жертва, которая едва не получила срок (подумаешь, велосипед украл, ну не твой же).

Тут я так и слышу: «Ну ведь в Европе СМИ независимы, они сами вправе определять, что важнее в потоке информации!» Да, насколько независимы я уже писал.

Хотя возможно, много чего они определяют действительно сами, возможно, что они, на самом деле, независимы, ну почти независимы хотя бы. Вот французские государственные телеканалы (а именно они формируют господствующее вне всемирной сети мнение) имеют право пропесочивать собственное правительство не только в столь знакомых нам случаях, когда Президент показал пример. Но их независимость определяется рамками дозволенного, общепринятыми там нормами. Иначе говоря, мейнстримом. Например, Президента страны нельзя критиковать, лидера союзнической державы нельзя жёстко критиковать (если это не Трамп, конечно). Нельзя подвергать сомнению так называемые ценности демократического мира, правда, лишь по отношению к неправильным странам. В правильных допускаются исключения. Так арест Навального это, конечно, событие мирового масштаба, его нельзя пропустить, а вот закрытие Зеленским без суда и следствия и вопреки существующему на Украине законодательству сразу трёх телеканалов – это нормальное явление, чего зря воздух сотрясать! И так всегда, и в большом, и в малом.

Может быть, это не относится к событиям, непосредственно касающимся жизни Франции? Ведь, по большому счёту, тамошнему обывателю наплевать, что происходит в России или в США. Действительно, если где-то стихия или несчастный случай уносит жизни одно-двух французов, то этому будет посвящено несравненно больше эфирного времени, чем гибели в результате какой-нибудь трагедии пятидесяти филиппинцев или боливийцев. Но, на самом деле, и тут всё регулируется «правильным» видением миропорядка. Иногда можно и промолчать про беды соотечественников.

Вспомним ещё раз историю со скандальным матчем футбольной Лиги Европы между «Динамо» (Киев) и «Клермон-Ферраном». Напомню: фанаты из «Незалежной» побили гостей из Франции. Казалось бы, ерунда, чего об этом говорить? Ну подрались, бывает. Да, но нет: среди гостей из Франции имелось несколько чернокожих, потасовочка сопровождалась привычными для Украины «зигами». А это уже попахивает и нацизмом, и расизмом! Мимо таких фактов правильная, демократическая пресса не проходит! Но вот французская почему-то прошла! Все эти нелицеприятные для молодой европейской демократии в лице Украины детали выложили лишь некоторые СМИ бывшей советской республики, а вот французские промолчали. Точнее, преподнесли читателю (зрителю) своё видение событий. А оно оказалось весьма любопытным. Практически ни одна ведущая газета об этом не упомянула. Лишь после длительных поисков мне попалась маленькая заметочка о том, что нечто неприятное случилось на киевском стадионе. Но только, драки, оказывается, не было. А уж тем более «зигов»! Да французская пресса и слова такого не знает! Неудивительно, это же не в России их кричат. Вот вам и образчик подбора информации. Хочу даю её, хочу не даю. Не вам решать, уважаемые телезрители, радиослушатели и продвинутые читатели интернет-версий наших газет и журналов! Не вам. Подумаешь, что даже на Украине медиа не оставили этот факт без внимания, там ещё не понимают, как надо воспитывать клиентов, не доросли.

Вот такая любопытная версия «свободы свободы слова» для СМИ. Оказывается, порой свобода слова – это свободе молчать, свобода не произносить это слово. Особенно, когда речь о стране, в которой всё идёт по правильному пути. Ну оступились там некоторые, случается. Представить, однако, трудно, какую бы волну возмущения во всей западной, мейнстримовской и не очень прессе вызвало бы подобное событие случись оно, например, в путинской России. Тут бы дошли до персональной ответственности российского Президента. А как же, ведь он во виноват во всех бедах! Ну и вся Россия заодно. А те, кто выбрал верную дорогу, им не надо мешать ненужным пересказом нетипичных событий, пусть лучше наша публика пребывает в неведении.

Ничего не напоминает? Известный оруэлловский принцип двоемыслия? Вот сейчас о нём.

Свобода двоемыслия

Ещё в девяностые годы, живя во Франции, я замечал, что, оказывается, в этой стране с развитой культурой демократии есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Потому что неуместно, неправильно, несвоевременно и так далее. К примеру, в учительской государственной школы сторонники консервативных воззрений обычно молчат в тряпочку. Рот откроют – их сразу заклюют, как червяков в курятнике. Там без опаски подвергнуться остракизму можно выражать лишь левые взгляды. Особенно молчать нужно тем, кто поддерживает крайне правый Национальный фронт. Расскажу об одном очень любопытном случае.

Предварительно выяснив моё в целом критическое отношение к происходящему во Франции, одна пожилая дама, дочь белых эмигрантов из России, заговорщицким тоном спросила меня: а не сторонник ли я Ле Пена (в то время ещё у руля партии находился отец нынешнего лидера – Жан-Мари Ле Пен). Я ответил отрицательно, но и возмущаться не стал: «Как вы могли подумать!?» Тогда она всё же осмелилась признаться: «А у нас все за Национальный Фронт, и муж, и дети». Кричать направо и налево, что идёшь на демонстрацию против Национального фронта, можно было с гордостью. Это я прочувствовал по словам одной темнокожей студентки с чисто французским именем и фамилией, судя по всему, девочке из бывших колоний, удочерённой белой семьёй. Но признаться в симпатии к партии, за которую голосовал тогда каждый шестой француз, было неприлично, не «comme il faut». Вот так. И с тех пор если что изменилось, то в не лучшую сторону. Хотя за партию Марин Ле Пен голосует уже каждый четвёртый.

Например, мало кто считает, что много арабов и негров на улицах Парижа – хорошо, но сказать прямо о засилье выходцев из Африки нельзя, потому что это расизм. Речь идёт, конечно, об осевших во Франции, про новых мигрантов можно, ведь это сюжет политических дебатов и дискуссий. Да и без них страна, в первую очередь, парижский регион, превращается в разношёрстную толпу более или менее (менее, чем более) отождествляющую себя с Францией. Вряд ли это нравится основной массе коренных французов, особенно, когда им приходится наблюдать коллективные намазы на улицах пригородов столицы. Только отставные генералы решились выступить с открытым письмом, протестуя против превращения страны в государство, где часть населения не собирается соблюдать законы страны. Зачем? Оно живёт по своим. Но это отставники, они почему-то считали, что ничем не рискуют. Оказалось, и это не так. Поэтому остальные молчат. Выражать вслух свои чувства нельзя – тебя быстро запишут в расисты и фашисты. И сие не комплименты, а ярлыки, с ними жить дальше.

Поэтому думать можно, а говорить нельзя. И так во многом. Свобода слова ведь! Классический пример тому в наше время – Крым. Можно пускать в эфир репортажи о борцах за свободу в Крыму, рассказывать, как там всё плохо с правами человека (а про положение с ними на самой Украине – нини). И ни слова, ни кадра не о чём другом. В общем там один сплошной мрак. Уверен, большая часть мыслящих и кое-как разбирающихся в истории французов прекрасно понимает произошедшее на полуострове. Но громко заявить об этом не могут. Тем более журналисты. Они и вовсе обязаны бубнить набившие им самим оскомину дежурные фразы. Главное – соответствовать. Вот небольшая иллюстрация тому.

«Оно случилось! – воскликнул я, услышав в анонсе новостей благожелательный репортаж о Крыме. – Франция признала Крым российским! Но признала тихо, вполголоса и не официально. Ну хоть так!» – подумал. Было чему радоваться. Телеканал Франс 2 вдруг стал рассказывать, как Россия отдала воинские почести, извлечённым из земли останкам французских солдат, павших за правое (по взгляду из Парижа) дело во время Крымской войны. Где происходило всё, осознавал даже французский двоечник. В Крыму, в «аннексированном» Крыму, и оттуда репортаж. Событие неслыханное после «оккупации» полуострова. Не припоминалось ничего подобного. Ведь Крым наш, российский, и посему туда нельзя! Нельзя ничего, кроме писать о том, что там кого-то притесняют. Иначе одна новая демократия обидится.

А тут на тебе, пожалуйста. Русские в Крыму занялись праведным делом. Павшими более полутора века назад французскими солдатами. А ведь для нас, русских, они были захватчиками по большому счёту. Пусть. Столько времени прошло, надо отдать им дань памяти. Всё-таки там речь шла о не самых важных для выживания нации вещах – о флоте на Чёрном море и влиянии в Палестине, и того, и другого Россия лишилась по итогам той войны. Всё же не на Москву и не на Петербург топали эти французские парни. Исполняли приказы своих начальников, своей страны. Ну почему бы и, правда, не отдать им должное 165 лет спустя? И наши власти постарались, так во всяком случае, сказал французский телевизор: гробы, покрытые их, вертикальным сине-бело-красным триколором, «Марсельеза», в общем, мероприятие было проведено на высоком уровне.

Однако я поторопился с выводами, никто ничего не признавал. Захоронение ста пятидесяти пяти французских солдат не было удостоено вниманием официальных представителей Пятой Республики! Помню, как дабы почтить память пары десятков советских военнопленных, погребённых в маленьком городке к западу от Парижа ежегодно по приглашению местного общества франко-российской дружбы приезжал представитель посольства. Ежегодно. Ради примерно двадцати жертв нацизма. Приезжал наш дипломат, дипломат антинародного режима. А вот французские демократические чиновники не соизволили. Они спрятались за спины своих сограждан, волонтёров некоего «Фонда развития франко-русских исторических инициатив». Те не побоялись попасть в украинские чёрные списки, приехали, вели раскопки и участвовали в траурной церемонии. А корреспондент французского телеканала завершил репортаж заученной фразой: «Франция считает аннексию Крыма незаконной, поэтому не желает, чтобы память её сыновей была использована в политических целях». Так уже использовали! К чему тогда весь этот репортаж, в котором русские так заботятся о павших когда-то давно французах? Ведь русские плохие, всё, что мы делаем, плохо: отбираем Крым, поддерживаем Донбасс, травим Скрипалей, бомбим несчастных сирийцев (несчастных иракцев бомбить можно, сирийцев нельзя). Неужели мы способны на что-то хорошее? Выходит, что да, способны. Можем предать земле останки тех самых сыновей Франции, чью память парижская дипломатия отказались почтить. Выходит, этот репортаж был простым человеческим спасибо. Ну хоть так. Что нельзя сказать вслух, можно прошептать вполголоса или прочитать между строк. Что ж, пожалуйста, мы умеем, начитались Оруэлла. Приходите ещё. В нашей земле французских (и не только) костей хватает.

Вообще присоединение (аннексия, выражаясь языком европейского политического бомонда) Крыма, как известно, вызвало однозначно негативную реакцию Европы. Мало кто решался пойти наперекор мейнстриму. Ну как же: скажешь то, что думаешь на самом деле, – и прощай карьера политика. А бывший Президент Франции Валери Жискар д’Эстен, не замеченный в особой русофилии, страстный сторонник максимальной евроинтеграции, не побоялся заявить во всеуслышание, что Крым, по сути, никогда не был украинским. Наверное, у него хватило мужества сказать это, потому что тогда, в свои уже весьма почтенные годы, он не претендовал ни на какие должности и посты. Просто позволял себе говорить то, что думает. Эх, а было бы неплохо лишить всех действующих депутатов и министров Пятой Республики перспектив переизбрания. Один раз и хватит, ребята! Может, наконец, стали бы вещать нам то, что думают на самом деле!

Но пока французский политик находится в родной политкорректной тусовке, наслаждается депутатской синекурой или толчётся в очереди на министерское место, он не может себе позволить такой вольности. Россия – по определению для него будет плохой, не оправдавшей надежд, тут без вариантов. Она нарушает все возможные и невозможные принципы. Россия всегда плохая, причём ещё с середины девятнадцатого века. Нет, конечно, бывают исключения и более значимые, чем упомянутый выше репортаж из Крыма, когда припрёт, что называется. Во время Второй мировой войны, например. Да и в наше время порой. Вот обделались американцы в Афганистане по полной программе, и о чём заговорил Президент Макрон? Кого он вспомнил? Конечно, Россию. «Мы (Ну как же! Франция превыше всего! – И. К.) сделаем всё, чтобы Россия (на первом месте, заметьте, – И. К.), Соединённые Штаты и Европа смогли эффективно сотрудничать» в афганском вопросе. В общем, оказывается, тут можно забыть о своих принципах, если нужно. России можно сотрудничать с нами, раз нам самим это выгодно, всё остальное – нельзя. Зато есть другие страны, которым позволительны и гонения на свободные СМИ, и политические репрессии, ущемление права пользоваться родным языком и многое другое, но им можно. Поскольку у них тяжёлое наследие прошлого, как правило, советского прошлого. Они будут иметь единодушную поддержку, как минимум, внешне единодушную. И неважно, что ты думаешь не так, партия сказала надо, комсомол ответил есть. Принцип двоемыслия, наверное, будет жить, пока будет жить нынешняя демократия.

В качестве иллюстрации: французский парламент в декабре 2019 года принял резолюцию, осуждающую антисемитизм. Казалось бы, чего плохого, верной дорогой идёте, товарищи! Но внимательное прочтение документа заставило многих задуматься и даже содрогнуться. Потому что по тексту получалось – не всегда можно критиковать Израиль. К примеру, нельзя допускать, цитирую: «неравноправный подход к государству Израиль, от которого хотят такого образа действий, которого нельзя ожидать и требовать от демократического государства». Вроде бы всё правильно, красиво. Да, но только на поверхности. Ведь ни от одной демократии нельзя требовать такого, что ей не соответствует. О чём вообще речь идёт? Какие-то общие слова. Правильные, нужные, но почему только об Израиле сказано? Почему только его надо защищать таким странным способом? По отношению к другим странам подобных резолюций не принимают. А почему бы не заступиться, например, за Германию, от которой Польша по второму разу требует репараций за Вторую мировую войну?

Ответ прост. Не всем приятна критика в собственный адрес, особенно, когда она справедлива. И, если одна страна себе позволяет оккупировать территорию другой и выдавливать оттуда, как с Голанских высот, коренное население, то она получает довольно нелицеприятные дипломатические и просто словесные демарши. Но ведь такие действия уже не соответствуют этой резолюции Парламента. Так, во всяком случае, считают её критики. А их много, несогласных с исключительным отношением к Израилю.

Кстати, судя по всему, и это самое интересное в данной истории, этих несогласных большинство даже во французском Национальном Собрании. Просто они подчинились приказу сверху. Макрон рулит своей партией твёрдой рукой. Вот он сказал, что надо так сделать (возможно, бывший работодатель иудейского происхождения Ротшильд подсказал), и сделали. Только его соратники вкупе с противниками воспользовались тем, что резолюция – не закон, имеющий юридическую силу, и за неё должно проголосовать простое большинство. И оно проголосовало: 154 депутата «за» из 269 присутствующих. Всё хорошо, правильно, красиво, за исключением одной детали: их, депутатов этих, не 269 и не 300, а 577! И за два часа до обсуждения резолюции в зале сидело 550 народных избранников. То есть между делом 271 депутат (практически половина от тех 550) просто проголосовал ногами и не пришёл. Не пришёл, потому что боялся показать себя антисемитом в современном демократическом обществе. Не одобряет явно навязанную сверху резолюцию, но голосовать боится. А как же – заклюют. Вот такая демократия. Думают одно, но сказать вслух не могут. Воистину Оруэлл бессмертен!

Азбука двоемыслия – «это наш сукин сын»

«Вот потому, что вы говорите то, что не думаете, и думаете то, что не думаете, вот в клетках и сидите». Эта цитата из фильма Георгия Данелия как нельзя лучше подходит для описания состояния умов политико-журналистского класса Франции. Конечно, они сидят не в клетках, но шоры в их головах очень плотные и порой мешают проникать свету. Почему-то считается, что раз в России Путин прижимает демократию, то хорошо всё, что против него, даже то, что недопустимо в другой, нормальной, то есть демократической, стране. Цель может оправдывать средства, оказывается. В Европе это называют поддержкой борьбы за гражданские права. У нас это называют политикой двойных стандартов. Однако, как мне кажется, этот термин не совсем точен по отношению к франко– и евро-политикам. Великий принцип двоемыслия точнее передаёт состояние умов. Знаешь, что бардак – это плохо, знаешь, что на улицах буянят безумцы, но говоришь иное. Поддерживаешь любые безобразные акции против путинского режима, и почему-то не думаешь о том, что это может огреть по башке кого угодно, в том числе и тебя любимого.

Маленький пример. Для контраста. Большие примеры, самые одиозные, с Навальным, например, у всех в памяти. Требовали освободить получившего на абсолютно законных основаниях реальный срок злостного нарушителя условного наказания. Не нарушай – не сядешь! Но есть люди, которые могут быть выше закона. В этом, видимо, и состоит суть европейского видения гражданских прав. Или требовать выдачи господина Лугового, подозреваемого в убийстве шпиона-перевёртыша Литвиненко. Ничего, что Конституция Российской Федерации запрещает выдачу своих граждан? Ничего. «Вы измените свою конституцию!» – недвусмысленно поучали нас из Туманного Альбиона. Видимо, колонизаторские повадки передаются по наследству.

Такое отношение к ядерной державе невозможно было себе представить ещё лет тридцать пять назад. Это нонсенс, абсурд, который лежит на поверхности. Я расскажу о другой, менее известной, но тем не менее очень выразительной истории. Есть один скандально известный художник-акционист Павленский. Тот самый, что прибивал свой мужской агрегат к мостовой Красной площади и прославился целым рядом других общественно-резонансных акций. Как правило, проводил их голышом, такой у него был эксгибиционистский уклон.

Тогда вся прогрессивная Европа живо вступалась за деятеля протестного движения России и после ареста беспредельщика за поджог дверей Лубянки требовала его освобождения. Освободили, отпустили. Наверное, Европу тоже тошнило от выходок безумного «художника», но там, должно быть, повторяли известную американскую политическую максиму: «Да, это сукин сын, но это наш сукин сын!» И Павленский взял и воспользовался благосклонностью западного политического бомонда да уехал в прогрессивную Европу, выбрав местом жительства Францию, где ему любезно предоставили политическое убежище.

Там кипучая энергия Павленского нашла новое применение. Лубянки нет, зато есть Французский банк, и поскольку на Западе миром правят банкиры, а не ФСБ, надо поджечь его двери. Французские защитники Павленского недоумевали: «Нас-то за что, мы же правильная, цивилизованная страна!» Но Павленский пошёл ещё дальше, отсидев почти год во французской тюрьме, он понял насколько всё там серьёзно. Это не Россия, где его выходки терпели до поры до времени. И он сменил тактику. Во всяком случае раздеваться перестал, иначе бы один месяц из двух сидел в арестантской камере.

Но как сделать так, чтобы о тебе заговорили снова и при этом избежать отсидки? Тут есть варианты. Во Франции трудно увидеть, особенно во время очередной предвыборной кампании негативный материал о «правильных» партиях. Вот о Национальном Объединении (бывший Национальный Фронт), любая мелочь хороша, подойдут даже несколько неполиткорректных постов в русском «вконтакте» третьеразрядного кандидата на французских региональных выборах, чтобы сделать скандал национального масштаба. А о социалистах, например, желательно получше подобрать материал, к примеру, как мэр Парижа, мадам Идальго, готовит себя к президентской кампании и катается в рабочее время (вопрос «за чей счёт?» даже не был задан) по Франции, изображая любовь к народу. Но все подобные штуки работали, пока во Франции не было Павленского. Павленский нашёл это слабое место в системе подачи информации, молодец, что ни говори. Понял, куда можно бить, чтобы прославиться. Наверное, долго думал, долго комбинировал, долго расставлял сети, и вот ему повезло. Перед муниципальными выборами 2020 года попалось в руки акциониста (мир не без добрых людей) скандальное видео, где номер один парижского списка макронистов занимается сексом с некоей подружкой. Всё бы ничего, кто не без греха, да только герой сюжета, на минуточку, до сего времени примерный муж и отец семейства. И активный пропагандист семейных ценностей! В чужой постели, как выяснилось, их тоже можно пропагандировать. И вот Павленский в центре внимания всех французских СМИ. Для него это, несомненно, звёздный час. А для Бенжамена Гриво, главного макрониста Парижа, наоборот, он снимается с выборов и подставляет свою партию, оставшуюся в столице без лидера.

Половина страны в шоке – Франция, не Штаты, здесь личная жизнь политиков не является общественным достоянием. Здесь не принято в телеэфире рассказывать об их амурных похождениях. Даже, если что и просачивается в прессу, то совершенно невинное и слегка комплиментарное. Ну как иначе оценить прогулки Президента Олланда на скутере для встреч с любовницей-актрисой. Как демократично! Президент – на мотороллере! Романтика! А тут чуть ли не порновидео с известным политиком. Французы в большинстве своём не понимают, как можно путать политику и личную жизнь? Ну русских критиковать и гнобить надо, а нас-то за что? Оказывается, всё можно, уже можно и нужно гнобить французских политиков. Факт свершился! Павленский во весь голос и на всю страну прокричал то, что некоторые последователи американской транспарентности говорили вполголоса. Тамошняя политическая жизнь теперь не будет такой, как раньше. Тотальная, если не сказать тоталитарная, как считают некоторые, транспарентность. И отныне, убегая к очередной любовнице, любой политик должен будет задумываться о последствиях. Какой ужас! Как это могло случиться? Трудно понять.

И вот на государственном канале телевидения собирают аж круглый стол из экспертов, политологов, журналистов, чтобы разобраться в причинах происшедшего. Их искали в характере Павленского, не нашли. Да, анархист, антигосударственник, но, понимаете ли, цельная личность, борец за свободу! Правда, из акций «цельной личности» показали только зашитые губы, про пришпиленные к мостовой Красной площади яйца борца за свободу, например, скромно умолчали, видимо, публику пожалели. Потом долго пытались разобраться, кому его разоблачения выгодны. Во Франции не нашли никого, хотя шла, между прочим, избирательная кампания, стоило бы задуматься.

И опять получается, что выгодно Путину, который упорно пытается дестабилизировать западные демократии. Раньше при помощи хакеров, RT и «Спутника». Русские ведь реальные проблемы западного общества всегда пытаются гипертрофировать. Да, а вы что думали? А у вас по-другому, ребята? Посмотрите «Евроньюз» или «Дойче Велле». Там России нет, если нет акций Навального и посадок/освобождений оппозиционеров. Ну ещё немного негатива о чём-нибудь происходящем или исходящим из Кремля. А так ничего нет. Иногда нет даже страны на карте, как на увиденной однажды мной карте погоды одного из французских телеканалов – Франция есть, Европа, включая Белоруссию с Украиной, есть, Грузия и Азербайджан на месте, Азия присутствует, а вместо России – тёмное пятно, пусто! Раз пусто, значит, ничего там и не происходит. Да почти ничего. Вот десять миллионов на «Бессмертном полке» – это совсем не событие, о нём не говорят, а Павленский – да! Ещё какое! Сам Макрон, оказывается, со времени выборов Президента обижался на русского медведя. Да так, что в Елисейский дворец не пускал российских журналистов, даже на пресс-конференцию Лаврова. Да что там Макрон! Запрещают RT, голословно обвиняя его во вранье, закрывают российские телеканалы, даже, как в Латвии, следят за тем, чтобы их, не дай Бог, не смотрели через самостоятельно установленные антенны (Большой брат видит всё!). Но там ведь демократия, значит можно. Демократия да свобода слова и прессы. Поэтому русские ищут и находят изощрённейшие способы идеологической войны со свободой слова. Ищут и находят. Точнее, Путин находит, а что вы думали? Он же гэбист! Вот он и подсунул Павленского! Такой делается вывод. Ох уж эти русские! Конечно, Путин специально вскормил, взрастил агента под прикрытием, устраивал безобразия у себя в стране, чтобы потом им подбросить этого акциониста. Для чего? Понятно для чего. Чтобы продолжать успешно разваливать западную, в частности французскую демократию. Ведь он только этим и занимается. Ну ещё немножко Сирией, Крымом и какими-то непонятными нацпроектами.

Ну а на себя попенять? Хоть немного? Сами разрекламировали экстравагантные протесты художника против кровавого режима, сами к себе пустили, сами приняли с распростёртыми объятиями, а он взял и не оправдал доверия! Вот тебе и наш сукин сын! Что ж делать теперь? Наверное, действительно надо требовать освобождения Навального, это не цинично ни разу, а вполне логично: пусть он во Франции поживёт, авось жизнь станет интереснее!

Бардак в головах – земля плоская и единение с дубами

Когда собственные проблемы перекладывают с больной головы на здоровую, когда всё переворачивают с ног на голову, это естественным образом накладывает отпечаток на умственную деятельность человека. Вплоть до самых тяжёлых последствий. Недаром существует восклицание «с ума сойти!». На самом деле, как не шизануться от безумных ток-шоу по телевизору, как уберечь нормальную психику от бесконечных компьютерных игр, где «завалить» полицейского даёт 500 очков? Тот же самый эффект может произвести беспрестанная болтовня о ценностях и правах человека, которые почему-то иногда можно растирать в порошок ради борьбы за них самих. Общество слетает с катушек, люди утрачивают понимание происходящего, теряют ориентиры. Порой это приводит к поразительным случаям массового умопомрачения не только и не столько во Франции. Во всём мире, причём наиболее яркие примеры этого процесса вылезают на поверхность на так называем Западе.

Вот, например: все знают, что Земля круглая. Причём знают с детства. Это уже стало аксиомой, которую не надо доказывать, за неё не надо гореть на костре как Джордано Бруно, не нужно заводить научные диспуты. Ан нет, оказывается, надо, до сих пор надо. Правда, пока костры не жгут. И на том, как говорится, спасибо. Согласно некоторым, вполне серьёзным, однако, опросам, шестнадцать процентов граждан США считают, что Земля плоская, 9 % французов допускают подобную вероятность (опрос IFOP, произведённый в 2018 году). Среди традиционно протестной молодёжи от 18 до 24 лет таких ещё больше. Правда, методика этих исследований оспаривается рядом специалистов. Но тем не менее, сотни тысяч, если не миллионы и не десятки миллионов людей в самых продвинутых, технологически развитых странах считают, что Земля вовсе не вращается вокруг солнца и вокруг своей оси, что она представляет из себя диск, по краям которого расположена Антарктида – ледяной барьер, не позволяющий океанским водам вылиться во Вселенную! Что будет после того, как глобальное потепление пробьёт брешь в этом барьере, никто, похоже, не задумывается. А пора бы. Готовь, как известно, сани летом, а цемент для глобальной стены – за десятилетия, а то не успеешь, ведь там миллиарды тонн понадобятся. Весь Китай будет работать на бетонные запруды. Причём поголовно, в том числе делегаты партсъездов и старшеклассники – школьникам аттестаты зрелости будут вручать за достижения в бетоноделаньи. Производство айфонов придётся прекратить. За компьютерами выстроятся очереди. А как же – бетон важнее!

Вот такие перспективки у плоской Земли. «А может, она всё-таки вертится?» – робко поинтересуется сомневающийся, мешая бетон лопатой. «Нет!» – будет ответом. Доказательства? Пожалуйста, самое убойное следующее – как люди на обратной стороне Земли могут жить вниз головой? Это просто невозможно! Вот возьми и постой так минут пятнадцать, быстро поймёшь! Точнее окочуришься, ну туда тебе и дорога, Фома неверующий!

Ещё одно открытие – Земля находится под неким куполом, и никто на Луну не летал. А НАСА и все прочие космические агентства – просто кормушки для распиливания госбюджетов. Ничего не напоминает, а? Я имею в виду стенания наших лондонских эмигрантов. Те ведь тоже про то, что Путин обокрал всех пенсионеров, трещат без умолку. Ничего, что у самих рыльце в пушку. Может, и им пора теорию плоской Земли взять на вооружение? Поможет в борьбе с кровавым режимом.

Ладно, космос – это сплошное воровство, а вот про то, что и на самолёте можно облететь наш шарик, почему-то скромно умалчивается. И про кораблики, которые тоже порой огибают планету. Так, раз в четыре года Франция с замиранием сердца следит за кругосветной гонкой яхт с единственным членом экипажа «Вандея глоб». Участники должны без посторонней помощи пройти тяжелейший маршрут. Кстати, наш гипермедиатизированный Фёдор Конюхов попробовал разок, но не выдержал, быстро снялся, решил, что в одиночку, без конкурентов, покорять далёкие дали лучше, наверное. Но на какие-то яхты даже внимание не обращают сторонники теории плоской Земли. «Все куплены», – гордо заявляют они. И пускаются делать самодельные ракеты. Да, среди «платистов» (от французского прилагательного plat – плоский), или «флатистов» (от имеющего такой же смысл английского слова flat) есть такие, что сами делают ракеты. Чтобы заснять с них Землю и доказать, что она не имеет форму шара. Пока получается не очень. Один такой конструктор, Майк Хьюз, своими глазами всё хотел увидеть, разбился вместе с собственным изобретением. Ну, что поделаешь, не Мюнхгаузен! У платистов был траур. Наверное, больше переживали потому, что не удалось-таки доказать, что Земля плоская. А счастье было близко, близко!

Ещё они собираются на конференции, где на полном серьёзе дебатируют как донести истину до заблудших. Входной билет – 220 евро. На чём только люди деньги не делают! Мы всё же в двадцать первом веке! США, Франция и не только. Там обязательному школьному образованию почти полтораста лет! И всё коту под хвост? Кошмар! В чём проблема? Наверное, всё в том же: люди не доверяют классическим источникам информации. Почему? Да потому что заврались. Нельзя ведь без конца зудеть про плохого Путина и страшную Россию с её вмешательствами во всё! (Боже, а если мы вмешаемся в мироздание, что будет? Земля из плоской обратно превратится в круглую? Даже думать не хочется!) Или беспрестанно кричать про демократию и права человека и в то же время самым недвусмысленным образом попирать их, про плохой Китай и иже с ним вещать, про украинскую демократию разглагольствовать, как об оплоте борьбы с планетарным Мордором и в то же время молчать о том, например, что Президента США с завидной регулярностью избирает меньшинство. Вот люди и начинают верить во всё подряд – от взрыва башен-близнецов силами ЦРУ до плоской Земли. Это просто кризис подачи информации. Если говорить глобальнее – кризис системы. Хорошо, что у нас, в России, платистов нет, пока нет. Может, у нас всё-таки в головах меньше каши? Нет, не меньше, ведь у нас есть Навальный, дворец Путина в Геленджике с черногорским гербом на воротах, Невзоров с его «Жыве Беларусь!» и многое другое, у нас просто и так развлечений хватает.

А вот во Франции их маловато. Хотя классического типа достаточно – дискотеки, кинотеатры, демонстрации, наконец. Но от них устаёшь, как и от бесконечного вранья по телевизору. Иногда человеку хочется отстраниться от всего этого, хочется чего-нибудь такого, нового, оригинального. Вот подростки и молодые люди тамошние заявляют массово, если верить соцопросам (ключевое слово верить, методы их ведь всегда имеют определённую цель), что не могут себя отнести к какому-нибудь конкретному полу – женскому или мужскому. Ну очень трудный выбор, понимаете ли! Офигенно трудный! Как разобрать без телескопа, что там у тебя между ног! И не смейтесь! Это только для тупых так просто кажется. Скинул нижнюю часть белья и посмотрел. Не всё так просто! Для умных по-другому! Аж двадцать два процента молодой поросли считает, что не разобраться в этом никак! И потому позиционирует себя где-то посередине. Наверное, тут больше юношеского протестного максимализма. Надо как-то выделиться, быть не похожим на всяких старпёров. Но ведущая новостной программы радуется: «Какие молодцы! Даже слово новое изобрели – «иель» (сочетание «иль» и «элль», что означает он и она)». Ну подростки всегда любили оригинальничать. У меня один из сыновей в двенадцать лет красил себе чуб в фиолетовый цвет. Пооригинальничал, от директора школы прятался, он, видать, консервативный у них, но повезло, и как-то само прошло. А мы с женой посмеялись. Но вот французские учёные мужи и дамы серьёзно к этому относятся. В самый крутой словарь французского языка слово уже внесли. «Robert» словарь называется. Правда, пока даже самым умным непонятно, как быть с прилагательными и причастиями, они ведь тоже у них по родам склоняются, а третьего рода во французском нет. Как говорить-то? Оно (иель) красивый или красивая? Маленький или маленькая? Без ответа! Трудно жить вообще в этом мире без ответов, значит, надо назад к природе, например, воссоединиться с ней в одном сплошном экстазе. Как здорово, оказывается!

Французские медиа, несмотря на все их недостатки, порой весьма чутко относятся к исканиям своей публики. К примеру, всё тот же телеканал Франс 2. После очередных новостей о коронавирусе, занявших 75 % времени вечернего новостного эфира, он, чувствуя насколько уже набил оскомину телезрителю рассказами о чуме двадцать первого века, уводит его в совершенно другой мир, в мир сильвотерапии. Для непросвещённых поясняют – это лечение с помощью леса. Пришло оно в Европу из Японии. Нет, ни для кого не секрет, что любая прогулка, а тем более среди пышной флоры, снимает стресс. Но, как нам объясняет французский телеканал, ещё лучше она его снимает, даже разрывает в клочья, ликвидирует при общении с деревьями. Ключевое слово – общение. Главное – правильно общаться.

Первое, и самое важное условие – надо заплатить проводнику-сильвотерапевту 50 евро. Второе – подержать в руке камушек, олицетворяющие ваши беды, всё то, что вам мешает жить. Вы только представьте себе, что ненавистный президент или противный начальник, муж-пьяница или склочная соседка, все они в этом камушке! И главное – зажать его крепко, чтоб им там мало не показалось, и не брать с собой в лес! А ещё послушать воду в ручье, а так же одинаково она шумит всё время? Вдруг завтра будет по-другому шуметь? Это крайне важно. Ведь у общества, не различающего шума воды, нет цели! Это вроде бы давно сказали, опять-таки в том же незаслуженно забытом фильме Георгия Данелия.

А в лесу всё меняется, особенно, когда прислонишься к самому старому дубу. Это третий обязательный элемент сильвотерапии. Дубу триста пятьдесят лет. Сильвотерапевт так утверждает, она, видимо, ещё и радиоуглеродным анализом на расстоянии увлекается. Иногда, в промежутках между лечением больных.

И старый дуб готов с тобой поделиться энергией, особенно, если войти с ним в сопричастность, причём совершенно бесплатно, в отличие от тётеньки-сильвотерапевта с лицом Гингемы из известной сказки. Впрочем, сильвопациенты её не читали, поэтому, видимо, находят экскурсоводшу приятной, миленькой, улыбается всё же. А что ей не улыбаться, по лесу погуляла и четыреста евро заработала. Чтоб каждый так жил! Только бы погода не подкачала, ведь в ливень группу не соберёшь!

Ещё надо повернуться (четвёртый обязательный элемент) спиной к дубу и сильвогида послушать: «Это король леса, патриарх, тот, кто соединяет Землю с Небом». Потом подойти к «патриарху» и прислониться (пятое) к нему на двадцать минут, не на двадцать две, не на девятнадцать, а ровно на двадцать, иначе ничего не получится! Нет, наверное, за десяток евро можно сократить обжиманцы, но это лишь циничное предположение неверующих в сильвотерапию. И тогда почувствуешь, особенно, если ты женщина, какое-то пространство, которое создаётся внутри тебя, что-то магическое. Ну, видимо, Святой дух старается вкупе с дубом. А он не утихомирится никак, ведь ты, как уверяет одна пациентка, сливаешься с деревом, то есть становишься дубом. В добрый путь, что называется.

Польза от такого общения неимоверна, уверяет сильвотерапевт: «Уменьшается уровень глюкозы, кортизола – гормона стресса, усиливается иммунная система и умиротворяется нервная». Ну сплошная польза. Почему же все не бегут в лес, обниматься с дубом, как советует второй французский телеканал? Потому что наука отстаёт, не доказала она пока пользу от сильвотерапии, напротив, дерматологи рекомендуют с осторожностью подходить к этому вопросу. Но это наука, она всегда консервативна, а второй канал из Парижа вещает: «Идите лесом, и все проблемы исчезнут!» Ну, впрочем, ничего нового в этой рекомендации нет, ещё в древнем мире процветал анимизм – вера в одушевлённость природы, в то, что она поможет справиться со всеми проблемами. Ну так что – назад к природе? Руссо был прав? В первобытное общество? Обниматься с деревьями и цветочками? Да, ведь заметьте никакой химии, никаких лекарств. Очень экологично. Дуб лечит всё! Особенно мозги!

В девяностые годы у нас процветали экстрасенсы, предсказатели, гадалки. Сейчас они куда-то подевались, попрятались по углам. Не думаю, что исчезли вовсе. Во Франции тогда подобное явление тоже существовало, но не в таких масштабах. Помню рекламу мадам Солей (мадам Солнце в переводе) по телевизору, она тоже знала всё обо всех. Мадама эта давно почила в Бозе, но дело её бессмертно, и полоскание мозгов только набирает обороты, принимает всё новые и новые формы: от вываливания на голову мерзкого Путина и столь же мерзкой России ответственности за все нынешние невзгоды до походов за счастьем и здоровьем в лес. Куда идёт бедная Франция?! Что следующее на пути? На трудном пути в лес? Пути единения с природой-матушкой. Есть ещё варианты. Можно привести природу к себе в дом и даже в квартиру.

Ведь, к несчастью, единиться с деревьями стремятся лишь отдельные чудаки. Однако назад к природе, следуя заветам Руссо, желает двинуться немало граждан Французской республики.

Вот в Париже новая мода. Ни за что не угадаете какая. Не бегать трусцой и не курить кальян. Даже не сидеть в тик-токе. И не заводить маленьких крокодильчиков. Нет, парижане принялись разводить… кур. Ведь было у нас такое в девяностых – куры на балконах кудахтали. Но, кажется, в Париже пока не так. Пока. В очередь за живой домашней птицей в основном встают жители зажиточных одноэтажных пригородов французской столицы. А предприимчивые дельцы не преминули этим воспользоваться.

И куры уже продаются в зоомагазинах, в огромных зверосупермаркетах ангарного типа. Чего там только нет, полный комплект всего нужного и не очень для домашних питомцев. Для кур там и эксклюзивные курятники, и кормёжка в огромных мешках, причём самая разнообразная – чтобы больше неслись, чтобы лучше росли и даже, чтобы ваши несушки имели красивое, блестящее оперение. Франция, без тяги к прекрасному тут никак! Имеются ещё и антиблошиные порошки с лосьонами. Так что любая хозяйка может и помыть своих питомцев. Ну а чтобы не было запаха – пожалуйста, наполнитель куриного туалета. Всё-таки самые смелые, видимо, решаются завести курей и в квартире. Короче, теперь это целая отрасль торговли. Однако пока вроде не придумали расчёски для курочек и парикмахерских на манер собачьих. Но бизнес тем не менее доволен, его хозяева потирают руки: в некоторых магазинах продажи кур и сопутствующих товаров выросли вдвое. И никакой коронавирус не помеха! Короче, знаменитые строки из Высоцкого «Каждый взял себе надел, кур завёл и в ём сидел» скоро, пожалуй, можно будет цитировать применительно к парижанам. Как меняется жизнь!

Стремление заводить своих домашних птиц, впрочем, не показатель того, что французы опускаются до уровня идиотизма. Если взять эксклюзивные курятники и лосьоны за скобки, то основная причина другая – они всё меньше хотят потреблять продукты, произведённые промышленным способом. Поэтому всё большую популярность приобретает пища с зелёным лейблом «био». Но всегда ли оно настоящее, это вопрос. Вот, наверное, и граждане прекрасной Франции начинают понимать, что порой их, мягко говоря, дурят производители «био». К тому же есть и другие резоны. Поэтому куда надёжнее самому заняться птицеводством. Благо это не так сложно. Ведь ничего изобретать не надо. Всё продумано, и всё есть.

Но не у всех в достатке времени или сил на разведение собственных кур, да и одними яйцами питаться не будешь. Поэтому лучше обратить внимание на экологически чистые продукты, так называемых «био».

Да здравствует «БИО»!

И правда, тема «био» – очень популярна во Франции. Её существование вызвано озабоченностью простых французов тем, что, на самом деле, они потребляют в пищу. Ведь в современном сельском хозяйстве доминируют мегафермы с, по сути, промышленным, массовым производством. Если после войны фермы были по 10–20 гектаров, то теперь – от 100 и выше, если раньше одно хозяйство кормило 15 человек, теперь – 150–200, а то и тысячу. Результат, мы его знаем все – продукты теряют свои природные качества и порой становятся похожими на безвкусную жеванину. Чтобы избежать этого, надо добавлять ещё больше химии, ароматизаторов идентичных натуральным и так далее. То бишь проблема есть. И надо искать выход из этой ситуации. Но где он? Кто может конкурировать с поставленным на индустриальные рельсы аграрным бизнесом? «Био»! Экопродукты, экологически чистые, без «грязных» добавок, растения, выращенные в небольших хозяйствах без химических удобрений, животные – в условиях, близких к естественным. Правда, название несколько странное, ведь по идее все продукты – биологические процентов на 99. Но, может, не следует придираться к словам, надо попробовать поближе рассмотреть, что это такое.

На биоферме, повторюсь, нельзя использовать никакую химию, даже из лекарств допускается только гомеопатия и фитотерапия. Вот так, строго. Почва должна быть чистой от пестицидов и химудобрений в течение некоторого количества лет. Внешне всё выглядит очень серьёзно. Правда, никто не регламентирует обработку земель у соседей, а через грунтовые воды, как известно, в землю проникает всё, даже металлы со свалки, находящейся километров за пять. Я лично пробы, конечно, с биоплантаций не брал, но сам видел гордую табличку «BIO» рядом с обочиной проезжей дороги во французском департаменте Сарт. А как же свинец, сера, и прочая дрянь из выхлопов?

Ну невозможно всё предусмотреть, ответят мне. Но вот посмотрел как-то в вечерних новостях моего любимого канала Франс 2 репортажик про маленькую семейную биоферму, и мне совсем не захотелось покупать мясо птицы от такого производителя. Посудите сами. Там биокуры натолканы в маленький ангарчик, места свободного нет, чуть ли не на головах друг у друга сидят. Не так было в традиционном деревенском курятнике в доагропромышленную эпоху. Вот тебе и биоферма, не куры, а, ей богу, селёдки в бочке! Тесно, скученно, нервно, наверное, там пернатым. А нервы – это стресс, а стресс – это качество мяса в том числе. Зато лэйбл «био» ферма имеет. Я ради любопытства полопатил интернет, чтобы понять, как на птицефабриках курам живётся. Нашёл несколько картинок, и ей Богу, мне более симпатично фото с птицефабрики «Безенчукская», например, там пернатым намного вольготнее. Не обманываю, любой может найти. Ровные ряды несушек, трубы подачи корма с продуманными раздатчиками. Никакого столпотворения нигде. Птицы спокойны и сыты. Не то, что на биоферме.

Занимаются ей два брата, молодые парни, 25 и 28 лет. Они же и продают свой товар на рынке ближайшего города. Долой посредников, это очень модный лозунг! Однако финансовый результат не особо. Не без подпитки евродотациями, братья зарабатывают при неограниченном рабочем дне по 1000 евро в месяц, это намного меньше минимальной зарплаты для наёмных работников. Один на такие деньги во Франции проживёшь, но семью не прокормишь.

Исключение из технологической цепочки посредника, кстати, провозглашается одним из преимуществ биоагрокультуры. Правда, о запрете продаж продуктов «БИО» в супер– и гипермаркетах никто не говорит. А именно они во Франции, как в России, кстати, больше всего «нагибают» производителей.

Так что же фермер будет продавать свои экопродукты сам, вытеснив с рынка мелкого торговца? Ага, особенно в Париже, будет ездить на Монмартр три раза в неделю за 100 километров по пробкам! Ведь рыночная торговля, как бы её ни ругали, это отдельная профессия, совершенно другая работа и тоже не самая лёгкая. Пример братьев-птицеводов, погнавшимися за двумя зайцами, весьма красноречиво демонстрирует это. Несмотря на явную симпатию тележурналистов к ним, сами бы они не согласились жить на такие деньги с тамошней-то коммуналкой, с тамошними ценами на бензин! А не лучше бы сделать так, чтобы каждый занимался своим делом? Фермер – сельским хозяйством, рыночный продавец – торговлей. Хочешь выращивай дорогое аутентичное «БИО», хочешь – на сотнях гектаров привычную биохимию. А ещё можно помогать не только деятелям «биодвижениям», но и всем малым хозяйствам, каковые ещё имеются во Франции, тем, у которых коровы пасутся в поле, а куры свободно бегают по двору. Такие есть, сам видел, правда давно. И до сих пор существуют, но их очень мало. И с каждым годом всё меньше. Им бы тоже помочь! Тогда бы потребитель сам решил, что ему больше подходит. Ведь те же братья на свои незавидные доходы вряд ли могут позволить себе любое «БИО», кроме собственного.

Раз обычное мясо плохое, а «био» дорого, да и не купишь с лёгкостью на каждом перекрёстке, то можно подумать о других вариантах замены массовых не экологически чистых продуктов. Правда, и они могут быть экологически невыдержанными, зато идеологически – ещё как!

Нынче во Франции становятся всё более популярными мясные бифштексы не из мяса. Речь идёт о рубленых бифштексах, потому что их легче имитировать. Всё-таки кровавый стейк на 3-D принтере ещё не научились печатать из соломы. Даже производители признаются: чтобы люди сознательно покупали их продукт, он должен максимально походить на настоящий. И вот они ценой огромных усилий, неимоверного труда придумали рубленый стейк из… некоторых видов зерновых (которые можно вытягивать, дабы напоминали мясные волокна), овощей и, конечно, сои. Ну куда ж без неё? Особенно без генно-модифицированной. Но об этом – молчок. Зато белки лучше, чем животные, да они ещё с овощами! Тут я немного удивляюсь, ведь тоже люблю огурчики и помидорчики с мясом потреблять. Однако желательно не термообработанные до неузнаваемости, а свежие, что сам в магазине или на рынке выбрал.

«Будет вам всё!» – заявляют производители соевого мяса и не останавливаются на достигнутом: уже делают эскалопы, кордон блю (панированный в сухарях шницель) и т. д. А к 2030-му лоббисты нового пищевого чуда надеются, что соя вкупе с другими добавками займёт 10 % рынка мяса и изделий из него. Верю, достаточно посмотреть на ребёнка, которого продемонстрировали по телевизору адепты соевого мяса. Он восторженно уплетает эрзац-бифштекс, потому что «тот вкуснее обычного!» При этом мама, посадившая детей на вегето, одобрительно кивает головой – урок выучен. Мэр Лиона подхватывает и запрещает настоящее мясо в школьных столовых. Мол, кроме него есть немало питательных продуктов. Зелёные в восторге – животных меньше убивать будут, не смущает даже то, что среди заменителей мяса фигурирует рыба. А она, что неживая была? Экологическая мэрша Страсбурга запрещает на приёмах в мэрии (французы ведь обязательно должны поесть вкусно, особенно по случаю приезда какой-нибудь делегации) один из символов французской кухни – паштет из печени специальным образом откормленных гусей и уток, фуагру. Дабы животные не страдали лишний раз. Правильно! Зачем изощряться? Макароны лучше!

А может так и надо? Может к этому и идёт человечество? Даже у нас, в консервативной России, уже имеются предприимчивые бизнесмены, развивающие эту тему, и прогрессивный телеканал РБК не отстаёт от своего французского собрата и посвящает вопросу минут 40 эфирного времени! И ни слова о минусах вегетомяса. А они, увы, есть. Нутриционисты предупреждают: нельзя есть только вегетарианские бифштексы, в них нет необходимых организму витаминов и железа.

Но машина уже запущена. Рынок вегетопродуктов во Франции прирастает на 20–24 % в год. Коли так пойдёт, то за десятью процентами в 2030-м последуют 30 в 2040, 60 – в 2050. Ну а дальше? Стоит задуматься, особенно в связи с современными веяниями в науке, утверждающими, что растения тоже чувствуют, в частности боль. Как же их убивать тогда, ради жратвы? Значит, будет так, как в поистине провидческом фильме «Кин-Дза-Дза»:

– Еда есть?

– Каша.

– Какая?

– Пластиковая.

Будет, а жаль, ведь французская гастрономия – это песня! Ну посмотрите на витрину обычной лионской мясной лавки! Пришлось сделать два фото, на одно прилавок не умещался. Чего тут только нет! И никакие рестораны не нужны, ну разве что для общения. Поболтать, а заодно уж, так и быть, вкусить местной кухни. Но, если это не самоцель, то просто зайдите к ближайшему мяснику и поймёте, что ничего больше вам не надо. Итак, изучаем картинку. Для пущего удобства выставленные продукты пронумерованы.

Верхний ряд (над витриной) начинается с сыров, их всего два, а не пара сотен, как в нормальном сырном магазине, но совсем без сыра, видимо, никак нельзя. Ещё Де Голль, как мы помним, жаловался: «Как вы хотите управлять страной, где существует 258 видов сыра?» Со времени этого высказывания прошло почти 60 лет и управлять стало ещё тяжелее, что мы наблюдаем благодаря СМИ. Процесс усложняется, наверное, потому что количество разных сортов сыра только увеличивается.

Итак, верхний ряд слева направо: мягкий сыр сан-марселан (1), затем какой-то лионский сыр (2), колбаса в виде булочки-бриоша (3), несколько многослойных мясных рулетов (4), курица по-королевски (5), два сорта киша (6), разные виды блюд, запечённых до образования корочки: овощи (7), картофель в сливках (8) и другие.

Внутри витрины, верхний ряд: салат с говядиной, лицевая часть (9), один неопознанный салат (10), паэлья (11), салат из телячьей ноги (12), табуле – восточный салат из булгура и разных видов зелени (13), террин (вид паштета) в желе (14), террин из крабового мяса и мяса омаров (15), утиный террин (16), террин из дичи (17), фуагра (18), паштет с хлебной корочкой – куриный (19) и из цесарки со сморчками (20).

Средний ряд внутри витрины: что-то овощно-бобовое (21), тёртая морковь (22), грибы в соусе (23), шукрут – эльзасское блюдо из капусты с мясом, беконом и колбасками (24), страсбургские сосиски (25), франкфуртские сосиски (26), террин по старинному рецепту (27), кровяная колбаса (28).

Нижний ряд витрины: варёная зелёная фасоль (29), рыбное филе в панировке (30), печёные помидоры с мясным фаршем (31), рёбра свиные сырокопчёные (32), ветчина (33), ветчина копчёная (34), шпик (35), свинина заливная (36), виноградные улитки в чесночном соусе (37), белая кровяная колбаса (38), кнели из щуки (39) и из птицы (40), разные колбасы (41).

На второй фотографии за поворотом витрины: упоминавшийся выше, но уже настоящий, «Кордон блю» – панированный в сухарях шницель из телятины, начинённый сыром и ветчиной (42), далее видны колбаски: монбельярские (43), шиполата (44), мергез (45); несколько неопознанных мясных деликатесов (46), а также разные виды сырого мяса.

Ну что посмотрели? И это ещё не вся витрина! Слюнки не потекли? Во-во. И у меня текут постоянно, стоит только зайти в подобное заведение, которое имеется даже в маленьких, захолустных городках. И вот это хотят променять на соевую биомассу? Причём, что иногда чуть ли не единственным достоинством конечного продукта заявляется… перемешивание ингредиентов в баке лопатой вручную. А не проще ли всё же включить электрическую мешалку. Она-то сделает лучше! Куда катится Франция? Ведь без своей знаменитой кухни это уже не та Франция. Будут французы жевать соево-огуречную массу и учиться счастью. «Био» спасёт планету!

С милым и в шалаше рай!

«Био» – это не только еда, оказывается, жильё тоже. Все помнят сказку про трёх поросят. И, конечно, смеются над самым младшим, глупым Ниф-Нифом, построившим себе дом из соломы. А вот и напрасно! Это вы глупцы, ничего не понимаете в жизни! Во всяком случае, есть люди во Франции, и не только там, которые так считают. Именно младший поросёнок («ниф-нифами» они стали в переводе Сергея Михалкова), именно он, получается, был прав. Ибо нынче во Франции модно строить дома из соломы. Впрочем, не в одной Франции, строят из соломы и в других развитых странах. Нынче – это показатель уровня развития страны, чем больше соломы, тем выше это самое развитие. Солома ведь очень правильный материал. Потому что экологически чистый и, в отличии от дерева быстро возобновляемый. Это уже сам по себе убойный аргумент, но есть и другие. Говорят, он очень дешёвый и эффективный с точки зрения энергозатрат. Внутри соломы воздух, а это прекрасная изоляция. В общем, все довольны, и зелёные, и фермеры, у которых появился лишний рынок сбыта, и прогрессивно мыслящие журналисты. О соломенных домах ведь рассказывают по телевизору, их пропагандируют, расхваливают многочисленные преимущества. В соломе всем будет хорошо! Только «Газпром» должен расстраиваться. Скоро, совсем скоро, злорадствуют его противники, мы вышибем из рук Путина его газовый пистолет! В общем, всё здорово, а особенно ваше личное участие в зелёном переходе! Давайте, дамы и господа, не сомневайтесь!

Но некоторые всё же задумываются, а потому не решаются. А так ли всё гладко на самом деле? Солома всё же, а вдруг ветром сдует, бури в Европе теперь часто случаются, а это вам не волк из какой-то из детской сказки. С бурями и ураганами не шутят, тут всё по-взрослому! Нет, уверяют, рассчитали, ничего не забыли, главное – правильно спрессовать солому и поставить надёжный деревянный каркас. Тогда всё будет в ажуре.

На бумаге красиво. Но это на бумаге, так часто бывает у борцов за чистую планету. Вот энергия солнца и ветра оставила замерзать техасцев в феврале 2021. А не должна была! Потому скучные пессимисты пытаются просчитать всё. И тут начинается! Причём прямо с каркаса, ибо в нём и заключается одна из многих загвоздочек соломостроения. Для толстых соломенных плит (в два-три раза толще обычного синтетического утеплителя) нужен более солидный деревянный скелет, а значит более дорогой. Но это не всё, укладка соломы – более трудоёмкая, чем технологии с традиционными материалами. Значит, нужно больше рабочей силы. А она во Франции стоит немало. И получается, что самое дешёвое жильё не такое уж и дешёвое, даже дороже классических каркасных домов. А как было приятно думать, что тут ещё и сэкономить можно! Ну ладно, ведь главное – идея! Ради идеи можно пожертвовать многим.

Многим, но не жизнью, например. Тут пессимисты задаются вопросом о пожароопасности этих конструкций. Всё прекрасно, заявляют нам соломостроители. В соломе нет кислорода, посему она не горит быстрее других материалов. А как же воздух, который даже при прессовании остаётся внутри? Ведь деятели соломенного фронта заявляют, что именно благодаря ему в стенах из соломы прекрасная изоляция и великолепная энергоэффективность! В нём что, нет кислорода? Вы уж договоритесь между собой, что там есть, чего нет! А то, понимаете ли, зимой замёрзнуть можно! Ну а если всё же кислород есть, то не сгорит ли соломенный дом быстрее того лондонского небоскрёба из пластмассы, в котором в 2017 году только по официальным данным погиб 71 человек, а по неофициальным – в два раза больше. «Не хотелось бы оказаться на их месте», – говорит скептик и отходит в сторонку.

Ну и наконец, если вдруг все начнут строить дома из соломы, то страшно представить себе сколько её потребуется, а она ведь имеет и другие сферы применения – подстилка для скота, например, или очень экологичное биотопливо. Получается, что «био» вступает в конкуренцию с другими «био». Неужели придётся выбирать между разными зелёными проектами и кое-что оставлять на откуп презренной химии? Кошмар! А уж о том, что в таком мире солома будет стоить дороже самой пшеницы и вовсе подумать страшно. Вот тебе вершки и корешки! В общем, как-то не хочется примерять на себя роль младшего поросёнка, уж лучше строить не по-свински, а как принято у людей.

В армии говорят: «не хочите – заставим!» Возводить дома из соломы, видимо, всё же придётся. Ибо скоро в Европе могут вообще запретить строительство индивидуальных домов. Нет, пока можно, но всё чаще раздаются голоса против. А в одном из районов Гамбурга уже не строят. «Зелёные» против, в том числе и на федеральном уровне. Дома для одной семьи дорогие, требуют больше материалов (неэкологичных, естественно), из-за них до неимоверных размеров разрастаются агломерации, в районах с такой застройкой невозможно создать развитую сеть городского транспорта, поэтому обладатели этих домов покупают больше автомобилей, значит, больше загрязняют окружающую среду. В общем всё плохо, и, как выразилась заместитель министра экологического и социального перехода по жилищу (ну и функции у нынешних французских министров – смесь бульдога с носорогом!) мадам Эмманюэль Варгон, я цитирую, «индивидуальные дома – это нонсенс экологический, экономический и социальный».

Так, где-то мы уже это слышали. В советское время сносили целые районы с частной застройкой, возводили на их месте блочные коробки и селили всех в пяти– и девятиэтажках, именно исходя из этих же аргументов, ну разве что за минусом экологии, на неё тогда меньше обращали внимание. Никто не подсказал советским урбанистам такого убойного довода. А так бы и его пристегнули. Что же получается? Страна Советов была, действительно, впереди планеты всей? Кажется, что так и есть. Ну, во всяком случае, в области градостроения она точно указывала путь нынешним защитникам окружающей среды из цивилизованной Европы. Парадокс, для нас – это прошлое, а для них будущее! Потому что, к счастью, пока это (за некоторыми исключениями вроде Гамбурга) ещё только будущее. В настоящее время высказывание мадам замминистра вызвало во Франции настоящую бурю. Ещё бы, иметь свой домик с кусочком газона и цветочками – мечта каждого француза. Пришлось дамочке срочно открещиваться от своих же слов. Мол, меня неправильно поняли. А как ещё можно было её понять? Она ведь не философский трактат писала, всё предельно ясно: чёрное – это чёрное, какие варианты? Нет уж, уважаемая, признайтесь, вы свои тайные мысли выложили. Но мадама эта – всё-таки, наверное, умная женщина, так как быстро поняла, что пока рано об этом, время ещё не пришло.

Но ведь это пока, вода точит камень, как известно, и сомневаться не приходится – главный удар, которые экологисты нанесут по заветной мечте французов, ещё впереди. Поднаберут силёнок, обработают умы населения, и бросятся на штурм «моего дома, моей крепости». Вот тогда и придётся, вероятно, строить домики из соломы, ибо это будет последним возможным способом обрести заветное семейное жильё, оно ж экологичное, и даже очень. Останется лишь затянуть окна бычьим пузырём вместо загрязняющего Землю стекла и выкопать индивидуальную выгребную яму вместо дорогостоящей и неправильной канализации. Ещё лучше – не заморачиваться, а сразу построить просто шалашик, ведь с милым и в шалаше рай. А для передвижения хватит и ослика. Очень экологично. Вот так – вперёд, в светлое будущее, «и радоваться, пацаки!» – скажут эцилопы с дубинками, и пацаки будут радоваться.

Трудности обнажают глупости

Ведь в современном мире трудно радоваться. Это только кажется, что счастье близко. Близко, да не достать, а тут ещё КОВИД разразился! Вдруг не стало ресторанов, в которых простые граждане Франции так любят посидеть, дискотек и ночных клубов, где обожает куражиться молодёжь, кинотеатров, которым все возрасты покорны, и так далее по списку. Всё начали закрывать, запрещать – из дома лишний раз не выйди, только в магазин. Хорошо владельцам собак, почти счастливчиками стали они в глазах многих в эпоху локдаунов и комендантских часов. Ведь так тяжко безвылазно дома сидеть, иные уже бы и на работу бегом побежали, да нельзя – удалёнка или вообще вынужденное безделье. Мои друзья, живущие в Италии, были счастливы возможности сходить на передвижной рынок, а не съездить как раньше на машине. Им разрешили. Впервые за полтора месяца локдауна он приехал к ним в город. До этого только дочь, как самую италоговорящую, отправляли раз в неделю в супермаркет за едой. И вот, наконец, прогулка под лучами ласкового итальянского солнца с сумкой на колёсиках. Совсем как в Советском Союзе на базар! Но времена меняются, тогда шли под снегом и дождём, ругаясь на хамоватую толпу, толкаясь локтями, а теперь – шествовали важно со своей передвижной котомкой по пустым улицам. И только карабинеры, только они встречались им по дороге. Целых девять раз у них проверяли документы и разрешения!

Но то был праздник – рынок приехал! А в остальное время люди изнывали от скуки, пялились в экраны компьютеров или отсчитывали каждый день три тысячи шагов по квартире (знакомая ходила вокруг столба в центре гостиной!) и вспоминали былое счастье, которое они так легкомысленно не ценили, не замечали и от которого стремились куда-то уйти, то в лес, то по дрова, то есть по дубам.

Тут я позволю себе одно лирическое отступление. Мои французские дети разделили эту тяжкую долю со своими соотечественниками. Мои выросшие французские дети. Когда-то и они были маленькими. Они приезжали ко мне из далёкой Франции на лето. Бедняжки, месяц в году им приходилось скучать на лужайке у живописной речки в центре Пскова или пинать мячик прямо перед домом, ну или купаться в мелкой, каменистой речушке. Романтика! Ещё месяц (папа всё-таки не имел возможности долго сидеть на даче) их жутко мучили Эрмитажем, Музеем Этнографии и другими «злачными» местами Питера. Иногда просто выгоняли на улицу погулять. Улица называлась Невский проспект. Правда, в их французских головках всё перемешивалось и, бывало, путая с главной улицей Пскова, они называли его Октябрьским. И всё это время, когда климат ещё не совсем испортился, и лето было летом, а зима – зимой (две недели у папы в России соответственно расписанию школьных зимних каникул), всё это время им хотелось только играть на компьютере. Когда кончалось время одного, он вместо того, чтобы почитать книжку, становился за спиной брата и всё равно пялился в мерцающий экран. Мне это ужасно не нравилось, и я запрещал целый день безвылазно сидеть в «ящике». Моя строгость не знала границ. Я даже иногда их вывозил кататься на лыжах или на коньках. Это было как наказание.

Но вот дети выросли, стали программистами (кем же ещё?), по-прежнему любят играть на компьютере, как и положено настоящим айтишникам, но открыли для себя другие виды отдыха. Оказывается, они есть, их даже не хватает порой. Особенно, когда страну посадили на карантин. Старший пишет мне: «Сердце плачет. В детстве мы провели столько летних месяцев за игрой в компьютер, а теперь в такую прекрасную погоду так трудно оставаться дома в вынужденной изоляции».

Да, карантин не спрашивает, какая погода у вас. Вот в тот мартовский день в Питере была вполне подходящая для карантина погода, серое небо, без единого намёка на просвет, по подоконнику стучал дождь, и всего плюс пять, ну впрямь прошедший, экстремально тёплый январь того, 2020-го года, никаких отличий! Карантин шесть месяцев в году. Увы, плохая питерская погода никак не облегчила принудительное затворничество моего сына. Пришлось ему бедняжке, как в детстве, в хорошую погоду играть на компьютере в четырёх стенах съёмной квартиры. И никакой папа не смог выгнать его на улицу! Как и миллионы других пап и сыновей тоже.

Тяжело людям, а тут ещё чиновники словно соревнуются в тупости. Трудности обнажают глупости. В моё время, как говорят французы в таких случаях, я уважал французского слугу государева. Он очень выгодно смотрелся тогда на фоне наших постсоветских продажных клерков. Позволю себе маленькую историю для иллюстрации. Я о ней вкратце упомянул в первой части, сейчас расскажу поподробнее.

В первой половине девяностых наши дотошные, ещё старой советской закваски, пограничники стали придираться к соотечественникам, обладавшим каким-нибудь европейским паспортом. Они как-то неправильно, не так выезжали в Европу – без всякой визы. Второе гражданство ничего не доказывало ревностным стражам границы: «Не порядок, где же виза?» В наше время красивая многоцветная консульская наклейка совершенно не интересует симпатичных дамочек, во внешнем облике которых крашеные ногти вполне гармонируют со звёздочками на погонах. А мне вот так заявил однажды прослуживший добрый десяток лет на китайской границе прапор с квадратной физиономией: «Я нарушителей всегда ловил! Мне до лампочки, какой у вас паспорт, должна быть виза! Но раз сегодня первое января, я, так и быть, пропущу Вас!» У меня едва не вырвалось: «Спасибо, благодетель!»

И тогда консульство в Петербурге проявило удивительное для чиновничества понимание. Нам, имевшим французское гражданство, без разговоров и проволочек стали шлёпать французские же визы в российские паспорта. Со всемогущим штампиком всё стало правильно и красиво. Однако теперь французы уже давно этого себе не позволяют. Виза нынче не простая печать, а красивая наклейка да наверняка ещё предмет отчётности.

Так было тогда, в девяностые, но со временем стало подругому. Не знаю, что происходит, может просто некоторое отупение современного мира сильнее всего отражается на чиновниках. Может ещё что. Жизнь, например, становится всё сложнее, даже всё страшнее порой. То терроризм, то коронавирус, то русские хакеры. Одни сплошные вызовы и угрозы, а демократия что-то с ними в современном обществе справляться стала не очень. Посему чиновничья мысль скачет, руки дрожат, как бы по ним не получить, за дело или нет. И такая свистопляска ни к чему хорошему не приводит.

Впервые наиболее остро я почувствовал, насколько бестолковой становится в современной, развитой стране власть и её исполнители, в марте 2016 года. Тогда террористы взорвали бомбы в аэропорту и в центре Брюсселя, а французское государство решило заняться безопасностью воздушных гаваней. Мы как раз возвращались из чудесной поездки по востоку Франции через Руасси (аэропорт Шарль де Голль). Что там творилось! Три часа провели в разных очередях! Усиленные меры безопасности. Казалось, что их придумывают для того, чтобы облегчить террористам осуществление бесчеловечных планов. Несколько раз находились в кучах людей, которые легко взорвать любому смертнику (видимо, всё же у ИГИЛ добровольцев не хватило в тот момент). Отменили электронную регистрацию, в итоге – почти час в очереди, чтобы зарегистрироваться на рейс, потом ещё полчаса, чтобы войти в зал пограничного контроля. Тут начиналось самое интересное – ужесточение проверки паспортов выражалось в сокращении количества заветных окошек со штампиками и человечками в форме. Перед ними в относительно небольшом помещении толпилось постоянно человек триста, два смертника – триста трупов, а сам контроль всё тот же, что и раньше. При этом единственная проверка на безопасность осуществлялась уже после прохождения границы, до этого места любой мог дойти хоть с ядерным зарядом! Преступнику со взрывчаткой в чемодане было легко пристроиться к толпе людей, которая постоянно сопровождала наше ожидание. И, конечно, двое солдат с собакой патрулирующих залы регистрации никоим образом не смогли бы предотвратить теракт. Разве что случайно.

В 2016 году повезло. Но вот пришёл коронавирус, и тут уже хоть тысячу военных с собаками поставь – не поможет. Пришла беда – открывай ворота! А посему коронавирус со страшной силой продемонстрировал беспомощность и тупость чиновного класса. Наверное, во всех странах, но здесь я пишу главным образом о Франции, значит и речь пойдёт о тамошнем дурдоме. Спасибо чиновникам, Франция не избежала идиотских ограничений и глупых решений. Спасибо Президенту Республики. Именно благодаря ему Франция, вероятно, должна попасть в книгу рекордов Гиннеса по продолжительности муниципальных выборов 2020 года. Ещё до КОВИДа они были назначены на 15 марта. Однако, когда подошёл срок, стало ясно, что страну надо закрывать – пандемия, но Макрон настоял и первый тур был проведён вовремя, а на следующий день объявили локдаун. Поэтому второй тур прошёл лишь три месяца спустя в стране, до неузнаваемости изменённой коронавирусом. Это тоже называется демократия!

Никто не знал вначале, что делать, как бороться с новой болезнью. Нет, кое-кто знал, китайцы, например. Там наглухо закрывали города и целые провинции. В Европе, как и у нас, побоялись действовать слишком жёстко. Демократия опять-таки, свободы и так ущемляются, а они святы. Вот ввели локдауны и карантины. Но забыли о железном правиле, коли что-то делай, так делай до конца. Запретили людям выходить без особой нужды, но штрафовать стали лишь на третий день. А как же – надо, чтобы люди привыкли. Ну а вирус тем временем не ждал, пока чиновники придумывают систему жизни при локдауне. В посаженной на карантин Франции можно было посещать продуктовые рынки. Ну как французы могут прожить без своих вкусняшек! Значит, народу там – не протолкнуться. Написал в скаченном бланке, что идёшь за продуктами – и вперёд. Говорят, это жизненно необходимо – закупка продовольственных товаров. Ага, жизненно необходимо было в Китае – магазин с приспущенными металлическими ролл-ставнями и по два человека внутри. Рынок во Франции – это бесподобный сыр, мясо на вертеле, копчёности, свежая рыба и овощи-фрукты, которые всегда можно потрогать, выбрать получше, поторговаться. И все без масок, их ещё не успели завезти в коронавирусном количестве. Вокруг ходят полицейские и кричат в мегафон: «Граждане, страна на карантине, будьте сознательны! Покиньте улицы!» Только на это их и хватает. Одни увещевания. Но почему-то никто не спешит. Зато на похороны близких ходить запретили, гроб ведь не предмет первой необходимости. Закопают и так.

Весна, теплынь, разгар рабочего дня. На обычно оживлённой улице Лиона никого. Хорошо тем, у кого есть балкон, можно думать, что ты на террасе ресторана, и закусывать лёгкое розовое корсиканское вино

Всё же после нескольких дней непомерных усилий французов удалось разогнать по домам. Было тяжело, но первый карантин они кое-как отсидели, смирились в конце концов. В общем-то это законопослушный народ. Штрафы, конечно, тоже помогли. Всё же отношение к нарушениям в Европе было гораздо строже, чем у нас.

Посему и вздохнул народ с большим облегчением, когда всё это кончилось. Свобода! А тут ещё тестирование подоспело, массовое. Ну так решило правительство страны, чтобы бить врага, надо знать, как и где с ним бороться. Значит, нужно выявлять инфицированных. Чем раньше, тем лучше. Тем более, что Франция сильно отставала по этому показателю не только от своих продвинутых соседей вроде Германии, но и от традиционно отсталой России. Да уж, посчитали – прослезились. На начало июля двадцатого года французы делали 250 тысяч тестов неделю, немцы – 600, а вот русские – целых 400 тысяч, причём в день, правда, никто об этом французскому обывателю не сообщал. Неудобно как-то, не укладывается в классическое представление о путинской России. Было бы так на Украине, в её сторону бы закивали, вон смотрите, как там хорошо с этим. Но, увы, Украина вообще опозорилась, она достигла суммарного показателя 150 тысяч произведённых тестов, когда у нас столько делали в один день! Значит, нечего на других пенять, надо исправляться, решили Макрон и его команда. Тестировать, причём бесплатно.

Вроде логично, за деньги не все пойдут, а так – только ленивый. Ну французы и пошли, да не пошли, а попёрли. Все, кому не лень. У пунктов сдачи анализов выстроились огромные очереди, социальную дистанцию при этом соблюдали, естественно, далеко не все. Проблема! Сначала казалось, что временная, мол, решим по ходу пьесы. Но, увы, всё лето толпились французы в очередях, а они только увеличивались. Тестов стали делать намного больше, но всё равно возможности медицины не поспевали за спросом, наконец достигли заветной цифры – миллион в неделю, и, по-прежнему, всех желающих не удовлетворить. Халява ведь. В результате, сама идея быстрого обнаружения болезни оказалась скомпрометированной – надо записаться за три – три с половиной дня и потом отстоять огромную очередь, в Париже до семи часов и больше! Форменное издевательство над народом! Советский Союз отдыхает! А ещё в очереди можно подцепить заразу, не коронавирусную, так другую. Но французы несмотря ни на что стояли и ждали. Потому что люди они стойкие и ответственные – близких боятся заразить. Плюнешь нечаянно вирусом в бабушку, и поминай, как звали! Надо было бы правительству предвидеть такое рвение своих сограждан. Но, увы, на поверку вышло, как это часто бывает: хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

Однако не всё так плохо было летом 2020-го во Франции. Эпидемия пошла на спад, пришло время отпускать гайки. Все довольны, наконец-то этот ужас закончился. Но не совсем, ограничения остались. Правда, как показала жизнь, перед ними как перед законом тоже не все оказались равны.

К примеру, запретили на всё лето 2020 года массовые мероприятия с участием более пяти тысяч человек. Поэтому даже финал кубка страны по футболу прошёл при пустых трибунах – с учётом команд присутствовало 5000 человек, не больше, не меньше. Не разгонишься, запрет – есть запрет. Однако нашлись во Франции изобретательные люди.

Второй по популярности после парижского Диснейленда французский тематический парк – Пюи-дю-Фу. Два миллиона триста тысяч человек в год посещают его красочные средневековые шоу с рыцарями, викингами и трубадурами. Даже римские колесницы кружат по арене.

И вот таким паркам разрешили работать после карантина, но всё с тем же условием – не больше пяти тысяч человек. А открытие летней программы Пюи-дю-Фу происходит на главной арене с трибунами, вмещающими двенадцать тысяч зрителей. Как быть? Деньги терять жалко, и так столько простаивали. Тогда организаторы нашли оригинальное решение: они разделили все три сектора перегородками из плексигласа, и получилось, что в каждом отдельном секторе всего по четыре тысячи гостей. Потоки тоже не пересекаются. На этом основании получили разрешение и устроили спектакль. Зрители были довольны. А как же? Лето, отпуска, надо где-то как-то развлекаться.

Однако юридический казус остался – мероприятие-то одно. Скандал разразился на всю Францию. Но анти-ковидовные меры не предполагали такой смекалки частного бизнеса. У нас три разных трибуны, твердили организаторы, успешно отбивая атаки чиновников и законников, да готовились продолжать летнюю программу. Лето-то ведь идёт. Все спектакли под открытым небом. К тому же отпуска у народа, который менее охотно уезжает далеко из дома да на длительный срок. А тут Пюи-дю-Фу почти в центре страны.

И спектакли продолжали идти, на них по девять-десять тысяч зрителей. Как же так? А вот как: хозяин «лавочки» очень влиятельный человек, и от префекта департамента организаторы получили разрешение, в порядке исключения. Люди от спорта и культуры не уставали задаваться вопросом: «А как бы нам получить такую же бумажку?» Но ответа на этот вопрос не получали. Больше никому не разрешали. Что-то это мне напоминает. Совсем как у нас порой. Вот в Питере, когда были закрыты все хозяйственные и строительные магазины, хоть и не на полную мощность, но работал стройхозмаркет «Максидом». Оказывается, известный принцип, гласящий, что все равны, но некоторые равнее других, срабатывает не только в России. Это, наверное, не совсем дурдом, надо назвать подругому, но я не прокурор и не психиатр.

Тем не менее, всё же мне кажется, что наши, российские, чиновники быстрее осознали непродуктивность половинчатых карантинных мер и во второй всеобщий, тотальный и длительный локдаун, слава Богу, нас не ввергли. А вот французские не остановились. Им всё больше подавай. Начинали с малого: после первого карантина долго думали, что разрешать, что запрещать и дальше. И это не только о массовых мероприятиях.

Летом французы повалили на пляжи, ну понятно, всем хочется урвать для себя кусочек солнца и моря. Все довольны: и отдыхающие, и пляжно-курортный бизнес. Но нет-нет, да подгадят кому-нибудь французские бюрократы. И зачастую опять безголовость продемонстрируют. Примеров много, ну вот один из них, казалось бы, очень банальный, но показательный.

В курортном городке Сабль-д’Олонн, славящимся своими песчаными пляжами, мэрия в августе, в самый разгар сезона, запретила их посещение в черте города во время прилива. Дело в том, что в эти часы вода оставляет отдыхающим лишь узкую полоску, на которой они все скапливаются. Нет, чтобы просто ограничить вход, кто не успел, тот опоздал. Но нельзя, а как же равенство людей? Ну да, не пущать, так всех. Вроде бы всё правильно, тем более, что около города простираются такие же пляжи с песочком. Но правильно только в теории, на деле вышло, что называется, как всегда. Куда-то за город большая часть отдыхающих ехать не пожелала, поэтому все стремились урвать кусок своего пляжного времени при отливе. Соответственно народу там – не протолкнуться. Совсем как в первом выпуске «Ну погоди!», когда волк перешагивал через разлёгшиеся свиные и свиноподобные туши на лежанках. Зато в часы прилива отдыхающие, которым делать по большому счёту нечего, толпами валили на приморский променад. Он проходит над тем же пляжем и с него открывается чудесный вид на море. Красиво, хорошо, рядом масса кафе, где можно выпить чашечку кофе или пропустить стаканчик чего-нибудь другого. В результате, в это время там накапливалось совершенно непотребное по коронавирусным временам количество народу (пляж-то закрыт!). И все без масок. И это в то время, когда снова стало расти количество инфицированных, а в крупных городах медленно, но верно опять вводили масочный режим. И что толку от масок на полупустых в отсутствие интуристов улицах Парижа, когда во всяких Сабль-д-Олоннах толкутся те же обезмасоченные парижане. Правильно, никакого. Значит неудивительно, что на конец последнего летнего месяца число новых больных в стране начало зашкаливать и заметно превысило порог введения карантина в марте. На горизонте нарисовался новый локдаун. А власти лишь скромно рекомендовали надевать забрала и взывали к сознательности курортников. Когда она у них была? Надо же человеку отдохнуть, в том числе и от масок.

Вторая волна глупости

Вторая волна, значит, была неизбежна. Только страны, вроде Китая, готовые при появлении десятка случаев КОВИ-Да ставить на карантин многомиллионные города и тестировать там всех подряд, только они смогли избежать её. Франция, как и вся Европа, как и Россия, не смогла. И тут власть предержащие прекрасной европейской страны, локомотива Евросоюза, получили новый шанс показать свою упёртость и глупость.

Конечно, если быть объективным, то не только глупость. Всё же к новому витку развития событий подготовились лучше – и коек в реанимациях стало больше, и лекарствами запаслись (весной не доставало даже самых элементарных). Но, тем не менее, без новых жёстких ограничений, решили власти, не обойтись. Народ ропщет: «Да – маскам, да – дистанцированию, но только не карантин». И, надо сказать, одевает защитные средства – на оживлённых улицах французских городов уже в сентябре первого короновирусного года трудно было увидеть человека не в маске. Это вам не у нас, где всю пандемию отдельные храбрецы даже в магазинах ходят без «намордников», снимают их, едва пройдя мимо сотрудника безопасности на входе. Французы к таким вопросам подходят серьёзнее. Чтобы не сидеть взаперти, все способы хороши. Особенно поговорить и пообсуждать, что нужно, что не нужно. Естественно, первая тема для разговоров – всё тот же карантин, почему, зачем, когда?

И тут в начале осени отличилась семейная пара нобелевских лауреатов по экономике. Оба, значит, выдающиеся учёные – француженка Эстер Дюфло и индиец по происхождению Абхиджит Банержи. Большие знатоки функционирования французской экономической системы они предложили, ни много ни мало, закрыть страну с первого по двадцатое… декабря! По двадцатое, дабы французы смогли спокойно встретить свой любимый праздник – Рождество. Иначе, мол, вообще «березина», что в переводе на русский означает вовсе не название реки в Белоруссии, а просто трындец, полный. Одни удивляются, другие негодуют. Больше всего торговцы, их можно понять, они и так уже сильно пострадали, а тут ещё и предрождественские недели выпадут: во Франции чуть ли не половина продаж одежды, духов, игрушек и т. п. случается в декабре. Французы очень любят делать рождественские подарки, они планируются за полгода и больше. «Дорогой, подари мне эти сапожки новой коллекции на Рождество», – говорит мужу супруга, кутаясь в шарфик от пронизывающего февральского ветра. Не в меньшем ступоре и привыкшие к политкорректности чиновники, даже министр здравоохранения, сохраняя внешний пиитет к «коронованным» учёным, осторожно вопрошает: «А как это можно знать, что будет с вирусом в декабре?» Действительно, как? Ведь на момент выражения их высоконаучного мнения за окном ещё только сентябрь догорал первыми жёлтыми листочками.

Вот и вопрошали французы: «Ребята, а вы точно знаете, какая будет эпидемиологическая обстановка в стране в конце ноября? А? Откуда? Просчитали? А как? А сентябрьский всплеск вы тоже просчитали? Чего же тогда его профукали? Или (о, ужас! не хочется думать об этом, но скажу всё же): «Неужели всё-таки?.. Значит, вы и есть те люди, то есть из той глобальной конторы, которая напустила на планету эту дрянь и запрограммировала её?» Думаю, навряд ли. Но какими-то выкладками эти товарищи явно пользовались, наверное, теми же, что позволили получить нобелевскую премию. Однако не угадали, ж…а наступила значительно раньше, а к декабрю, кстати, наоборот всё в очередной раз устаканилось. Ну что ж, теперь трудно удивляться, почему лауреатом нобелевки стала великая белорусско-советско-чекистская писательница Светлана Алексиевич. Ибо при несомненных достоинствах её творчества, на такой уровень признания она ну совсем не тянет. У войны не женское лицо, это страшная правда, зато у нобелевского комитета, лицо, вероятно, весьма глупое.

Да уж, что же тогда говорить о прочих достижениях экономической мысли, отмеченных нобелевскими премиями? Не они ли завели мировую экономику в очевидный сейчас тупик перманентных кризисов и самоубийственных глобализаций? Получается, французским чиновникам в сфере глупости комитет по нобелевским премиям ещё сто очков вперёд даст. Тем не менее, бюрократическая система пытается не отставать.

Посудите сами. Чего стоит, например, одно закрытие горнолыжных подъёмников, то есть практически и самих курортов. Дело в том, что ещё в начале пандемии на паре австрийских зимних здравниц имели место чуть ли не первые всплески заражений. И с тех пор французский правящий класс твёрдо уверовал во вредность горных лыж. Мол, там большая скученность народа, и в этом главная опасность! Наверное, подзабыли, что в феврале 2020-го главную опасность привезли не с гор, а из Китая. Через границы, на которые с большим опозданием повесили замки. А подъёмники просто под руку подвернулись. Так получилось, сезон. Могло рвануть и в другом месте, но рвануло там.

Однако закрыть очень популярные у народа горнолыжные станции гораздо проще, чем вести реальную борьбу с вирусом. Тут много чего надо делать. Куда проще – один росчерк пера и вот, галочка поставлена. Работаем, боремся. И ни разу не вспомнили о том, что можно было просто ограничить заполняемость кабинок подъёма. А также о том, что на эти курорты едут, как правило, жители больших, перенаселённых городов, которые у себя дома в автобусах да в вагонах метро толпятся, а ещё про супермаркеты не забывают. Ведь их-то никто не закрывал. Вот и толкутся не допущенные до горных лыж граждане французской республики на запруженных народом Елисейских и иных Полях вместо романтических прогулок по горным тропам. Но самая большая пикантность этой истории в том, что французы свои курорты закрыли, немцы и итальянцы тоже, а испанцы и швейцарцы – нет. Единая Европа, однако, в случае с Испанией. Почему-то одним можно, а другим нельзя. Нет, на самом деле всем можно, расстояния-то смешные. Порой нужно всего-то потратить пять минут на машине, чтобы оказаться у той же горы, но только с другой стороны границы, там, где можно. Испанский и швейцарский турбизнес только руки потирает. «Хорошие правительства у соседей, заботятся о нас!»

На фоне горнолыжных страстей многие другие «подвиги» французских чиновников выглядят уже не так забавно. Хотя, если посмотреть, то тоже есть над чем призадуматься. Вот запретили уроки вождения в автошколах, мол, два человека в одной машине – это много. А двадцать два в автобусе – не очень! Но без вождения можно прожить некоторое время. Можно, согласен. Однако хозяева автошкол и инструктора задают резонный вопрос – зачем тогда разрешать сдачу экзаменов на права? Там ведь уже три человека в автомобиле сидят. Да и как сдавать без обязательных часов обучения? Или такая фора только двоечникам? Тем, кто с третьего или с пятого раза пытается получить заветную бумажку, а обязательные 20 часов у них уже давно пройдены? Так и им надо продолжать навык тренировать. А как? Может на компьютерном симуляторе? Водить потом тоже на симуляторе будут? Одни вопросы. Игра такая, как не стать миллионером.

Но второй локдаун иже с ним карантин приготовили много сюрпризов для простых французов. Опять, как и в первый раз стали вводить комендантский час. Причём аж с 18 часов, а какой смысл в нём, толком так и не смогли объяснить. Ну да, в целом меньше людей выйдет на улицу, поскольку чисто физически не смогут, кто-то работает, кто-то учится. Однако это «меньше» распределяется и на значительно меньшее время! Значит скученность растёт. Люди уходят раньше с работы, сокращают обеденные перерывы, едва успевают отстоять очередь в булочную и купить свой сэндвич, но это полбеды. После рабочего дня, до шести вечера, надо всё успеть, в том числе главное – затариться всем необходимым для дома. Как результат – большой наплыв в магазины после четырёх, пробки на выезде со стоянок у гипермаркетов после пяти и повсеместные очереди в шестом часу вечера. Вирус только радуется!

Карантин, как и локдаун, сам по себе вызывает большие вопросы насчёт своей целесообразности. Всё же невероятно трудно сидеть взаперти людям, привыкшим вести подвижный образ жизни. Не все выдерживают, многие тянутся к бутылке. Продажи алкоголя растут. Не можешь пропустить бокал пива на террасе кафе, засади пару-тройку чего покрепче дома! В марте 2021-го по сравнению с соответствующим периодом 2020 года розничные продажи шампанского выросли на 117 %! Но не только, рому, к примеру, во Франции купили на 25 процентов больше! Виски, водка тоже помогли торговым сетям. И это при том, что французы продолжают пить свой любимый национальный напиток – вино. Они его берут за любые деньги, вино присутствует в двух из пяти заказов доставки еды из ресторанов, хотя оно там в три-пять раз дороже. Но это дело принципа! Вино – всему голова!

Однако при карантине страдает не только физическое здоровье людей, тяжелы и моральные последствия. Воздействие этих мероприятий на человеческую психику было известно, но всякий раз, когда решали их вводить, чашу весов перевешивали иные соображения. Может быть и совершенно разумные. Только вот американские учёные, как заявил в апреле 2021 телеканал Франс 2, выяснили, что риски госпитализации при КОВИДе тем ниже, чем физически активнее человек. Аж до 56 % ниже! Получается, что комендантский час даже вреден! Ведь лишь единицы способны заниматься физкультурой и спортом или просто банально гулять (а это тоже считается в данном случае) утром до работы. Большинство всё же предпочитает прогулки и даже пробежки после рабочего дня.

Конечно, никакие американские исследования не заставили чиновников задуматься и хотя бы ослабить ограничения. Народ по-прежнему сидел вечерами дома и толпился в магазинах перед наступлением комендантского часа.

Однако как повезло тем магазинам, куда попёр народ! Не всем их клиентам повезло, конечно, увы! Зато крупные продовольственные сети потирали руки в предвкушении прибылей – конкуренция уменьшилась, а кое в чём вообще исчезла. Ведь гипермаркеты продают не только еду, но и многое другое – хозбыт, электронику, одежду, книги, игрушки. А много чего из этого списка по определению не относится к жизненно необходимому. Например, книги и игрушки. Ведь без покупок этих товаров несколько месяцев прожить можно. Да, можно, решили французские власти и закрыли соответствующие магазины. Тем временем сети торговали чем угодно: от икры до ёлочных игрушек (дело же шло к рождественским праздникам).

Супермаркет в Лионе. 17 часов 50 минут, через десять минут – комендантский час, очередь в кассу. Автор снимка расплатится за продукты в 18.05, но полицию на улице не встретит. Везение

Но все хотят иметь хорошую выручку перед рождественско-новогодней неделей, не только разные «Ашаны». Тем более, что в крупных магазинах и скопления людей больше, нежели в небольших частных. Где же санитарная безопасность? И завозмущались мелкие хозяйчики – пошли обвинения государства в поощрении недобросовестной конкуренции. Что делать? Как быть? Ну власть имущие всё переиграли, переделали с точностью до наоборот: распорядились закрыть отделы игрушек и книг в гипермаркетах, а «малышне» всякой разрешили торговлю при условии соблюдения некоторых ограничений. Тут стали выражать недовольство сети, их мощное лобби давит на правительство, а оно бедное уже и не знает, что делать, в какую сторону качнуть маятник. Как сделать так, чтоб и волки были сыты, и овцы целы? Вероятно, никак. Разве, что ничего не закрывать, а просто строго следить за тем, чтобы меры безопасности всюду соблюдались. Так это трудней, гораздо легче закрыть. Один росчерк пера – и всё. Вот и живёт страна второй раз за год (вместе со своими соседями по Евросоюзу) на карантине. А что толку от него, если перед Рождеством (народ не может без этого праздника) придётся всё заново открывать? Иначе никак, французы не поймут! Это вам не послушные, придавленные тоталитаризмом китайцы, это граждане свободной страны. Ну а вирусу без разницы кого кушать. Ползут опять вверх кривые заболеваемости, и снова переполнены больницы, и люди спрашивают – зачем весь этот спектакль с карантином?

В общем, очень трудный выбор встал перед французским правительством: как с КОВИДом бороться и народу угодить. Долго думали, решали и нашли выход. Но какой?

Открывать все магазины, ведь кроме Рождества ещё и «чёрная пятница» на носу! Как же без неё? Все уже привыкли за последние лет двадцать. Как же без этих штурмов магазинов, расхватывания всего и вся, как без толчеи, без давки? Ладно, немного преувеличиваю, во Франции не совсем так, как в Штатах. Тем не менее, толпы приходят, и коммерсанты требуют – открывайте, нам надо сплавить запасы товара! Причём не в день «чёрной пятницы», к ней и продавцы должны подготовиться, и покупатель должен присмотреть заранее товар. Как быть? Ведь рано ещё. Раз уже закрыли страну, надо выдержать, досидеть до настоящего спада эпидемии. Но как? Народ требует свободы – свободы выбора, свободы выбора… подарков. Две недели министерства «воевали» с торговым лобби и недовольством граждан, две недели кипели страсти. Как будто было больше нечем заняться. Как будто других важных проблем нет в стране и в мире. В результате, пришли к самому дурацкому из возможных решений – чёрную пятницу перенесли на начало декабря, а в конце ноября открыли магазины. Почему оно дурацкое, это решение? Да потому, что в эпоху интернет-торговли оно ставит своих коммерсантов в заведомо невыгодное положение, ведь в соседних странах этот праздник потребителя не сдвинули по календарю. Там всё произошло вовремя, и любой француз мог заказать, что хочет в Бельгии, например, или в Швейцарии (и там, и там, французский один из официальных языков), ну а более продвинутые (таких большинство) ухитрились купить на англоязычных платформах. Получается, что французские магазины открыли только для того, чтобы люди потолкались в них лишний раз? Или чтобы поскорее избавиться от одиноких девяностолетних бабулек, так и не овладевших компьютерами, и сэкономить? А то их пенсии сильно давят на общественные финансы. Ведь всё равно народ пришёл и хотя бы поприсутствовал на празднике распродаж! Как же? Такое развлечение, а в эпоху коронавируса их жутко не хватает! В итоге и продажи потеряли торговцы, и позаражались французы лишний раз, два в одном – сплошной дурдом! И в качестве вишенки на торте – третья волна и очередные чудачества чиновников!

О них можно отдельную книгу писать. Но любопытнее всего, что власти Пятой Республики умудрились наступить на те же грабли, что и зимой с горнолыжными курортами. В боязни добить некоторые отрасли экономики все департаменты сразу не закрывали. Только некоторые, с наиболее тяжёлой санитарной ситуацией. Однако людям в них разрешили передвигаться на расстояние до 30 км, заполнив скаченную с интернета справку. Но что такое 30 километров по французским масштабам? Из любой точки Лионской агломерации, например, до соседнего департамента не больше 25 вёрст! Вот и едут французы пошляться по магазинам в малоковидные соседние города. Ну чтобы всё по-честному было. Болеть так всем!

Но, конечно, верхом чиновного идиотизма стало непризнание своих же, «правильных» американских и европейских вакцин, сделанных собственным, французским, гражданам за рубежом. Когда в конце концов, после длительных споров всё же ввели антиковидные пропуска для вакцинированных и переболевших, оказалось, что французы, проживающие за пределами Евросоюза и вынужденные сделать прививки именно там, права получить эти пропуска не имеют! И ладно бы лишь те, кто по необходимости привился неполиткорректным «Спутником»! Нет, даже «Пфайзер» и «Модерна» оказались недостойны столь высокой чести, если человеку угораздило ими привиться не в Европе! Видимо, там эти вакцины неправильные. Что ж, возможно за них меньше заплатили, поэтому. Не все такие щедрые с американскими производителями фармацевтики как Еврокомиссия. А вы жалуетесь, что наш «Спутник» не признают. Им хотя бы свои вакцины признать для начала.

Внутренний червь

Кое-кто, прочитав о всех этих выкрутасах французских правящих элит в период борьбы с коронавирусом, может снисходительно улыбнуться и махнуть рукой: «Ну это всё же исключение, чрезвычайная ситуация». Если бы! Не хочется быть пессимистом, но как иначе? Разве только коронавирус виноват? Да нет, он просто ещё больше обнажил все болячки современного мира. Именно мира, а не отдельных элит. В западных странах есть одно общее заболевание, излечению от которого не поможет даже победа над COVID’ом. Болезнь эта тяжёлая, такой внутренний червь, который точит страны изнутри. Прогрессивная и столь необходимая в своё время для освобождения человечества от пут Средневековья идея примата прав одного, отдельно взятого, человека стала страшным препятствием на пути развития цивилизации. Кажется, там, на Западе, больше не понимают, что личная свобода индивидуума ограничена свободой других людей, что разные группы населения должны находить какой-то консенсус, чтобы двигаться дальше. Теперь появились привилегированные категории, которым позволяется больше, нежели другим. Зелёные, обездоленные или те, кто таковыми себя считают, BLM и все им подобные. И это не может не отражаться на нормальном функционировании государства, не может не оказывать тлетворного влияния на менталитет, на повадки и нравы элит и на общество в целом.

Франция и раньше была эгалитаристской страной. Иногда складывается впечатление, что французы отказываются понимать: высокие налоги душат экономику, убивают производителя французских товаров, нет, мы уже знаем, там чаще услышишь, что мало платят богатые, а под этим словом понимают бизнес вообще. А на нём, кстати, висит, немалая фискальная нагрузка. Французские бизнесмены и индивидуальные предприниматели завистливо облизываются, когда слышат о налоговой системе России (тоже не самой дешёвой для предпринимательства). Им бы так. Но большинству французов (тем, кто сам платит мало или не платит вовсе) всё равно кажется, что недостаточно в стране гнобят бизнес. Массовые выступления «жёлтых жилетов», на самом деле, первопричиной своей имели именно раскол общества по отношению к тому, кто должен нести основное бремя финансовых затрат в современном обществе. Ведь манифестации, переросшие в настоящие уличные битвы, начались, как я уже писал, из-за незначительного повышения цен на горючее. «Мы не должны платить!» – решили рядовые французы и, добившись удовлетворения своего первого требования, не остановились. Их остановил только коронавирус. Но это временно. Тем более, что общество расколото не только по признаку богатые и не очень (по нашим меркам), водораздел проходит между любителями современных ценностей и консерваторами, между борцами за зелёную планету и всеми остальными инакомыслящими, между французами по крови и гражданами лишь по рождению – детьми и внуками эмигрантов. И это, пожалуй, самая острая проблема Франции уже не один десяток лет.

Один знакомый русский, проживший лет десять в Париже, жаловался мне: «Негру нельзя дать по морде, сразу припаяют расизм. Он тебе может врезать, ты ему – только с большой осторожностью, подумай три раза, а лучше просто убежать». И так повсюду, даже на Елисейских Полях, получать по физиономии можно, а ответишь – рискуешь много больше. Но и это не всё: ещё в семидесятые-восьмидесятые годы многие парижские, и не только парижские, пригороды, некоторые районы крупных городов превратились в места компактного проживания некоренного населения. Любой европеец, попав в такое место, начинает неловко чувствовать себя, невольно задаёшь себе вопрос: а где я? В Европе? Тут даже не подумаешь ответить на оскорбление. Не до того. Зато понаехавшим из арабских и африканских стран эмигрантам там хорошо, они почти как дома, только климат не очень. Прохладненько и дождей многовато. А так неплохо. В подобных кварталах зачастую не действуют законы Французской республики, там свой уклад, в котором порой больше от шариата, чем от провозглашенного Конституцией отделения религии от государства.

Там женщины не пользуются равными правами с мужчинами, там девушки могут выйти замуж, только сохранив непорочность. Дело дошло до законодательного запрещения выдачи врачами сертификатов девственности! До года тюрьмы грозит медику за такой вот документик. А клиентки просят… Там, в этих мусульманских анклавах, имеют место даже дичайшие в наше время случаи удаления клитора. Считается, что во Франции живёт 60 000 таких женщин, и отнюдь не все они лишились этого органа до приезда в страну. Я уж не говорю о наркотиках и о том, что там нелегально действуют почти все виды предпринимательской деятельности вплоть до капитального ремонта автомобилей. Список можно продолжать долго, и он впечатляет, реальная опасность нависла над самой республикой и европейским образом жизни. Весной 2021 года двадцать отставных генералов и более тысячи офицеров обратились к Президентом с призывом остановить скатывание страны в хаос, глумление над французской историей и культурой и превращение Франции в два параллельных мира, что грозит гражданской войной. Но они не были услышаны, вместо ответа их стали лишать заслуженных привилегий.

Движение по наклонной продолжается. Выше я уже рассказывал про порядки, царящие в парижском пригороде Ла Гранд Борн. Там почти в открытую продают наркоту, туда боится соваться полиция, потому что могут запросто убить. Это, конечно, крайний случай, но он не единичен. И, более того, арабо-негритянская молодежь способна навязывать своё понимание правды и справедливости всей мирной Франции.

В один не очень прекрасный ноябрьский день 2019 года модная ныне волна сноса памятников докатилась и до Франции. Казалось бы, что там крушить? Колумбы не стоят в каждом городе. Монументов в честь плохих русских тоже нет. Освобождали Францию наши славные союзники. А они, в отличие от русских, порой прибегали к не очень достойным методам ведения войны, например, к ковровым бомбардировкам, при которых тысячами гибли мирные жители. Но памятники им стоят. А вот до монумента собственному маршалу, герою Итальянской кампании 1944 года, чьи-то мерзкие ручонки добрались. Почему? За что? Как?

А под сурдинку. На тот момент уже давно буянили «жёлтые жилеты»: били, жгли, крушили магазины, рестораны, досталось и знаменитой Триумфальной Арке. И вот желающие порезвиться стали использовать именно «жёлтые» дни календаря – полиция ведь занята, какой простор для творческой инициативы! Даже жёлтым цветом перестали прикрываться. И 16 ноября, в одну из суббот последнего доковидного месяца, когда «жилеты» отмечали на улицах французских городов первую годовщину своего заметно уставшего движения, десятки, если не сотни их «союзников» без всяких опознавательных знаков собрались на площади Италии, что в южной части Парижа. Почему там? Там нет Триумфальной Арки, но, как выяснилось, есть кое-что другое. В этот раз целью крушителей был не какой-нибудь шикарный ресторан, где имеют наглость вкушать яства их зажравшиеся соотечественники, а памятник маршалу Жюэну. Сам обелиск не тронули, он всё же из металла, устанешь ломать, а вот длинные бетонные стеллы слева и справа хорошенько раздолбали.

Почему спрашивается? В чём провинился маршал, отличившийся со своими войсками в знаменитом сражении при Монте-Кассино? Чёткого объяснения нет, есть разные версии вплоть до того, что «разрушители» запасались бетонными обломками для борьбы с полицией. Правда, на видео никто осколки не собирает, даже для истории. Рискну предположить, что дело в другом.

Громить приходит, в основном, молодёжь. Их национальность или, выражаясь французскими терминами, происхождение медиа не любят афишировать. Даже когда рассказывают об участившихся драках уличных подростковых банд. Как у нас когда-то в старые времена: улица – на улицу, квартал – на квартал, на чужую территорию нос не суй – накостыляют так, что мало не покажется. А потом кровь за кровь и даже жизнь за жизнь. В 2020 году в семи департаментах, объединяющих ближние и дальние пригороды Парижа было зафиксированы 186 крупных драк-разборок между подростковыми бандами, разборок порой с летальным исходом для некоторых участников. Главная причина – раздел зон «влияния». Одно из самых известных русскому человеку предместий Парижа – Сен-Женевьев-де-Буа, где покоится цвет белой эмиграции на православном кладбище, французскому уху теперь более знакомо именно по сообщениям о стычках банд негритянских тинэйджеров. Но как обычно о расовой принадлежности по телевизору не говорят, хотя пока закрашивают только лицо, ну не принято упоминать о цвете кожи. Понятно почему? Да, конечно, ведь это расизм. И уж если про разные типы пигментации тела участников уличных баталий нельзя говорить, то про погромщиков с политическим оттенком тем более. Неполиткорректно указывать на то, кто составляет основную массу этих людей. Тем более, что лица разными способами скрывают. Какая она по этническому составу сказать трудно. Чернокожих там мало, кстати, а у памятника маршалу так вообще не было видно. Но понятно, что большинство громил из неблагополучных кварталов парижских пригородов, где преобладает арабская молодёжь. Хотя они только по крови арабы, а так родились и выросли во Франции, зачастую даже арабского не знают. Во Франции их считают французами. Но какие это французы, раз громят памятник национальному герою? Наверное, только по названию. Потому что, похоже, ненавидят они Францию и всё французское. Но почему именно Жюэн? Почему не более «раскрученный», например, генерал Лёклер? Его мемориал недалеко, километрах в двух-трёх. Почему не маршал Жоффр? Генерал Гальени? Тоже заслуженные военные деятели.

Может, потому, что Жюэн долгое время служил в Северной Африке и должен считаться колониальным, то бишь плохим, генералом? Да, наверняка в его биографии были не очень лицеприятные эпизоды. В общем, колонизатор. Чего удивляться, в Голландии долго шла дискуссия о сносе памятника одной исторической личности, тоже колонизатор оказался. Что же получается? Для одних – герой, а для других – олицетворение репрессивного государства? Как на Украине или в Польше. Правда, в данном случае не чужого, а своего государства.

Выходит, и здесь можно. Полиция, правда, была далеко – караулила «жилеты», но неужели в густонаселённом районе Парижа никого не осталось? А между прочим, памятник не только маршалу. Там ещё написано «И ЕГО СОЛДАТАМ», и даже некоторые фамилии перечислены. Кстати, его солдатами были и алжирцы, и марокканцы. В 1944-м в под Монте-Кассино именно марокканцы отличились и прославили заодно и Жюэна. Они благодаря своим вьючным осликам протащили по горным тропинкам даже лёгкую артиллерию туда, куда европейцы со своим транспортом не могли пройти, ударили по ничего не подозревавшим немцам с тыла и прорвали «Линию Густава». Путь на Рим был открыт.

А ныне внуки и правнуки тех марроканцев, алжирцев и французов, те, кого называют французской молодёжью, крушат мемориалы своих дедов. Видимо, потому что, раньше одни были хорошими, а теперь – другие. Историю можно переписывать, а потому бей без разбора, сам решай кого. Или просто бей, даже не думай. Зачем! Главное – круши, мочи белых колонизаторов, то есть их памятники. Пока только памятники.

Французское общество реагирует на подобное удивительно толерантно. То есть старается не обращать внимание на суть происходящего. И делает всё больше и больше реверансов в сторону своих новых соотечественников. Лучший пример тому – политкорректность, захватившая все сферы жизни и, в первую очередь, язык. Как и почти повсюду, например, во Франции слово «негр» давно затабуировано. Уже ведутся дебаты насчёт легитимности прилагательного «чёрный». Считается, что идеологически оно слишком близко к запрещённому ныне существительному. Это в русском языке прилагательное «чёрный», по понятным причинам, имеет нехороший, ксенофобский оттенок, а во французском как раз именно оно вошло в употребление, заменив термин «негр» (nègre). Порой это приводит к курьёзным ситуациям. Расскажу об одной из них.

Вот некоторые считают, что в области языковой дискриминации в современном демократическом мире трудно переплюнуть определённые постсоветские страны. Ошибаются, оказывается, можно. Ну, как минимум, в ряде случаев, таковым является, к примеру, слово «негр». Ибо нынче важны не только чёрные жизни, но и «чёрные» слова. Ведь слово «чёрный», уже под запретом, если оно звучит как негр или негро на каком-либо языке. И неважно существует ли другое слово, обозначающее людей такого цвета кожи. Важно, что «негро» говорить нельзя.

Во всяком случае, видимо, в этом заключается «маленькая революция» в футболе, которая по словам ведущей одной из главных французских новостных программ произошла 9-го декабря 2020 года. Две футбольные команды – Пари-Сен-Жермен (ПСЖ сокращённо) и стамбульский Башакшехир, который революционно настроенная ведущая новостей даже выговорить не смогла правильно, устроили настоящую обструкцию одному из арбитров матча. А потом прервали матч и покинули поле в знак протеста. Обе команды. И чёрные и белые игроки. Чтобы судьям неповадно было. Чтобы знали, как себя вести. По правилам, эти команды должны были получить 0–3, техническое поражение. Обе причём. Но поражение в правах получил судья. Вот как это было.

Второй тренер Башакшехира вёл себя слишком вызывающе, и именно на это пытался обратить внимание своего старшего коллеги один из румынских рефери матча. Но бедолага в сумасшедшем ритме игры не долго думал над выбором слов и по переговорному устройству кричал главному судье «Он не должен себя так вести, этот чёрный (negru)». К несчастью для судьи, запрещённое в английском и французском языках слово услышали футболисты и тренеры. И на бедного судью посыпалось – расист, ты («you» по-английски, но по смыслу именно «ты»!!!), ты не должен говорить такие слова и так далее. Напрасно румын уверял, что на его родном языке (а именно на нём он общался с главным арбитром) это слово означает «чёрный» – пока ещё допустимый термин во многих «цивилизованных» наречиях. Никакие объяснения не помогали, потому что продвинутые представители негроидной расы сразу нашли, что сказать в ответ, мол, недопустимо определять людей по цвету кожи (а почему, кстати?). Ты, мол, по отношению к белому никогда бы не сказал «этот белый», сказал бы «этот человек». Но «этот человек» – непонятно о ком, а негр там был один среди тренеров. Коротко и ясно. Неужели во время игры арбитр должен задумываться над формулировками, составлять политкорректно-юридически безукоризненные речи? Например, хорошенько подумав, высказаться: «Господин главный судья, обратите ваше бесценное внимание на не очень достойное поведение второго тренера Башакшехира господина N!» Наверное, так и надо. Футболистам. Ведь пока судья будет размышлять над правильной формулировкой, можно не одну подножку подставить и остаться незамеченным! И кстати, предположим, что речь действительно бы шла об человеке с белым цветом кожи и чёрный арбитр, к примеру, выразился бы с точностью до наоборот: «Он не должен себя вести так, этот белый!» И что? Неужели хоть одна европейская команда устроила бы скандал? Сомневаюсь. Но это я сомневаюсь, а в Европе сомневаться не принято, там нынче принято сразу наклеивать ярлыки – расист. Что же давайте сразу определим какие ещё расистские языки есть в Европе. А долго искать не придётся, по-итальянски, по-испански, по-португальски чёрный цвет обозначается, однако, очень по-расистски – negro. Наверное, пора французским журналистам указать гражданам этих стран на недопустимость в цивилизованном мире отдельных идиом их языков. И устроить показательную порку, то есть вычистку позорящих современного человека слов из соответствующих лексиконов. Нет, можно и языки эти недостойные полностью запретить, но до этого пока не додумались.

Матч продолжился лишь на следующий день. Французская пресса верещала об оскорблениях судьёй второго тренера турецкой команды (оказывается, адресованные не тебе, подслушанные слова тоже оскорбление), игроки парижского клуба встали на колени перед встречей и подняли сжатые в кулак руки («К борьбе за дело BLM – это их жест – будьте готовы!»), но ничего не помогло. В тот же день Эрдоган с высокой османской трибуны объявил Францию расистской страной. Да уж, всю страну, дружно присевшую под зазывные увещевания СМИ. Что тут скажешь? Я бы перефразировал гениального русского баснописца И. А. Крылова, его бессмертную басню «Квартет»:

«А вы, друзья, как ни садитесь,

Всё в негрофилы не годитесь!»

Пипл хавает

А как же иначе? Иначе – никак. Нужно соответствовать. И поднимать руки. Причём дружно, вместе со всеми. В противном случае, ты – расист, а это значит, изгой. Так что не надо удивляться тому, что французы много внимания уделяют подобным события. Тем более, что в остальное время их, по большей части, кормят лишь поп-корном.

Темы для него найти нетрудно. Они были всегда, а тут ещё пришёл коронавирус. Настоящая палочка-выручалочка. Не надо думать, чем заполнять эфир. Сюжет уже готов. Коронавирус во Франции, в её департаментах, в Великобритании, в Германии, в США, воздействие болезни на людей, лечение в больницах, ограничительные меры, влияние их на экономику. В общем, есть подо что отвести три четверти времени новостей, оставив немного места для любителей разнообразия. Но, повторюсь, ничего принципиально нового в тематику программ коронавирус не принёс. Поп-корн был всегда. Из любого события всегда могли сделать как из мухи слона.

В 1997 году на международной (и единственной на тот момент) орбитальной станции «Мир» произошла целая серия серьёзных происшествий, самым опасным из которых стал пожар, едва не закончившийся трагедией. Пошли разговоры о закрытии станции, пока не поздно. И вот 25 июня того же года – очередное ЧП – столкновение с транспортным кораблём. Массового интернета ещё не было, поэтому я, услышав об этом событии, стал щёлкать пультом телевизора, пытаясь поймать хоть какую-то информацию в вечерних новостях трёх главных (из 5–6 существовавших тогда неспутниковых) каналов. Два часа я переключал с одной программы на другую, то один диктор мелькал, то другой, то третий. Всё тщетно. Мне не повезло. В тот день умер Жак-Ив Кусто. И все два вечерних новостных часа на телеэкранах речь шла только о нём. Наверное, смерть Ленина не заняла столько места в газетах Советской России, сколько французские СМИ в тот июньский день уделили знаменитому исследователю мирового океана. Кусто и море, Кусто и его исследования, Кусто и политика, Кусто и его семья, Кусто и… дети (да-да!). Список можно долго продолжать. Один сплошной Кусто.

И за прошедшее с тех пор время ничего не изменилось. В мае 2018 года случилось долгожданное (даже теми, кто об этом не подозревал) событие – свадьба британского принца Гарри. Ну просто действо планетарного масштаба! Основные французские газеты пестрили заголовками: «Принц Гарри женится на Меган Маркл», «Принц Гарри официально женится» (наконец-то, столько лет жили в грехе, англиканский бог теперь их простит). Только близкая к социалистической партии газета «Либерасьон» не посчитала свадьбу британского принца главной новостью. Кстати, наше российское деловое и фрондирующие по отношению к власти информагентство РБК тоже внесло лондонскую церемонию в разряд главных новостей. А вообще, если подумать – простой принц Гарри (ничего никогда решать не будет) женится на девушке, имя которой произносится (а по-русски и пишется) так же как название не самой красивой машины Рено «Меган». Хотя, как сказать, корма у неё, у мисс Маркл, более презентабельна, нежели у одноименного автомобиля!

Но больше всех старался для французского зрителя, конечно, телевизор. Франс 2 ровно 20 минут из сорока одной вечернего выпуска посвятил женитьбе принца (ещё минут 15 на спорт, новости из мира моды и разные курьёзные случаи). Прекрасно, если верить ему, пол-Франции смотрит на церемонию со слезами на глазах (вот вам разница, у нас День Победы – праздник со слезами на глазах, а у них – свадьба британского принца). Ну каждому своё, как было написано на воротах Освенцима (Jedem das Seine). А в мире больше ничего не произошло, ну разве что самолёт в Гаване разбился, всего 110 человек погибло (15 секунд эфира), ерунда в сравнении с принцевой свадьбой. Мелочи жизни!

Порой вместо дежурной жвачки можно подбросить телезрителям какой-нибудь сюжет из России, выдав его за главную новость дня. Особенно преуспевает в этом известный канал «Евроньюз». Пожалуйста, июнь 2019. Заголовок из его франкоязычного варианта «Un célèbre journaliste russe placé en résidence surveillée» Перевожу: «Знаменитый русский журналист помещён под домашний арест». И тут я корю себя за свою серость: имя знаменитого журналиста услышал впервые только в связи с его задержанием. Спасибо «Евроньюз»! Просветил! Это ведь, оказывается, сам Иван Голунов! Светоч российской журналистики! Правда, светоч не только мне неизвестный, но и, уверен, 95 % публики. Дело, кстати, закрыли за отсутствием состава преступления, виновных в преследовании мировой знаменитости наказали, но это «Евроньюз» оказалось неинтересным. С такой новостью не хайпанёшь. Зато небезразличный своим европейским коллегам Голунов продолжает ловить хайп, это его работа. Ибо трудится он в агентстве «Медуза», которая находится, как выяснилось, на финансовой игле британского Форин офиса. Ну, в общем-то, логично и понятно откуда к нему такое внимание европейских коллег. «Это ведь наши деньги, наши проекты, наши сукины сыны, их судьба нам архиважна!» В погоне за подобного рода новостями недалеко и до вранья, иногда человек и не замечает, как переступает грань между правдой и ложью. Ну как иначе расценить информацию, прозвучавшую на канале Франсинфо в связи с выборами в Госдуму в сентябре 2021 года о том, они в России проходят на фоне проблем с нехваткой еды? Нет, я вполне допускаю, что кому-то её не хватает, впрочем, как и во Франции. Там таких людей десятки, если не сотни тысяч. Но является ли эта проблема заметной в контексте избирательной кампании? Вряд ли. Кстати, сами выборы 2021 года объявили с какого-то перепугу самыми фальсифицированными в истории России. Да? А в девяностые, когда во всяких татарстанах у коммунистов тупо вычитали чуть ли не половину голосов, они были демократичными? Или может, режим устраивал, как сейчас на Украине, поэтому закрывали глаза на его выкрутасы? Опять «наш сукин сын»? А можно ещё все первые пять минут самых-самых, то бишь вечерних новостей рассказывать о том, как эти русские засоряют, загаживают космос. Сбили, понимаешь новейшей ракетой старый советский спутник. Всё испытаний ради! Без толку значит. Только напугали экипаж международной станции, они вдруг из модуля перебрались в некий «Soyouz» (то, что это российский «Союз», конечно, не сказали!) Вот какие плохие эти русские! Правда, в самом конце репортажа мельком проскочила информация о том, что и США, и даже Индия подобные эксперименты проводили. Забыли почему-то про Китай. Но, видимо, всем им можно, это не было причиной скандала. А русским нельзя!

Над этим можно бы посмеяться, но, увы, не всегда. В декабре 2016 года самой популярной международной темой европейских СМИ были, конечно, бесчеловечные бомбардировки русских в Сирии и особенно в Алеппо. Бомбёжки и обстрелы коалиционными войсками городов и деревень в Ираке или Афганистане, кровавый штурм Мосула почему-то совершенно не интересовали мейнстримовских журналистов, а вот «зверства путинских выкормышей» – обязательно, тут мимо нельзя проходить. Надо же чем-то пичкать своего слушателя, чтобы не только свадьбы принцев были, а то так ему поп-корн быстро приестся. Вот и слепили подходящий репортаж в «Евроньюз» да пустили по всем своим языковым версиям. Французская редакция, как и португальская и, наверное, много других редакций мощного пропагандистского канала, так увлеклись процессом подбора нужных кадров, что не заметили, как проиллюстрировали свой рассказ о воздушном терроре русских кадрами расстрелянного «демократическими» боевиками российского госпиталя, развёрнутого для лечения мирных жителей. Две наши медсестры отдали свои жизни, приехав спасать жизни сирийцев, об этом, конечно, ни слова. Наверное, и сами журналисты ни о чём таком не слыхали, им ведь в уши заливают совсем другую инфу. Да и зачем подобные детали? Главное ведь в том заключается, что русские плохие, значит, они жертвами быть не могут.

Чего больше в такой подаче информации – глупости или лицемерия? Наверное, всё-таки второго. Но вот беда: его иногда очень трудно подавать под правдоподобным соусом. Ну не получается, да так что обман выпирает на свет божий сквозь тёмные шторы. В сентябре 2020-го разразилась новая армяно-азербайджанская война. Искать в ней правых и неправых – неблагодарное занятие. Она несправедливая в любом случае. Не может быть праведным дело изгнания людей со своей земли. А тут сначала одни попёрли других, потом другие, поднакачав мышцы, выгнали первых. Ведь любые тяжёлые испытания как лакмусовая бумажка выводят на свет все мерзкие стороны человеческой натуры. Мерзавцы начинают убивать, когда не могут убивать – грабят, когда не могут грабить – врут, когда не могут врать – лицемерят.

Так и французское государственное телевидение поначалу пыталось изображать беспристрастность. Репортажи шли и из Карабаха, и из Азербайджана, и там, и там показывали раскуроченные ракетами и снарядами жилища, прикрытые грубой материей тела убитых. Конечно, больше кадров было с армянской стороны, просто потому, что там было больше разрушений и жертв. Но после поражения Армении и подписания перемирия в Москве (опять-таки место неподходящее!) всё изменилось. То ли подвигнул французский Сенат в нелепой попытке спасти лицо, внезапно проголосовавший за признание независимости Карабаха (опомнились, двадцать шесть лет телились и вдруг), то ли армянская диаспора, обладающая мощным лобби во Франции, то ли страсть ко всему «горяченькому»: надо пиплу дать похавать, пусть платит! В общем, как по мановению волшебной палочки госканал Франс 2 словно забыл о том, что в войне, как в любви есть две стороны, и обе пострадали, просто одна – в начале девяностых, а другая – в 2020-м.

И вот пошли в ход словеса и видео об осквернении христианских кладбищ и святынь, о печальном исходе армян со своих исконных земель, большая часть которых была отторгнута от Азербайджана в девяностые годы, о реальных, не вымышленных людских трагедиях. Французская корреспондентка заявляет в прямом эфире: «Карабах потерял половину своей территории (!!! – по математике в школе, наверное, имела 4, но по их системе четыре, то есть из двадцати)». Кадры показывают селян, поджигающих свои дома, верующих, молящихся в последний раз в своём храме. Прямо слезу прошибает.

Всё это так, всё это было и есть, это жуткая реальность войны. Только хочется спросить: «Ребята, а где вы были, когда «демократические» противники режима Асада мочили христиан в Сирии, армяне среди них тоже имелись, между прочим, и верующие в Христа только под крылом так называемого дамаскского диктатора находили убежище? Почему молчали? Где вы были, когда исламисты убивали пленных российских солдат в Чечне? Когда за отказ снять нательный крестик обезглавили девятнадцатилетнего парня Евгения Родионова? Или то были неправильные христиане? Не заслуживали они вашего сочувствия, а эти заслуживают? И с каких это пор защита христианских святынь стала волновать вас, пропагандистов безбожия, защитников гей-идеалов?»

Видимо, человеческие жизни и христианские святыни не всегда имеют одинаковую ценность. Лишь когда они укладываются в их схему, в априори правильную схему. Да уж, недаром Путин и Лавров постоянно нам твердят о двойных стандартах. Вот они – налицо! Но официально Макрон заявляет нечто нейтральное: «Мы будем поддерживать дипломатические и дружественные отношения с Арменией и дипломатические отношения с Азербайджаном». И, конечно, о признании Карабаха уже ни слова. В переводе на общедоступный – будут пытаться усидеть на двух стульях. Пока полыхал конфликт в Закавказье, получалось не очень, может поэтому и войну остановил плохой Путин (как ему удаётся сидеть в такой неудобной позе?), а не хороший Макрон. Ну и чтобы подсластить пилюлю, французское государство под восторженные комментарии тележурналистов посылает самолётом гумпомощь бедным армянам, а по телевизору организовывает благожелательные репортажики. Даже про христианство вспомнили по случаю. Лицемерие правит если не всем миром, то французскими СМИ точно. От объективности там почти ничего не осталось. Особенно при подборе информации. Он нынче очень своеобразный. Вспоминаю одну давнюю историю.

В августе 1986 года мне пришлось быть свидетелем лесных пожаров на юге Якутии, две недели мы не видели небо, оно было затянуто серой дымкой. И горбачёвское телевидение нам вещало о пожарах, но только… на юге Франции. Сейчас кое-что поменялось. У нас – в лучшую сторону, хотя до идеала, конечно, очень далеко. И во Франции тоже есть изменения, только совсем не туда, куда хотелось бы. Примеры уже приводил, продолжать можно бесконечно. В начале марта 2021 года несколько районов Лионской агломерации охватили беспорядки. Бунтующая молодёжь, видимо, по большей части арабского происхождения жгла машины, била витрины магазинов и грабила их. Якобы полицейская машина гналась за 13-ти летним подростком на скутере (!), и он, бедняга, в результате оказался в больнице. Размах народного «гнева» был таким, что пришлось усиливать местную полицию, чтобы остановить погромы. Не без труда, но всё же удалось. Однако новость эта почему-то осталась без внимания главного государственного телеканала, зато волнениям в Сенегале было отведено немало места. Как это напоминает мне хорошо забытое прошлое!

Кто-то может сказать, что я передёргиваю, что это исключение. Увы, вот схожая история только из жизни нидерландских СМИ в том же марте 2021-го. Там очень демократическая и мейнстрим-политкорректная (то бишь практически вся) пресса тихо обошла вниманием жёсткое подавление полицией антиковидной демонстрации в Гааге 14 марта 2021 года. Медиа страны каналов и мельниц увидели лишь «бесчинствующую толпу», а разгон её при помощи водомётов, дубинок и даже полицейских собак не заметили. Наверное, весь мир облетели кадры зачистки площадей от манифестантов, но не Голландию. Почему? Там одновременно проходили парламентские выборы, видимо, медиадиректора боялись насолить правящей коалиции. Какие другие варианты? Трудно придумать. Зато не удержались, с нескрываемым злорадством сообщили о задержании в Москве участников незаконного форума «Муниципальная Россия». Это ведь намного важнее. Какое благородство! Что называется, чужая рубашка ближе к телу! Решайте сами, читатель, чего тут больше: сознательной слепоты или лицемерного расчёта.

Не только пандемия виновата

Жёсткий расчёт и лицемерие нынче правят миром. Разве случайно, день в день, совпал призыв свернуть акции в поддержку Навального и внезапно возникшие дружные реверансы в сторону изрядно ошельмованной до того российской вакцины? Вдруг выяснилось, что она эффективная, если не лучшая. Не стоит тут видеть случайность, просто в разгар пандемии мальчики протеста отошли на задний план перед потребностью в дополнительном хорошем препарате. «Не надо лишний раз злить Путина! – решили, видимо, в высоких инстанциях Парижа, Берлина и Лондона, когда учёные вдруг положили им на стол последние данные об эффективности «Спутника». – Нам это нужно, возможно пригодится, а раскачивать кремлёвскую лодку можно и попозже». Правда, попозже, когда очередная волна пандемии пошла в Европе на спад, заявили, что, русская вакцина опоздает (не зря так тянулся процесс регистрации в евромедицинском агентстве), мол, пока она придёт – мы уже победим коронавирус. Оставив за скобками, некоторую наивность этого предположения, заметим, что через несколько недель после этого заявления французская «Санофи» после долгих и мучительных родов наконец-то зарегистрировала свою вакцину, которая должна была поступить на рынок в конце 2021 года. Франция гордилась собой страшно. Она наконец-то обрела собственную вакцину, и, что самое удивительное, не поздно, для «Санофи» не поздно выпустить её в гражданский оборот под новый 2022 год, а для «Спутника» было поздно весной двадцать первого! Вот такая бывает хронология, когда в дело вмешиваются большие деньги и политика. Тут уж человеческие жизни мировые демократии почему-то не считают, есть вещи поважнее. И в июле 2021 французский государственный секретарь, читай министр, по европейским делам уже открыто призывает не признавать российские и китайские вакцины. Оказывается, происхождение их куда важнее эффективности, которая у некоторых западных аналогов весьма сомнительна. Какие режимы обычно ставят идеологию выше человеческих жизней? Я боюсь ответа. Неужели? Может, всё же деньги?

Возможно деньги, ведь выгода всегда была во главе угла, во всех системах. Даже коммунисты, желавшие трудящимся планеты самых разных благ, прежде всего пеклись о благах собственных. Увы, ничего не изменилось, несмотря на высокопарные рассуждения о всеобщем благополучии. Даже о поставках в нищую Африку вакцин от коронавируса коллективный Запад задумался лишь тогда, когда понял, что Китай его обходит на два корпуса в гонке за имиджем самой гуманитарной мировой державы. Ведь если винтовка, по вышеупомянутому выражению Мао Дзе-Дуна рождает власть, то имидж рождает доход. И тут опоздание может обернуться большими убытками. Я уж не говорю о банальном здравом смысле – живём мы на одной планете, поэтому болеем одними болезнями, особенно пандемичными. Но именно об этом меньше всего думают ведущие «гуманитарные» политики мира. Каждый тянет одеяло только на себя. Обычный эгоизм и абсурд.

Вообще об абсурдности происходящего во Франции и в Европе можно говорить бесконечно. Вот лишь короткий список новостей на всего одном телеканале за несколько осенних дней 2020 года. Начинаю с красной строки.

Либеральная макронистская Франция хочет создать свой Госплан (?!); франко-греческие морские манёвры как ответ на учения в спорной зоне нефтегазоносного шельфа турецких ВМС, поддержанных американским эсминцем (все четыре страны в НАТО, воевать собираются за чёрное золото?); 29 % французских гинекологов сталкивались с просьбой осмотреть и подписать сертификат девственности – да здравствует шариат; резервуары воды с целью создания её запасов для полива полей как способ борьбы с перманентной засухой, но экологам, как всегда, не нравится, им еда не нужна; мошенники двадцать первого века, сдающие чужие виллы и дома отдыхающим через сайты агрегаторов – их удаляют, а они там появляются снова через пару часов; французское социальное страхование – жертва других мошенников, базы разных служб не стыкуются, умершие (точнее, их родственники) получают пенсии, некоторым пенсионерам уже 123 года, а всего на 67 миллионов французов 69,4 миллиона бенефициаров соцстраха, разница – мёртвые души. Гоголь писал про Францию двадцать первого века?

Продолжаю: Евросоюз ограничил вылов тунца – рыбаки недовольны; численность восстановилась, они опять недовольны, тунец жрёт сардину, квоты вылова тунца увеличили – борцы за экологию недовольны, и так всё время.

Рыбакам вообще везёт, они всё чаще становятся мишенью очередных вылазок зелёных и активности потворствующих им властей. Расскажу поподробнее ещё об одном конфликте с борцами за зелёную или в данном случае, голубую (это без намёков) планету.

2019-й год. Зелёные во всей Франции бьют тревогу. На берега Гасконского залива за несколько месяцев выбросились 1200 дельфинов. В 2020 году ситуация не меняется. Гибнет очень много дельфинов, правда, от коронавируса умирает значительно больше людей, но это ведь пандемия! Неуловимый коронавирус виноват! А тут вина человека. И выговаривает французам еврокомиссар по рыболовству с литовской фамилией Синкявичус – уровень подобных инцидентов при ловле рыбы недопустим! Так и хочется сказать: нашёлся учитель, лучше бы своей страной занимался, как будто в литовских водах всё тихо и гладко, сетями никто не ловит в тихих речках Литвы. Но вот поучает. А дело в том, что человек имеет наглость ловить тех же рыбок, что и дельфин. Ну и запутывается в рыболовных сетях морское млекопитающее. Видит барахтающуюся в сетях лёгкую добычу и сам в них попадает. А потом обессиленное и израненное животное выбрасывается на берег умирать. И всё чаще и чаще дельфины становятся жертвами конкуренции с человеком. Конкуренции за добычу.

Скандал, однако, неимоверный. Ассоциации охранителей природы требуют ловить меньше и более выборочными методами. Правда, что это такое, никто не уточняет. Люки специальные в сетях придумать для дельфинов, что ли? С камерой и передатчиком на пункт управления. Видит оператор – дельфин попался, и хлоп – дверца открывается. Наверное, как-то так. Сколько это будет стоить, зелёных не волнует. Они ведь сами никогда не платят за свои фантазии.

Негодует и Евросоюз, он даёт Франции три месяца, чтобы поправить положение. Правительство французское, значит, начинает чесать репу и хочет предложить соседней Испании некие пространственно-временные ограничения лова. Ведь без реакции испанских властей любые действия французов не будут иметь смысла. А Испания молчит. Там почему-то очень озабочены коронавирусом, им не до того, не до дельфинов, руки не доходят.

Зато не молчат французские рыбаки. Они уже давно стонут от всяких ограничений, а это, говорят они, и вовсе добьёт отрасль, дышащую на ладан. Однако зелёным наплевать, дельфины важнее. Ну загнётся французское рыболовство, тысячи человек без работы останутся. Что, в первый раз? Да они сами, зелёные, тоже пострадают ради благого дела – станут покупать не свежую, а замороженную рыбу! Правда, ловить её будут около китайских или колумбийских берегов, где начхать хотели на все эти ограничения и на бедных дельфинов заодно. Зато вырастет их количество у побережья Франции. Можно будет вовсю любоваться выпрыгивающими из воды красивыми созданиями, переваривая в животе рыбку, пойманную где-то далеко вместе с несчастными тамошними дельфинами. Но это там, не у нас. Хорошо, и волки сыты, и овцы целы! Правда, в одной, отдельно взятой стране.

И это не частный случай. Спасаем одно, теряем другое. Голову вытащим – хвост увязнет. Театр абсурда, особенно когда в дело вмешиваются экологические соображения.

Вот в курортном городе Сен-Тропез закрыли вертолётные посадочные площадки. Как известно, местечко это не для бедных, и некоторые отдыхающие предпочитали не стоять в пробках, а долететь из Канн (ближайшего транспортного узла) на вертолёте, благо имеются частные компании, предоставляющие данный вид услуг.

Но неувязочка случилась, шум винтокрылых машин очень мешал жителям. К примеру, автомобильный гул не мешает, а вертолёты богатеньких – да. Значит, надо им напакостить, поэтому посадочные площадки перенесли за город. Казалось бы, хорошо, правильно. Так-то оно так, но получилось опять не очень: добираясь из тех же Канн на вертолёте уже надо перелететь через весь Сен-Тропез. А это и больше выхлопов, и увеличившееся время полёта и, самое главное, ещё больше шума. Ведь эти аппараты летят на малой высоте, и если раньше они мешали только жителям нескольких прибрежных кварталов, то теперь мешают почти всем. Что называется, лучшее враг хорошего.

Однако власти города не опустили руки, они у них, видимо, чешутся, и стали носиться с идеей судна-вертодрома. Прекрасная идея, правда, недешёвая. Само судно содержать дорого, да и доставлять пассажиров на берег надо. А от катеров дополнительное загрязнение. Но наплевать, богатые, за всё заплатят, говорят французы в таких случаях, в данном случае самые богатые, ибо, повторюсь, бедных в Сен-Тропезе нет. Вот тогда жители города будут довольны, только напрашивается вопрос, а будут ли довольны купающиеся и загорающие на пляже. Лежишь, а у тебя над головой дрын-дын-дын. Неприятно, однако, куда бы ещё сослать вертолёты и их пассажиров? Может, на Луну?

Может быть, всё о чём я пишу – очень редкое явление, и я из мухи делаю слона? Что ж, пожалуйста, продолжим список.

Мэр Бордо запретил городскую рождественскую ёлку 2020 года. Мёртвое дерево посреди города – это, мол, нехорошо и дорого к тому же, целых 60 тысяч евро. Правда, мёртвая ель идёт потом в переработку, заменяя собой другие, а на её стоимости можно сэкономить. Но для первого бордэколога, и не только для него, главное – идея. Ёлка – это глупая, дурацкая традиция. Так, согласен, также как день рождения, крестины, свадьба и всё остальное. Важнее всего – идея, борьба за зелёную планету. Планету с деревьями, но без людей. Зачем? Они ведь только гадят!

Отличившийся на фронте борьбы с мясной пищей в школьных столовых зелёный мэр Лиона пошёл ещё дальше. Ему мешает знаменитая велогонка «Тур де Франс», которая в сентябре того же года прошла через управляемый им город. Почему? Ему, мужчине по внешним признакам, не нравится то, что это чисто мужское соревнование и, к тому же, загрязняющее природу. Тут, видимо, имеется в виду то, что велогонщиков сопровождает армада обслуги, телевизионщиков и прочих любителей велоспорта. Все они, конечно, передвигаются не при помощи педалей. Железная логика! А то, что это пропаганда самого «зелёного» вида транспорта? С этим как? Никак! Потому что женщин там нет! Нет? Значит, надо запретить. Пока не участвуют в нём дамы, а надо бы (потом придётся дать место ЛБГТ разных видов). Вполне представляю анонс в газете: гонка активных гомосексуалистов закончилась в парижском пригороде, местные жители арабского происхождения решили, что мероприятие противоречит их религиозным убеждениям и перекрыли дорогу. Кажется невероятным? Почему? Если не нравится мужская гонка, завтра не понравится любая другая. Казнить, нельзя помиловать!

Но не одними зелёными и феминистскими делами славится нынешний французский абсурд. Если кто-то считает, что чиновничья тупость, косность и формализм – прерогативы одной российской бюрократии, то он глубоко ошибается. Французская тоже сильна. Особенно в наше время, когда пандемия помогает. Как в случае, например, с этим свидетельством, заполнить которое потребовали от французов в период действия комендантского часа. Первая его версия, выпущенная для использования в условиях новых ограничений в конце марта 2021, взорвала страну. Дабы, например, выйти выгулять собаку после 19 часов следовало заполнить двухстраничный формуляр из 15 (!) пунктов. Пожилые люди жаловались, что не силах понять все вопросы. В тот раз бюрократы отступили и упростили формат документа, но так случается не всегда. Как признался один бывший министр, чиновники его ведомства прямо говорили настроенному на радикальные перемены шефу: «Упрощение формальностей, господин министр, это хорошо, но это нарушает работу всего аппарата нашего ведомства!» Да, надо понимать, что не министерства существуют для людей, а люди для них.

И так было всегда. Сильнее всех, конечно, бюрократы в погонах. Шарль де Голль, например, который всему миру запомнился как генерал, на самом деле, таковым в полной мере никогда не являлся, ибо успел получить лишь «временное звание бригадного генерала». Да, такое существовало, нужно, видимо, было ждать, пока утвердят все инстанции. Но они не успели, Третья республика рухнула под ударами немецких танковых клиньев, а Де Голль на всю войну так и остался в генеральских погонах, но «временно», и даже пенсию получал, отойдя на короткое время от политики в конце сороковых, как полковник. Такие вот причуды военной бюрократии.

Но де Голля хоть никто не попрекал этой пенсией. А бывает так, что человек работает, разрывается изо всех сил, обеспечивая семью, а ему за это – одни неприятности.

Весьма занимательна история одного алжирца, который очень хотел стать французом. Он окончил университет во Франции, жил там много лет, женился на француженке, сын у него француз. Но этого, оказалось мало для получения гражданства. Пришёл отказ. Ну и хорошо, скажет кое-кто, одним арабом меньше в центре европейской цивилизации. Но я бы поспорил. Ведь образованные алжирцы из крупных городов с детства хорошо владеют французским языком, они гораздо лучше воспринимают французскую культуру, легче интегрируются, нежели так называемые беженцы с Ближнего Востока и переселенцы из глубинных регионов Африки. И в случае с нашим алжирцем вовсе не его мусульманское происхождение стало препоной для гражданства.

Препятствием стала работа. Молодой человек после окончания ВУЗа не смог трудоустроиться по специальности и, чтобы не быть иждивенцем, чтобы приносить зарплату в семью, пошёл работать охранником. Но охранникам во Франции, как и в России, платят немного по сравнению с дипломированными специалистами. Поэтому будущий соискатель паспорта бордового цвета стал совершенно легально трудиться сразу в нескольких местах, всё для того, чтобы достойно сводить концы с концами. Тут-то и оказалась закавыка. Алжирец честно предоставил в соответствующие органы копии всех трёх трудовых договоров, так как боялся, что недостаточность средств может быть причиной отказа. Органы изучили вопрос и наложили отрицательную резолюцию – кандидат нарушает французское законодательство о труде, которое разрешает работать не более 48 часов в неделю, а у него их набралось аж 57! Ещё он нарушал, как выяснилось, конституционное право на труд, которое следит за тем, чтобы французы не причиняли ущерб собственному здоровью чрезмерными переработками. Получается, что нашему алжирцу нужно было сразу сесть на социал, а не гоняться за заработком. Французские власти не смогли бы отказать мужу и отцу французских граждан, который получает пособие, только потому что стране не нужно столько физиков (это его университетская специализация). Видимо, именно такую логику понимают французские чиновники из Министерства внутренних дел, объяснившие корреспонденту телевидения свою позицию. По их логике лучше плодить бездельников, живущих на пособие от государства, чем поощрять трудяг! А ещё они, видимо, не в курсе, что в стране немало мелких хозяйчиков, работающих по 60 и больше часов в неделю – владельцев небольших ферм и магазинчиков.

Однако не было бы счастья, да несчастье алжирцу помогло – коронавирус. Он пахал без отдыха в период первой волны, а одна, как минимум, из его работ связана с обеспечением жизненно необходимых потребностей общества. И теперь уже сама Министр по делам гражданства (кто там чем занимается, наверное, сами французы не знают, то МВД, то мадам ля Министр) торжественно заявила, что как активный участник борьбы с коронавирусом несостоявшийся физик долгожданное гражданство получит. Вот так, и на трудовое законодательство, значит, наплевать можно, когда очень хочется. Зачем оно тогда вообще нужно? Закон, как говорится, что дышло, теперь и во Франции. Раньше серьёзней подходили к его соблюдению. Или может законы не были столь идиотскими? Теперь времена меняются. И логика не всегда побеждает в законотворческом процессе. Да и к чему она? Есть другие соображения. Например, нынче, если ты эмигрантка, то проще всего с документами тем, кто может выдать себя за жертву полигамии. Да-да, в современной политкорректной, но мультиконфессиональной Франции полигамия цветёт пышным цветом! И пострадавшим от неё автоматически возобновляют, например, временный вид на жительство. Значит лучше не работать, сидеть на пособии или пожить в нелегальном гареме и объявить себя жертвой полигамии. И это в стране где феминистки отправляют в отставку вице-мэра Парижа! Невероятно? Тем не менее это так!

Много чего из того, что раньше казалось невероятным, сейчас становится вполне нормальным. Ну, например, обвинить какую-нибудь медийную фигуру, желательно по совместительству денежную, в изнасиловании, имевшем место лет пятнадцать назад. Раньше, мол, было не досуг этим заняться, ну или от страха вся трепетала, а теперь вот решилась. Трудно понять, чем руководствуется в таком случае правосудие, обрекая виртуального насильника на вполне реальное наказание. Ведь почему-то никто не выступает с обвинениями за избиения, нанесённые далеко в прошлом. Не докажешь. А за изнасилования можно. И не только в Америке. Во Франции тоже. Можно даже как в случае с Депардье утверждать, что он дважды «надругался надо мной». Мол, пришла в первый раз – получила, потом почему-то пришла ещё раз – опять то же самое. Спрашивается – а чего ожидала во второй раз? Зачем приходила, может, понравилось? И три года молчала, не жаловалась, а вот вдруг решила книгу написать и шуму наделать – рекламы подбросить своему опусу.

Кому реклама нужна, а кому место под солнцем, это если речь идёт о политиках. Не всем, правда, везёт. Летом 2020-го вице-мэр Парижа подал в отставку. Месяц после муниципальных выборов поработал и ушёл. А ничего странного. Дело в том, что феминистки во главе с экологическими депутатами (кстати, союзниками мэра города и его команды) организовали травлю чиновника. Причина – он подозревался в том, что оказывал поддержку одному известному французскому писателю, в свою очередь, подозреваемому в педофилии. Вот так, подозреваемый подозреваемого, то есть подозрение в квадрате! Но всё равно – уходи! Ты не уголовник, не террорист, для тебя презумпция невиновности не существует, юстиция не существует, суд не существует, существует лишь улица и кучка оголтелых активисток-феминисток во главе с мужеподобной депутатшей-экологисткой, расчищающих себе дорогу наверх. Ничего не напоминает? Нет, не мужеподобная дама, таких всюду хватает. А система, в которой улица начинает диктовать свои условия. Как на нынешней Украине, например, где балом правят уличные радикалы. Давят на Президента, и тот сдаётся, Владимир Зелёное Солнышко становится всё более коричневым. Во Франции, правда, пока сдался лишь один вице-мэр, зато вице-мэр Парижа.

Феминистки вообще скоро будут не только свергать с высоких постов политиков, но и сажать в тюрьму по своему усмотрению. Прецеденты уже намечаются. Правда, пока не во Франции. И не в США, там у них свои методы, не менее интересные, но общеизвестные. В Бельгии. Точнее во франкоязычном городе Льеж. В нём тестируют новые методы борьбы с уличными сексуальными домогательствами. Теперь в Льеже достаточно сказать своему соседу по отношению к проходящей мимо симпатичной женщине: «Эта хорошенькая!» И не дай Бог, «хорошенькая» услышит, да ещё окажется переодетой сотрудницей полиции, как в репортаже французского телевидения. В этом и заключается новый способ борьбы – обычная, банальная провокация. Так как тут же неизвестно откуда вырастут трое совсем непривлекательных полицейских-мужчин спортивного телосложения и начнут составлять протокол. На вопрос незадачливого ценителя женского пола: «А что такого я сказал?» последует ответ: «Сказал «эта хорошенькая», а надо было – «Девушка, вы хорошенькая». Такие, однако, семантические тонкости. Ерунда, казалось бы? Казалось. До года тюрьмы будет грозить безбашенному уличному приставале. Правда, скорее всего, сможет отделаться штрафом на первый раз. И тем не менее, наказывать человека за одно слово, за интонацию? Надо ли так строго? Надо, объясняет французскому репортёру приятной внешности дама в судейской мантии. Ибо всё начинается с таких слов! Да, сначала было слово! То есть человек буркнул не в струю, и вы его уже засудить готовы? Уже намерение приписали по собственному усмотрению. Да даже если оно и было, оно могло быть вполне безобидным, по обоюдному согласию, так сказать. И опять-таки где пресловутая презумпция невиновности? Где она? Для кого она существует? Я уже писал для кого, для террористов, например. К счастью, пока это эксперимент, пока. Зато явно заслуживающий одобрительной реакции СМИ. И пока его не распространили на остальную Бельгию с Францией в придачу. Что ж, лиха беда начало. Распространят, можно не сомневаться. То ли ещё будет!

Рыба гниёт с головы

А будет ещё много чего. Почему я рассказываю о таких, на первый взгляд, мелочах? Ну подумаешь вице-мэра подвинули, подумаешь, рыбаков душат, или так называемый народ загоняют по домам после шести, как будто город будут бомбить юнкерсы. Есть вещи посерьёзнее. И о них знают все. Про Украину опять-таки, и никто на них не реагирует. Отключили электричеству Крыму, перекрыли воду, и ведь ни одно правительство цивилизованных держав не выступило с гневным осуждением происходящего, никто не пожалел жителей полуострова. Случись подобное хотя бы с Румынией все дружно закричали бы о гуманитарной катастрофе. А там, в Крыму, нет, ничего такого, тамошние люди – недочеловеки, наверное, могут протянуть и без удобств. Это же зомби Путина! Ну а если бы Россия взяла да обрубила газ посреди зимних холодов исправно платящей по счетам Европе? Оставим за скобками транзитную страну и наши с ней конфликты. Вот так вот взяла бы и перекрыла кран, просто? Можно только представить реакцию прогрессивного человечества. «Мы – это мы, нас-то за что?»

Поэтому я и пытаюсь рассказать в этой книге на примере Франции и особенно её политико-медийного класса, откуда берётся это «мы», и что оно есть на самом деле. Мы – демократы и исповедуем истинные ценности. Исповедуем и не замечаем, что уже дурно пахнем. Ведь рыба гниёт с головы. В данном случае это означает, что наш уважаемый Запад гниёт уже с самого себя, а Украина лишь наиболее яркая иллюстрация этого процесса.

Как известно, одним из главных критериев демократии является свобода средств массовой информации. Как это право реализуется в Европе на примере Франции я проиллюстрировал выше, одним словом – плохо. И более того, всё хуже и хуже. Почему так происходит? Тому есть разные причины.

Во-первых, экономические. Как постепенно свобода слова в масс-медиа Соединённых Штатов «съедалась» крупным капиталом хорошо описал на своём сайте большой знаток американских реалий Владимир Познер: «Главное, что произошло в США, заключается в поглощении разных СМИ – печатных, радио, телевидения – крупными корпорациями. Если прежде (лет 50 назад) СМИ принадлежали конкретным людям или семьям, это обеспечило наличие самых разных мнений в информационном поле. Кроме того, именно информация была смыслом самих СМИ. Когда же они стали собственностью небольшой группы суперконгломератов, то стали рассматриваться, как (а) инструмент влияния и (б) источник доходов». Познера трудно заподозрить в нелюбви к демократии, надо полагать, что у него сердце кровью обливается, когда он пишет такое. Но может описанная им деградация происходит только в Америке? Возможно, но только, если речь идёт именно о схожих глобальных процессах. А так и во Франции, к примеру, ситуация подобная, СМИ – это ресурс влияния, очень верно подмечено.

Немейнстримовский и очень серьёзный, трепетно относящийся к своим источникам ежемесячник «Le Monde diplomatique» в июльском номере 2016 года разместил материал под названием «Информация под контролем». Статья – настоящая бомба, уж очень скандальные факты приводят авторы. Так, журналист из «Le Figaro» признаёт, что нельзя в этой ведущей французской газете давать отрицательную информацию о странах, куда её хозяин – Серж Дассо – продаёт свои истребители «Рафаль». А это, на минуту, десятки государств, в том числе Катар, Египет, Индия. Там, видимо, всё в порядке с демократией и правами человека. Надо было России купить десяток самолётов у этой авиастроительной компании, тогда, может быть, внезапно выяснилось, что Северный поток-2 – чисто экономической проект, без политической подоплёки. Много интересного в той статье, не буду её пересказывать полностью. Лучше перечитать её хотя бы при помощи яндекс-переводчика. Материал, повторюсь, взрывной, но бомбой он всё же не стал. Почему? Да всё потому же – информация под контролем.

Вторая причина – идеологического свойства. Запад победил в холодной войне и до сих пор чувствует себя победителем и, как водится, учителем и наставником побеждённых. И журналист – проводник этих идей. Ибо француз, немец или швед, работающий в СМИ, не циник как большинство наших служителей пера и клавиатуры. Нет, естественно, циники там тоже есть, и роль денег велика. Но, как мне кажется, западноевропейский журналист, если он не банальный исполнитель воли хозяина, то верующий, только верующий не в Христа или в Магомета, а в торжество демократии и свободы слова. Казалось бы, я говорю ерунду, раз верит в святость свободы слова, то должен писать обо всём. Это так, но как человек, имеющий доступ к умам и душам тысяч и миллионов людей, он считает себя вправе наставлять своих читателей, так же как священник наставляет паству. Ведь там журналист не просто верит в демократические ценности, он в них свято верит, и как это частенько бывало в истории церкви, ради своей веры идёт на сделку с совестью, то есть подчиняется великому принципу двоемыслия. А ради этого можно умолчать о чём-нибудь или вообще скрыть от своей паствы то, что не укладывается в нужное миропонимание.

Именно поэтому не попадает в сферу внимания европейской прессы весь ужас происходящего на Украине, её постепенное скатывание в сторону национал-фашизма, где скоро возможно будут судить даже за словесную поддержку многоязычия (почему не за мысли, прочитанные с помощью детектора лжи?). Именно поэтому самые громкие заявления компетентных людей, не укладывающиеся в общую канву подачи пиплу информации, тоже обходят стороной. Есть такой очень интересный вопрос – присутствие российских регулярных частей на территории Донбасса и их участие в конфликте. Для Запада, вслед за Незалежной, это стало аксиомой, не обсуждается, лишь просто немного забывается со временем. Но очень долго нам твердили с разных трибун – уберите войска с Востока Украины. И это несмотря на то, что ещё в марте 2015 года, то есть сразу после окончания активной фазы боевых действий, начальник французской разведки (и, думаю, не он один) заявил на парламентской комиссии, что никакой агрессии Россия не готовила и что регулярных российских войск в Донбассе не было! Протокол этого заседания до настоящего времени (2021 год) имеется на сайте французского законодательной власти (https://www.assemblee-nationale.fr/14/cr-cdef/14–15/c1415049.asp). Но даже во Франции никто на это не обратил внимания, ограничились короткими заметками без комментариев и продолжили писать об «агрессии».

Я ведь не считаю наши, особенно проправительственные, масс-медиа святыми. Но, если раньше, в советское время, на Западе им не было равных в методах передёргивания фактов, то теперь ситуация изменилась. Нынче те же немцы, британцы или французы легко их могут перещеголять. Для иллюстрации возьму освещение одной истории, связанной с Навальным (куда же нынче без него!).

Но для начала небольшая преамбула. Многие помнят советский анекдот про то, как Брежнев и Картер бежали марафон. Если вкратце, то так: Леонид Ильич Брежнев и Президент США Джимми Картер устроили соревнование на двоих – кто быстрее пробежит марафон. Конечно, победил более молодой Картер. А вот как об этом написали газеты.

Советские: товарищ Брежнев и Джимми Картер бежали марафон, Леонид Ильич пришёл вторым, а Картер – предпоследним.

Американские: Джимми Картер и Леонид Брежнев бежали марафон, Картер прибежал первым, а Брежнев – последним.

Это, повторюсь, анекдот. Насчёт американцев тут, конечно, загнули для красоты. В те годы их СМИ были всё же более объективными. Для победы в конкурентной борьбе Запада с Востоком надо было осторожно обращаться с фактами. Но не так сейчас. Возвращаюсь к главному персонажу новостей из России в европейско-американском медиапространстве за январь-февраль 2021 года (ничего другого у нас ведь не происходило).

Исследовательский холдинг «Ромир» изучил степень доверия россиян к различным персонам. Ну, первое место, конечно, у Путина, дальше – интереснее. Вот что об этом написало наше ИА «Регнум», цитирую: «Согласно данным «Ромир», вторую позицию в списке персон, обогнав лидера ЛДПР Владимира Жириновского (третье место), занял глава внешнеполитического ведомства Российской Федерации Сергей Лавров.

В топ-10 также попали министр обороны РФ Сергей Шойгу, премьер-министр страны Михаил Мишустин…»

А эта же информация в подаче «Евроньюз» выглядела иначе: «Оппозиционер Алексей Навальный поднялся на пять позиций и занял четвёртую строчку рейтинга публичных людей, пользующихся наибольшим доверием у россиян». Про первых трёх телеканал скромно умалчивает, видимо, его зрителям это неинтересно.

Честно говоря, верится нашим, как это модно говорить теперь, партнёрам с трудом. Ну как рейтинг человека, призывающего к новым санкциям против России, может так взлететь? Или мы мазохисты? Сделай нам больней, дядя Сэм, Лёша просит, а нам нравится! Ладно, это моё личное мнение, может, я – Фома неверующий. Может. Но вернёмся к рейтингу.

По-моему, его освещение он очень любопытно. Точь-вточь как в анекдоте: «Брежнев пришёл последним, а Картер – первым». Но есть ещё один нюанс – сам рейтинг, среди каких конкурентов Алексей Навальный выскочил вперёд! Если верить «Ромиру», он обогнал таких тяжеловесов как Шойгу и Мишустин! Что ж браво! Однако, огласите весь список, пожалуйста. Оглашаю. Итак, кроме вышеупомянутых политиков, Навальный обогнал Андрея Малахова, Максима Галкина и даже (как неожиданно!) Константина Хабенского. Молодец, остаётся пожелать ему и составителям подобных рейтингов, чтобы он ещё обогнал «Бурановских бабушек» и Сергея Зверева, например. Вот это будет круто!

Да, теперь такой материал попадает в заголовки! Куда катятся евро-СМИ? Впрочем, понятно, куда, вектор движения ясен, его направление прекрасное, я писал об этом в начале, фильм «Кин-дза-дза» – просто шедевр, в нём уже всё было сказано. Но в Европе продолжают себя убаюкивать: «Мы правы всегда и любой ценой, потому что мы – демократия!» Что же, самоуспокоение полезно, но только для нервной системы, гармоничному развитию общества оно не помогает. И можно обманываться сколько угодно, если очень хочется, дурить наивную часть электората, но не всех. Эти все, наблюдая предлагаемый им цирк, становятся более индифферентными к политике. Что всегда чревато. Когда большинство молчит, больше шансов открывается для меньшинства, а оно легко может стать радикальным и неуправляемым. Какой выход – перестать врать, прекратить провозглашать то, что сами не соблюдают? Возможно. Но ещё лучше – продолжать промывать мозги, заставлять верить себе и верить самим. А тех, кто не верит, шельмовать по максимуму, записывать в популисты, фашисты, путинисты. Но что делать с безразличными, а их, видящих всю эту неприглядную картину, становится больше и больше. А вот что – насильно загонять непонятливых сограждан на избирательные участки. Во всяком случае, во Франции вопрос уже муссируется. Идея не нова, обязанность голосовать существует в соседней Бельгии с конца девятнадцатого века, но тогда введение этой меры имело совсем иную цель – привести к урнам наиболее бедные и малообразованные слои населения. Сейчас такая задача не стоит, но дискуссия о внедрении обязательного волеизъявления на выборах во Франции идёт полным ходом. В Советском Союзе, напоминаю, голосование тоже было практически обязательным, особенно для некоторых. Механизатора Стёпу и ткачиху Глашу заманивали дефицитным товаром, продававшимся на участках. Иных способов давления на них не имелось. А вот студентов могли вызвать в деканат за неявку и сделать последнее китайское предупреждение. Современная Франция таких мер воздействия, к счастью, не знает. Но ничего, всё ещё впереди! Почему бы не ввести уголовную ответственность за отказ голосовать?

Хотя столь экстравагантные меры, наверное, пока лишние при современных политтехнологиях. В контексте скандала с кандидатом в Президенты Франсуа Фийоном я уже упоминал о том, как высшую государственную должность занял господин Макрон, но сейчас расскажу о его восхождении к высотам власти подробнее.

Инвестиционный банкир в банке Ротшильдов, затем в течение некоторого времени чиновник президентской администрации Франсуа Олланда, он, малоизвестный рядовым французам, в 2014 году вдруг становится министром экономики и промышленности. Для многих Макрон тогда – олицетворением непопулярной реформы трудового законодательства, вызвавшей бурю протестов в стране. Но Макрон держит нос по ветру и уходит в отставку из правительства, бьющего рекорды антирейтингов. Светиться рядом с Олландом, с президентом, который впервые за историю Пятой Республики не осмелился повторно выставить свою кандидатуру на президентских выборах, было неоправданным риском. Зато во второй половине 2016 года к удивлению многих, но не тех, кто был хорошо осведомлён в парижской политической кухне, Макрон становится кандидатом в Президенты. Поначалу он не имеет шансов. Всё же его олицетворяют с социалистом Олландом, а тот полностью потерял доверие своих граждан, почти до ноля. Любой мало-мальски уважающий себя политолог утверждал, что левые обанкротились и выборы выиграет кандидат правых сил Франсуа Фийон. Его главный соперник, националистка Марин Ле Пен должна выйти во второй тур, но там по традиции, её партия окажется в изоляции, и победит любой её соперник. Поначалу всё идёт гладко для Фийона и не очень для Макрона – он на третьем-четвёртом месте. Но вот вдруг разразился скандал: выяснилось, что Фийон, будучи депутатом, злоупотреблял служебным положением и фиктивно устроил на место помощника свою жену. За десять лет она получила, якобы ничего не делая, 500 тысяч евро. Нехорошо, некрасиво. Но есть одно но. Дело происходило в 1998–2007 годах! То есть, за 10–20 лет до президентских выборов 2017 года. Имело место давно, а всплыло наружу в нужный момент. В нужном месте, в нужный час. Как будто работа помощника депутата – военная тайна, и понадобились долгие годы напряжённого труда спецслужб, чтобы вывести на чистую воду грязных дельцов от политики. Вывели. Результат понятен. Фийон не проходит во второй тур, зато вместо него там оказывается, конечно, Эмманюэль Макрон. Молодой, поэтому красивый и довольно свежий политик, с женой старше его на 20 лет, что, конечно, импонирует женской части стареющего электората, не замеченный в коррупционных скандалах к тому же. Ну а во втором туре он, естественно, без особого труда побеждает нерукопожатую Марин. Побеждает либерал и ярый сторонник евроинтеграции, хотя первый тур показал, кстати, что свыше 60 % французов отдали голоса либо евроскептикам и антиглобалистам, либо очень осторожным по отношению к Евросоюзу политикам. Но конфигурацию второго тура определили так, что те же избиратели доверили судьбу страны выразителю противоположных взглядов. Вот это демократия! Впрочем, чем дальше, тем лучше, выборы 2022 года обещают быть ещё более занимательными. О том, как политический мейнстрим будет «отстреливать» неугодных кандидатов и тянуть одеяло на себя напишут не одну книгу.

Но вернёмся в 2017-й. Да, нечистые на руку политики не нужны, но ведь это манипуляция общественным мнением! Именно в этом ужас ситуации! Им управляют! Вовремя находят необходимый, верный аргумент, чтобы спихнуть с пьедестала неудобного кандидата и поставить своего! Потом бомбят избирателя результатами опросов, которые всегда можно сориентировать в удобную сторону, и готово, свежеиспечённый Президент занимает пост. Вот так становятся президентами в демократической стране! А потом они начинают править ей. К слову сказать, использование жён в качестве оплачиваемых помощниц – не самый редкий случай у французских депутатов – в 2012-м не рядовой народный избранник вроде Фийона, а сам господин Председатель нижней палаты парламента с громким названием Национальное Собрание Клод Бартолон назначил собственную жену сотрудницей своего кабинета, и что ещё более интересно – наделил её полномочиями заботы о правах женщин. Ну как минимум, одна особа женского пола в этой комбинации свои права обеспечила. И почему-то никакого скандала не произошло…

Так что ещё не пришло время давать срок за неявку на выборы. Выборы проходят гладко, по нужным сценариям, лишь изредка давая сбои. «Мы» правы, «мы» демократия, «мы» – глас народа. Это пока срабатывает. Толпой ещё можно управлять.

Радоваться, пацаки!

Управлять толпой умеют, естественно не в одной Франции. Вспомним американские выборы 2020! Ведь правильно прошли, в нужном направлении. Хотели сбросить нарушителя спокойствия и получилось. И, если задуматься, то, мягко говоря, странностей хватает много где. Взять фрау Меркель, бессменную, в течение шестнадцати лет, канцлерин Германии. При том, что её партия за все эти годы почти никогда не получала большинства мест в Бундестаге, а количество отданных за блок ХДС – ХСС голосов колебалось между 33 и 42 процентами. Почему бы хоть раз не уступить кресло партнёру по коалиции, у которого вышло на пару-тройку процентов меньше? Ведь в ФРГ демократия. Ну потому что, демократия, ответят мне, она сама решает. То-то и оно, демократия, власть народа решает, а не народ. Понятно, что он лишний в данной формуле, поэтому правильно оставить в ней лишь слово «власть». Она решает.

Итак, не стоит задаваться многочисленными «почему». Когда сознанием людей управляют, всё становится понятным. Я уже рассказывал про взлёты и падения в девяностые годы несистемного французского миллиардера Бернара Тапи. Он сам сколотил своё состояние, не заканчивал элитных школ, не использовал для своего восхождения на вершины бизнеса связи в кругах политических элит. То он министр, и французское общественное мнение одобряет решение социалистов (!!!), включивших миллиардера в состав кабинета, то он подследственный, то снова министр. И каждый раз массы, судя по опросам, выдают ожидаемый от них «одобрямс». В итоге его всё же сажают, имущество конфискуют или продают за долги реальные или вымышленные, после отсидки он уже просто киноактёр (без образования, без опыта, без таланта!!!), потом вообще Бог весть кто. Но лапы справедливой юстиции не отпускают беднягу, и вот уже летом 2021 года он в очередной раз становится героем теленовостей, однако теперь это уже – больной и беспомощный старик, которому, на вскидку если, жить осталось недолго. Так оно и есть, в октябре 2021 он успевает умереть. Успевает потому что, его товарищи по очередному медиатизированному делу получают в ноябре того же года реальные сроки. Можно сказать, повезло Бернару Тапи! Тапи был несистемным и потому был обречён. Не следовало ему лезть в политику, продолжал бы сколачивать свои миллиардные состояния спокойно. А так попал под колесо антифортуны. Ибо деньги одного богача во Франции ничего не решают. Нужно ещё быть своим. И «свои» решают, кто прав. Остальные их слушают. Вопрос: они что, идиоты? Не думаю, во Франции встречал меньше придурков, чем на Родине. Помоему, ими просто успешно манипулируют.

Но манипуляции вечно проходить не могут, тем более в эпоху интернета, как бы его ни ругали, но всё же это способ донести альтернативную информацию. И народ уже не проглатывает так легко всё то, что ему желают вложить в клюв власть имущие. Отсюда недовольство и протесты. Отсюда бесчинства «жёлтых жилетов», переодевшихся в последнее время в «анти-ковидников». И это только верхушка айсберга! Растёт пропасть между элитами и основной массой народа, усиливается напряжение между полицией и манифестантами. А правительства мечутся, теряются, не понимают в какую сторону идти. Во Франции дошли до того, что предложили запретить снимать лица стражей порядка во время митингов и демонстраций и дать полиции возможность реагировать на подобные действия соответствующим образом. Журналисты кричат о нарушении права на передачу информации. Действительно, похоже, что это уж слишком. То гнобят полицию, то дают ей какие-то запредельные полномочия. Завинчивают гайки, чтобы легче было разгонять недовольных, но отпускают там, где дело касается борьбы с преступностью. Метания, свидетельствующие о кризисе системы. Демократия, убивающая себя саму.

Можно размахивать оскорбляющими чувства верующих карикатурами, но нельзя фотографировать полицейских. Можно поджигать двери Лубянки, а двери Французского банка – нельзя! Можно бомбить страны с неправильными режимами, но нельзя трогать священную корову – классические и придуманные недавно демократические ценности. Можно громить магазины, жечь автомобили ни в чём не повинных сограждан, но нельзя строго наказывать громил. Можно швырять камни в полицию, но нельзя держать виновных в комиссариате. Можно отпускать задержанных террористов, потому что существует презумпция невиновности, но её нет, если ты в чёрном списке зелёных, феминисток или BLM. Можно критиковать Трампа, этого слона в посудной лавке, но своего президента лучше не трогать, только правительство слегка пожурить, не больше. Можно не одобрять наплыв эмигрантов, но это расизм, посему вслух нужно быть правильным, толерантным, терпеливо смотреть на то, как они сносят памятник герою Франции. И вообще – на горных лыжах с одной стороны горы кататься можно, с другой по точно такой же трассе – нельзя! Ну, честное слово, как разобраться во всём, что можно, а что нельзя. Тут, правда, крыша поедет. Ну она и едет у некоторых, до такой степени, что они больше ничему не верят, кроме разве того, что Земля – плоская и надо обнять дерево в поисках счастья.

Прагматичные немцы даже придумали, как добиться счастья без сомнительной процедуры любви к дубам. И французы присматриваются к их опыту с неподдельным интересом.

У немцев уже есть уроки счастья. В школе, там его можно найти, оказывается. Точнее там объяснят, как быть счастливым. Ибо такие занятия теперь есть в некоторых школах Германии. Вот как это выглядит с точки зрения немецкой педагогики.

Что такое счастье? Ответа на этот вопрос нет. Каждый понимает его по-своему. Один счастлив, потому успел купить что-то по дешёвке на соседней улице и теперь у него осталось на бутылку. Другой – потому что летит на Канары. Третий добился взаимности от девушки. Некоторым удаётся быть счастливыми по жизни, другим – наоборот. И это уже совсем не обязательно зависит от уровня материального благосостояния. Ведь даже обеспеченные всем не то, что по самые уши, а значительно выше, детки миллиардеров порой сводят счёты с жизнью. И вовсе не из-за несчастной любви. В общем, насколько мне известно, мировое научное сообщество до сих пор бьётся над вопросом, что такое счастье.

Ученые не знают, зато немецкая педагогика знает. В нескольких сотнях учебных заведений раз в неделю идут обязательные уроки счастья. На них учат быть счастливыми. Как, спросите? Ну есть разные способы. Например, учеников делят на группы. Потом надо написать на бумажке то, в чём ты особенно силён. Хорошо гоняешь на велике, плаваешь, говоришь по-английски и так далее. Затем бумажки приклеиваешь к воздушным шарикам, из которых вместе с товарищами по группе формируешь башню. Чем выше башня, тем лучше. Тем больше счастья. У победителей в вавилонском башнестроении больше счастья, и это здорово. А вот если башня не удалась в высоту, то ученикам следует подумать, может, они что забыли, ну и добавить в следующий раз: «Я могу сожрать четыре пиццы за один присест. Это больше, чем мои соседи Ганс, Дитрих и Мустафа». Авось выиграет и получит хорошую оценку. Ведь на этих уроках ученики получают отметки. Вот девочка объясняет на камеру, почему она написала плавание – это ей даёт уверенность в себе и косится взглядом в сторону учительницы, мол, всё правильно, фрау? Ведь так надо говорить, пятёрку поставите?

Считается, что это придаёт ученикам больше твёрдости, веры в свои силы. Неслучайно школы с такими уроками находятся в неблагоприятных районах, видимо, чтобы поддержать морально тамошних детей. Только не лучше было бы пригласить профессионального психолога, а не повесить эти занятия на подготовленные в спешке кадры из учителей английского, математики или истории? Или у богатого немецкого государства денег на специалистов не хватает?

А пока на обязательный вопрос учительницы в начале урока: «Дети, скажите, почему вы счастливы?» другая девочка на полном серьёзе отвечает: «Я счастлива, потому что получила плохие оценки, это был не самый лучший день». Надо быть счастливым, потому что в Германии, Франции и далее по списку такая хорошая демократия, самые крутые права человека и очень правильные ценности. Должно быть достаточно, то есть достаточно это декларировать, внушать себе и другим. И радоваться. Совсем как в замечательном фильме Георгия Данелия. Пацаки уже радуются, радуются жизни. Пока в немецких школах, но что-то мне говорит, что границ для такого счастья не существует. Все будут радоваться жизни. Какой бы она ни была! Им разрешили жить! Антиковидные намордники уже надели, а теперь, пацаки, пойте. Ведь вы счастливы! Пока только в намордниках. Жизнь тяжела, но ничего, счастью вас научат: «Пацаки, наденьте цаки и радоваться, радоваться!» Интересно как будут выглядеть цаки нового времени, эти колокольчики, которые следует нацеплять на нос, дабы соответствовать? Жизнь, на самом деле, интересная, весёлая, сплошная «Кин-дза-дза!» Правда, пока ещё никто не заставляет пацаков петь в клетке. Невесёлая перспектива. А вдруг, я прав, и мир, как минимум, европейский к этому придёт? Как бы не хотелось. Но будем посмотреть.

Напоследок ещё немного

Я прожил во Франции 10 лет, до середины 2001 года, ещё пять лет был связан с ней по работе во французском предприятии, затем просто по бизнесу. Не разрывались и семейные узы, в иные годы проводил там по два, а то и больше месяцев. Росли мои мальчишки, росли как обычные французы, только лишь осознающие своё русское происхождение по линии отца, но в душе они оставались типичными французскими детьми из семьи со средним достатком. Хотя было приятно, когда они вдруг стали болеть за наших на финале кубка Дэвиса 2002 года Россия-Франция.

Чужой Франция мне никогда уже не была, один раз даже голосовал в консульстве в Санкт-Петербурге, но отдаление, конечно, происходило. Тем не менее, встречая людей, вынесших из своей недельной поездки или вообще из шапочного знакомства, мнение о том, что французы такие, сякие, слишком прижимистые, например, пытался всякий раз объяснить, что это не так, что не люди скупые, жизнь устроена по-другому, а люди, наоборот, отзывчивые и готовые помочь. Кроме того, они, как правило, приятные в общении, образованные, обладающие высоким культурным уровнем, думающие люди. И тем печальнее видеть, как правящие миром элиты превращают французов в бездумных потребителей политизированной медийной жвачки, дающих возможность верхам беспрепятственно осуществлять свои планы по переустройству мира, как во имя идей равенства и братства Францию заполняет совершенно чужеродная людская масса, прибывший в поисках лёгкой жизни и не желающая интегрироваться в общество, как зарегулированное донельзя сознание, закипая, вырывается из-под плотно закрытой кастрюли политкорректных норм и правил и превращает любой протест против навязываемого сверху образа жизни и мышления в какой-то дикий, сумасшедший, ничем не оправданный, варварский бунт. Порой смотришь кадры уличных беспорядков во Франции и невольно задаёшь себе вопрос: «Какой кошмар! Неужели это французы? Неужели это те спокойные, уравновешенные в большинстве своём люди, которых я знаю? Как можно было довести их до такого состояния?» Ещё лет сорок назад, наверное, и представить себе было невозможно, что Францию будут раздирать в разные стороны новые ценности ЛГБТ-культуры, безудержного феминизма с одной стороны и исламского шариата с другой. Жутко предполагать, каким может быть столкновение этих идеологий, когда им станет тесно в своем прокрустовом ложе. Гражданская война? Революция? Неужели правы некоторые аналитики, предсказывающие такой вариант развития событий? Не хочется верить. Но уже сейчас до кипения политических страстей на главных улицах городов и до параллельного жизнеустройства в геттоизированных пригородах довели ведь страну. Неужели дойдёт и до худшего, как дошло в своё время в России до революций и гражданской войны. Нет, французы всё же не такие, не думаю, но для человека, влюблённого в эту страну с детства, смотреть на происходящее там сейчас больно!

Вообще как-то глупо выяснять кто из нас лучше, кто хуже, все живут в тех реалиях, которые у них есть. Французам, несомненно, повезло в том, что у них не было в двадцатом веке такой кровавой истории как у нас – Гражданской войны, голодухи, коллективизации. Не прошёлся по ним жестокий молох репрессий сталинского времени, избежали они и войны в нашем понимании слова. Мы ведь её называем только простым существительным без уточнений, она для нас одна до сих пор, остальные – конфликты с обязательной географической привязкой. Всю тяжесть голодного послевоенного времени французы тоже не познали. Наша очень нелёгкая, полная страданий людских, история не могла не отразиться на характере народа, на манере человеческих взаимоотношений, что до сих пор чувствуется. Франция всего этого избежала. Её самый драматичный отрезок истории XX века – это война 1914–1918 годов.

Почти в каждой французской деревне есть памятник погибшим в двух мировых войнах с полным списком жителей поселения, не вернувшихся с полей сражений. Все они, видимо, были возведены ещё после Первой Мировой, и фамилии солдат той войны занимают в 4–5 раз больше места, чем добавленные позднее имена павших на фронтах Второй мировой. В оккупации от рук гитлеровцев и боровшихся друг с другом коллаборционистов и резистантов да под бомбами союзной авиации погибло-таки пару сотен тысяч, в основном, гражданских лиц. Цифра огромная в масштабах даже Франции, но никак несопоставимая с потерями нашей страны. Да и раны эти были быстро залечены, и о них сейчас фактически ничего не напоминает, кроме обязательных деревенских монументов. Интересно, что в Эльзасе стоят точно такие же памятники с фамилиями деревенских мужиков и парней, только, по большей части звучащих по-немецки, как и положено в Эльзасе. Однако солдатики эти, будучи подданными Кайзера до конца 1918 года, воевали в Первую Мировую за Германию, а во Вторую – по разные стороны фронта. Похоже, что в межвоенное время, когда страна старалась таким образом почтить память погибших сыновей, Эльзас тоже не забыл о своих, носивших совсем другую форму, хотя даже фразы на обелисках всё те же, что и в остальной Франции: «Павшим за Родину» (Aux morts pour la Patrie). Правда, нигде не уточняется за какую Родину они сложили головы.

Совсем не хочется, чтобы через несколько десятков лет наряду с памятниками погибшим от рук террористов появились монументы отдавшим жизнь в борьбе за дело ислама на той же французской земле. Кошмарные перспективы! Но это уже возможно опять моя фантазия принимает такие неимоверные формы. Надеюсь.

Вообще всё, что я написал – это только мои мысли, мои воспоминания, моё видение ситуации, в том числе современной, мой жизненный опыт, сквозь призму которого нельзя полноценно показать многогранную жизнь целого общества. Допускаю, что многое из написанного мною может быть перечёркнуто другими жизненными историями. Ведь у каждого своя правда. Но, тем не менее, я это видел, чувствовал, знал, понимал и сопереживал…

Спасибо, что прочитали это незатейливое произведение.

За ваше здоровье!

Content

Иван Карасёв
Моя Франция. Обратится ли сказка в кошмар?

Часть первая. Такая разная Франция

Первый культурный шок

Рынок, квартира и семья

Париж и такие разные парижане

Нефранцузы и дороги

Праздник превращается, праздник превращается…

Праздник превращается… в Бог знает что, но погода хорошая

Крыша дома своего

Русские на Елисейских Полях (и на других тоже)

Голлисты, социалисты и лепенисты

Врачи и пациенты

Учителя и ученики

Любовь к труду и к забастовкам

Мясо по-французски

Время, которое разрушает всё

Часть вторая. Французский вектор. Радоваться, пацаки!

Французский вектор

Демократия – это свобода

Свобода – это свобода от полиции!

Демократия – это гуманизм! Даже по отношению к террористам

Правосудие свободы

Свобода свободы слова

Свобода двоемыслия

Азбука двоемыслия – «это наш сукин сын»

Бардак в головах – земля плоская и единение с дубами

Да здравствует «БИО»!

С милым и в шалаше рай!

Трудности обнажают глупости

Вторая волна глупости

Внутренний червь

Пипл хавает

Не только пандемия виновата

Рыба гниёт с головы

Радоваться, пацаки!

Напоследок ещё немного