Марк Пайсинг

Крушение «Италии»: История арктической экспедиции Умберто Нобиле

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Илья Кригер

Научный редактор: Сергей Бендин

Редактор: Олег Бочарников

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

Фоторедактор: Павел Марьин

Иллюстрации на обложке: Legion-Media, National Air and Space Museum Archives/Smithsonian Institution, изображения из открытых источников

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Mark Piesing, 2021

Публикуется по договоренности с Mariner Books, HarperCollins Publishers

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящается Ребекке, Финну и Майло

Памяти Уве Хермансена (1933–2019)

Введение

Однажды на Севере

Судя по запаху, книга была старой. Наверное, она долго стояла на полке букинистического магазина, прежде чем ее купил я. Заглавие интриговало: «"Италия" на Северном полюсе». Что за «Италия»? Кто отправился на Северный полюс? Имя автора – Умберто Нобиле – мне ничего не говорило.

Я искал задачку, которую хотел бы разрешить, – и я ее нашел.

Я искал интересную загадку. Теперь требовались ответы.

Между жесткими страницами девяностолетней книги нашелся намек: такая же старая, неаккуратно вырезанная газетная заметка. Выцветший заголовок кое-что прояснил: «Вперед, к Северному полюсу. Большое приключение итальянца. Захватывающие впечатления первого дня». На полях приписано: «Лондон, 16 апреля 1928 года».

Когда я крутил книгу в руках, на задней стороне обложки развернулась карта. Вот и еще подсказка: «Шпицберген». В ушах вдруг зазвучал стук моторов цеппелина.

Архипелаг Шпицберген (Свальбард) – крошечная группа островов посреди Северного Ледовитого океана. В трилогии «Темные начала» Филипа Пулмана Шпицберген упоминается как «голое, мрачное, всем ветрам открытое, всеми богами забытое место на задворках мироздания»{1}. Лира, героиня трилогии, слушает рассказ «о вековых льдах, о голых скалах и торосах, среди которых переваливаются с боку на бок сотни моржей, о холодном море, где кишат тюлени, где нарвалы, взмывая над ледяной свинцовой водой, бьются друг с другом длинными бивнями, о суровом неприступном береге, о скалистых утесах высотой чуть не до самого неба, в которых гнездятся и поджидают свои жертвы целые полчища отвратительных скальных упырей, об огненных шахтах и угольных ямах, где искусные кузнецы-панцербьорны выковывают из метеоритного железа толстенные пластины, прочней которых не сыщешь, а потом превращают их в панцири»{2}.

Теперь было ясно, что ответы на оставшиеся вопросы я найду на Шпицбергене. В Лондоне я сел в «Боинг» и через Осло добрался до Лонгйира, «столицы» этих далеких островов. Перелет занял два с половиной часа: благодаря современным авиалайнерам край земли стал казаться не таким уж далеким. Пока мы тащили по асфальту сумки к безлюдному зданию аэропорта, ледяной ветер с Северного полюса, проникая сквозь пуховики, как если бы их не было вовсе, своевременно напоминал о том, где мы оказались. С трех сторон асфальтовой посадочной полосы высились покрытые снегом горы с жутко блестевшими под апрельским солнцем ледниками. За посадочной полосой серели холодные, опасные воды – Северный Ледовитый океан.

Из склона над аэропортом торчал серый прямоугольный вход в сооружение, напоминавшее ядерный бункер. Я почти угадал: это Всемирное семенохранилище, призванное выдержать испытание временем – и устоять перед природными и техногенными катастрофами. Оно гарантирует, что в будущем наша цивилизация сохранит разнообразие сельскохозяйственных культур. Но, надеюсь, нам все-таки не придется проверять, сумеют ли уцелевшие люди сюда добраться и заполучить эти семена.

По дороге в город казалось, что мы в любой момент можем очутиться на Шпицбергене из книги Пулмана. На склонах видны остатки канатной дороги, когда-то доставлявшей уголь из шахт в гавань (входы в шахты мало чем отличаются от больших нор), и немногочисленные зловещие заброшенные фабрики – теперь там, как говорят, устраивают рейвы. В мрачных деревянных общежитиях горняков с двухъярусными кроватями теперь останавливаются на ночлег любители пеших походов, а убогие шахтерские бары явно повидали немало драк на своем веку. Объявления в супермаркетах призывали клиентов не приходить в магазин с оружием. На окраине города я поспешно сфотографировался у знака с белым медведем в большом красном треугольнике. Внизу было написано: Gjelder hele Svalbard, то есть «распространяется на весь Шпицберген».

У причала, недалеко от того места, где ученые, наблюдающие за таянием вечной мерзлоты, оставляют свои вездеходы, стоит черный деревянный барак с большим фанерным белым медведем анфас. На фронтоне надпись: «Музей экспедиции на Северный полюс». Тут же изображение дирижабля: в небе над Шпицбергеном когда-то видели такие воздушные корабли.

Войдя в барак, будто попадаешь в фантастический мир. Музей с его напечатанными на пишущей машинке этикетками, выцветшими газетными вырезками, черно-белыми снимками и снятой трясущейся камерой кинохроникой посвящен людям, открывавшим неизвестные земли близ Северного полюса на аэростате, дирижабле и примитивном самолете. В одном разделе собраны экспонаты, имеющие отношение к шведскому герою-воздухоплавателю Саломону Августу Андре, который с двумя товарищами попытался достичь по воздуху Северного полюса. 11 июля 1897 года их монгольфьер взлетел со Шпицбергена, поднялся над горизонтом и исчез. Скелеты путешественников были найдены через тридцать три года.

Другой раздел посвящен менее дерзкому предприятию Уолтера Уэллмана. Этот журналист и авантюрист трижды – в 1906, 1907 и 1909 годах – предпринимал попытки попасть на Северный полюс на дирижабле «Америка» (America), похожем на сосиску. В 1909 году «Америке» до своего крушения удалось продержаться в воздухе несколько часов. Несмотря на трудности, Уэллман был полон решимости вернуться в следующем году с дирижаблем побольше, но так этого и не сделал. Он расстался с мечтой о полете на полюс, узнав, что Фредерик Кук якобы достиг полюса пешком. В следующем году Уэллман решил перелететь на «Америке» Атлантический океан, но и в этот раз попытка оказалась безрезультатной, как и в случае с полетами к полюсу.

В действительности выставка посвящена одному человеку – Умберто Нобиле – и дирижаблю. Нобиле (гений, конструктор дирижаблей, воздухоплаватель, исследователь Арктики, член Национальной фашистской партии, оппонент Муссолини и, возможно, даже советский шпион), неизменно сопровождаемый собакой Титиной[1], дважды совершил грандиозное путешествие из Рима в Арктику на дирижаблях размером с большой авиалайнер – аппаратах легче воздуха, которые сам проектировал и строил. Дирижабль N-4 «Италия» (N-4 Italia) был второй из таких машин.

В 1926 году построенный и пилотируемый Нобиле дирижабль «Норвегия» (Norge) первым проследовал над «вершиной мира» – из Норвегии на Аляску. Вероятно, то был вообще первый полет над Северным полюсом. Публичная ссора Нобиле из-за почестей с другим руководителем экспедиции, знаменитым Руалем Амундсеном, наделала столько шума в США, что сравнить ее можно разве только с другой сенсацией: когда Нобиле пригласили в Белый дом, Титина, побывавшая с ним на полюсе, помочилась там на ковер.

В 1928 году Нобиле, несмотря на дурные предзнаменования (и вопреки всем своим врагам), вновь отправился в Арктику на «Италии», но так и не стал первым человеком, высадившимся на Северный полюс с дирижабля. Новость о крушении его судна во льдах попала на первые полосы газет всего мира. Загадка исчезновения многих его товарищей так и не была разгадана, и слухи о каннибализме до сих пор не опровергнуты. Сторонники Нобиле сравнивали то, как после возвращения в Рим обращался с ним Муссолини, с тем, как французское правительство в конце XIX века обошлось с Альфредом Дрейфусом.

Итак, эта книга – об Умберто Нобиле, его друзьях и недругах, их экспедициях, о дирижаблях и самолетах, а также о конце золотого века полярных путешествий, когда в общественном сознании на смену летчику пришел суровый полярник, когда цеппелин и самолет в небе Арктики боролись за право определять будущее авиации, когда некоторые страны подумывали даже запретить воздухоплавание из-за его вопиющей небезопасности{3}. Это книга о женщинах, которых раньше вычеркивали из этой истории, например о миллионерше Луизе Бойд. Это книга о зарождении фашизма и борьбе с ним. Это книга о временах, когда многие полагали, что в районе Северного полюса за льдами и туманами находится неизвестный континент.

В наши дни новое поколение строителей дирижаблей, пилотов и мечтателей в Бедфорде (Великобритания), в Париже, Калифорнии и китайском Цзиньмэне ищет возможность снова покорить небо Арктики.

В Кингсбее[2], в сотнях километров к северу от Лонгйира, для дирижаблей Умберто Нобиле возвели огромную металлическую причальную мачту. Она стоит там и теперь, ожидая возвращения путешественников и их воздушных кораблей.

КРУШЕНИЕ «ИТАЛИИ»

История арктической экспедиции Умберто Нобиле

Пролог

Северный Ледовитый океан, 25 мая 1928 года

«Мы отяжелели!» – крикнул старший механик Натале Чечони[3]. Огромное воздушное судно сквозь туман быстро шло вниз, к ледовому морю{4}. Как будто сам Тор сшиб «Италию» с неба.

«А если Руаль Амундсен был прав, – подумал глава экспедиции генерал Умберто Нобиле, – и итальянцы действительно "полутропическая раса", которой не место в Арктике?»{5}

Пятьдесят четыре часа назад Нобиле покинул залив Кингсбей на Шпицбергене, у Северного полярного круга, и направился к полюсу. Он не спал по меньшей мере семьдесят два часа{6}. Двое суток экипаж Нобиле из шестнадцати человек (и его обожаемая Титина) сражался с ветром, туманом, снегом и льдом на дирижабле, который он спроектировал и построил для покорения «крыши мира». Отсутствие солнечного света, воющий ветер и невероятный холод превратили людей в угрюмые автоматы, едва способные удерживать дирижабль в воздухе. Толстая шерстяная одежда почти не согревала. Дирижабль N-4 «Италия» достиг Северного полюса ранним утром 24 мая 1928 года, и приподнятое настроение, с которым они покинули шахтерский поселок в Кингсбее, ненадолго вернулось, когда раздался крик: «Есть! Мы на полюсе!»{7} Два часа, пока дирижабль кружил над полюсом, медленно снижаясь сквозь облака к паковому льду, нарастало напряжение. К сожалению, спустить людей на лед оказалось невозможно: ветер был слишком силен и не позволял «воздушному якорю» удерживать судно на месте. Тем не менее люди в «благоговейной тишине» приготовились совершить «такой простой и такой торжественный» обряд{8}. На вершине мира путешественники сбросили с высоты 140 метров итальянский триколор, флаг города Милана и, наконец, крест, переданный папой римским Пием XI. «И как всякий крест, – грустно пошутил понтифик во время последней аудиенции, – это будет нелегкая ноша»{9}.

Когда с формальностями было покончено, воздухоплаватели завели граммофон. Громко заиграл марш «Джовинецца» – гимн Национальной фашистской партии и неофициальный гимн Италии в то время. Экипаж, подняв руки в фашистском приветствии, с жаром пел. За ними внимательно следил репортер из газеты самого Муссолини.

Пение быстро сменилось криками «да здравствует Нобиле» и распитием эггнога. «Не многие в мире могут, как мы, сказать, что дважды побывали на Северном полюсе», – сказал генералу метеоролог Финн Мальмгрен{10}, один из двух неитальянцев в составе экипажа[4].

Но теперь, на обратном пути, радость покинула их безвозвратно, и ей на смену пришел растущий страх. Лед как будто приближался, а в составе экспедиции был всего один человек – швед Мальмгрен – хоть с каким-нибудь опытом выживания в ледяной пустыне.

Нобиле не назначил себе заместителя, поскольку принимать решения в аварийной ситуации нужно молниеносно, а присутствие второго командира, по его мнению, замедлило бы процесс{11}. И теперь, именно тогда, когда течение событий ускорилось, мозг измотанного Нобиле работал как в замедленной съемке. Он настолько устал, что ему пригрезилось, будто его дочь Мария на фотографии на стене кабины плачет. Нобиле пришлось убедить себя, что все дело в конденсате внутри рамки{12}.

«Все двигатели – полный вперед!» – крикнул Нобиле, увидев опасность. Морской лед был совсем близко. «Набрать высоту! Набрать высоту! Набрать высоту!» Оставалось лишь надеяться, что увеличение мощности выведет дирижабль из пике.

Но было уже слишком поздно. Из окна рубки он увидел, что хвостовая часть всего в нескольких метрах от льда.

От спасительной земли их отделяли 800 километров.

«Все кончено», – прошептал Нобиле, почувствовав, как треснули его кости{13}.

Первый удар гигантского дирижабля о лед пришелся на хвостовую часть.

Глава 1

«Разве вы не погибли?»

Великий полярный исследователь Руаль Амундсен стоял в одиночестве на замерзшем берегу и всматривался в далекое арктическое побережье. Амундсену было пятьдесят три года (выглядел путешественник на семьдесят пять), и он был банкротом.

На льду перед ним участники полярной воздушной экспедиции Амундсена – Элсуорта открывали длинные деревянные ящики, в которых лежали части двух гидросамолетов.

Теперь требовалось собрать самолеты при минусовой температуре, используя только подъемный блок и лебедку. На помощь пришли шахтеры из Кингсбея. Каждое их движение фиксировали устроившиеся неподалеку журналист и фотограф.

С трех сторон Амундсена окружали прекрасные белые горы. Ледники сверкали на майском солнце. На минуту двадцать два дома шахтерского поселка показались загородными коттеджами.

«Арктика улыбается, но за молчаливыми холмами поджидает смерть», – позднее напишет журналист{14}. И окажется прав.

За пределами залива море наполняли гигантские глыбы льда. Далее до горизонта тянулся голый паковый лед, который прозвали арктической пустыней, – огромное, примерно с Канаду, неисследованное белое пятно на карте. Где-то на другой стороне океана лежала Аляска.

В этом ослепительном ландшафте люди быстро становятся незаметными сверху. Если примитивным летательным аппаратам придется сесть и они не сумеют снова взлететь, найти их будет почти невозможно. И даже если это удастся, с большой вероятностью они (особенно если речь идет об экипаже дирижабля) окажутся вне досягаемости потенциальных спасателей. Летательный аппарат легче воздуха способен находиться в небе много дней подряд и преодолевать расстояния гораздо большие, чем его конкуренты – самолеты.

Морской лед, образующий пак, может иметь многометровую толщину, а после вдруг оказывается толщиной в пару сантиметров, и неосторожный – или слишком нетерпеливый – путешественник рискует провалиться в ледяную воду. Ночью не особенно легче. Скрип и треск льда многих способны лишить сна, и неважно, насколько они измождены. Люди напряженно ждут, что они – и их палатка – внезапно могут очутиться в ледяной воде. Еще одна беда – дезориентация. Проснувшись, они могут оказаться в 30 километрах от того места, где уснули.

Крушение здесь, по всей вероятности, означало неминуемую гибель, но, как ни странно, обычного искателя приключений эта перспектива будто бы не очень заботила. Это был их выбор: сделать так, чтобы их заметили и запомнили. Большинство их явились сюда за славой и почестями – и они были полны решимости так или иначе добиться своей цели.

Добро пожаловать на архипелаг Шпицберген.

Чтобы найти на карте эти гористые острова, следует от Шотландии провести линию через Исландию, Норвегию и Гренландию. Кажется, можно доплыть со Шпицбергена – или даже пройти пешком – до Гренландии, Канады, Аляски или России. Но это, конечно, невозможно: расстояния слишком велики, а путь мрачен и суров.

Стоя на берегу, Амундсен повторял себе: все, что ему требуется, – последний чек на крупную сумму.

Шел 1925 год. Двадцать лет назад норвежец первым успешно совершил плавание по Северо-Западному проходу: морскому пути из Северного Ледовитого океана в Тихий. Джон Франклин и сто двадцать восемь его спутников примерно шестьюдесятью годами ранее пытались сделать то же самое на двух старых военных парусниках. Они исчезли[5]. Амундсен с шестью спутниками на старом рыболовецком судне медленно преодолел этот путь за три года.

Он превзошел свое достижение спустя шесть лет. В 1911 году Амундсен опередил экспедицию англичанина Роберта Фалкона Скотта к Южному полюсу. Скотт и четверо его спутников погибли на обратном пути. Амундсен первым достиг цели, перед этим объявив, что направится к Северному Ледовитому океану. По пути из Норвегии в Португалию он хранил «заговор»{15} в тайне от большей части экипажа, спонсировавших его политиков (которых он презирал за отказ выделить ему больше денег), правительства (которому принадлежало судно) и самого короля Норвегии{16}. Он даже предал наставника – норвежца Фритьофа Нансена, имевшего виды на тот же приз{17}. Амундсена не слишком заботили чужие судьбы.

Амундсен, который в гонке к Южному полюсу положился на хаски, выведенных как раз для такого климата, остался в живых – в отличие от Скотта{18}. Англичанин предпочел маньчжурских лошадей и мотосани с бензиновым двигателем, которые еще не испытывали в столь суровых условиях. Этот выбор обрек его с товарищами на второе место – и на гибель. Амундсен отказался встретиться со Скоттом, когда тот посетил Норвегию, чтобы понаблюдать за демонстрацией мотосаней перед отправкой к полюсу. Свои сомнения норвежец оставил при себе{19}. Если бы Амундсен был «любезным», он не стал бы всемирно известным исследователем Арктики.

Норвежец также оказался сообразительнее конкурента-англичанина. Сообщение Фредерика Кука, будто он достиг Северного полюса пешком в апреле 1908 года, современники тут же поставили под сомнение, как и аналогичное заявление Роберта Пири год спустя{20}. Несмотря на поддержку более пятидесяти медиумов, саму по себе весьма сомнительную{21}, недоверие к словам Кука было настолько сильным, что его ославили мошенником, и карьера его была окончена[6]. Амундсен быстро понял, что такие скандалы угрожают всем путешественникам, и, отправляясь к Южному полюсу, обезопасил себя. Он прислушался к специалистам, объяснившим, почему достижения Кука и Пири оказались поставлены под вопрос. Скотт, напротив, советами пренебрег. Амундсен воспользовался новейшими навигационными приемами, чтобы тщательно фиксировать маршрут экспедиции и доказать, что он действительно побывал на Южном полюсе{22}. Скотт же применял традиционные методы, в суровых условиях менее удобные и точные. И за это поплатился.

Когда в декабре 1911 года Амундсен и его товарищи достигли полюса, они не пели гимн, не произносили торжественных речей и не занимались другой неподобающей мужчинам суетой. Вместо этого норвежцы прочитали отрывок из прославляющей традиционную, героическую маскулинность средневековой «Саги о Фритьофе» (в обработке XIX века) – в свое время исключительно популярной, а теперь малоизвестной.

Затруднения Амундсена после возвращения домой не кончились. Жизнь в тесной мужской компании, которую он делил между роскошными гостиницами и полярными льдами на противоположных концах планеты, ничуть не способствовала женитьбе. Вместо брака Амундсен довольствовался романами с замужними женщинами, супругами влиятельных мужей, в городках и городах, через которые проезжал{23}. С такой проблемой сталкивался не только Амундсен: остепениться не могли многие путешественники{24}. Норвежец, не имевший собственных детей, несколькими годами ранее удочерил двух девочек-инуиток (ходили слухи, что он их отец), но, потерпев банкротство, принял спорное решение отослать их обратно в Сибирь{25}.

Амундсену нравилось говорить, что он разглядел потенциал воздушного освоения Арктики в полетах{26} таких пионеров авиации, как американцы братья Райт и француз Луи Блерио, преодолевший Ла-Манш. (В 1909 году Амундсен даже придумал механически менее сложную систему для подъема человека на воздушных змеях, которую он надеялся использовать для воздушной разведки[7]{27}.) В авиации норвежец увидел избавление от долгих и утомительных исследовательских походов впроголодь, состаривших его. Казалось, на смену этому придут самолеты и дирижабли, предлагая путешественникам прямой и быстрый путь для появления в книгах рекордов{28}. Но Амундсен не предполагал, что новая эпоха, эпоха машин, означает конец его карьеры великого путешественника.

Если у норвежца и имелись сомнения насчет ви́дения будущего, они отпали в 1913 году. В тот год, путешествуя по Европе, он впервые увидел самолет, а свой первый полет на таком аппарате совершил в Сан-Франциско, во время первого этапа своего американского лекционного турне{29}. Амундсена настолько впечатлили возможности управляемого полета, что для следующей экспедиции он заказал два гидросамолета. Впоследствии заказ пришлось отменить из-за дороговизны.

Первым полярным летчиком стал, увы, не Амундсен, а двадцатишестилетний поляк Ян Нагурский, теперь мало кому известный. В августе и сентябре 1914 года он первым совершил успешные полеты на самолете в Арктике{30}.

18 сентября 1915 года, через год после своего первого полета, Амундсен получил (первым в Норвегии) пилотское удостоверение[8]{31}. В 1916 году испытывающий денежные затруднения путешественник уже подумывал о полете над Северным полюсом. Несмотря на финансовый риск, Амундсен стал одержим этой мечтой. Шесть лет спустя он уверился, что технический прогресс, которому способствовала Первая мировая война, приблизил эту возможность. При этом остается спорным вопрос, в какой степени он понимал устройство и функционирование самолетов и дирижаблей, которые собирался использовать. Амундсен всегда интересовался техникой, необходимой для успеха его начинаний, но эта авиация была гораздо сложнее саней и палаток. Он и коллеги-путешественники мало знали о механике, но это обстоятельство их не беспокоило: «они не хотели разбираться в том, как все устроено, просто ради понимания. Им было достаточно и того, что машины работали»{32}.

Первые попытки Амундсена воспользоваться в исследованиях авиатехникой оказались неудачными. В 1922 году авиаконструктор Гленн Кёртисс передал ему старомодного вида биплан Curtiss Oriole (Curtiss Model 17). Самолет ближнего радиуса действия разбился во втором полете во время экспедиции на шхуне «Мод» (Maud). Целью той экспедиции был дрейф в Северном Ледовитом океане – если получится, через сам Северный полюс{33}. Примерно в то же время Амундсен, затевая перелет из Уэйнрайта (Аляска) через полюс на Шпицберген, приобрел два сложных цельнометаллических одномоторных Junkers-Larsen JL-6 (Junkers F.13). Первый самолет упал по пути из Нью-Йорка в Сиэтл. Второй разбился при посадке в Уэйнрайте: выяснилось, что он не пригоден для посадки на снег. Партнер Амундсена собрал импровизированное лыжное шасси, которое погнулось при первой же посадке – а вместе с ним пострадали и финансы путешественника. Полет над Северным полюсом стал казаться неосуществимым.

Амундсен был не одинок в своих неудачах. Первые путешественники, которые пытались пересечь Арктику на самолете или аэростате, тоже не добились успеха. В барах Лонгйира до сего дня спорят о причинах гибели Саломона Августа Андре и двоих его спутников, попытавшихся достичь Северного полюса на воздушном шаре.

Судьбой тех, кто пытался сделать это раньше, стали смерть или унижение. Амундсен уже испытал унижение, и теперь ему оставалось только погибнуть.

Семья Амундсена разбогатела, занимаясь сельским хозяйством и морскими перевозками на юге Норвегии, близ границы со Швецией. А затем лишилась денег, потому что деловую сметку из уроков частных школ Осло (туда Амундсены переехали в поисках статуса и престижа) почерпнуть было нельзя{34}. Как говорили, лишь один из четырех братьев «строил свои расчеты на реальной основе»{35}, и это явно был не Руаль. Его неудачная попытка полета над полюсом{36} разочаровала спонсоров, он остался в долгах, а норвежское правительство больше не хотело оплачивать его путешествия. В этот раз они оплатили доставку двух гидросамолетов к кромке льдов близ Шпицбергена – на случай, если Амундсена придется спасать. Гибель самолета, возвращавшегося из непродолжительного испытательного полета над Аляской, знаменовала собой то, что Амундсен не напишет новый бестселлер, не продаст свои статьи журналам и не заработает на лекциях, как в прошлом американском турне. Норвежец отлично умел выступать, но аудитория требовала новых историй.

Более того, в этот раз из-за крушения Амундсен выглядел неосмотрительным – или даже оторванным от реальности. Приобретенный самолет оказался непригодным для эксплуатации в Арктике{37}. То, что выяснилось это во время испытательного полета, перед началом экспедиции, служило слабым утешением: критики не без основания считали, что он должен был это предвидеть.

Затем положение Амундсена испортилось еще сильнее. Он узнал, что Хокон Хаммер, его агент в Америке, от его имени подписал финансовые обязательства, которые путешественник никак не мог покрыть. Но хуже всего было то, что Хаммер по поручению Амундсена заказал три дорогих немецких гидросамолета для экспедиции к полюсу{38}. Известие об этих долгах вынудило Леона, брата Амундсена, потребовать вернуть эти деньги, и этого предательства Руаль не простил. Американские газеты, прежде величавшие его «сыном викингов»{39}, теперь рассказывали, что Амундсену пришлось «отменить свой полярный полет», подробно расписывали, кому конкретно он задолжал, и снабжали все это заголовками наподобие «Амундсен – банкрот: путешественник не сумел оплатить самолеты для полета к полюсу»{40}. На Амундсена нападала и норвежская пресса. «Те же уста, которые называли меня гордостью Норвегии, не постеснялись повторять шитую белыми нитками ложь и злорадно старались загрязнить мою честь и посрамить мое имя», – кипятился он{41}.

Униженный путешественник удалился на свою виллу Ураниенборг в лесах близ Осло и замкнулся в себе. Постройка Ураниенборга была оплачена из сумм, которые Амундсену принесла экспедиция к Северо-Западному проходу. Неудивительно, что это затворничество не пошло на пользу его душевному состоянию: он вспоминал о былых победах, которые теперь вряд ли смог бы повторить, и не мог избавиться от страха, что карьеру его увенчает не триумф во льдах, а унизительные газетные передовицы. Странное поведение Амундсена заставило немногих его оставшихся друзей побеспокоиться о его душевном состоянии – не в первый раз и точно не в последний{42}. Позднее Амундсен назвал эти годы «самым болезненным, самым унизительным и, по правде говоря, самым трагическим эпизодом моей жизни»{43}.

Полет в Арктику сорвался, но Амундсен был не из тех, кто сдается без боя. Еще в 1905 году, когда его судно затерли льды, Амундсен на собачьей упряжке преодолел около 800 километров до ближайшей телеграфной станции и известил мир об открытии Северо-Западного прохода. После этого Амундсен, рискуя жизнью, вернулся к товарищам. Упрямство временами делало его знаменитым.

Вопреки здравому смыслу он решил рискнуть. Осенью 1924 года он вернулся в Америку, чтобы лекциями и статьями заработать немного денег. Но вместо турне с аншлагами и щедрых гонораров Амундсен удостоился внимания кредиторов. В нью-йоркской гостинице Waldorf Astoria они подсунули последние требования под дверь, пока он, затаившись, сидел в номере. Его все сильнее охватывало уныние{44}.

Когда он оказался почти на грани, зазвонил телефон: в холле гостиницы его ждал Линкольн Элсуорт{45}. Единственный сын Джеймса Элсуорта (миллионера, сделавшего состояние на угледобыче), он был неординарным американцем. Его героями были такие люди, как Теодор Рузвельт – президент и охотник на крупную дичь, шериф Уайетт Эрп – еще живой в то время участник знаменитой перестрелки у корраля О-Кей[9], и, конечно, Руаль Амундсен{46}.

Элсуорт давно хотел оставить бесцельную жизнь богатого молодого ньюйоркца и доказать свое мужество в Арктике{47}. Затруднение состояло в том, что отец отказывался это оплачивать. Старший Элсуорт по понятным причинам не хотел отпускать единственного наследника в ледяную пустыню, из которой многие не возвращаются – а если и возвращаются, то не такими, как были прежде. Но опытный норвежский путешественник оказался именно тем человеком, который был способен убедить миллионера открыть свою чековую книжку. Для ведения дел экспедиции учредили компанию, и 85 000 долларов, которые Джеймс Элсуорт дал сыну на покупку гидросамолетов, хранили отдельно от счетов банкрота-норвежца{48}. Но Амундсен помнил о происхождении этих денег.

«Таким образом, встреча со мной стала для Амундсена большой удачей, – писал Линкольн Элсуорт. – Она воодушевила его, дала не только новые силы, но и возможность получить деньги на какие-нибудь поразительные приключения»{49}.

Амундсен возвращался в Арктику – туда, где он был как дома и куда хотел попасть Элсуорт.

На Шпицберген Амундсена вела не только жажда славы. На вопрос о назначении новооткрытых земель он отвечал просто: строительство «аэродромов и авиабаз»{50}. Норвегия лишь в 1905 году получила независимость от Швеции, и, пока норвежцы добивались свободы, бельгийцы, голландцы и англичане покоряли мир. Теперь же потомки викингов хотели наверстать упущенное время и затеяли империалистические авантюры в Арктике{51}. Предполагалось, что новая империя, вырубленная в вечной мерзлоте норвежцами вроде Амундсена и Нансена, сравнится с атлантической империей, которую средневековые норвежцы воздвигли из скал Гренландии, Исландии и Оркнейских островов. Первыми в состав «Большой Норвегии» должны были войти Шпицберген и Гренландия[10]{52}.

О Шпицбергене мечтали не только норвежцы. Эту группу гористых островов в 1596 году «официально» открыл голландский путешественник Виллем Баренц (в его честь названо Баренцево море)[11]. За ним к новому рубежу со всей Европы устремились китобои, привлеченные крупной популяцией китов в этих морях. Очень скоро в этой разношерстной компании вспыхнул конфликт из-за принадлежности архипелага{53}.

Когда китов перебили, эта terra nullius, «ничейная земля», досталась поморам – негоциантам и промысловикам с севера России. Регулярные визиты поморов на Шпицберген стали историческим обоснованием притязаний России на архипелаг{54}.

Еще через несколько столетий пришел черед промысловиков, шахтеров, туристов и ученых. В XVII веке на архипелаге нашли близкие к поверхности залежи угля. В 1890-х годах норвежский капитан открыл там первую шахту, за которой вскоре последовали другие. В начале 1900-х годов британские и американские горнорудные компании увидели благоприятную возможность и приобрели у норвежцев права на добычу. Лонгйир, столицу архипелага, основала Арктическая угольная компания. Поселок назвали в честь одного из ее учредителей – родившегося в Мичигане Джона Манро Лонгйира. Успех этих компаний доказал, что крупномасштабная добыча в Арктике возможна, – и вскоре началась «угольная лихорадка»{55}. Норвежские, британские, российские, шведские и голландские горнодобывающие компании на Шпицберген влекла не только высокая цена за уголь. У этой terra nullius[12] имелось большое преимущество: здесь добычу ресурсов можно было вести совершенно свободно – беспошлинно и без оглядки на закон{56}.

Вскоре через горные склоны протянулись линии канатной дороги. Эти странные приспособления приводились в действие за счет силы тяжести. Гравитация влекла ведра с углем вниз из шахт по тросам, тянущимся на многие километры над обледеневшими склонами, а вверх они поднимались уже пустыми. Линии деревянных опор и упавших тросов до сих пор можно увидеть между входом в рудники и ближайшей бухтой.

На Шпицберген поехали ученые из Швеции и других стран. После обретения независимости в 1905 году норвежские ученые стали регулярно посещать архипелаг. Эту политику можно назвать научным империализмом. В 1910 году организацию, которая впоследствии превратилась в авторитетный Норвежский полярный институт, возглавил геолог Адольф Гуль{57}. Его задачей было с помощью научных открытий заявить притязания на «ничейную землю», давая горам и заливам архипелага норвежские наименования, а также картировать угольные пласты, чтобы подкрепить претензии свой родины на архипелаг. Теперь Шпицберген не мог долго оставаться «ничейной землей». Стремление молодого норвежского государства завладеть Шпицбергеном было неприемлемым для бывшей метрополии.

Швеция уже завидовала славе Нансена, Амундсена и других норвежских путешественников – и опасалась, что они превратят Арктику в задний двор Норвегии. Реакция шведского правительства была мгновенной: оно стало поощрять собственных капиталистов добывать уголь на Шпицбергене, чтобы подкрепить притязания Стокгольма. Норвежцы не остались в долгу. «Угольная лихорадка» переросла в «угольную войну».

Правительство России, помня о собственных исторических связях с этими землями, также призвало подданных добывать на Шпицбергене уголь. Затем английские шахтеры на архипелаге потребовали присоединить его к Британской империи. Американцы, не желая отставать от других, заявили, что острова должны отойти США{58}.

Вслед за учеными и шахтерами явились туристы, привлеченные дикой красотой этих земель. К 1900 году на Шпицбергене открылась первая туристическая гостиница: довольно убогая деревянная постройка, остов которой еще виден близ поселка Старый Лонгйир. Планировалось построить еще одну гостиницу, в Кингсбее – еще севернее.

Викинги наверняка гордились бы своими потомками, которые после заключения в 1920 году Шпицбергенского трактата наконец получили контроль над архипелагом – хотя викинги, несомненно, предпочли бы добиться своего более жестокими методами.

Годом ранее собравшиеся в Париже победители в Первой мировой войне решили судьбу побежденных. Англии, Франции и США предстояло принять еще одно решение: определить будущее Шпицбергена.

Для Норвегии настал решающий момент. Научный империализм Адольфа Гуля сыграл решающую роль в обосновании притязаний молодой страны на Шпицберген{59}. Война вывела из игры двух претендентов на архипелаг. Германия вышла из переговоров из-за безоговорочной капитуляции в 1918 году, а Россия – из-за хаоса, вызванного двумя революциями в 1917 году и последовавшей Гражданской войной. Падение цен на уголь довершило дело. Архипелаг во многом лишился привлекательности в глазах таких предприимчивых стран, как Великобритания и США. Осталась Швеция.

Шведы оспаривали передачу островов Норвегии, но недолго. Норвежцы в конце Первой мировой войны оказались в лучшем положении, нежели соседи. На Парижской мирной конференции страна-выскочка сумела выгодно распорядиться доброжелательностью, которую заработала своим статусом «нейтральной союзницы» Великобритании в Первой мировой войне. Формально сохраняя нейтралитет, Норвегия под нажимом англичан оборвала коммерческие связи с Германией и поставила свой торговый флот (один из крупнейших в мире) на службу военной экономике союзников.

Хотя Швеция во время войны также придерживалась нейтралитета, было хорошо известно, что многие неравнодушные шведы жаждали выступить на стороне Германии, чтобы сражаться против России, старинного недруга Швеции. В составе кайзеровской армии имелась даже немногочисленная шведская бригада, воевавшая на Восточном фронте, а затем принимавшая участие в Гражданской войне [1918 года] в Финляндии{60}.

Несмотря на выгодное положение Норвегии на переговорах в 1919 году, Швеция сумела добиться ограничения суверенитета Норвегии над Шпицбергеном. По условиям ратифицированного через шесть лет договора граждане любой из стран-участниц вправе жить, работать и вести бизнес на архипелаге, и норвежские власти ничего поделать с этим не могут. (В силу парижских договоренностей норвежцы до сих пор могут добывать уголь близ Лонгйира, а русские в Баренцбурге – на противоположной стороне склона[13].) Кроме того, архипелаг должен оставаться демилитаризованной зоной.

Русские не повторили свою ошибку. Земля Франца-Иосифа (лежащая в 750 километрах от побережья Сибири и в 260 километрах восточнее Шпицбергена) также считалась terra nullius. Несмотря на протесты Норвегии, в 1926 году СССР аннексировал архипелаг. Предпринятые норвежцами в 1929 и 1930 годах промысловые и научные экспедиции никак на этот исход не повлияли{61}.

Наконец, оставалась проблема Гренландии. Сейчас в антикварных магазинах Осло можно найти карту с областью на востоке этого острова, обозначенной большими буквами: Eirik Raudes Land (Земля Эрика Рыжего). Норвежцы объясняют свои притязания на Гренландию очень просто. Около 1000 года викинги заселили здесь местность, которую назвали Землей Эрика Рыжего. Два века спустя колонисты признали власть Норвегии, к которой позднее (на правах старшего партнера) присоединилась Дания. Образовалось новое государство – Империя Северного моря[14]. В 1814 году, после поражения Наполеона, Норвегия досталась Швеции. При этом оказавшиеся на стороне проигравших датчане каким-то образом сумели удержать за собой арктические территории Норвегии.

Новая линия на карте не помешала норвежским китобоям и охотникам часто посещать необитаемую восточную часть Гренландии. Позднее к ним присоединились ученые, занявшиеся изучением побережья, чтобы подкрепить норвежские притязания, как они уже сделали на Шпицбергене и пытались проделать на Земле Франца-Иосифа. В июне 1931 года Норвегия совершила следующий ход: пятеро норвежских рыбаков высадились в Восточной Гренландии и быстро заняли китобойную, радио– и метеостанцию в Мюггбукта, которая фактически играла роль столицы новой территории. Отсюда в Осло передали телеграмму: «В Мюггбукта поднят норвежский флаг… Мы назвали эту землю Землей Эрика Рыжего». Две недели спустя Норвегия официально объявила об аннексии части Восточной Гренландии на том основании, что это terra nullius: она не имеет постоянного населения, а единственные ее посетители – это норвежские китобои, охотники и ученые{62}.

Надежды норвежцев на территориальные приобретения в Гренландии быстро развеялись. Норвегия и Дания согласились передать спор из-за этого клочка бесплодной земли в Постоянную палату международного правосудия[15]. Через два года, в 1933-м, палата вынесла решение – не в пользу Норвегии. Норвежцы подчинились (впрочем, вопрос снова подняло – ненадолго – пронацистское правительство Видкуна Квислинга).

В начале 1920-х годов внимание Норвегии, уже располагавшей Шпицбергеном, обратилось далее на север. На карте Арктики оставалось белое пятно площадью более 1,6 млн квадратных километров. На Шпицбергене были открыты богатые угольные месторождения. Нельзя ли севернее найти и нефть?{63}

Сказители и бредящие путешественники издавна наполняли эту пустоту на карте фантазиями о диковинных землях и леденящих кровь встречах. Ажиотаж регулярно подогревали вполне реальные загадки наподобие исчезновения экспедиции Франклина. Рассказы об Арктике, в свою очередь, сказывались на восприятии будущими исследователями этого сказочного, сверхъестественного мира{64}.

У домашних очагов жадно внимали рассказам о тех, кто пропадал при сходе на берег, и о явлении призрачных фигур. Среди самых популярных были байки о путешественниках, игравших в шашки с дьяволом{65} и даже переживших встречу с его флотом{66}, явившимся по души моряков. Долгой зимой на Шпицбергене члены одной экспедиции, как говорят, садясь за стол, ежевечерне ставили для дьявола дополнительный прибор{67}. Часто рассказывали о каннибализме{68}. Ходили легенды об отвратительных женщинах и кораблях, пытавшихся увезти инуитские мумии – желанное приобретение для музеев – и проклятых за это{69}. На родине девушки-служанки будто бы видели на расстоянии путешественников, очутившихся в беде, а кое-кто организовывал спиритические сеансы для выяснения судьбы пропавших{70}. Все это вдохновило Уилки Коллинза и Чарльза Диккенса написать «Замерзшую глубину» – пьесу о мщении и самопожертвовании в полярной экспедиции, основанную на документальном материале. Воображение Артура Конан Дойля породило рассказ «Капитан „Полярной звезды“» о командире, который рискует экипажем своего скованного льдом корабля в поисках призрака покойной невесты.

Древние греки поселяли на вершине мира гиперборейцев – народ, живущий «за Бореем [северным ветром]». Греческий путешественник Пифей, как считается, побывал на острове Туле{71}, Ultima Thule, лежащем у края земли. В конце XVI – начале XVII века Герард Меркатор изображал на картах свободное ото льда полярное море с четырьмя большими островами и магнитной горой. Фламандский картограф видел в ней источник земного магнетизма. Сила горы так велика, что она способна притянуть корабль с экипажем и погубить его{72}. Другие просто считали полярные области царством Сатаны. Мэри Шелли представила чудовищное создание доктора Франкенштейна убегающим от своего творца по арктическому льду. В 1860-х годах американский поэт и художник Томас Наст поселил на Северном полюсе Санта-Клауса{73}.

Рассказы о теплом море по ту сторону льдов не иссякали{74}. В 1855 году The New York Times напечатала передовицу об открытии Великого Северного моря и материка Полиния в ходе экспедиции во главе с искателем приключений и мечтателем Илайшей Кентом Кейном (Кэном). Кейн стал первым заметным американцем-исследователем Арктики. Когда экспедиционное судно застряло во льдах (вырваться ему так и не удалось), люди на санях и пешком продолжили путь и достигли «самой северной земли, куда ступала нога белого человека». Увиденное изумило их: «открытая вода простиралась на север до самого горизонта. Бесконечный берег омывали сияющие воды безо всякого признака льда». Вернувшись, Кейн решил, что со спутниками сделал крупное научное открытие. Теперь оставалось совершить переход длиной 2100 километров, что они с успехом и осуществили{75}.

Книга Кейна об экспедиции стала бестселлером. Сам он превратился в национального героя, но в Арктику, чтобы отыскать Великое Северное море, он так и не вернулся. Два года спустя (вскоре после завершения работы над книгой) имевший слабое здоровье Кейн умер в Гаване. Он говорил: «Эта книга стала мне гробом»{76}. Его некролог гласил: «Скорбит наука, скорбит человечество, скорбит весь мир». Похороны Кейна явились «грандиозной сценой американского национализма», одним из последних его проявлений, прежде чем разногласия Севера и Юга не достигли точки невозврата{77}.

Никому больше не удалось увидеть теплое открытое море. Теория была развенчана, и о подвигах Кейна предпочли забыть.

Другая теория, более стойкая, рассказывала о полой Земле. Идея эта восходит к XVII веку, и ее суть в общих чертах такова: полюса нашей планеты – в действительности входы в обитаемую внутреннюю поверхность. В следующие столетия идея набирала популярность и развивалась почти так же быстро, как ученые ее опровергали.

В 1906 году бывший страховой агент Уильям Рид способствовал популяризации теории полой Земли, написав бестселлер «Фантом полюсов». Два года спустя, в апреле 1908-го, Рид пошел еще дальше, чем большинство его единомышленников. Он провел в Нью-Йорке, в пышных интерьерах Американского института инженеров-электриков, первое открытое собрание Ридовского клуба изучения полой Земли. Цель клуба, или «праведных пустоземельщиков», как их издевательски назвала пресса, состояла в организации и сборе средств на экспедиции для поиска проходов в полость под поверхностью Земли. Планы предусматривали отправку в Арктику флотилии из трех судов, специально построенной подводной лодки для обследования дна в районе Северного полюса, а также дирижабля для поисков прохода с высоты{78}.

Новости о том, что Фредерик Кук и Роберт Пири достигли Северного полюса (соответственно в 1908-м и 1909-м), стали роковым ударом для планов Рида{79}, но не для верования в полую Землю. Клуб изучения полой Земли провел всего одно документально подтвержденное заседание, причем из восьмидесяти четырех собравшихся многие были журналистами. В октябре 1909 года газеты (даже в далеком австралийском Брисбене) сообщили, что «"Праведные пустоземельщики" распущены»{80}.

В начале XX века обсуждалось и существование гипотетической Земли Крокера. Полярный исследователь Пири утверждал, что видел вдалеке горы, принадлежащие огромному неизвестному материку в центре Северного Ледовитого океана. Он помещал эти земли в Канадской Арктике, к западу от Гренландии и к северу от острова Элсмир{81}. Земля Крокера (Пири назвал новый материк в честь спонсора экспедиции – банкира [Джорджа Крокера], давшего ему 50 000 долларов) успела даже появиться на некоторых картах того времени. Книга Пири «У самого Полюса» также стала бестселлером. Вскоре Землю Крокера стали считать «последней в мире великой неизведанной территорией»{82}.

Через семь лет после открытия Пири к Земле Крокера отправилась независимая экспедиция, чтобы решить «последнюю на планете географическую загадку» и объявить эту сушу собственностью США{83}. По возвращении членов экспедиции ждало горькое разочарование. Появилось подозрение, что Пири все выдумал (как и, по мнению некоторых, свое покорение Северного полюса в 1909 году){84}.

Подозрение оставалось подозрением до 1938 года. Тогда Айзек Шлоссбах на самолете обследовал места, где должна была бы простираться гипотетическая Земля Крокера, но ничего там не нашел. Это окончательно дискредитировало Пири{85}. Подлог подтвердился в 1980-х годах, через много лет после смерти Пири, когда были изучены его личные бумаги. Ни в записях путешественника, ни в черновике книги о Земле Крокера упоминаний не нашлось{86}.

К 1925 году уже не казалось, что Арктика будет еще долго хранить свои секреты. Как и предсказывал Амундсен, дирижабли и самолеты в считаные часы могли преодолеть расстояние, на которое пешему путешественнику пришлось бы потратить много недель. И все же Амундсен нередко очень вредил самому себе. Его соображения о неоткрытых землях не только попали на первые полосы газет, но и распалили политиков. И Госдепартамент США, и норвежский МИД строили планы присоединения земель, которые откроют их герои{87}.

«Кратчайший путь из Англии в Японию или Калифорнию пролегает над верхушкой Земли, – объяснял репортеру Амундсен. – Кратчайший путь в Азию из многих других частей Европы пролегает над верхушкой Земли… Развитие дирижаблей и самолетов позволит открыть северный маршрут, и если там есть суша, она приобретет важнейшее значение… В случае войн авиабазы в Арктике будут иметь огромную ценность»{88}.

Амундсен был волен мечтать о многочисленных авиабазах за полярным кругом, но в 1925 году там была только одна стоянка – его собственная, где не было ангаров, но были два гидросамолета и неровная взлетно-посадочная полоса на льду.

Для вылетов у него был экипаж из шести человек – на каждый самолет приходилось по три человека. Линкольн Элсуорт отправился на одном самолете, а Амундсен – на другом. Норвежец впервые взял с собой двух журналистов и фотографа, чтобы запечатлеть экспедицию.

Гидросамолеты N-24 и N-25, привезенные Амундсеном из итальянской Пизы, были новейшими Dornier Do J Wal – «китами», благодаря которым позднее по всему миру были проложены многие авиамаршруты{89}.

В 1925 году эти спроектированные в Германии дорогие аппараты были последним словом техники. Они имели цельнометаллический «китоподобный» фюзеляж и высокоподнятые крылья. Две оконцовочные заглушки на крыльях, называющиеся спонсонами, придавали аппарату устойчивость, а ребристое днище – прочность, благодаря чему можно было совершать посадку на воду или лед. Два массивных роллс-ройсовских двигателя «Игл» (Eagle) имели тандемную компоновку: первый тянул самолет, а второй его толкал{90}. «Игл» стал первым авиамотором, спроектированным Rolls-Royce.

Увы, кабина самолета была открытой и неотапливаемой, и, чтобы не замерзнуть на большой скорости, пилотам приходилось надевать шерстяное нижнее белье, свитер, две пары штанов, комбинезон из тюленьей шкуры, кожаную куртку, кожаный шлем, перчатки, рукавицы и тяжелую обувь{91}. У каждого имелся парашют (одно из условий, поставленных отцом Элсуорта), но о страшной битве за существование, которая ждала их после приземления, даже думать не хотелось.

Методы аэронавигации тогда были ненамного совершеннее. Летчикам, ориентировавшимся по примечательным объектам наподобие железных дорог, рек и зáмков, всегда приходилось трудно в монотонном арктическом пейзаже. Подобно мореходам последних двухсот лет, летчики для определения высоты, местоположения самолета и путевой скорости могли применять секстант[16]. Разумеется, если видимость ограничена туманом или густыми облаками, то от секстанта пользы меньше. Первые полярные летчики могли пользоваться также компасом: магнитным (по мере приближения к Северному полюсу он становился все менее надежным) или астрономическим, очень полезным вблизи полюса (он работал как солнечные часы и позволял найти курс по положению Солнца).

Эти старые методы стало вытеснять радио. Радиопеленгация давала штурману возможность определить направление на радиостанцию или радиомаяк. Получив сигналы двух и более станций, методом триангуляции можно было узнать свое местонахождение. Штурманам приходилось проводить измерения и вести записи в крайне неблагоприятных для этого условиях – как правило, в холодной (иногда открытой) кабине шумного и нестабильного летательного аппарата.

К несчастью для членов новой экспедиции, Амундсен в 1925 году уже не был тем человеком, который выиграл у Скотта гонку к Южному полюсу. Можно сказать, что он потерял хватку{92}.

Гидросамолеты прошли летные испытания на Средиземном море и по железной дороге и по морю были доставлены в Кингсбей. На полярном холоде их должным образом не испытали{93}. В 1925 году никто еще не понимал, как хрупкие самолеты с двигателями внутреннего сгорания поведут себя в Арктике, и Амундсена это как будто не особенно тревожило. Секстанты у экипажей не работали, а рации еще не прибыли, но Амундсен решил, что они не могут ждать{94}. Наконец, он не определил порядок действий в аварийной ситуации – на случай вынужденной посадки одного из самолетов. Без раций у экипажей не было способа переговариваться друг с другом в полете, если что-нибудь пойдет не так. Амундсен усугубил риск, отказавшись годом ранее от предложения ВМС США предоставить огромный дирижабль «Шенандоа» (Shenandoah) как спасательное судно. Зато он не забыл взять с собой киноаппарат.

Амундсен торопился, беспокоясь, что непродолжительный период хорошей погоды вот-вот кончится. Он мучительно боялся и того, что кто-нибудь успеет прилететь на Северный полюс прежде него.

Наконец, 21 мая 1925 года – после неторопливого, довольно картинного курения, чтобы успокоить нервы{95}, – два перегруженных самолета (их подтолкнули шахтеры{96}, получившие по этому случаю выходной{97}) один за другим покатились, как сани, по неровному льду взлетной полосы (через металл фюзеляжа чувствовались все ухабы), затем оказались на воде и вот поднялись в воздух. «Это было нереально, таинственно, преисполнено предзнаменованиями, – писал Элсуорт. – Впереди что-то таилось, и мы собирались это найти»{98}.

Низко стелющийся туман быстро растаял. Отснятые экипажем с воздуха ледники Шпицбергена стали первыми в истории аэрофотографиями этих потоков льда.

Мечта Амундсена о полете над Арктикой сбылась. Путешественники в считаные часы преодолевали расстояние, которое у собачьей упряжки отняло бы неделю. «Я никогда не видел ничего более пустынного и заброшенного, – отметил Амундсен. – Время от времени я думал о медведе, который мог бы слегка нарушить однообразие пейзажа. Но нет – вокруг не было абсолютно ничего живого»{99}.

Через восемь часов путешественники должны были оказаться у Северного полюса, и план предусматривал попытку приземления. Однако один из двигателей самолета Амундсена при снижении начал захлебываться. Скоро стало ясно, что садиться придется быстрее, чем они намеревались{100}.

«Я… никогда не видел места для посадки ужаснее», – писал Элсуорт{101}. Лед, который с большой высоты казался гладким, оказался испещрен хребтами, разводьями и айсбергами{102}.

Аппарат Амундсена, благодаря опытному пилоту, приземлился благополучно. Элсуорту повезло меньше. Он нашел пригодную для посадки полосу воды, но сверху расстояние оценить труднее, и она оказалась слишком короткой. Самолет Элсуорта подпрыгнул и врезался в льдину. Внутрь стала затекать вода. К тому же во время опасного взлета заклепки на фюзеляже отскочили, и это усугубило положение экипажа{103}.

Элсуорт с товарищами ничего не могли поделать, чтобы спасти судно. Гидросамолет выглядел как мертвый кит. Экипаж Элсуорта замерз, вымок и был на ногах уже сутки. Они нуждались в отдыхе и пище, но ни того ни другого не предвиделось. Им приходилось спасать припасы и одновременно изо всех сил защищать самолет от льдин и затопления. В конце концов они в изнеможении остановились – и внезапно Элсуорт осознал, в какой опасности они находятся. «В полной тишине это место показалось мне царством смерти», – писал он{104}.

Теперь два экипажа разделяло много километров. Они увидели друг друга только через двадцать четыре часа.

Даже теперь, когда две группы находились в пределах видимости, коммуникация была затруднена, поскольку никто не владел ни азбукой Морзе, ни семафорным общением. Вместо этого путешественники придумали простейшую сигнальную систему. На передачу простого сообщения с помощью флагов уходило два-три часа. Ледовый переход тоже не представлялся возможным. Это было слишком опасно.

Наконец им повезло. Плиты морского льда сблизились, и вот через пять бесконечных дней командам выпал шанс воссоединиться. Но и это было довольно рискованным. Попытки перенести максимально возможное количество оборудования и припасов едва не привели к трагедии, когда два человека провалились в ледяную воду. Один, увлекаемый течением под лед, закричал: «Я погиб! Я погиб!»{105}

Облик Амундсена резко переменился. Усталость и отчаяние оставили печать на его лице, однако теперь он находился в мире снега и льда, который хорошо знал. Он быстро взял себя в руки{106}. Амундсен понимал: чтобы получить шанс уцелеть, нужно соединить припасы из обоих самолетов. Еще важнее, вероятно, то, что они сумели слить топливо из самолета Элсуорта, и теперь его хватало, чтобы вернуться домой со всеми людьми. Но прежде нужно было выдолбить во льду площадку для взлета{107}. И конечно (хотя они планировали посадку на Северном полюсе), у них не было с собой специальных инструментов{108}.

Не имея радиоконтакта с Амундсеном и Элсуортом, мир заподозрил неладное, когда самолеты вовремя не вернулись в Кингсбей. Но и тогда некоторые считали, что авиаторы, возможно, остались на несколько дней на полюсе или даже отправились оттуда на Аляску, как давно задумывал Амундсен. Кое-кто помнил, как Элсуорт говорил: в случае крушения самолета на обратную дорогу пешком уйдет год.

Не имея от них известий, американские газеты объявили, что самолеты опаздывают{109}. Зазвучали призывы начать спасательную операцию. Отсутствие судов, самолетов, дирижаблей и каких бы то ни было сведений о месте крушения Амундсена и его спутников ставило потенциальных спасателей перед огромными трудностями, но призывы начать поиски продолжались.

Заголовок The New York Times гласил: «[Президент] Кулидж выступает за оказание помощи Амундсену в случае нужды; президент одобрит план ВМС отправить один из наших гигантских дирижаблей в Арктику»{110}.

Американские ВМС были заинтересованы в запуске собственной спасательной экспедиции. Двумя годами ранее из-за непомерной сметы под сукно легли планы флота исследовать Арктику на дирижабле. Теперь моряки настойчиво призывали президента отправить на поиски Амундсена дирижабли ВМС «Шенандоа» или «Лос-Анджелес» (Los Angeles). Источники The New York Times заверили, что один из этих гигантских летательных аппаратов можно приготовить к экспедиции в считаные дни{111}. Сам по себе полет в Гренландию (вероятная операционная база) в зависимости от метеоусловий и местоположения судов в этот момент займет несколько дней. «В сущности, любой офицер военно-морского флота вызовется участвовать в мероприятии, если призыв о помощи исходит от Амундсена», – заверил репортер{112}.

Спутники Амундсена, скорее всего, догадывались: их участь зависит только от них самих. «Люди изо всех сил боролись за жизнь», – позднее писал Элсуорт{113}. Это было правдой.

Работая на морозе и ночуя внутри единственного уцелевшего самолета, шесть человек сумели вытащить аппарат из воды. Проверили двигатели: ко всеобщему облегчению, те, несмотря на холод, все еще работали. Топливный бак разбитого самолета перетащили по льду.

Теперь им нужно было найти достаточно ровное место для сооружения взлетной полосы. Это была тяжелая, изматывающая работа: пищи не хватало, а из инструментов у них был только один топор и прикрепленные к лыжным палкам ножи{114}. Укрытием служил фюзеляж самолета. Да, он был металлическим и его стенки покрывали ледяные кристаллы, но зато он защищал от сырости и тумана. Тепла от примуса и их тел хватало как раз на то, чтобы поддерживать температуру выше нулевой{115}. От успеха их усилий зависело, останутся ли они в живых или погибнут. Люди фиксировали свои мучения на пленку – для кинохроники.

Они были дезориентированы, их сбивал с толку круглосуточный полярный день и дрейфующий лед: они засыпали в одном месте и просыпались в другом. Льдины угрожали раздавить самолет, и каждый рывок, толчок и треск пугали. Взлетную полосу приходилось то и дело подновлять.

Из-за тяжких испытаний Амундсен стал выглядеть еще на десять лет старше, и в его твердокаменной натуре появились трещины. Однажды он пожаловался на храп Элсуорта. В другой раз Амундсен вышел из себя, когда один из спутников просыпал табак на ледяной пол их импровизированного убежища.

При этом Амундсен пребывал в своей стихии. Эта борьба за жизнь, испытание выносливости были хорошо знакомой норвежскому путешественнику задачей – как раз такой, для которой он оттачивал свой характер. К 14 июня шестерым путешественникам каким-то образом удалось переместить пятьсот тонн льда.

Но никакая отвага не могла скрыть серьезность их положения. Провиант подходил к концу, и спасение людей зависело от того, окажется ли взлетная полоса достаточно длинной и сумеет ли самолет подняться в воздух с шестью пассажирами на борту. Если что-то пойдет не по плану, им придется принять «самое важное решение»{116}: выступить или нет в поход длиной 640 километров по льду в сторону Гренландии, которой, возможно, они никогда не достигнут{117}.

К 15 июня люди на льдине уже чувствовали дыхание смерти. Они пять раз попытались взлететь, но температура поднималась, лед таял и превращался в вязкую снеговую кашу, мешавшую самолету достичь необходимой скорости. Кроме того, времени и топлива оставалось, возможно, всего еще для одной попытки{118}.

В шестой раз у них получилось. Взлет занял всего тридцать-сорок секунд. Спустя восемь часов самолет сел у самого побережья Шпицбергена, на дальней (по отношению к Кингсбею) оконечности острова. Топливо закончилось{119}.

В море их нашли тюленщики, поприветствовавшие Амундсена словами: «Разве вы не погибли?»{120} Неудивительно, что норвежцы считали своего героя почти бессмертным{121}.

Глава 2

«В итальянских ВВС нет места примадоннам»

Амундсену снова не удалось достичь Северного полюса. Однако в этот раз его встретили как героя.

Когда Амундсен с товарищами на последнем уцелевшем гидросамолете летел к столице, над широким Осло-фьордом их встретил почетный эскорт из самолетов норвежского военно-морского флота. Группировка миновала трехсотлетнюю крепость Оскарсборг. Через пятнадцать лет, в 1940 году, яростное сопротивление гарнизона крепости с ее устаревшими орудиями позволило сдерживать немецкий десант столько, сколько потребовалось для эвакуации в Англию короля и правительства. Секретные подводные торпедные аппараты Оскарсборга отправили немецкий тяжелый крейсер «Блюхер» (Blücher) на дно Осло-фьорда, где он лежит и теперь.

Близ Осло летающая лодка села в заливе и проделала оставшийся путь по воде. Поблизости строили Музей драккаров, в котором позже разместились три больших корабля викингов, найденные во второй половине XIX – начале XX века в курганах по берегам фьорда. Вскоре там же возвели музей «Фрама», ставший мемориалом норвежским полярникам. Его главным экспонатом стала шхуна «Фрам» (Fram), на которой Нансен и Амундсен исследовали полюса.

Вернувшихся путешественников, казалось, окружил весь маломерный флот страны, а затем сопроводил их до самого причала. Гидросамолет выглядел игрушечным по сравнению с кораблями английской эскадры, прибывшей в норвежскую столицу с визитом доброй воли. На палубах выстроившиеся в шеренгу экипажи громогласно приветствовали Амундсена и его товарищей, а мощные орудия салютовали им.

И это было только начало. Чтобы взглянуть на своих героев, на причале и бульваре, ведущем к королевскому дворцу, собралось пятьдесят тысяч норвежцев. Три экипажа доставили Амундсена и его спутников на аудиенцию к монарху. Дворцовая стража салютом из тринадцати пушек чествовала прибывших{122}.

Амундсен, его пилот Яльмар Рисер-Ларсен и остальные члены экспедиции отметили свое «чудесное» возвращение обедом с друзьями, на котором гости дали волю чувствам. Фредерик Рамм, доверенный журналист Амундсена, уехал довольно внезапно. «Я отбыл несколько неожиданно, но иначе я не мог, – на следующий день написал он Рисер-Ларсену, объясняя свой спешный отъезд. – Если бы я попытался попрощаться, то не сумел бы совладать с собой: я с трудом пережил эти дни после вашего возвращения… Я никогда не был счастливее, чем когда увидел вас»{123}.

В реакции жителей Осло не было ничего удивительного. Сюжет о внезапном исчезновении полярной экспедиции поразил воображение мировой аудитории. Репортеры и съемочные группы, последовавшие за Амундсеном к Северному полюсу, бесперебойно поставляли ненасытной публике статьи и кинохронику. Мало кто считал путешественников неудачниками, хотя они не достигли своей цели и едва не погибли.

Посреди ажиотажа, вызванного его возвращением, Амундсен знал наверняка три вещи: он вернется в Арктику; для этого понадобится дирижабль; нужный летательный аппарат на продажу имелся лишь у одного человека.

Ему нужно было отправить телеграмму.

Огромные сигарообразные дирижабли начала XX века кажутся нам обломками исчезнувшей цивилизации, а монументальные ангары – единственным напоминанием о некогда проектировавшем, строившем и распространявшем их гордом народе, и водили дирижабли обреченные на поражение трагические герои (как правило, мужчины)[17]. Но так было не всегда.

В собрании Лондонского музея транспорта имеется редкий плакат, нарисованный в 1926 году Монтегю Блэком для столичного метро. На плакате воображаемый Лондон в 2026 году: не мрачная антиутопия, а залитый золотистым светом город, эффектная панорама которого напоминает Нью-Йорк. В небе летательные аппараты двух типов: самолеты и дирижабли. Наверху плаката надпись: «Лондон, год 2026-й. Всё в воздухе»{124}.

Когда над Нью-Йорком проплывали небесные левиафаны, эти пришельцы из будущего, все останавливались на них посмотреть. В интернете можно найти фотоснимок дирижабля «Лос-Анджелес», швартующегося на крыше Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. Увы, этот снимок – подделка: в действительности дирижабль пролетел над знаменитым зданием ночью, однако существует настоящая фотография (сделанная снизу), где мягкий дирижабль «Колумбия» (Columbia) от компании Goodyear проплывает над причальной мачтой Эмпайр-стейт-билдинг{125}.

В 1929 году владельцы знаменитого Эмпайр-стейт-билдинг распорядились построить на крыше причальную мачту, чтобы высота здания увеличилась еще на 61 метр. Дирижабли, как обещалось, будут «легко покачиваться на ветру, а пассажиры сойдут по трапу»{126}. Всего через семь минут пассажиры ступят на тротуар в Мидтауне – вместо аэродрома в Лейкхерсте (штат Нью-Джерси), где обслуживался немецкий дирижабль «Граф Цеппелин» (Graf Zeppelin). Дирижабли четырежды причаливали к мачте, зависали над крышей и сбрасывали свеженапечатанные газеты. Последняя попытка причаливания окончилась неудачей, и пассажиры франкфуртского рейса предпочли сойти в Нью-Джерси, а не «на площадке шириной 0,7 метра в 400 метрах над землей»{127}. Впрочем, романтика не ушла.

Конструктивно дирижабли делятся на три типа. Мягкий дирижабль, или блимп (например, «Колумбия»), – самый простой и дешевый. Как правило, аппарат такого типа состоит из большой оболочки, наполненной несущим газом вроде водорода или гелия, гондолы снизу (для немногочисленных членов экипажа и пассажиров), а также того или иного двигателя и руля управления.

На другом полюсе – дирижабли жесткой конструкции, которые продвигал Хуго Эккенер в Германии. Постройка такого летательного аппарата обходится недешево и требует больших усилий, обусловлена огромными размерами корабля, а также хрупкостью и сложностью несущей конструкции, представляющей собой металлический каркас, подверженный воздействию определенных сил, которые в 1920-е годы едва ли были понятны. И вся эта конструкция обтянута огромной внешней оболочкой. То есть дирижабль поддерживает свою форму не за счет внутреннего давления газа, а именно за счет своей металлической конструкции.

Полужесткая схема аппарата, которую предпочитал итальянец Умберто Нобиле, оказывается где-то посередине. Такие дирижабли имели жесткую килевую ферму, которая, как правило, пролегала вдоль всей нижней части судна и поддерживала оболочку. Оболочка сохраняла форму в основном благодаря давлению газа (как и у дирижабля мягкой системы), а килевая ферма позволяла летательному аппарату поднимать больший груз. Нобиле видел преимущество полужесткой схемы в том, что строить такие аппараты было дешевле, быстрее и проще, чем немецкие жесткие дирижабли.

В 1925 году, если Амундсен хотел купить дирижабль, он мог обратиться всего к двум людям: Умберто Нобиле или Хуго Эккенеру.

Умберто Нобиле родился в Марцано-ди-Нола, близ Неаполя, в тени Везувия и Монте-Сомма, и был пятым ребенком в семье. Его отец служил в Министерстве финансов{128}. Нобиле не любил об этом говорить, но он был потомком аристократической семьи, приближенной к правившим Южной Италией Бурбонам. Его дед Робертo Карло Фердинандо Нобиле делле Пьяне, маркиз Вальчерония, служил камергером у последнего короля Обеих Сицилий Франциска II{129}, {130}. Рассказывают, что Нобиле влюбился в воздухоплавание, когда увидел, как над переполненными римскими улицами летит один из первых самолетов.

Путь Италии к национальному государству оказался долгим. Бурбоны правили Неаполем и Сицилией сто лет. В 1860 году Джузеппе Гарибальди поднял народное восстание, свергнувшее Бурбонов. Семья Нобиле осталась верна старому режиму. Они отказались присягнуть новой династии – Савойскому дому – и поплатились за это, утратив титулы и влияние{131}.

И не только Нобиле. На юге Италии нашлось множество аристократов, не сумевших или не захотевших принять новые порядки и лишившихся своих титулов. Когда Умберто появился на свет, от состояния его семьи осталось лишь немного земли, громкое прежде имя, дающаяся высоким рождением уверенность в себе и, возможно, породистый облик. Хуже того, Нобиле довелось увидеть, как лояльные режиму выскочки становятся новым дворянством.

Умберто Нобиле отличался от прочих людей своего круга. Он был очень умен – сейчас таких детей называют вундеркиндами. Кроме того, Нобиле охотно принимал современность. В 1908 году он окончил университет с двумя дипломами, по механике и электротехнике, и не побоялся испачкать руки, занимаясь электрификацией итальянских железных дорог{132}.

Три года спустя Нобиле выиграл конкурс Военного министерства, был отобран для годичного курса в Центральном институте воздухоплавания{133} и, таким образом, одним из первых в Европе стал систематически изучать новую науку аэронавтику. Учреждению института способствовал Гаэтано Артуро Крокко, судьба которого скоро переплелась с судьбой Нобиле{134}.

В 1912 году Нобиле прошел годичный курс и оказался лучшим из учеников. После Крокко и его протеже испытывали гидросамолет на озере Браччано, севернее Рима{135}.

Гаэтано Артуро Крокко был инженерным гением. В 1898 году на озере Браччано он начал экспериментировать с привязными аэростатами, а шесть лет спустя – с дирижаблями. В 1906 году он вместе с Оттавио Рикальдони сконструировал «Дирижабль № 1» революционной полужесткой схемы, которую впоследствии развил Нобиле. 31 октября 1908 года N-1, новый аппарат Крокко, совершил полет из Винья-ди-Валле в Рим и обратно, преодолев за полтора часа 80 километров. Полет проходил на высоте 500 метров. N-1 стал первым дирижаблем, когда-либо пролетевшим над Римом{136}.

Крокко быстро получил прозвище Дирижаблист. Вскоре его дирижабли отправились на войну.

В начале XX века молодое Итальянское королевство завидовало европейским империям-соперницам, приобретавшим земли, пока Италия боролась за объединение. В 1911 году правительство под нажимом националистов решило что-нибудь предпринять. Италия взялась «цивилизовать» (по ее мнению) Ливию, входившую тогда в состав Османской империи. Как и организаторы недавних западных вторжений, итальянцы полагали, что легко добьются своих целей{137}.

Увы, все пошло не по плану. Высадившиеся в Триполи итальянские войска были остановлены упорно сопротивлявшимися турками и арабами. В этой войне годились все средства, так что на дирижабли и первые самолеты возложили задачи по ведению воздушной разведки и бомбардировке «рассвирепевших безумцев» в африканской пустыне{138}. Их применение произвело «потрясающий эффект на боевой дух арабов»{139}.

Три довольно примитивных каплевидных дирижабля, спроектированных Крокко, считаются одними из первых летательных аппаратов, примененных для разведки, а бомбардировка гражданского населения с дирижабля – это, несомненно, первый пример использования такой техники для таких целей{140}. Как оказалось, дирижабли обладают бóльшим, чем первые самолеты, радиусом действия, гибкостью в применении, надежностью и устойчивостью. Им неоднократно удавалось вернуться на базу, несмотря на серьезные повреждения от ружейного огня. К началу Первой мировой войны Италия располагала, благодаря Крокко, третьим по величине (после Германии и Франции) флотом дирижаблей в мире[18].

Увы, после выпуска молодой инженер Нобиле не мог немедленно приступить к работе с Крокко, поэтому некоторое время трудился на севере Италии над канатными дорогами такого же типа, что опутали склоны Шпицбергена. Потом вмешалась судьба.

В 1914 году началась война между Антантой (Англия, Франция и Россия) и Центральными державами (Германия и Австро-Венгрия, к которым позднее присоединились Османская империя и Болгария). В 1915 году молодое Итальянское королевство после долгих колебаний встало на сторону Англии, Франции и России вместо Германии и Австро-Венгрии, союзником которых оно формально являлась.

Нобиле, как и все энергичные итальянцы, отправился на призывной пункт, но по состоянию здоровья в армию его не взяли. Он снова и снова получал отказ – и возвращался. Нобиле, убедившись, что на фронт он попасть не может, предложил Военному министерству свои услуги, и его направили на завод по сооружению воздухоплавательных аппаратов (Stabilimento Costruzioni Aeronautiche, SCA) в Риме{141}. Здесь Нобиле начал работать с Крокко.

К концу войны они вдвоем построили более тридцати дирижаблей для наблюдения за австрийцами, бомбардировки их передовых линий и охоты в Средиземном море за подводными лодками{142}. Кроме того, Нобиле написал «Основы аэродинамики», один из главных учебников по новой дисциплине{143}.

К декабрю 1917 года звезда Нобиле сияла настолько ярко, что его назначили заместителем директора того самого авиазавода. А в июле 1919 года Нобиле уже возглавил предприятие{144}. Он продал четыре дирижабля Испании (их применяли в Марокко во время Рифской войны)[19], два – в США, два – в Аргентину, по одному – в Голландию, Великобританию[20] и Японию. СССР тоже хотел купить одно из судов, но будущий соперник страны этому помешал{145}. У молодого директора нашлось даже время для участия в проектировании легкого бомбардировщика-биплана Caproni Ca.73 – первого в Италии металлического летательного аппарата[21].

Юный талантливый инженер быстро усвоил пользу мировых газет для продвижения своих проектов и самого себя. Нобиле писал для международной авиапрессы статьи на такие темы, как преимущества полужесткой схемы перед жесткой, устройство полужесткого дирижабля от Goodyear и своего «воздушного якоря». Воспользовавшись этой возможностью, он бранил проекты конкурентов и называл их «немецкими»{146}.

Из-за всего этого стало невозможно выяснить, кто более велик: Крокко или Нобиле.

Нобиле, Крокко и еще два инженера построили судно, которое, как они надеялись, даст начало новому классу дирижаблей – T-классу{147}. Этот крупный полужесткий дирижабль стал их последним совместным проектом.

Изначально предназначенный для войны и теперь приспособленный для мирных целей T-34 стал итальянским ответом цеппелину. Новаторская килевая ферма теоретически придавала судну жесткость, что позволяло увеличить размерность корабля и конкурировать с гораздо более крупными немецкими летательными аппаратами{148}. К сожалению, расхождения Нобиле и Крокко во взглядах на новый класс дирижаблей стали сказываться на их отношениях.

Буква T означала «трансатлантический»: дирижабль с характерными коробчатыми рулями управления проектировался для перевозки из Рима в Рио-де-Жанейро до ста пассажиров. Увы, планы его эксплуатации были положены под сукно примерно тогда, когда английский дирижабль R-34 первым в истории авиации совершил перелет через Атлантику и вернулся обратно. Официальных причин, почему T-34 так и не полетел, названо не было{149}.

T-34, теперь называвшийся «Рома» (Roma), в 1921 году продали американским ВМС. Сделка состоялась после визита в Рим представителей американского военно-политического руководства. Умберто Нобиле и Гаэтано Артуро Крокко встретились с ними на аэродроме Чампино. Для американцев устроили банкет в воздухе, во время которого угощали мясным ассорти, телятиной и кьянти. Когда один из гостей собирался раскурить послеобеденную сигару, Крокко воскликнул: «Нет, нет! Зажигать спички вблизи водорода опасно. Любая искра может вызвать сильный взрыв!»{150} Вопрос, почему огромный дирижабль вдруг обошел Везувий стороной, а не пролетел над ним, гости из Америки не задали{151}. Вместо того чтобы спросить, почему подъемной силы не хватает на то, чтобы подняться над вулканом, они согласились приобрести судно с его дырявой, изношенной оболочкой всего за 184 000 долларов (вместо 475 000, запрошенных итальянцами){152}.

«Рома» – крупнейший дирижабль, который оказался в руках американских военных, и крупнейший полужесткий дирижабль из когда-либо построенных. Но вместо полета через Атлантику его, разобрав, доставили в США по морю.

21 февраля 1922 года жизнь Нобиле приняла мрачный оборот.

Вступительный титр кинохроники Pathé Gazette гласил: «Гибель дирижабля "Рома": 33 человека погибло при ужасном крушении американского дирижабля»{153}. На дрожащих кадрах аэросъемки из Норфолка (штат Вирджиния) мы видим могучий прежде дирижабль, превратившийся в груду искореженных, почерневших балок, над которыми взмывают шлейфы серого дыма, заволакивая место крушения подобно савану. Причины катастрофы были очевидны. «Рома» летел слишком низко и слишком быстро, и экипаж потерял контроль над судном. Оболочка дирижабля и ткань в газовом отсеке носовой части были в плохом состоянии. Так что утечка водорода обусловила возникновение крена носовой части к земле. В килевой ферме, пролегающей внизу по всей длине аппарата, от возникшего напряжения началась деформация, при этом тросы полопались, заклинив рули управления под таким углом, что дирижабль «Рома» был обречен неконтролируемо на всех парах лететь вниз, к своей гибели{154}.

Но и в эти последние, отчаянные мгновения оставался шанс совершить относительно безопасную посадку, если бы двигатели остановили. Увы, мотористы не получили такого приказа, и дирижабль несся вперед, пока не ударился о линию электропередачи и не вспыхнул. Погибло 34 из 45 пассажиров и членов экипажа[22]. Катастрофа стала крупнейшей на тот момент истории американской авиации.

Вероятно, у американцев был соблазн возложить вину на итальянцев, однако это военные решили сэкономить на замене потрепанной оболочки, а также использовали горючий водород вместо гелия – как им было известно, более безопасного газа. Кроме того, при пересборке судна американцы, мало заботясь о последствиях, сняли итальянские двигатели и поставили более мощные отечественные.

Нобиле публично высказался о причинах катастрофы: «Ничего страшного, возможно, и не произошло бы, не окажись поблизости линии передачи тока высокого напряжения»[23]{155}. Непублично же он утверждал, что все дело в несостоятельности новаторского коробчатого оперения, которое спроектировал Крокко и не позволил его заменить{156}. Из-за этого конфликта их разногласия относительно конструкции дирижаблей приобрели постоянный характер{157}. «Рома» стал последним судном, который они построили совместно. Отныне Крокко и Нобиле были врагами.

Некоторые американцы задавались вопросом, не скрывалась ли за римским гостеприимством более мрачная подоплека. Может быть, итальянцы подсунули им барахло?

Тем не менее итальянским конструкторам удалось избежать критики, и репутация Нобиле в США осталась высокой. В следующем году его даже пригласили консультировать Goodyear Airship Corporation (Акрон, штат Огайо) – где сегодня базируются знаменитые блимпы – по вопросу сооружения другого полужесткого дирижабля. Журнал Aviation, сообщая о том, что итальянец будет помогать американской компании в постройке ее первого полужесткого дирижабля, назвал Нобиле «наиболее авторитетным специалистом по воздушным кораблям этого типа в Италии и, следовательно, в мире»{158}.

Как бы то ни было, в дальнейшем Нобиле редко заговаривал о дирижабле «Рома», и в наши дни единственным напоминанием о катастрофе служит небольшой бетонный памятник за цепным ограждением, установленный далеко от места крушения дирижабля.

Может быть, Умберто Нобиле война и показалась легкой прогулкой, но, с точки зрения остальных итальянцев, это было определенно не так, и кое-кто собирался извлечь из этого выгоду. Это был Бенито Муссолини.

Италия, воюя с Германией и Австро-Венгрией, все-таки удержала фронт, но цена победы оказалась чудовищной. Потери составили около 2,2 млн человек – 39 % из 5,6 млн призванных в армию, причем 650 000 человек погибли (12 %), 950 000 (17 %) получили ранения, а 600 000 (10 %) оказались в плену или пропали без вести{159}. Более одного миллиона этих потерь стали результатом одиннадцати наступательных операций итальянской армии – таких же напрасных, как на Западном фронте. Во многих отношениях жизнь солдата-итальянца была гораздо страшнее жизни братьев по оружию во Франции. Офицеры не доверяли рядовым – бывшим крестьянам, многие из которых не питали привязанности к молодому королевству, – и дисциплина в армии была жестокой. Жалованье солдата, как и компенсация семье в случае его гибели, было смехотворно мало. Как известно, армия марширует на своем животе, но, по-видимому, итальянские командиры этого не знали: солдатский рацион урéзали на четверть, примерно с четырех тысяч до трех тысяч калорий в день. Отпуска выдавали редко, и, в отличие от Западного фронта, командиры мало думали о развлечениях для солдат.

Участь военнопленного была не намного легче. Итальянское правительство было решительно настроено удержать солдат от сдачи в плен, поэтому меньше помогало своим военнопленным в отличие от других стран. В результате от голода и связанных с ним причин в лагерях погибло около ста тысяч итальянских пленных – вшестеро больше, чем французов, чье правительство поддерживало солдат, оказавшихся за линией фронта{160}. Несмотря на это, многие итальянцы предпочли не воевать, а попытать счастья в плену. Во время битвы при Капоретто (осень 1917 года) подчиненные застрелили по меньшей мере одного офицера, слишком долго размышлявшего о капитуляции. Параллели с русской революцией были очевидны.

Увы, Англию и Францию мало трогали страдания итальянцев: другие страны Антанты, например французы и русские, страдали еще сильнее. Были ранены, убиты или попали в плен каждые три из четырех французских солдат, моряков и летчиков (и примерно та же доля русских военных). Британская империя потеряла такую же долю военных, что и Италия, однако англичане не жаловались на тяготы и, что важно, не сдавались в плен. После битвы при Капоретто наступил переломный момент. Английские и французские дивизии пришлось спешно перебросить с Западного фронта (где в них отчаянно нуждались) на север Италии, чтобы заткнуть дыру, которая образовалась в линии фронта из-за бегства солдат. Вместо того чтобы разобраться, как и почему тает итальянская армия, правительства Англии и Франции предпочли положиться на грубые этнические стереотипы – хотя до подхода французов и англичан наступление немцев и австрийцев сдерживали именно итальянцы.

Наступивший мир не принес итальянцам особенного облегчения. Итальянские националисты вскоре заговорили об «изуродованной победе» (vittoria mutilata). Англия, Франция и США на переговорах в Париже решили передать Италии лишь часть земель, обещанных ей за выступление на стороне Антанты, и это несмотря на пролитую за общее дело кровь, словно бы жизни итальянских солдат почти ничего не стоили. И хотя в конце концов страна получила несколько больше, недовольство никуда не исчезло – этим и воспользовался Муссолини, чтобы превратить фашистов из уличной банды в новых правителей Италии{161}.

Муссолини, бывший солдат и журналист, в марте 1919 года основал фашистское движение (этому событию пресса уделила мало внимания{162}), предложив всем провоенным революционным группам (многие из них уже называли себя фашистами) присоединиться к Итальянскому союзу борьбы. Вернувшиеся домой солдаты столкнулись с безработицей и растущей, в отличие от заработков, инфляцией. С подачи социалистов-революционеров все чаще происходили стачки и бунты. Воцарился хаос. Националисты заговорили о государственном перевороте, и иностранные послы предупредили свои правительства, что вскоре Европу ждет новая социалистическая революция{163}. Благодаря журналистскому опыту Муссолини кое-что понимал в пропаганде. Он предложил бывшим солдатам простую идею: он вернет Италии былое величие. Чернорубашечники запугивали оппонентов (эти приемы позднее скопировал Гитлер). Хаос нарастал, и это позволило Муссолини предстать сильным лидером, способным восстановить порядок, хотя виновником этой вакханалии был в основном он сам.

В 1921 году Национальной фашистской партии предложили войти в коалиционное правительство, столкнувшееся с кризисом и нестабильностью. Так началось восхождение Муссолини к абсолютной власти. В октябре следующего года тридцать тысяч головорезов-чернорубашечников двинулись на Рим, чтобы вынудить короля Виктора Эммануила III просить Муссолини сформировать новое правительство. Это сработало. Король отказался объявить чрезвычайное положение, армия пропустила фашистов в Рим, и тридцатидевятилетний Муссолини стал самым молодым премьер-министром Италии{164}. К концу 1922 года фашисты получили контроль над государственным аппаратом. Следующие три года Муссолини занимался уничтожением демократических институтов. В октябре 1926 года он почувствовал себя достаточно уверенным для того, чтобы объявить себя диктатором, и присвоил себе титул дуче[24]{165}.

Должно быть, Нобиле приходило в голову, что уже однажды при смене режима в Италии его семья все потеряла. Ждет ли их снова то же самое? Ничего хорошего будущее ему не предвещало. При этом Нобиле, как и многие другие образованные люди в 1920-х годах, восхищался умением Муссолини добиваться своего. В самом деле, осуществление его желания – исследовать Северный полюс на дирижабле – будет поставлено в зависимость именно от этого таланта Муссолини. Нобиле гордился своим народом, удостаивался аудиенций у папы римского, у него сложились хорошие отношения с королем. В остальном он никогда не проявлял большого интереса к политике. То обстоятельство, что Нобиле не поддержал фашистскую партию, казалось не столько сознательным выбором, сколько проявлением безразличия. Тем не менее это сделало его уязвимой фигурой в коварных политических играх времен Муссолини.

«Если мы хотим проследить истоки кампании против меня, которая развернулась несколько лет спустя, нужно обратиться к 1919–1922 годам», – много лет спустя писал Нобиле{166}. Трудно сказать, имел он в виду свой конфликт с Крокко или подъем фашизма.

Итальянскому государству пришлось спешно избавляться от «военной инфраструктуры» – и спекулянты бросились скупать по смехотворной цене теперь ненужные военные мастерские и склады{167}.

Нобиле, однако, начал продавать дирижабли за границу – и проектировать новые модели{168}. Его успех привлек внимание алчных промышленников и коррумпированных чинов ВВС, не упускавших возможности делать деньги. Они предложили весьма щедро вознаградить Нобиле за помощь в передаче государственного авиазавода в их грязные руки{169}.

В 1919 году Нобиле отразил одну попытку продажи государственного завода, несмотря на настоятельное предупреждение полковника Джулио Констанци «прекратить сопротивляться частному предпринимательству»{170}. Стоило ли ему ожидать после этого случая еще одной такой попытки? Или теперь, когда в руках у фашистов оказались рычаги власти, на его завод имелись другие планы? Инженеру не пришлось долго ждать, чтобы выяснить это.

Нобиле был вынужден свернуть многообещающее сотрудничество с американцами из Goodyear: в 1922 году, сразу после прихода фашистов к власти, он начал получать письма от встревоженного друга-итальянца. «Мой дорогой Умберто, я прошу тебя с предельной поспешностью вернуться в Рим, пока не стало слишком поздно. Твои враги деятельнее, чем когда-либо» и «…делу всей твоей жизни угрожают амбиции некоторых фашистов»{171}.

В глазах Нобиле большая часть его неприятностей была связана с одним человеком – Гаэтано Артуро Крокко, его бывшим начальником, а ныне соперником. Крокко хотел, чтобы новый дирижабль Нобиле класса N оказался неудачным, и тогда бы он смог предложить на замену собственную модель. После крушения дирижабля «Рома» Крокко из наставника превратился (по крайней мере, в представлении Нобиле) в злодея и интригана, который воспользовался фашистской бюрократией, чтобы сорвать планы своего бывшего ученика. Крокко намеревался построить свой дирижабль, превосходивший предыдущие разработки, и считал, что в Италии может быть лишь один конструктор дирижаблей: он сам{172}.

А потом на сцене появился Итало Бальбо{173}.

«В итальянских ВВС нет места примадоннам», – во всеуслышание объявил Бальбо. В виду он имел одного человека: Умберто Нобиле. Крокко и Бальбо были злодеями разного масштаба{174}. Вожак фашистов – харизматичный забияка и любитель сигар, выросший среди поблекших ренессансных красот североитальянского города Феррары, – к пятнадцати годам уже успел организовать забастовку, начал карьеру журналиста и добровольцем отправился освобождать Албанию от турок. После Похода на Рим (в 1922 году) Бальбо получил доступ к рычагам власти, и инстинкт подсказывал ему убирать всех на своем пути{175}. Бальбо стремился – не более и не менее – вернуть своей семье утраченное положение: его предки, некогда аристократы и полководцы, теперь преподавали в школе{176}. И если Муссолини склонялся к пустозвонству, то Бальбо был человеком дела[25]. К осуществлению своих коварных замыслов относительно Нобиле он быстро привлек «обычных противников» инженера. К счастью для Нобиле, сторонники в 1923 году помогли ему поступить на службу в ВВС с расчетом на то, что статус военного послужит некоторой защитой.

В 1924 году Бальбо захотел подчинить итальянские ВВС своему самолюбию и вкусу (он предпочитал летательные аппараты тяжелее воздуха), и у него на пути оказался полковник Нобиле со своими дирижаблями. 28 сентября 1924 года Умберто Нобиле прочитал в редакционной статье государственной газеты, что его дирижабль «плох настолько, что не способен преодолеть даже Апеннины»{177}. Нападки в других изданиях и публичных выступлениях не заставили себя ждать. В декабре 1924 года прозвучали более серьезные обвинения, за которыми стоял все тот же Бальбо. Генерал Джузеппе Валле, ветеран-дирижаблист, в докладе командиру авиации обвинил Нобиле в том, что тот – социалист, наводнивший завод красными, и отказывается от государственного финансирования своих проектов потому, что в этом случае будет разоблачен как лидер антифашистского сопротивления{178}.

Нобиле, предупрежденный своим человеком и обеспокоенный растущим беззаконием со стороны Национальной фашистской партии{179}, сумел сам ответить на обвинения (и отвести их) до января 1925 года, прежде чем они были преданы огласке. При этом он знал: в следующий раз Бальбо не просчитается и теперь единственной защитой ему послужит добытый для Муссолини триумф.

Цеппелины Хуго Эккенера были задуманы на полях сражений Гражданской войны в США. Имя графа Фердинанда фон Цеппелина, прусского аристократа, стало синонимом дирижабля. Родившийся в 1838 году Цеппелин стал военным, подобно многим молодым отпрыскам прусских благородных семейств. Он стремился изучить современное военное дело, а в 1860-х годах было всего одно подходящее для этого место: поля сражений между американским Севером и Югом. В 1863 году молодой граф поехал туда в надежде стать военным наблюдателем при армии северян. Судьба благоволила ему. Цеппелин сумел при встрече произвести впечатление на Авраама Линкольна и вскоре был прикомандирован к действовавшей в Вирджинии Потомакской армии. Военные наблюдатели не должны были сражаться, но Цеппелин не мог удержаться и не раз попадал в стычки с конфедератами, из которых, к счастью, вышел живым. Благоразумно сделав перерыв, граф решил обследовать реки Сент-Луис и Миссисипи на пароходе и каноэ, с проводниками из индейцев. На последнем отрезке пути Цеппелин задержался в Сент-Поле{180}. Столица штата Миннесота была последним местом, где разгружались суда, поднимающиеся по Миссисипи.

В центре Сент-Пола, прямо перед гостиницей International, знаменитый странствующий воздухоплаватель немец Джон Штайнер предлагал за пять долларов подняться на воздушном шаре. Профессор Джон Штайнер (так он называл себя) – один из самых ярких персонажей в истории авиации[26] – приехал из Германии в семнадцатилетнем возрасте и быстро прославился как смелый воздухоплаватель. В период Гражданской войны он помогал освоить авиацию в военных целях: с воздушного шара он сумел рассмотреть, что снаряды северян не долетают до ключевой позиции конфедератов. Аэронавтами в Воздухоплавательном корпусе служили гражданские. Это были бунтарские натуры, и Штайнер не исключение. Он часто конфликтовал с армейскими командирами, которые не могли разглядеть потенциал новой технологии. В конце 1862 года он уволился из армии, отправившись колесить по всей стране со своим воздушным шаром – и так попал в Сент-Пол{181}.

Двадцатипятилетний граф, будучи не в силах побороть искушение (он уже, должно быть, слышал о Штайнере и не желал упустить возможность поговорить по-немецки), заплатил и впервые в жизни поднялся в корзине на высоту около 210 метров. Именно там, на привязанном воздушном шаре Штайнера, к Цеппелину пришел образ дирижабля, который его впоследствии прославит. «Когда я висел над Сент-Полом, идея воздушной навигации произвела на меня сильное впечатление, и именно там у меня впервые зародилась мысль о цеппелинах», – вспоминал он{182}. Одиннадцать лет спустя Цеппелин изложил в дневнике концепцию очень большого дирижабля.

Наконец, в 1890 году пятидесятидвухлетний Цеппелин вышел в отставку и взялся за проектирование своего первого дирижабля LZ-1. По размеру судно сильно превосходило рассчитанные на двух-трех человек дирижабли таких первопроходцев, как Гаэтано Артуро Крокко. В 1900 году первый цеппелин поднялся в воздух и совершил двадцатиминутный полет. За следующие десять лет Цеппелин построил еще пять судов, черпая средства из государственной лотереи, заложенных имений своей жены, а также собирая деньги по подписке. Он сумел заставить гражданские и (с несколько большим трудом) военные власти принимать себя всерьез. Кайзер Вильгельм II даже наградил Цеппелина орденом Черного орла – высшей прусской наградой для дворян[27].

К 1909 году многие крупные города Германии (в том числе Франкфурт, Кёльн, Мюнхен и Дрезден) требовали у графа разместить на своей территории базу для первой в мире компании по авиаперевозкам{183}. Авиакомпанию назвали «Германское акционерное общество дирижабельных перевозок» (Deutsche Luftschiffahrts-Aktiengesellschaft, DELAG). Три года спустя первый цеппелин поднялся в небо из воздушной гавани Франкфурта, которая в конце концов стала крупнейшим в Германии аэропортом[28]. К июлю 1914 года цеппелины компании DELAG совершили 1588 рейсов и за 3176 часов перевезли 34 028 пассажиров на 172 535 километров.

Граф не хотел, чтобы его дирижабли занимались только коммерческими авиарейсами. На немецкой открытке 1909 года изображены Кук и Пири, оспаривающие друг у друга первенство в покорении Северного полюса. Однако их флаги установлены не там, где следовало бы. Высоко над ними висит дирижабль, и граф Цеппелин водружает немецкий флаг как раз в нужной точке{184}. В 1909 году Цеппелин организовал германскую арктическую экспедицию, намереваясь использовать свои дирижабли жесткой конструкции для изучения полярных областей{185}. Для предварительных испытаний граф с двумя судами (но не дирижаблем) обследовал северо-западное побережье Шпицбергена. Увы, несмотря на присутствие в составе экспедиции брата кайзера{186}, правительство отказалось профинансировать такое предприятие, и план положили под сукно{187}.

Во время войны немцы, подобно французам, итальянцам и англичанам, имели дирижабельный флот для разведки, воздушных налетов и поиска субмарин, но германское Верховное командование вывело войну в воздухе на новый уровень. В январе 1915 года началась «тотальная война»: немецкие дирижабли подвергли Англию бомбардировкам (авианалеты на другие города Европы уже шли). Никто прежде не видел ничего подобного. Вероятно, это казалось «научной фантастикой»[29]{188}.

Цеппелины в Англии быстро прозвали «детоубийцами» – и вполне заслуженно. Три ученика школы Тринити, все из одной семьи, ночью 13 октября 1915 года спали, когда немецкий дирижабль сбросил семнадцать фугасных бомб на городок Кройдон (теперь район Лондона). Десятилетний Брайан, когда до него добрались спасатели, был уже мертв. Четырнадцатилетний Рой умер по дороге в госпиталь. Пятнадцатилетний Гордон скончался в больничной палате. Цеппелин продолжил круговой полет над Ла-Маншем, чтобы сеять ужас в южных районах Англии, а у мирного населения все еще не было действенной защиты. Той ночью в Кройдоне в своих домах погибло еще шесть мирных жителей, пятнадцать получили ранения.

К концу войны дирижабли совершили более пятидесяти налетов, в результате в городах Англии погибло около 600 человек и 1400 получили ранения. То обстоятельство, что 75 из 115 цеппелинов, атаковавших Соединенное Королевство, были повреждены или уничтожены, служило слабым утешением людям, которые потеряли близких[30].

Граф Цеппелин умер в 1917 году, и управляющим компании Luftschiffbau Zeppelin стал Хуго Эккенер, бывший журналист и экономист, а теперь пропагандист дирижаблей. Эккенер, помогавший обучать экипажи бомбивших Англию дирижаблей, видел будущее цеппелина в коммерческих перевозках{189}. После войны он смог развить достижения графа в области проектирования дирижаблей, прежде чем Англия и ее союзники положили этому конец. Дирижабль компании «Бодензее» (LZ 120 Bodensee) совершал регулярные пассажирские рейсы между Фридрихсхафеном и Берлином, и состоятельные пассажиры тратили на дорогу 4–9 часов вместо 18–24 часов на поезде{190}. Осенью 1919 года «Бодензее» совершил 103 рейса общей продолжительностью 532 часа и перевез 4050 пассажиров, преодолев 50 000 километров{191}.

Надежды Эккенера на то, что компании Luftschiffbau Zeppelin позволят вернуться к постройке таких дирижаблей, как «Бодензее», для пассажирских перевозок и научных изысканий (а не для войны), вскоре испарились. Союзники передали «Бодензее» сотрудникам Умберто Нобиле.

На снятие наложенных Версальским договором ограничений на постройку Германией этих гигантских аппаратов большой надежды тоже не было. Действия германского командования превратили цеппелин в символ национализма и милитаризма, на который многие возлагали вину за Первую мировую войну. Поэтому нет ничего удивительного, что мало кто из европейских политиков, особенно английских, хотел снова увидеть эти немецкие аппараты над своими городами.

Несмотря на враждебность союзных держав, Эккенер каким-то образом получил разрешение построить большой дирижабль для межконтинентальных перелетов, чтобы Германия могла и далее выплачивать репарации США. Хотя дирижабль предназначался для американских ВМС, англичане согласились при одном условии: новый цеппелин должен быть спроектирован исключительно для гражданского использования. Для Эккенера это стало большой удачей, ведь ZR-3 представлял собой огромный аппарат, в шесть раз крупнее одного из дирижаблей Нобиле. В октябре 1924 года бывший журналист Эккенер за три дня пересек Атлантический океан, что принесло ему широкое признание. Американский президент Калвин Кулидж даже назвал дирижабль ZR-3 («Лос-Анджелес») «ангелом мира». Этот перелет ознаменовал сближение Германии и США.

Проблемы с фашистами были не только у Нобиле. Теперь Хуго Эккенеру требовалось убедить и немецких политиков, и бывших врагов Германии разрешить постройку следующего дирижабля – «Граф Цеппелин». Предполагалось, что новый дирижабль, который предназначался для межконтинентальных пассажирских рейсов, будет даже крупнее ZR-3. (Эккенер рассчитывал, что суда следующих проектов будут еще больше.)

Этот энтузиаст воздухоплавания полагал, что мирное исследование Арктики станет идеальным доводом, который подействует на политиков{192}. Увы, турне Эккенера по странам Центральной и Восточной Европы для сбора денег на цеппелин и улучшения имиджа дирижаблей привлекло к нему нежелательное внимание. Образ цеппелина объединил (как вскоре фигура Гитлера) немцев, оказавшихся в конце войны гражданами этих стран. В мае 1925 года в Праге митинг в честь приезда Эккенера собрал столько людей, что чешская ежедневная газета Národní Politika назвала его «националистической провокацией». В Брно националистически настроенные немецкие студенты устроили митинг в пивной, где распевали «Германия превыше всего» (Deutschland über Alles). Словно предвосхищая страшные будущие события, студентов демократических взглядов и евреев к участию не допустили{193}.

Эккенер предпринял отчаянный шаг: он отправил Амундсену телеграмму с предложением сотрудничества при постройке полярного дирижабля{194}. Увы, летом 1925 года Амундсен ставил только на одного человека, и это был не Эккенер, а Нобиле[31].

О трансконтинентальных дирижаблях мечтал не только Эккенер. В 1919 году английский дирижабль R-34 пересек Атлантический океан и вернулся в Великобританию. Это стало первым в истории трансатлантическим перелетом на дирижабле и первым трансатлантическим перелетом с востока на запад, совершенным летательным аппаратом любого типа[32]. Увидев успех R-34, известная английская оружейная фирма Vickers Limited предложила проект дальнемагистрального дирижабля Trans-Oceanic, предназначенного для перевозки пассажиров и почты, и другой проект аналогичного дирижабля среднего радиуса действия – Continental. В Кройдоне, первом в Соединенном Королевстве крупном международном аэродроме и одном из первых в мире гражданских аэропортов, построили мачту для обслуживания коммерческих рейсов дирижаблей{195}. Вскоре карту континента пересекли пассажирские маршруты – но только на бумаге. На практике эта лихорадочная деятельность не привела почти ни к каким результатам. Оказалось, что после войны спрос на дорогой, непривычный и опасный транспорт очень мал (очень некстати в экономике началась рецессия), и мачту разобрали: за все время к ней только дважды причаливал один и тот же дирижабль.

К 1924 году рецессия осталась позади, и трансатлантический перелет Эккенера в том же году на первом по-настоящему межконтинентальном дирижабле помог ускорить реализацию планов, которые уже были в разработке. В Соединенном Королевстве огни на государственном дирижаблестроительном заводе Royal Airship Works{196} в Кардингтоне (графство Бедфордшир) погасли в 1918 году, после окончания войны. Теперь они зажглись снова. В ангаре № 1 сооружали огромный дирижабль R-101, на постройку которого бросили все ресурсы Британской империи. В Уайтхолле чиновники готовили план создания Имперской воздухоплавательной службы{197}. Когда некоторые подчиненные Великобритании территории начали обнаруживать признаки неповиновения, а Америка стала скорее соперником, чем союзником{198}, потребовался флот гигантских дирижаблей, превосходящих по размерности все аппараты, которые когда-либо видел мир, – и, таким образом, появилась бы опоясывающая Британскую империю сеть, а также воздушные «красные линии»[33] маршрутов к ее владениям с Лондоном в центре. Сонная деревушка Кардингтон в 80 километрах к северу от Лондона готовилась стать аэропортом Хитроу своего времени. Громадную новую причальную мачту снабдили мощными паровыми машинами, способными удерживать одного из таких гигантов без многочисленной наземной команды, которая требовалась даже для сравнительно небольших дирижаблей вроде N-1. Конечно, «небольшой» мягко сказано: аппарат Нобиле был почти вдвое длиннее современного супергиганта Airbus A380. Мачта была оборудована пассажирским лифтом, чтобы путешественники могли подняться на борт дирижабля{199}.

Тем временем в 270 километрах севернее, на бывшей дирижабельной базе ВМФ в Хаудене (графство Йоркшир), фирма Vickers строила собственную, более бюджетную конструкцию с обтекаемым обводом – R-100. Огромный ангар – некогда крупнейший в мире{200} – пустовал и отчасти был разобран (дело не довели до конца из-за невысокой цены металлолома после войны). Барнсу Уоллесу, одному из ведущих авиаинженеров своего времени (и отцу знаменитой «прыгающей бомбы», которую разработали специально для разрушения немецких плотин во время Второй мировой войны – в ходе известного рейда Dambusters), поручили спроектировать и построить дирижабль. К Уоллесу присоединился главный инженер австралиец Невил Норвей, который затем стал одним из основателей знаменитой английской авиастроительной компании Airspeed, сначала помещавшейся в гараже в Йорке (также он прославился как автор романов «Город как Элис», «На берегу» и др., выпущенных под псевдонимом Невил Шют).

Британское правительство поручило разработать для Имперской дирижабельной службы два проекта крупного дирижабля для межконтинентальных перелетов, ошибочно полагая, что конкуренция нескольких конструкторских групп «удвоит количество инноваций». Вместо этого они получили вдвое больше хлопот. Соперничество, которое стали называть борьбой социалистического судна с капиталистическим, быстро оправдало это прозвище. Конкуренция переросла в ожесточенную борьбу: участники понимали, что в серию пойдет лишь один проект и что в Уайтхолле явно предпочитают собственный R-101. Звучали также обвинения в адрес группы Уоллеса, будто та строит не совершенно новый и чисто английский, «отечественный» дирижабль, а «пользуется немецкими методами»{201}. Норвей пришел к убеждению, что кардингтонская группа скрывает недостатки собственного проекта[34].

Игнорируя распри, инженеры продолжали подыскивать по всей империи места для причальных мачт, ангаров и остальных сооружений, которые можно увидеть в современных аэропортах. Мачты появились в Монреале, Александрии и Карачи (в том же городе соорудили громадный ангар){202}. В Южной Африке, близ Дурбана, и в Кении, в Момбасе, были куплены земельные участки для мачт. В Кейптаун даже отправили специально изготовленное мачтовое навершие{203}.

Несмотря на соперничество, в 1930 году случайный прохожий дивился, а политик радовался виду двух заслонявших небо над Кардингтоном серебристых дирижаблей с черными надписями R-100 и R-101{204}. Восторг местных жителей, вероятно, скоро сменился разочарованием. Они обнаружили, что проселки запружены туристами и журналистами, приезжавшими фотографировать происходящее{205}. Если везло, местные жители мельком видели высокопоставленных лиц, когда экипажи подвозили их к основанию огромной причальной мачты. Пассажиры исчезали в лифте, который доставлял их наверх, к пришвартованному дирижаблю{206}. Жизнь в Оксфорде остановилась, когда R-100 в ходе тренировочного полета завис над шпилями сонного городка{207}.

Размеры дирижаблей, их стоимость и дальность полета росли. Теперь в них видели символы национальной гордости и престижа, особенно если они оказывались в поле зрения новых бойких мировых СМИ. Будущее дирижаблей теперь зависело от своенравных политиков. В суматохе все забыли о том, как мало (по сравнению с самолетами) строилось этих аппаратов, и даже о том, как сложны они в эксплуатации. Дирижаблям только предстояло выйти из «детского возраста»[35].

Бюджетные ассигнования нередко несли за собой одну опасность: они требовали секретности. Какими бы недостатками ни обладали аппараты легче воздуха, участники разделенной национальными границами дирижаблестроительной отрасли неохотно обменивались опытом, а это дурно сказывалось и на прогрессе, и на безопасности{208}. «Несмотря на преимущество в несколько лет, имевшееся перед самолетом у дирижабля, он не добился сколько-нибудь значительного прогресса, – писал в 1930 году член английского Королевского авиационного общества подполковник Уильям Локвуд Марш, известный специалист по дирижаблям, – отчасти, вероятно, потому, что почти все разработки сосредоточились в руках государств и возможности обмениваться идеями были невелики. Даже там, где действовали частные фирмы, царила та же атмосфера секретности и, следовательно, каждый… шел своей дорогой методом проб и ошибок, никто не мог перенимать опыт у других, и все на первых порах сталкивались с одними и теми же или аналогичными просчетами»{209}.

Трансатлантический перелет цеппелина ZR-3 в октябре 1924 года показал[36], что мечта Хуго Эккенера о заокеанских рейсах пассажирских дирижаблей (обгонявших быстрейшие тогда лайнеры компании Cunard и почти столь же роскошных) исполнима. Кроме того, мир увидел: подобные дирижабли способны произвести переворот в транспорте, как в последние триста лет произошло с дилижансом, паровозом и океанским лайнером.

В октябре 1928 года «Граф Цеппелин» совершил первый демонстрационный полет через Атлантический океан. Дирижабль доставил пассажиров из немецкого Фридрихсхафена в Ресифи (Бразилия) быстрее обслуживающих этот маршрут судов и с бóльшими удобствами{210}. Три года спустя между Фридрихсхафеном и Рио-де-Жанейро началось пассажирское авиасообщение – с возможностью долететь оттуда до Буэнос-Айреса обычным пассажирским самолетом. В лучшие свои времена «Граф Цеппелин» отправлялся из Германии в рейс каждую вторую субботу. Перелет занимал четыре дня, так что дирижабль мог доставлять немецким общинам в Бразилии и Аргентине свежие ели к Рождеству{211}.

В 1936 году более мощный и крупный «Гинденбург» (Hindenburg) открыл (впервые в истории) регулярное пассажирское авиасообщение между Европой и Северной Америкой. Теперь цеппелин соревновался не с устаревшими пароходами, а с новейшими океанскими лайнерами – и все равно обгонял их. «Гинденбург» проходил свой маршрут за два с половиной дня, а «Куин Мэри» (Queen Mary), самый быстрый лайнер того времени, – за четыре{212}. Конечно, 50–75 пассажиров «Гинденбурга» – немного по сравнению с сотнями на лайнере, однако уже проектировались дирижабли следующего поколения, которые могли принять на борт 150 пассажиров.

Полет на дирижабле (как и почти на всем пассажирском авиатранспорте в те годы) был доступен немногим. В 1934 году билет на дирижабль, отправляющийся из Германии в Рио-де-Жанейро, стоил 590 долларов США (около 11 000 долларов в нынешних ценах), что могли позволить себе лишь члены королевских семей, крупнейшие знаменитости и бизнесмены. Англичане предлагали билеты на индийский рейс Имперской дирижабельной службы за 150 фунтов стерлингов (около 13 000 долларов США в нынешней валюте). Но и заоблачные цены не окупали издержки эксплуатации дирижаблей: они держались на плаву лишь благодаря доходам от грузовых перевозок и доставки авиапочты. «Граф Цеппелин» доставлял корреспонденцию в Южную Америку гораздо быстрее любого корабля. За один трансатлантический рейс «Граф Цеппелин» перевез в Бразилию 52 000 открыток и 50 000 филателистических конвертов с собственной маркой дирижабля.

Пассажирский отсек трансконтинентального дирижабля по сравнению с наполненной водородом оболочкой был крошечным. Пассажиры «Графа Цеппелина» размещались в гондоле. Но на таких крупных дирижаблях, как R-101 или «Гинденбург», как правило, для них предназначалась изолированная каюта, отделенная от горючего газа толстой герметичной переборкой. Его удерживали на месте перекрещивающиеся легкие металлические фермы, напоминающие детали детского конструктора{213}. На борт немецкого цеппелина пассажиры поднимались по лестнице, спущенной из пассажирского отсека, а в английский дирижабль путешественники попадали через проход в носовой части наполненной водородом оболочки, он вел от пассажирских кают до носовой части. Едва ли пассажирам стоило задумываться о том, что находится за тонкими стенками прохода. Чтобы спуститься на землю, пассажиры из носовой части дирижабля переходили по трапу на площадку громадной причальной мачты. Далее лифт, будто из викторианской многоэтажки, мчал их вниз. Пар от машин силовой станции закрывал обзор. Внизу пассажиров ждал автобус{214}.

Любой новый вид транспорта наследует черты предыдущего. Первые железнодорожные вагоны напоминали дилижанс (некоторые из них и были немногим более чем дилижансами на тяжелых колесах), а первые автомобили – конные экипажи аристократов. Крупные пассажирские дирижабли походили на океанские лайнеры – с оттенком сафари. Первые пассажирские самолеты, в свою очередь, брали пример с дирижаблей.

В пассажирском отсеке дирижабля имелось все, что вы ожидали найти на борту лайнера: фойе и гостиные, обеденные залы (с фирменными тарелками и чашками) и прогулочные палубы с видом на океан. В одной из моделей была даже танцевальная площадка. Пассажирские каюты с одной, двумя и четырьмя спальнями располагались на одном, двух, иногда даже и трех (в зависимости от модели дирижабля) этажах{215}.

Даже на высоте 300 метров, как и везде в ту эпоху, сохранялась классовая иерархия. Кухни, кладовые с провиантом и напитками, бельевые шкафы и жилые помещения для экипажа помещались на нижней палубе. Шеф-поваров порой приглашали из гостиниц наподобие «Риц»{216}, но кухни при этом выглядели как вагон-ресторан поезда. Двум шеф-поварам в кухнях этих огромных дирижаблей было тесно – не говоря уже о трех-четырех, чего требовало обширное меню.

Мебель на борту, разумеется, должна была быть исключительно легкой – и при этом негорючей. Немецкие дирижабли оснащались модной алюминиевой мебелью в стиле баухаус. На одном из них был даже (первый в мире) алюминиевый рояль Blüthner, обтянутый свиной кожей и весивший 162 килограмма. На «Графе Цеппелине» действовала первая полностью электрифицированная алюминиевая кухня{217}. Помещения английских дирижаблей были обставлены стульями и столами в стиле сафари, а также плетеными креслами, будто с веранды Императорского клуба Джимхана в колониальном Дели.

Мало чем можно было занять себя на этом огромном судне, поэтому пассажиры налегали на еду и напитки. Благодаря низкому давлению пассажиры могли по-настоящему распробовать вкус блюд. (Кроме того, дирижабль держался настолько низко, что пассажиры могли рассмотреть лица рыбаков на промысловых судах, над которыми пролетали.) В еде не было недостатка. Кладовая «Графа Цеппелина» была забита «тушками индеек, живыми омарами, галлонами мороженого, ящиками со всевозможными фруктами, американским виски и сотнями бутылок немецкого пива»{218}.

В меню напитков значилось пятнадцать сортов вина, в том числе игристого, а также смешанные напитки («сауэры, флипы, физы, коблеры и коктейли»). Бармены предлагали путешественникам фирменные коктейли: «LZ 129, с джином и апельсиновым соком, и Maybach 12, рецепт которого теперь утрачен». Несмотря на изобилие спиртного, во время первого полета «Гинденбурга» в баре закончился джин – напиток более популярный у американских пассажиров, нежели немецких{219}.

На цеппелинах кухня была подчеркнуто немецкой: эти суда, как предполагалось, открывают миру Германию. Завтрак, который там подавали, до сих пор знаком любому, кому доводилось жить в немецкой гостинице: «немецкий кофе, чай, молоко, какао, хлеб, масло, мед, варенье, яйца (всмятку или вкрутую), сосиски, ветчина, салями, сыр и фрукты». В обеденном меню преобладала «очень, очень немецкая пища» наподобие мяса с овощами под густым соусом, на что жаловались путешествующие американцы{220}. На английских дирижаблях подавали, разумеется, пудинг с говядиной и почками и рыбу с картофелем фри.

Впрочем, в 1925 году эти излишества не были доступны экипажу полярного дирижабля. Люди ели высокотехнологичную пищу того времени: консервированный пеммикан. Заимствованный у американских индейцев пеммикан – очень питательная смесь сушеного мяса, жира и овощей. Мало кто из европейцев стал бы есть пеммикан по доброй воле, однако это блюдо могло спасти им жизнь.

Нобиле, вероятно, улыбнулся, когда на столе перед ним оказалась телеграмма от великого норвежского путешественника с предложением встретиться ради «важного и тайного совещания в Риме»{221}. У его ног лежала Титина, которую он часто брал с собой в полет.

Нобиле излучал спокойную уверенность, даже нахальство. Ухоженный вид и щегольской мундир указывали на спокойную жизнь на юге Италии с женой Карлоттой и дочерью Марией, а не на годы, проведенные в одиночестве средь полярных льдов. Но прежде всего Нобиле был конструктором и летчиком времен Муссолини – вождя, который боготворил авиацию. В фашистской пропаганде часто фигурировали изображения крупных летательных аппаратов – над Колизеем, Африкой (они связывали Итальянскую Восточную Африку с метрополией и Итальянской Ливией), а позднее в строю над Атлантическим океаном, связывающих Рим, Нью-Йорк и Чикаго, – и пилотов, например Франческо де Пинедо, которого изображали неким сверхчеловеком{222}. (Итальянский авиатор привлек внимание мира и Муссолини своим перелетом из Рима в Токио на гидросамолете[37]. Дуче объявил де Пинедо «посланцем Италии» – Messaggero d'Italianitа – и «крылатым послом во всех частях света».)

К 1925 году Нобиле окончательно вышел из тени Крокко. Теперь он по праву считался одним из лучших в мире авиаинженеров и возглавлял военный авиазавод SCA в Риме. Директорский пост Нобиле занял в возрасте всего тридцати четырех лет{223}. Построенные им дирижабли экспортировались по всему миру.

В наши дни Чампино – второй по значению римский аэропорт. Тогда он располагался в центре обширной империи Нобиле, состоявшей из сети контор и фабрик. Сердцевиной Чампино был ангар немецкой постройки, доставленный в Италию в счет репараций. Внутри находился дирижабль Нобиле N-1[38] – элегантный прототип, служивший королю Виктору Эммануилу III личной воздушной яхтой, на которой тот инспектировал средиземноморские территории Италии. (В гондоле даже имелся трон.) Рядом в ангаре стоял цеппелин «Бодензее».

Нобиле понимал, что просьба Амундсена о встрече означает лишь одно: норвежец намерен приобрести дирижабль. У итальянца как раз имелся аппарат на продажу – всего за 100 000 долларов{224}. Более того, если Амундсену нужен дирижабль, понадобится и капитан. А кто справится с этой ролью лучше человека, спроектировавшего и построившего судно?

Полковник Умберто Нобиле не стал первым итальянцем, попытавшимся достичь Северный полюс, однако он первым решился сделать это по воздуху. Нобиле был убежден, что использование современного дирижабля позволит избежать трагедий, которой обернулась, например, экспедиция герцога Абруццкого на корабле Stella Polar (1899–1900).

Как и Нобиле, Умберто Каньи был амбициозным человеком. В 1881 году он стал офицером итальянского флота и быстро дослужился до чина капитана. Каньи был близок к принцу Луиджи-Амедео, кузену короля и опытному альпинисту. В июле 1899 года принц, Каньи и еще восемнадцать итальянцев и норвежцев высадились на недавно открытой Земле Франца-Иосифа. Они хотели зазимовать на необитаемом архипелаге, а весной дойти до Северного полюса. Разумеется, все пошло не так. Льды сильно повредили их судно «Полярная звезда» (Stella Polare) – так иногда называют и экспедицию, – а принц очень пострадал от обморожения. Врач экспедиции ампутировал ему два пальца.

Теперь, когда принц был не в состоянии вести остальных к полюсу по льду, экспедицию возглавил Каньи. В марте 1900 года путешественники на собачьих упряжках выступили на север. Четверо исследователей на нартах везли припасы на три месяца. Но им снова не повезло. Передвигаться по льду оказалось гораздо труднее, чем они рассчитывали (посланные им на помощь три человека даже погибли), и Каньи понял, что до полюса им не добраться. Тогда экспедиция (убедившись, что продвинулись на север на 37 километров дальше Нансена, побив его рекорд 1895 года) водрузила итальянский флаг и отправилась в долгий, трудный и опасный путь в базовый лагерь. В июне 1900 года они достигли Земли Франца-Иосифа – через двенадцать дней после того, как, по расчетам, их припасы должны были кончиться[39]. Едва ли Нобиле мог справиться с задачей еще хуже.

Телеграмма Амундсена не стала для Нобиле большим сюрпризом. Год назад норвежец уже обсуждал с Муссолини свое намерение исследовать Арктику с воздуха{225}. Амундсен совершил испытательный полет и на N-4, во время которого, должно быть, встретился с Нобиле. Рисер-Ларсен определенно с ним виделся[40]{226}.

Нобиле, однако, мог выяснить, что Амундсен в отчаянном положении, даже не встречаясь с ним – просто из газет. Все знали, что две последние попытки норвежца пролететь над Северным полюсом окончились неудачей: первая привела к унижению и банкротству, а во время второй он едва не погиб. Когда-то из газет Амундсен почти во всех деталях узнал план своего соперника Скотта (тот был знаменитостью) еще прежде, чем тот ступил на палубу судна, идущего в Антарктиду. Сам же Амундсен держал свои приготовления в тайне[41]{227}. По иронии теперь потребность Амундсена в рекламе помогла его новым соперникам заполучить нужные сведения.

Итальянский конструктор дирижаблей также знал, что многие путешественники и инженеры стремятся обойти Амундсена в гонке к Северному полюсу. Журнал Polar Science Monthly назвал состязание, кто первым прилетит из Норвегии на Аляску, «самым сенсационным в истории человечества спортивным событием»{228}, а The New York Times – «массированной атакой на полярные регионы»{229}.

Несмотря на резкое сопротивление Амундсена, Эккенер обсуждал полярную экспедицию и с великим Фритьофом Нансеном – заклятым врагом Руаля. Эккенер собирался построить для миссии крупнейший в мире дирижабль – «Граф Цеппелин». (Международное общество по исследованию Арктики с помощью воздушного корабля [ «Аэроарктик»] было учреждено в 1924 году. Нансен, его президент, одобрил план Эккенера. Членами общества были пятьдесят восемь немецких ученых, пятнадцать скандинавских, а также ученые из других стран{230}.)

У Эккенера имелся соперник и в самой Германии. Герой войны, дирижаблист, капитан Вальтер Брунс (теперь генеральный секретарь «Аэроарктик») планировал построить собственный дирижабль для полетов в Арктике. В основе его проекта лежали разработки фирмы Schütte-Lanz – почти покинувшего бизнес немецкого соперника цеппелинов. Однако Эккенер не собирался никому позволять реанимировать бывшего конкурента.

Соперники досаждали не только Эккенеру. Генерал Джузеппе Валле, один из самых опытных итальянских дирижаблистов (и по стечению обстоятельств человек, который в 1924 году возглавил кампанию против Нобиле), предложил организовать чисто итальянскую экспедицию к Северному полюсу. Дирижабль, соавтором проекта которого выступил Гаэтано Артуро Крокко, обещал стать гораздо крупнее уже построенного его учеником Нобиле. Аппарат Нобиле итальянские и немецкие конкуренты считали слишком маленьким для Арктики. К рекламе проекта привлекли даже итальянского поэта-националиста Габриэле д'Аннунцио, и тот превосходно справился с задачей, заявив: «Я намерен остаться на полюсе; высадите меня там, внизу. Такой человек, как я, не может умереть и лежать в гробу. Я должен исчезнуть в тайне, овеянный легендой. Я превращусь в ось Земли!»{231}

Несмотря на разочарование в самолетах Амундсена, Ричард Ивлин Бэрд, Джордж Хьюберт Уилкинс и другие исследователи были убеждены, что быстрое повышение надежности аппаратов тяжелее воздуха позволит им сделать то, что не сумел норвежец.

Если Амундсен думал, что, приглашая Нобиле в Норвегию, он просто покупает дирижабль и нанимает капитана, его ждал большой сюрприз. Нобиле – нравилось это норвежцу или нет – держал в руках все козыри, а итальянцу было по душе звучание фразы: «Экспедиция Амундсена – Элсуорта – Нобиле».

Но за уверенностью Нобиле, державшего телеграмму Амундсена, внимательный взгляд уловил бы кое-что еще.

Страх.

Легко представить, что на столе Нобиле появилась тогда записка с подчеркнутым именем: Итало Бальбо.

Глава 3

«Вы знаете, где Амундсен?»

Вообразим картину. Амундсен развернул на большом деревянном столе карту. Пальцем провел две очень ровные линии: от Рима к Кингсбею, от Кингсбея – через Северный полюс – к мысу Барроу на северном побережье Аляски{232}. Эти линии, пересекающие 2,6 млн квадратных километров неисследованной территории, могли означать только одно: Амундсен возвращается в Арктику, в этот раз – на дирижабле.

25 июля 1925 года Амундсен, всего около месяца назад избежавший ледяных объятий смерти, снова строил планы вернуться в полярную пустыню.

Он не поехал в Рим для тайной встречи с Нобиле, а пригласил итальянца к себе. Амундсен собрал в Норвегии людей, которые, как он рассчитывал, помогут поставить три последних в его карьере рекорда: первый полет на Северный полюс, первый перелет от одного берега Северного Ледовитого океана до другого, первое посещение человеком обоих полюсов планеты.

Встреча состоялась не в богатых декорациях «Гранд-отеля» в Осло, где Амундсен устроил банкет в честь своего последнего триумфа (победы в гонке к Южному полюсу) и который, возможно, лучше подходил для планирования столь амбициозной новой экспедиции. Люди сошлись в поместье Амундсена Ураниенборг, подальше от глаз конкурентов.

Ураниенборг, напоминающий уголок Швейцарии, расположен в лесу к северу от Осло. Скромная вилла в альпийском духе, построенная на деньги от доходов от прежних путешествий, получила свое имя от Ураниенборгвейена{233}, района Осло, в котором рос Амундсен после переезда семьи с побережья. За семейным садом плещутся воды залива Буннефьорд, впадающего в Осло-фьорд, куда Амундсен с триумфом вернулся всего несколько недель назад и откуда, вероятно, викинги на драккарах отправились в Гренландию и заглянули в Новый Свет.

Амундсен слишком увлечен, чтобы расстаться с мечтой о полете в Арктику, и слишком беден, чтобы отказаться от большого куша, перед тем как уйти на покой. Его мечта – водрузить норвежский флаг на открытой земле, которую Амундсен объявил бы собственностью Королевства Норвегия, – казалась настолько близкой, что он почти чувствовал на щеках покалывание мороза. Норвежец был даже готов купить нужный ему дирижабль у диктатора, которого презирал, и режима, который ненавидел.

Прозвище Амундсена – Начальник{234} – намекает на стиль управления, который он предпочитал, и показывает, что он ожидал от подчиненных личной преданности (и получал ее). Во время экспедиции к Южному полюсу норвежец Яльмар Юхансен открыто бросил Начальнику вызов и из-за его издевательств два года спустя совершил самоубийство{235}.

Проблема заключалась в том, что в этот раз Амундсен не мог выбирать, кого включить в свою команду. Он не мог обойтись без Нобиле и его людей.

Рядом с Амундсеном в Ураниенборге сидел премьер-лейтенант норвежского флота Яльмар Рисер-Ларсен. Это был крупный мужчина, умелый летчик, правая рука Амундсена, и теперь эту позицию он яростно защищал от всех конкурентов.

Рисер-Ларсен оказался героем неудачного полета Амундсена к Северному полюсу. Тогда он как-то сумел поднять в воздух последний уцелевший гидросамолет и долететь до Шпицбергена. На краткий (и опасный) миг его слава чуть не затмила славу Амундсена. Кроме того, Рисер-Ларсен единственный из норвежцев разбирался в пилотировании дирижаблей. В то время звучали предложения открыть регулярные рейсы пассажирских дирижаблей из Англии в Норвегию и Голландию. В конце концов все ограничилось почти только осмотром аэродромов в окрестностях Эдинбурга, потенциально годных для обустройства базы{236}. Но Рисер-Ларсен даже съездил в Англию для обучения пилотированию на таком маршруте{237}. Теперь он хотел вести дирижабль Амундсена. Увы, на пути у него оказался Нобиле{238}, и Рисер-Ларсену, по крайней мере на время, пришлось довольствоваться должностью помощника командира{239}.

Рядом с огромным норвежцем сидел миллионер Линкольн Элсуорт. Годом ранее его отец оплатил неудачную авиаэкспедицию Амундсена к полюсу, но во льдах Линкольн Элсуорт доказал свою храбрость. Чтобы завершить свое превращение в настоящего путешественника, он должен был отправиться в еще одно путешествие. Джеймс Элсуорт скончался, когда его сын боролся за жизнь во льдах. Теперь наследник мог помочь купить Амундсену дирижабль. Взамен тому пришлось согласиться с ролью Элсуорта в качестве соруководителя экспедиции.

Американец с большим подозрением относился к Рисер-Ларсену и даже, возможно, с ревностью наблюдал за его отношениями с Амундсеном. У этой неприязни была и более личная причина. Элсуорт винил Рисер-Ларсена в том, что он поспешил опубликовать официальную книгу о полярном полете Амундсена, не позволив американцу оказать содействие в работе над ней{240}. Когда Рисер-Ларсена назначили штурманом экспедиции, Элсуорт разозлился еще сильнее. Миллионер, несмотря на свою неопытность, сам мечтал об этой должности{241}.

Рядом с Элсуортом у стола находился полковник Умберто Нобиле, представитель самого Муссолини. Как и Амундсен, Нобиле владел английским языком – но не норвежским, на котором говорила половина экипажа.

Амундсен и его товарищи делали ставку на удачный исход. Их девиз был прост: «Люди начинали полет и надеялись вернуться»{242}. В случае крушения дирижабля они были готовы попытаться совершить немыслимое. Этих людей, по-видимому, мало заботила опасность разбиться и целый год добираться по льду назад к цивилизации. Они рассматривали этот вариант с некоторой мачистской беззаботностью, которая граничила с воодушевлением и безрассудством.

Иное дело Нобиле: ему нужен был только успех. Любой итог экспедиции, кроме прибытия дирижабля на Аляску, обернулся бы крахом для него самого, для его семьи и для фашистской Италии{243}. Если бы Нобиле вернулся пешком, на торжественный салют можно было не рассчитывать.

На встрече незримо присутствовали еще трое. Если Итало Бальбо и стоял у Нобиле за спиной, тот не признал бы этого. Рольф Томмесен (главный редактор националистической газеты Tidens Tegn и сторонник гренландских притязаний Норвегии) возглавлял Норвежский аэроклуб, содействовавший развитию авиации и подготовке будущих летчиков. Подобно многим образованным европейцам своего времени, Томмесен восхищался Муссолини и его притязаниями{244}. Ко всему прочему, Томмесен был проницательным политиком и, в отличие от Амундсена, быстро понял, насколько сильно Муссолини вмешивается в переговоры о покупке дирижабля.

В комнате будто присутствовал и сам вождь фашистов. Над претенциозностью и напыщенностью Муссолини было легко потешаться, над его успехами – нет. Он сумел создать массовое низовое движение, пробить, опираясь на его поддержку, дорогу наверх и построить тоталитарное государство. Как ни относись к Муссолини, тот определенно знал, как добиться своего.

Дуче только что назначил себя – неожиданный ход – министром авиации, а также премьер-министром. В 1919 году он научился пилотировать самолет{245}. Муссолини стремился оживить итальянскую авиапромышленность (и уже в этом отчасти преуспел) и улучшить имидж фашистского режима. Полет к полюсу стал его любимым проектом.

Выбрав дирижабль Нобиле, Амундсен угодил в сети Муссолини. И если тогда он еще не осознавал, что дуче намерен использовать экспедицию для прославления фашистской Италии, то вскоре это понял{246}.

В Ураниенборге Нобиле объяснил, что дирижабль N-1, который готов к продаже, – только опытный образец. Он слишком мал для рекордного полета через полюс, считал Нобиле, и слишком тяжелый, поскольку построен из стандартных деталей. А вот второй дирижабль нового класса N – и такое судно уже строится – должен справиться с этой задачей{247}.

Амундсен настаивал, что он не хочет и не может ждать. Экспедиция должна отправиться следующей весной, если он собирается обойти соперников, желающих первыми перелететь Северный Ледовитый океан.

Нобиле «дал понять, что он облечен полномочиями от итальянского правительства» и сделал предложение, по словам Амундсена, «удивившее нас в высшей степени, но весьма знаменательное с точки зрения позднейших событий»{248}: N-1 будет предоставлен для экспедиции бесплатно при условии, что полетит под итальянским флагом.

Амундсен немедленно почувствовал опасность. Путешественник, возможно, понял, что Муссолини собирается извлечь из экспедиции собственную выгоду, как в прошлом он сам, Амундсен, использовал других. Или, может быть, он увидел в фигуре полковника Нобиле угрозу своему положению руководителя экспедиции.

Возможно, было что-то еще. Норвегия – арктическая страна. Ее удел – снег и лед. Но если экспедиция под итальянским флагом откроет какую-нибудь землю, кому она будет принадлежать? Муссолини?

Возможно, за нежеланием Амундсена выступить под итальянским флагом скрывалась иная, более мрачная причина. С точки зрения многих жителей Северной Европы 1920-х годов, «итальяшки-макаронники» в расовой иерархии стояли чуть выше африканцев. Как храбрые северяне будут выглядеть на судне под итальянским флагом?

Но настороженность Амундсена можно объяснить и совсем просто – деньгами. Норвежцу в последнем в его карьере турне не нужен был соперник, с которым пришлось бы делить славу (и доходы). Один только эксклюзивный контракт с The New York Times принес Амундсену и Элсуорту 55 000 долларов{249}.

Вне зависимости от причин отказ Амундсена как будто сработал. Нобиле быстро отступил. На самом деле норвежец согласился купить у итальянцев дирижабль за 75 000 долларов, то есть на 25 000 дешевле, чем предполагал Элсуорт, и ниже себестоимости: столь велика для итальянцев была пропагандистская ценность экспедиции. Ход «трансполярного перелета Амундсена – Элсуорта» должен был контролировать Норвежский аэроклуб. Кроме того, аэроклуб согласился помочь итальянцам построить базы и причальные мачты по пути к Шпицбергену, а также приобрести все необходимое полярное снаряжение{250}. Дирижабль должен быть зарегистрирован в Норвегии, нести норвежский флаг и называться «Норвегией». Жители одноименной страны очень скоро стали считать это судно своим.

Амундсен, разумеется, станет руководителем экспедиции, соруководителем – Элсуорт, а Рисер-Ларсен – старшим помощником капитана и штурманом. Место капитана же займет Нобиле – с их точки зрения, не более чем «наемный подчиненный»{251}. Но в глазах мира, в эпоху аэронавтики, экспедицию возглавит именно Нобиле.

Несмотря на опасения, Нобиле согласился превратить N-1 из предназначенного для Средиземноморья фешенебельного пассажирского дирижабля в аппарат, способный пролететь над полюсом. Суть, как он полагал, состояла в уменьшении веса корабля.

Споры касательно состава экипажа прекратились лишь в мае 1926 года, когда «Норвегия» вылетела из Кингсбея. Амундсен требовал, чтобы в экспедиции участвовали лишь те, кто умеет переносить условия Арктики. Это означало, что участниками могут быть только норвежцы или выходцы из другой страны Северной Европы, которые в состоянии ходить на лыжах, обращаться с оружием, править собачьей упряжкой. Положение Амундсена осложнялось тем, что опыт управления дирижаблем имел лишь один из норвежцев – Рисер-Ларсен. И, хотя Нобиле прежде не руководил экспедицией, он знал, что на борту должны находится люди с техническими навыками, способные управлять дирижаблем и проводить научные исследования. С точки зрения Нобиле, хаски и нарты остались в прошлом.

В августе стороны пришли к очевидному компромиссу{252}. Экипаж будет состоять поровну из норвежцев и итальянцев, и вместо новых итальянцев управлять дирижаблем будут учиться норвежцы. Роль нейтралов досталась двум неитальянцам. При этом и шведский метеоролог Финн Мальмгрен, и русский радист Геннадий Олонкин прежде работали с Амундсеном.

Нобиле продолжал добиваться от Амундсена включения в состав экипажа других итальянцев. Амундсен и Рисер-Ларсен сопротивлялись. Так Амундсен нарушил одно из главных правил выживания в Арктике, которое он всегда соблюдал. Теперь экспедиция имела не одного, а двух (очень разных) начальников: Амундсена и Нобиле{253}.

Согласия не было даже относительно животных на борту. Титина, собака Нобиле, сопровождавшая его во всех поездках, на дирижабль попала тайно. По мнению Амундсена, лишь хаски были настоящими собаками, и он не понимал симпатии итальянца к этому созданию размером с дамскую сумочку. Единственную пользу, предполагал он, Титина принесла бы в случае крушения в Арктике – в качестве источника мяса{254}.

«Вы знаете, где Руаль Амундсен?» – спросил поверенный в делах Уве Вангенстен, ворвавшись в кабинет Лисе Линдбек в посольстве Норвегии в Риме{255}.

В 1925 году в Риме было трудно не заметить Лисе Линдбек[42]. Годом ранее эта яркая, очаровательная и независимая девятнадцатилетняя девушка решила, что лучшее место для изучения археологии – не север, а юг Европы. Прежде чем поселиться в Риме, молодая норвежка самостоятельно съездила в Неаполь. Изучение древнеримских руин она оплачивала, описывая подъем фашизма в Италии для газет Осло в качестве внештатного журналиста.

В Риме Линдбек быстро подружилась с двумя шведами, жившими в том же пансионе. Молодая норвежка, отставной зарубежный корреспондент шведской газеты и ученый скоро стали неразлучны. Они ужинали и допоздна спорили об итальянской литературе. Впоследствии Линдбек назовет этот период своей жизни «бурным и беззаботным».

Жить в Риме, однако, было дороже, чем в Неаполе. Врéменная, в жаркие летние месяцы, работа машинистки в посольстве оказалась идеальным способом подзаработать. Неумение печатать не стало для норвежки препятствием[43].

Но теперь, похоже, на тихое лето рассчитывать не приходилось. Лисе Линдбек служила в посольстве в столице муссолиниевской Италии и оказалась участницей одного из величайших событий того периода истории авиации.

«Видите ли, в прессе большой шум; журналисты твердят, что Амундсен тайно приехал сюда, в Рим, – прибавил Уве Вангенстен (чуть спокойнее, чем при первом своем появлении). – Они совершенно уверены, что он снова собирается лететь на полюс, теперь на итальянском аппарате. А я ничего об этом не знаю!»{256}

Поскольку дипломат отправлялся на поиски Амундсена, Линдбек оказывалась единственным сотрудником посольства при исполнении. Понимая, что он оставляет девушку в довольно необычном положении, посол низко поклонился и назначил ее «официальным представителем Королевства Норвегия в этот день»{257}.

Вскоре после отъезда дипломата вошел слуга с визитной карточкой на серебряном блюде. Она сразу же узнала имя на карточке: Яльмар Рисер-Ларсен{258}. Вангенстен пошел по ложному следу: Амундсен и Рисер-Ларсен остановились инкогнито в гостинице неподалеку от вокзала и для завершения переговоров с итальянцами нуждались в помощи посольства.

В следующие дни посольство осаждали журналисты, узнавшие о планах Амундсена и том, что экспедиция отправится на итальянском летательном аппарате. Чего они не знали, так это того, что речь идет об одном из дирижаблей полковника Нобиле.

Журналисты караулили снаружи, а Линдбек почти в полной секретности днями напролет переводила договор об организации экспедиции с итальянского языка на норвежский. Чувствовавший свою вину Вангенстен поинтересовался, чем можно компенсировать сверхурочную работу.

«Я сказала, что очень хотела бы встретиться с Амундсеном, ведь я столько для этого сделала, – рассказывает она в мемуарах, – и Вангенстен отправил меня в гостиницу с готовым договором. "Но будьте осторожны! – предупредил он. – Журналисты рыщут повсюду, и новости пока не должны выйти наружу"»{259}.

Линдбек крепко прижала договор к груди и вошла в фойе гостиницы Амундсена, надеясь, что никто из журналистов не заметит конверт с надписью по-итальянски: «Посольство Королевства Норвегия в Италии». В фойе ее встретил «шум и гам; люди сновали и гудели, как мухи в банке».

Рисер-Ларсен бросился к ней:

– Вы видели Амундсена?

– Нет. Никогда его не встречала, – честно ответила она.

– Положение отчаянное. Видите ли, Муссолини ждет, – объяснил Рисер-Ларсен. – Он хочет дать нам аудиенцию. Прислал две машины, совершенно неожиданно. Но Амундсена нигде не могут найти!{260}

В углу стоял невысокий темноволосый человек, в отличие от окружающих совершенно спокойный. Он с улыбкой представился:

– Вижу, вы из норвежского посольства. Вероятно, ждете Амундсена? Я полковник Нобиле.

– А, так вы тот джентльмен, который доставит Амундсена на Северный полюс! – сказала восхищенная девушка.

– Как, бога ради, вы об этом узнали? Мне казалось, что это тайна{261}.

В этот момент, по словам Линдбек, «в дверь вошел, беззаботно помахивая тростью, изысканно одетый Амундсен – в легком летнем костюме, с гвоздикой в петлице».

Швейцар бросился к Амундсену и объяснил, что того ждет Муссолини. «В самом деле? – ответил Амундсен. – А вот эта молодая особа ждет меня». Он направился прямо к Линдбек: «Могу ли я пригласить вас выпить чая в Пальмовом саду?»{262}

Амундсен, Нобиле, Рисер-Ларсен и Линдбек отправились в Пальмовый сад, а гостиничный персонал крепко задумался о своей судьбе. Снаружи бессильно гудели две машины. Через полчаса Амундсен наконец выехал во дворец Киджи, римскую штаб-квартиру Муссолини.

«То был первый и последний раз, когда я встретилась с Амундсеном, – писала Линдбек. – На следующий день Нобиле прислал мне записку»{263}.

1 сентября 1925 года в Риме Бенито Муссолини (от имени правительства Италии) и Рольф Томмесен (от имени Норвежского аэроклуба) подписали договор.

Чернила на бумаге еще не успели просохнуть, а Нобиле уже вез Амундсена и Рисер-Ларсена в приморский город Остию – искупаться. Атмосфера была дружеской. Амундсен сидел впереди, его коллега – сзади.

Амундсен, хотя он уже бывал в Риме, не привык к итальянской манере вождения{264}. В 1970-х годах Нобиле, уже будучи престарелым римлянином, без колебаний направлял машину через три полосы, чтобы припарковаться у своего дома в центре города{265}.

Теперь же он не раз ускорялся на слепых поворотах, а видя встречную машину, резко тормозил. Амундсен пришел в ужас: «Это была одна из самых худших поездок, которые мне приходилось совершать в моей жизни»{266} – на корабле ли, на самолете или автомобиле. На заднем сиденье отважный летчик Рисер-Ларсен бормотал под нос: «Мы все, несомненно, свернем себе шею»{267}. Амундсен обернулся и попросил Рисер-Ларсена по-норвежски (все трое говорили по-английски), может ли тот помешать психопату Нобиле его прикончить{268}.

Кое-кто, вернувшись в римскую гостиницу, посмеялся бы над этим приключением – но не Амундсен. Он усомнился в способности итальянца вести дирижабль. «Все его поведение во время этой поездки указывало на крайнюю степень нервозности, эксцентричности и отсутствие уравновешенности», – размышлял Амундсен{269}. Однако, когда он спросил Рисер-Ларсена, разумно ли вверять свои жизни Нобиле, летчик спокойно заметил, что «многие из самых надежных и хладнокровных летчиков, каких я знаю, проявляют на суше ту же нервозность, что и этот господин. В обычной жизни они кажутся непомерно раздражительными и сумасбродными. Но стоит им только очутиться в воздухе… как вся нервозность исчезает, и в критический момент они проявляют осмотрительность не хуже всякого другого».

В будущем Амундсен будет возвращаться к той поездке в Остию: «Во время нашего полярного полета Нобиле во многих случаях выказывал те же свойства, как и за автомобильным рулем, и несколько раз едва не погубил всех нас»{270}. Нобиле, со своей стороны, много лет спустя напишет, что ездили они в Анцио, а не в Остию – и все прошло совершенно нормально[44]. Может, Нобиле и Амундсен и сидели в одном «фиате», но пребывали они в разных мирах.

После передачи дирижабля Элсуорт и Амундсен отбыли в США: первый – устраивать семейные дела после смерти отца, второй – в лекционное турне. В Нью-Йорке Амундсен воспользовался возможностью продолжить роман с прекрасной (и замужней) Бесс Мэгидс, с которой познакомился на Аляске.

Амундсен был отличным манипулятором. Согласившись назначить Линкольна Элсуорта соруководителем экспедиции, норвежец планировал отправиться в США, чтобы провести прибыльное, по его расчетам, рекламное турне. Во всех американских интервью и лекциях Амундсен собирался подчеркивать вклад американца Элсуорта, хотя дирижабль будет идти под норвежским флагом{271}.

Полет Амундсена на гидропланах к Северному полюсу, хоть и кончившийся неудачей, стал подготовкой к давно им задуманной экспедиции на дирижабле.

«Дирижабли лучше самолетов годятся для путешествий в Арктике, – объявил он репортерам в Нью-Йорке. – Опыт показывает: когда самолет садится близ полюса, есть большая опасность, что он больше не поднимется в воздух… Всего год назад немецкий дирижабль через океан прилетел в эту страну. Дирижабль станет отличным средством сообщения на севере. Над полюсом будут проходить постоянные маршруты. Пусть через несколько лет, возможно, но это случится»{272}.

Позднее он даже сказал: «Я скорее полечу на дирижабле над полярным кругом, чем над Огайо. Атмосферные условия там лучше»{273}.

Амундсен отправился в США, возможно, потому, что, в отличие от мучительных приготовлений к прежним экспедициям, в этот раз стареющий путешественник полагал, что все распоряжения будут сделаны и без него, а следующей весной все, что, по его мнению, требовалось для полета, явится само собой.

Он сильно ошибался.

Амундсен, вероятно, воображал, что с подписанием контракта торг кончился. Но он еще даже не начался.

Нобиле не был намерен играть роль «наемного подчиненного», да и не мог себе это позволить по политическим причинам. Амундсен же не мог предоставить Нобиле никакую другую роль. Ему нужно было занять место лидера экспедиции, чтобы потом продавать книги и билеты на лекции.

Нобиле, несомненно, влекла слава, которую обещал успешный полет. Кроме того, он понимал, вероятно, что подобный успех еще на шаг приблизит его к почету и богатству, которых некогда лишилась его семья. К тому же под угрозой была его репутация инженера. Нобиле уже подвергался нападкам критиков из Германии и конкурентов из Италии, которые сомневались, что N-1 выдержит суровые условия Северного полюса.

Кроме того, пилотское удостоверение Нобиле, хотя король своим указом назначил его командиром N-1, предполагало лишь полеты на экспериментальных дирижаблях: иными словами, Нобиле был летчиком-испытателем{274}. В Италии были аэронавты опытнее Нобиле, лучше него готовые к полету в экстремальных условиях Северного полюса и открыто выражавшие свои опасения. Нобиле также знал: его убежденность в том, что дирижабль приспособлен к условиям полюса лучше, чем летательный аппарат тяжелее воздуха, противоречит мнению Итало Бальбо на этот счет{275}.

Кроме того, люди в мундирах снова дали Нобиле понять: на кону репутация фашистской Италии. И первым шагом Муссолини на посту министра авиации в 1925 году стало подписание соглашения о продаже N-1{276}.

Становилось все очевиднее, что неудача экспедиции крайне осложнит жизнь в муссолиниевской Италии самому Нобиле, его жене и дочери. Слухи об антифашистских симпатиях Нобиле никуда не исчезали.

Критики кое в чем были правы. Предложение Нобиле (которое Амундсен отверг) дождаться постройки следующего N-1 было разумным. Нынешний дирижабль представлял собой не более чем опытный вариант. Он был не в состоянии оставаться в воздухе с тем количеством снега и льда, которое, по убеждению некоторых специалистов, образуется на оболочке в высоких широтах, и не мог взять на борт достаточно топлива для длительного полярного полета. Ведь N-1 был сконструирован для королевских прогулок над Средиземным морем, а не для покорения Севера, подобно драккару викингов. Не следует ли, говорили критики, в этом случае предпочесть проект Гаэтано Крокко, который собирался построить дирижабль вшестеро больше?{277}

Кампания против Нобиле разгорелась с новой силой, когда критики указали Муссолини, что безопасность экспедиции под вопросом. Дирижабль, по их мнению, не способен преодолеть даже Апеннины, да и сам Нобиле – неважный пилот, и потому Норвежскому аэроклубу следует самостоятельно найти командира. Вдобавок к давлению на Нобиле Муссолини быстро поручил замминистру авиации генералу Альберто Бонзани изучить вопрос и удостовериться, что дирижабль будет передан норвежцам вовремя{278}.

Несмотря на подобные затруднения (или именно из-за них), Нобиле воспользовался отъездом Амундсена в Америку и сделал свой ход. В январе 1926 года он отправился в Норвегию и заключил с Норвежским аэроклубом договор. За пилотирование дирижабля Нобиле взял 40 000 крон. Уже на следующий день он попросил еще 15 000, объяснив сбитым с толку норвежцам, что иначе ему придется приступить к исполнению уже заключенного с японцами очень выгодного договора. Нобиле и в самом деле согласился поехать в Японию для обучения моряков управлению дирижаблем, приобретенным императорским ВМФ, – и определенно об этом помнил, подписывая накануне соглашение с норвежцами. Разумеется, отправившись в Японию, он не смог бы вести «Норвегию». Томмесену, которому требовался пилот, оставалось лишь согласиться с требованием Нобиле.

Затем Нобиле попросил о своем участии (в качестве соавтора Элсуорта и Амундсена) в работе над книгой, публикация которой должна была состояться после путешествия и которая почти наверняка стала бы бестселлером. Он чувствовал, что его вклад в общее дело окажется вполне достаточным, чтобы оправдать это требование. Томмесен согласился, что Нобиле может написать раздел о технических аспектах полета. Элсуорт телеграммой из Нью-Йорка также это одобрил. После он передумал, но вторую телеграмму, как сообщили Элсуорту, адресату доставили слишком поздно. Сделка состоялась.

Амундсен, со своей стороны, был готов сделать все возможное, чтобы Нобиле не мог извлечь из экспедиции выгоду. Амундсен рассчитывал на доходы главным образом от продажи книги, и, если бы Нобиле стал соавтором, это означало бы, что он играл важную роль в экспедиции и ему причитается доля доходов от тиража{279}. «Разумеется, мы никогда не собирались и не согласились бы сделать его [Нобиле] участником финансовой прибыли экспедиции, – писал Амундсен. – Вся экспедиция оплачивалась нашими средствами, включая и оклад Нобиле. В случае если бы она принесла нам денежный доход, будь то посредством выпуска книг или газетных статей, то у нас не было никаких оснований делиться с Нобиле»{280}.

По поручению Нобиле президент Норвежского аэроклуба добился от Амундсена и Элсуорта еще одной уступки – вероятно, самой важной. В последний момент на переговорах в Риме он склонил их к тому, чтобы предприятие называлось не «экспедиция Амундсена – Элсуорта», а «экспедиция Амундсена – Элсуорта – Нобиле».

Позднее Амундсен заявил, что Томмесен пообещал ему: имя Нобиле будет присоединено к названию лишь в качестве «уступки итальянской национальной гордости». Томмесен, по мнению Амундсена, опасался, что итальянцы могут не предоставить им дирижабль, если не добьются своего. Кроме того, Амундсен утверждал, будто их с Элсуортом заверили: имя Нобиле будет упоминаться в связи с экспедицией только в Италии и только пока дирижабль не будет передан норвежцам. Это «обещание» Томмесен также нарушил{281}.

Нобиле как будто получил все, чего желал. Но когда пришло время отлета, Амундсен послал очень ясный сигнал. В командной рубке «Норвегии» Нобиле нашел всего два привинченных к полу плюшевых кресла в стиле сафари{282}.

Глава 4

«Она наверняка будет доносить о наших разговорах»

К сентябрю 1925 года, когда был заключен договор о покупке дирижабля, у Нобиле оставалось всего шесть месяцев для подготовки судна к условиям полярного круга. Ему требовалась вся доступная помощь. «Можете ли вы остаться для нас на зиму и поработать? – спросил Нобиле у Лисе Линдбек, когда она по его просьбе приехала на авиазавод. – Нам понадобится кто-нибудь, кто говорит по-норвежски… Да, и вы ведь сказали, что немножко занимаетесь журналистикой? В Норвегии вы получите приоритет во всем, что касается полярной экспедиции»{283}. Норвежская пресса почти ежедневно публиковала корреспонденции Линдбек, изнутри наблюдавшей приготовления к путешествию.

Потом Нобиле сделал молодой норвежской студентке-археологу, журналистке, машинистке, переводчице, исследовательнице и, возможно, даже информатору спецслужб[45] предложение, от которого она не могла отказаться. По утрам Линдбек, учившаяся в недавно открывшемся Шведском институте археологии, изучала римский форум и этрусские памятники, а днем работала на авиазаводе. За это Нобиле выделил ей полноценную заработную плату.

Он явно нуждался в ее услугах – а она была явно увлечена им. «Я сразу же прониклась к моему начальнику большой симпатией, и у меня никогда не было повода пересматривать это впечатление, – писала впоследствии Линдбек. – В свои сорок лет он выглядел прекрасно – почти классический красавец с чистыми, благородными чертами, вдохновенными карими глазами и высоким, ясным лбом. Вскоре я выяснила, что подчиненные охотно пошли бы за ним на край света. Никто никогда не роптал из-за неоплачиваемой сверхурочной работы, не слышалось ни сердитого слова, ни недовольного замечания»{284}.

Авиазавод располагался на правом берегу Тибра, где были оставлены в младенчестве Ромул и Рем, легендарные основатели Рима. На занимавшем огромную площадь заводе работало около четырехсот человек. «Там имелись кузнечная и столярная мастерские, швейные цеха, большие цеха для разнообразных слесарных работ, склады и конторские помещения»{285}. Нашлось место даже для летного поля и небольшого ангара. (Иногда Нобиле этим пренебрегал. Ему нравилось удивлять рабочих, приземляя прямо посреди завода «самый маленький в мире»{286} экспериментальный дирижабль Mr[46], которым он мог управлять в одиночку{287}.)

С авиазавода комплектующие части, необходимые для модернизации «Норвегии», сорок пять минут везли к гигантскому эллингу в Чампино, где собирали дирижабли. С того же завода работники вместе с материалами отправятся в Северную Германию, Норвегию, СССР и даже в Кингсбей, за Северный полярный круг, чтобы возвести там необходимые для дирижабля причальные мачты и ангар.

Лишь немногие из персонала завода приветствовали друг друга фашистским «римским салютом» (сам Нобиле не делал этого никогда). На стенах – всего одно-два изображения Муссолини{288}. Было бы разумно, учитывая постоянные подозрения в адрес Нобиле, повесить еще несколько плакатов.

Рабочие с трудом привыкали к независимому характеру Линдбек. «Это было совершенно неслыханно для молодой женщины – идти домой после наступления темноты одной, без брата или матери, – вспоминала она. – Матери, ждавшие в конце рабочего дня у завода, выглядели потрясенными. Но вскоре коллеги пожали плечами и разумно рассудили, что все иностранцы слегка сумасшедшие, и с тех пор я не испытывала никаких затруднений»{289}.

Нобиле было нужно максимально облегчить дирижабль – и сделать это надо было как можно скорее. Каждый дополнительный килограмм сэкономленной массы позволил бы путешественникам взять больше топлива и увеличить дальность полета, а это было исключительно важно, учитывая огромные полярные расстояния, которые они собирались пересечь. Кроме того, тогда на борт можно было бы взять больше снаряжения и припасов (на этом настаивали норвежцы): продовольствие, сани, лыжи, надувные лодки и так далее. Все это могло спасти им жизнь во льдах в случае падения дирижабля.

Исчезли достойные короля отделка и инвентарь, да и сама большая рубка. Вместо гондолы, приспособленной для монарших прогулок и экипажа из четырех человек, на дирижабле появилась новая укороченная рубка, стены которой больше напоминали палаточные перекрытия, так как легкие металлические трубки и толстая обшивка из парусины проектировались с целью минимизировать вес судна, а не обогревать экипаж. (Несмотря на необходимость экономить массу, трон у иллюминатора оставили{290}. Возможно, Нобиле мечтал по окончании экспедиции о триумфальном возвращении дирижабля в Италию.)

Когда испытания показали, что N-1 способен поднять на 750 килограммов груза сверх запланированного, Нобиле добавил еще два дополнительных топливных бака. Кроме того, дополнительная грузоподъемность позволила оснастить судно мощной радиостанцией. Радио необходимо для получения метеосводок, в аварийной ситуации и, конечно, для отправки новостей. (На первом этапе полета от Шпицбергена к Северному полюсу будет отправлено более ста пятидесяти радиограмм.)

«Радиус действия рации "Норвегии" – 3220 километров», – объявила газета The New York Times. Нобиле не был единственным лучшим в мире инженером-итальянцем. Гульельмо Маркони (родился в Болонье в 1874 году) после бесчисленных экспериментов создал действующую систему радиосвязи. В 1899 году он учредил компанию, которая впоследствии стала называться «Маркони». В 1901 году радиосигнал был отправлен из Корнуолла (Англия) и получен на военной базе на Ньюфаундленде. Восемь лет спустя, в 1909 году, Маркони разделил [с немцем Карлом Фердинандом Брауном] Нобелевскую премию в области физики. Компания Маркони стала главенствовать в радиотехнической промышленности. Он помог организовать Британскую вещательную корпорацию (Би-би-си) и связать в единое целое Британскую империю. Женился Маркони на дочери [ирландского] барона.

Как и Нобиле, Маркони был патриотом Италии. Во время Первой мировой войны он служил в итальянских вооруженных силах. В отличие от Нобиле, Маркони привлекал фашизм, и он стал убежденным сторонником Муссолини и его режима. В 1923 году Маркони вступил в партию и через семь лет вошел в состав Большого фашистского совета. Когда в 1937 году Маркони умер, ему за счет государства устроили пышные похороны, а самый большой венок в Рим прислал Адольф Гитлер.

Вполне естественно, что компания Маркони построила для N-1 особую длинноволновую радиостанцию с дальностью работы 1600–3200 километров – таким, как предполагалось, будет радиус действия дирижабля. Радиостанцию бережно утеплили, чтобы она выдержала большие перепады температур. Прибор был разработан так, чтобы отремонтировать его мог «человек с полуокоченевшими пальцами»{291}, поэтому детали можно было легко снять и заменить. Станцию также оборудовали радиопеленгатором для определения положения дирижабля методом триангуляции{292}.

Одним из самых заметных изменений первоначального проекта N-1 стала похожая на насекомое антенна, выставленная позади судна. Снаружи был установлен небольшой пропеллер, чтобы подзаряжать аккумуляторы рации: он походил на аварийную авиатурбину, которая используется на современных лайнерах в качестве аварийного источника питания.

В конструкции «Норвегии» было еще одно заметное изменение: носовую часть усилили жестким конусообразным каркасом, благодаря чему дирижабль, подобно морскому судну, мог причалить к 14-метровой металлической мачте, которую пришлось сконструировать Нобиле. Причальные мачты требовались для удерживания дирижабля у земли и позволяли обойтись без многочисленной наземной команды. Они были исключительно важны, чтобы сохранить «Норвегию» целой и невредимой даже при сильном ветре. Итальянцы в сравнительно мягких погодных условиях Средиземноморского бассейна не пользовались причальными мачтами, и, прежде чем Нобиле построил ее для «Норвегии», ему пришлось съездить в Великобританию для изучения мачт конструкции майора Джорджа Герберта Скотта{293}. Тот командовал английским жестким дирижаблем R-34 во время перелета через Атлантический океан и обратно.

После этого Скотт потратил много времени на проектирование впечатляющих 60-метровых причальных мачт для гигантских дирижаблей, которые строили англичане. В Британской империи теперь возводились четыре таких сооружения, выглядевшие как гибрид маяка и Эйфелевой башни. У каждой такой мачты для пассажиров была своя 12-метровая палуба и лифт, а также три мощных паровых машины для притягивания дирижаблей. Было запланировано строительство еще семи мачт{294}.

Нобиле, увлеченный приготовлениями, не заметил, что норвежцы больше не обсуждают с ним свои решения. Поняв это, он поручил Лисе Линдбек выяснить, что происходит. Для начала она подписалась на крупнейшие скандинавские газеты, чтобы перевести заметки о подготовке экспедиции{295}. Кроме того, Нобиле, по словам Линдбек, «очень хотел» получить в переводе рассказы о прошлых путешествиях Амундсена. Наконец, ее попросили почти ежедневно контактировать с норвежской делегацией. Обмен информацией был обоюдным. После одной особенно жестокой вспышки фашистского насилия редакторы норвежских газет, в том числе Рольф Томмесен, предложили Линдбек регулярно готовить для них корреспонденции и отправлять в Осло по телеграфу и почтой{296}.

В феврале, за месяц до передачи итальянцами дирижабля, норвежцы прибыли в Рим для летной подготовки. Густав Амундсен (племянник великого путешественника и член резервного экипажа) сначала огорчился – «Норвегия» в ангаре выглядела не такой большой, как он думал, – но воодушевился, заметив в глубине эллинга другой дирижабль, «Эсперию» (Esperia)[47]: ведь он наконец увидел один из знаменитых дирижаблей Хуго Эккенера. Позднее Амундсен и остальные норвежцы с изумлением наблюдали еще более впечатляющее зрелище – «Эсперию», летящую над городом.

Итальянцы радушно встретили гостей с Севера. Во время одного испытательного полета «Норвегия» прошла над старинными римскими крышами так низко, что норвежцы увидели взволнованные лица горожан. Участие в одном из полетов принял сам король, демонстрируя уверенность в Нобиле, – и наедине предостерег его об опасностях высоких широт. В другой раз, во время первого ночного полета, норвежцы наблюдали серебристый силуэт «Норвегии», подсвеченный морем римских огней. Норвежцев даже пригласили на аудиенцию к папе римскому. На сделанном тогда фотоснимке норвежцы-лютеране в костюмах-визитках застыли в неловких позах{297}.

Но осмотр красот не мог снять напряженность в отношениях норвежцев и итальянцев. Многие северяне, приехавшие учиться управлению дирижаблем, ждали восторгов и приключений, но вместо этого столкнулись с необъяснимыми отсрочками и скукой. Норвежцы, должно быть, догадывались, что итальянцы не торопятся их обучать, пока не закончатся переговоры касательно состава экипажа и требований Нобиле. Многие грозили следующим же поездом отправиться домой, в Осло{298}.

Рисер-Ларсен, правая рука Амундсена, предложил ему заменить итальянцев по пути на Шпицберген, во время стоянки в английском Пулхэме, если те не подчинятся норвежцам. Там к команде могли присоединиться как будто более надежные англичане. А если переворот не удастся в Пулхэме, его можно осуществить и в Кингсбее, где будет много преданных Амундсену людей. Норвежцы сумели бы долететь до Аляски, если потребуется, даже без итальянцев{299}.

Проблемой оказалось и «смехотворное» предложение Нобиле взять Лисе Линдбек в полет до Шпицбергена. Норвежцы увидели в этом не просто покушение на естественный патриархальный порядок. Они заподозрили, что Нобиле намерен внедрить в команду шпиона. Рисер-Ларсен неосторожно признался Томмесену: «[Оскар] Омдаль [моторист, с которым подружилась Линдбек]{300} сказал, что слышал то же самое; она наверняка будет доносить Нобиле о наших разговорах»{301}. Норвежский штурман забыл (или не знал), что на переговорах с Амундсеном его соотечественник поддерживал Нобиле и что Линдбек почти ежедневно передавала Томмесену новости.

Конечно, у Рисер-Ларсена были причины беспокоиться о «доносительстве». Тем не менее, несмотря на вероятный заговор его спутников против Нобиле, именно Амундсен год спустя станет обвинять Нобиле в предательстве.

В тот момент «нейтральный» шведский ученый Финн Мальмгрен, участвовавший в экспедиции, оценил ее шансы на успех так: пятьдесят на пятьдесят{302}.

Ангары для дирижаблей относятся к крупнейшим на планете сооружениям. Многие эллинги настолько велики, что на вершине собираются облака. В наши дни бывшие ангары служат кинопавильонами и даже укрывают искусственные тропические парки развлечений.

Ангар в Кингсбее не обманул ожиданий: «В 1926 году он был, вероятно, самым большим сооружением такого рода в мире»{303}. Две его нависавшие над заливом деревянные, обтянутые парусиной стены напоминали контрфорсы средневекового замка. С некоторых ракурсов сооружение походило на устройство для коммуникации с инопланетянами. Эллинг в Кингсбее стал инженерным чудом – тем более что его возвели в полярную зиму 1925/26 года. (Выбирать, правда, не приходилось: без ангара экспедиция окончилась бы ничем. Арктические бури разбили бы и пришвартованный у мачты дирижабль.)

Договор о подготовке экспедиции был подписан только в сентябре 1925 года. На то, чтобы доставить персонал и припасы в Кингсбей до начала зимы, когда море замерзнет, отрезав бригадира плотников Фердинанда Арильда и его людей от внешнего мира, оставалось менее двух месяцев{304}.

Первое судно привезло цемент, стальные штанги [для причальной мачты] и крепеж, второе – 600 кубических метров пиломатериалов, 50 тонн железных изделий, продовольствие (в том числе 193 литра бренди) и другие припасы для более чем тридцати человек на три месяца. Если бы любую деталь забыли или сломался бы инструмент, нельзя было рассчитывать на замену еще пять месяцев. Французский ангарный брезент (10 035 квадратных метров) для крыши доставили в начале следующего года, когда лед начал трескаться.

Переместить все это от причала к месту строительства аэродрома было непросто. Пришлось протянуть ветку от узкоколейной дороги на конной тяге, соединявшей гавань с шахтой Кингсбейской угольной компании. Чтобы обеспечить строительную площадку электричеством, от рудника (там имелся собственный, защищенный от непогоды генератор) провели кабели{305}.

Тем, кто трудился над сооружением ангара, мешали сугробы настолько высокие, что они скрыли стены, бури настолько сильные, что они грозили разрушить постройку, и настолько глубокая вечная мерзлота, что даже теперь строители за Северным полярным кругом не могут обойтись без отбойного молотка.

Кроме того, было очень, очень холодно – цемент замерзал, а строители отмораживали руки. Стояла круглосуточная тьма полярной зимы, которая может свести с ума и сделать работу невозможной без электрического света – а ведь в то время домá, как правило, освещали газовые фонари. Работа была особенно изнурительной, потому что выполнять ее приходилось в основном вручную: в распоряжении рабочих имелись всего одна электропила и одна дрель. И все же, трудясь по десять часов в день и семь дней в неделю, к середине февраля они в целом закончили деревянный каркас ангара.

«Все, кто видел ангар в Кингсбее, были ошеломлены и поражены гигантским трудом, выполненным в труднейших условиях, – вспоминали Амундсен и Элсуорт. – Подобного ему строения нигде еще не возводилось»{306}.

29 марта 1926 года во время торжественной церемонии на аэродроме Чампино итальянский флаг был спущен – и поднят норвежский. Стоявший в ангаре дирижабль передали Норвегии. Присутствовали все главные герои: Руаль Амундсен, Яльмар Рисер-Ларсен, Линкольн Элсуорт, Рольф Томмесен, Умберто Нобиле, посол Норвегии в Риме Йоханнес Иргенс и сам Бенито Муссолини.

Последний театрально сжал итальянский флаг, два последних года развевавшийся на кормовой части киля, и, передавая его Нобиле, заявил: «Это надлежит сбросить на лед полюса»{307}.

Тем, кто сомневается в значении для фашистов экспедиции Амундсена – Элсуорта – Нобиле, стоит взглянуть на снимки. Хотя сам Муссолини явился на церемонию в штатском, невозможно было не заметить все эти эффектные мундиры, гирлянды медалей и блестящие, как на параде, сапоги.

На обоих бортах дирижабля к обозначению N-1 большими черными буквами было добавлено: Norge («Норвегия»). На корме такими же буквами написано: N-1. Это было совпавшее с итальянским новое, норвежское название судна. Амундсен жаловался, что дирижабль несет и норвежское, и итальянское названия и что итальянцам позволили оставить на корпусе цвета национального флага{308}.

Самолеты в те времена были невелики, поэтому их можно было доставить в Кингсбей морем (как сделали Амундсен и Элсуорт), и достаточно просты, поэтому их можно было заново собрать вручную. Учитывая, что Шпицберген лежал вне зоны досягаемости многих летательных аппаратов, их транспортировка по морю и сборка на месте оставались самым безопасным вариантом.

Привезти на Шпицберген по частям такой крупный летательный аппарат, как дирижабль, было непросто – в отличие от самолета. Единственным выходом было доставить его к воротам на Северный полюс по воздуху.

Амундсен и Элсуорт решили не лететь на Шпицберген на дирижабле, а добираться туда по железной дороге и морем. Нобиле в одиночку руководил судном на первом (43-часовом) извилистом этапе пути: из Рима (над Тирренским морем) к южному побережью Франции, далее в английский Пулхэм, через Северное море в Осло (родной город Амундсена), а после через Балтийское море в Ленинград. «Норвегия» останется в Ленинграде до тех пор, пока не будет построен ангар на Шпицбергене. Затем дирижабль попытается пересечь Норвежское море и достичь Кингсбея.

Позднее Амундсен объяснил – не очень-то убедительно – решение добираться до Шпицбергена порознь тем, что они с Элсуортом «интересовались полетом в неизвестное, но нас мало привлекало увидеть Европу с воздуха, а также людские толпы в Англии, Германии и России».

Вышло так, что Амундсен в своем противостоянии с Нобиле допустил ужасный просчет. Норвежец решил, будто Нобиле «чуть не испортил все дело»{309}, позволив трем журналистам и другим гостям, пожелавшим участвовать только ради известности, отправиться с собой в Пулхэм и Ленинград. На самом деле это был очень умный ход. В начале экспедиции репортеры не имели никакого представления о полковнике Умберто Нобиле. К финалу десятки тысяч людей, видевших дирижабль над своим городом или на земле (многие из них читали газеты и смотрели кинохронику), знали имя Нобиле.

«Перед самым отлетом… царила суматоха, и у меня находилось все меньше и меньше времени для археологии, – писала Лисе Линдбек. – Нередко мы почти круглыми сутками работали на авиазаводе. Для некоторых из нас в наших кабинетах устроили спальные места, и мы оставались там на ночь»{310}.

Отлет дирижабля назначили на 3 апреля. В то утро к отбытию явился даже Муссолини, днем ранее переживший покушение и все еще страдавший от боли[48].

Увы, утром 3 апреля Нобиле пришлось набраться смелости и сказать дуче, что погода неподходящая и вылет необходимо отложить. Поскольку Муссолини отправлялся на следующий день в Триполи, он обнял Нобиле: «Отправляйтесь – и возвращайтесь с победой»{311}. За отлетом 10 апреля наблюдал брат Муссолини, Арнальдо.

На борт «Норвегии» поднялись также майор Джордж Герберт Скотт, готовый помочь с приземлением в Англии, капитан Мерсье (французский дирижаблист, которого попросили сопровождать судно на случай вынужденной посадки в его стране) и итальянский журналист{312}. (Позднее Амундсен утверждал, что дирижабль вместо Нобиле вели два других пилота.)

На судне имелся и один безбилетник. Нобиле вспоминал: «Кроме перечисленных людей на борту с момента отлета из Рима присутствовал дополнительный пассажир, остававшийся на посту до самого Теллера… Он занимал очень мало места и почти ничего не весил: я имею в виду Титину, ростом четверть метра и весом девять килограммов – и только-то»{313}.

Перед самым отлетом Нобиле принял еще одно решение, приведшее Амундсена в ярость: он сообщил норвежцам, что им придется оставить сшитые на заказ в Берлине авиационные костюмы, подбитые овечьей шерстью: те слишком много весили. Хотя Нобиле весь полет одержимо следил за массой «Норвегии», Амундсен об этом тревожился меньше. В лучшем случае это «свидетельствовало о грубом невнимании со стороны Нобиле»{314} к потомкам викингов, которые отправились на Северный полюс, «стуча зубами от холода», в обычной одежде в рубке без всякого отопления. Амундсен отметил, что сами итальянцы «появились на арене в прекрасных меховых куртках и снабженные всевозможной удобной одеждой», и расценил это как проявление небывалого «высокомерия и эгоизма»{315}.

10 апреля в 9:30 Нобиле отдал приказ: «Поехали!» Дирижабль поднялся в воздух. Под рубкой трепетал итальянский флаг{316}. Лисе Линдбек, чья работа теперь закончилась, разочарованно наблюдала, как судно исчезает вдали{317}.

На следующий день к полудню дирижабль достиг «мыса Канаверал» того времени{318}. База в Пулхэме (Норфолк) попала в заголовки мировой прессы дважды: когда в 1919 году туда прибыл английский дирижабль R-34, совершивший первый перелет через Атлантический океан и обратно, – и когда там остановилась «Норвегия».

Сейчас территорию знаменитого аэродрома занимают в основном фермерские поля. Бетонные фундаменты ангаров – вот почти все, что осталось от некогда крупной военной базы. В Пулхэме стояло два огромных ангара с воротами настолько большими, что их открывал старый танк времен Первой мировой войны, и один ангар поменьше. На базе имелись крупная фабрика с дымящей трубой, отводная ветка железной дороги, собственная узкоколейка и пятитысячный персонал, военные и гражданские: множество людей, которые могли пригодиться в составе швартовной партии{319}. Позднее один из ангаров, разобрав, перевезли в Кардингтон для нужд Имперской дирижабельной службы.

В Пулхэме Нобиле и его пассажиров ждали норвежские и английские политики – и бюрократы. Пришлось иметь дело с таможенниками, и Нобиле вынужден был поместить Титину в «собачью тюрьму». Когда один из итальянцев ее выпустил, полицейские объяснили Нобиле: «Будьте добры держать собаку под замком! Если ее увидят снаружи, мы будем вправе ее убить, а вас оштрафовать на двести фунтов стерлингов». Титина очень скоро снова оказалась за решеткой{320}.

К этому времени метеоусловия улучшились настолько, что Нобиле решил лететь прямо в Кингсбей. К счастью, до отлета его известили телеграммой: база и причальная мачта в Вадсё еще не готовы. Вадсё – приморский городок на севере Норвегии, у границы с Россией.

13 апреля, в пятницу, они за ночь долетели до Осло еще с двумя журналистами, в том числе норвежцем Фредриком Раммом. Над Северным морем «Норвегию» встретили самолеты. Тысячи людей на улицах, площадях, даже крышах наблюдали за плывущим над головой дирижаблем.

При ярком солнце «Норвегия» ошвартовалась у причальной мачты (сохранился ее фундамент) в Экеберге, южном пригороде Осло. Там путешественников встретил король, пожелавший, как отметил Нобиле, осмотреть «наш дирижабль».

Затем Нобиле пообедал с Томмесеном в «Гранд-отеле» – именно там Амундсен устроил банкет в честь своей победы над капитаном Скоттом в гонке к Южному полюсу. Встреченные здесь метеорологи посоветовали Нобиле немедленно отправляться в Ленинград: погода ухудшалась.

Тем вечером («Норвегию» освещали прожекторы) Нобиле дал команду: «Отцепить!» Теперь дирижабль удерживался только крепким пеньковым тросом. «Отдать канат!» – крикнул Нобиле, и великан медленно поднялся в ночное небо. Наконец, после команды «Режь!» судно, поднявшись над горами и фьордами, быстро исчезло из виду{321}.

«Норвегия» летела в густом непроницаемом тумане, над гористой местностью, не имея радара (их изобретут только через десять лет), и сумела избежать столкновения с вершинами близ города.

После того как дирижабль пересек Балтийское море, туман начал рассеиваться. Показалась заснеженная равнина с множеством маленьких озер. Что это: Финляндия? Эстония? Латвия? Радиогониометрические данные (примитивный метод определения местоположения судна, снабженного радиостанцией) и выполненные штурманом Рисер-Ларсеном астрономические наблюдения не были убедительны.

Нобиле дал команду снизиться. В своей книге он довольно пренебрежительно отзывается о предположении Рисер-Ларсена, что, судя по цвету замеченного внизу почтового ящика и направлению текущей реки, они, вероятно, оказались в Финляндии{322}. Нобиле приказал сбросить восхищенным крестьянам написанную по-шведски, по-русски и по-немецки записку: «Какая это страна? Финляндия? Если да, поднимите руки!» Увы, люди внизу ничего не поняли. Потом озадаченные аэронавты увидели церковь, по виду православную. В конце концов Нобиле приказал снизиться, чтобы прочитать название ближайшей железнодорожной станции. Они оказались не в Финляндии. Это была Валга (Валка) на границе Эстонии и Латвии – всего в нескольких часах полета от Ленинграда. Рисер-Ларсен ошибся{323}.

15 апреля в 20:00 они прибыли на базу. Менее чем через двенадцать часов The New York Times сообщила: «Преодолев туман, „Норвегия“ благополучно приземлилась на ленинградской базе». Ниже, буквами помельче, значилось: «После долгих проволочек дирижабль Амундсена в 20:00 прибыл в свой русский ангар», а еще ниже – «В The New York Times с борта дирижабля «Норвегия» экспедиции Амундсена – Элсуорта – Нобиле [передал] по радио Фредрик Рамм»{324}. «Я чувствовал себя обессиленным, – вспоминал Нобиле. – Позади были шестьдесят часов без сна, во время которых я не сомкнул глаз ни на минуту. Хорошая тренировка для полета к полюсу!»{325}

Журналист Рамм, может, и был доверенным лицом Амундсена, но теперь, когда американцы прочитали (неважно, насколько мелким шрифтом) об «экспедиции Амундсена – Элсуорта – Нобиле», оказалось, что последний выиграл этот раунд. Итальянец определенно не был «наемным работником».

После приземления Нобиле на санях доставили в Гатчину[49] (около 45 километров южнее Ленинграда), в бывший императорский дворец. Это было роскошное место для ночлега. До революции дворец в стиле классицизма был одной из любимых резиденций царской семьи, и его даже называли «цитадель самодержавия». С тех пор дворец стал свидетелем победы Керенского в 1917 году. Сейчас Большой Гатчинский дворец открыт для туристов.

Гатчину Нобиле выбрал потому, что здесь имелся большой деревянный, еще времен Первой мировой войны, ангар для дирижаблей. Четырьмя месяцами ранее, в январе 1926 года, Нобиле приезжал в Ленинград и заключил, что сооружение нуждается в серьезном ремонте и что он совершенно необходим, поскольку это ближайший к Шпицбергену ангар, способный принять «Норвегию». Большевистское правительство согласилось починить ангар за свой счет – и сделало это в условленный срок.

Кроме того, в Ленинграде располагался всемирно известный Научно-исследовательский институт по изучению Севера (ныне Арктический и антарктический научно-исследовательский институт), занимавший бывший дворец[50]. В этих нарядных залах Нобиле читал студентам лекции, делился собранными научными данными и крепил дружбу со знаменитым начальником института, советским полярным исследователем Рудольфом Самойловичем. В 1912 году Самойлович сделал себе имя геологической экспедицией на Шпицберген с целью разведать запасы угля на архипелаге. Как и многих коллег Самойловича, во время политических репрессий в СССР его расстреляли{326}.

В дни после прилета на дирижабль в ангаре посмотрели тысячи солдат, крестьян, студентов, школьников и учителей. Молодежь задавала много вопросов. Некоторые просто желали увидеть итальянский флаг. Когда минуло более недели, Нобиле стал терять терпение. «Норвегия» была готова продолжать путь, но не двигалась с места.

Задержка была вызвана бушевавшей два дня сильной вьюгой, а также тем обстоятельством, что основная часть итальянского персонала прибыла в Кингсбей лишь 25 апреля. Нобиле телеграммой распорядился сосредоточиться на подготовке ангара и забыть о причальной мачте.

Амундсен в Кингсбее, видя силу снежной бури, проявил нерешительность: она могла разрушить дирижабль. Он уже прибыл на Шпицберген. В телеграмме норвежец советовал Нобиле отложить полет до лета, когда (с презрением писал последний) «опасность образования на дирижабле льда будет меньше».

«Меня ошеломила [его] телеграмма, – вспоминал Нобиле. – Это мнение… полностью противоречило утверждениям специалистов по метеорологическим условиям Арктики и даже его собственным прежним заявлениям. Если мы отложим полет на месяц, то, по-моему, это будет равносильно поражению»{327}. Из-за повышения температуры судно просто не смогло бы взять на борт столько топлива, сколько требовалось для перелета к мысу Барроу на Аляске.

Амундсен снова передумал. Наконец Нобиле получил телеграмму: ангар и мачта в Кингсбее будут готовы к 4 мая. Не теряя времени, 5 мая, спустя тринадцать дней после прибытия в Ленинград, «Норвегия» отправилась на Шпицберген.

Во время подъема дирижабля русские солдаты кричали: «Да здравствует Италия!» Оркестр исполнял итальянский гимн до тех пор, пока гигантский аппарат не скрылся из виду. В ярких лучах солнца дирижабль на высоте 210 метров проплыл над Зимним дворцом и Невским проспектом.

Утром 7 мая 1926 года в 6:15 «Норвегия» прибыла в Кингсбей. Опасения, что мокрый, тяжелый, как свинец, снег притянет дирижабль к земле, не оправдались. Моряки с норвежского судна «Хеймдаль» (Heimdal) приветствовали «Норвегию» национальным гимном. Ангар украшали флаги США, Италии и Норвегии. Амундсен, Элсуорт, капитан «Хеймдаля», итальянцы тоже встречали дирижабль. Все они вместе с моряками посадили судно на мягкий ковер из свежего снега. «Незабываемый момент! – писал Нобиле. – Мы, наконец, стояли у ворот Северного полюса»{328}.

Увы, в Кингсбее была не только экспедиция Амундсена – Элсуорта – Нобиле.

Глава 5

«Самое сенсационное состязание в истории человечества»

7 мая 1926 года в 6:15 «Норвегия» прибыла в Кингсбей. Нобиле никогда еще не бывал так далеко на севере – и никогда так не мерз.

Через залив налетел ветер, и его порывы, словно лезвия, проникали через шерстяную и кожаную одежду, сколь бы толстой она ни была.

Над головой высились покрытые сверкающим снегом горы. Они были поистине прекрасны. Но на них не было ни деревьев, ни жилья, ни тем более людей. Никто, застряв здесь, не протянул бы долго. Даже Амундсен.

Нобиле прежде не видел пейзажа настолько эффектного – и настолько опасного. Ему, должно быть, пришло в голову, что умирать в одиночестве не так уж и плохо, если иметь перед глазами такой потрясающий вид.

Нобиле почти с облегчением повернул к грязным разводам на нетронутом снегу позади него. Эти темные отметины в суровом пейзаже напоминали о человеческой деятельности, даже – в некоторой степени – о безопасности. Видимые то тут, то там следы, напоминавшие рисунок черным мелом, указывали места, где располагались шахты. Уголь доставляли вагонетками в порт и складывали там большими кучами. Это не только облегчало вывозку, но и помогало фотографам и кинооператорам скрываться от конкурентов.

Добро пожаловать в шахтерский поселок в Кингсбее. Внезапно Муссолини, Бальбо и фашизм оказались одновременно и очень далеко, и очень близко.

Лишь одно мешало торжеству Нобиле: в гавани стояло еще одно судно – под американским флагом.

Началось, по выражению автора The Science Monthly, «самое сенсационное состязание в истории человечества»{329}. Неужели эти американцы не знают, что для него, Нобиле, это не игра? Из-за «соревнования» он оказался в большой опасности.

Нобиле хотел обойти незваных американцев по пути к Северному полюсу, но Амундсен не желал – или не мог – ничего предпринять{330}. Великого путешественника сковал страх поражения или даже предательства. Он помнил ошибки Скотта, пытавшегося сократить отставание от Амундсена, вырвавшегося вперед в гонке к Южному полюсу, и не хотел, чтобы его постигла та же участь. Кроме того, Амундсен понимал: если американцы попадут в беду, «Норвегию» привлекут к поискам и с его мечтой будет покончено.

«Его лицо было бесстрастным, и мы не могли ничего прочитать по нему, – рассказывал член экипажа об Амундсене, когда прибыл американский корабль. – То было лицо, вырезанное из камня. Лицо викинга… Мы ждали, что он заговорит, но Амундсен, не произнеся ни слова, развернулся на лыжах и направился обратно в свой штаб»{331}.

У Амундсена и Нобиле было много веских причин опасаться появления в Кингсбее американцев. «Шантье» (Chantier) – списанное транспортное судно Первой мировой войны – зафрахтовали для арктической экспедиции Джозефины Форд – Бэрда. Самолет «Джозефина Форд» (Josephine Ford), названный в честь дочери президента Ford Motor Company, пилотировал американец Ричард Бэрд, честолюбивый путешественник и морской летчик. Эдсель Форд (хотя Бэрд предпочел не его самолет) вложил в предприятие 20 000 долларов. При этом Форд не был единственным крупным спонсором: ради того, чтобы помочь Бэрду достичь Северного полюса, раскошелились также Джон Дэвисон Рокфеллер и миллионер-филантроп Винсент Астор.

В 1926 году карьера Ричарда Бэрда резко шла вверх – отчасти потому, что, наравне с Амундсеном, он инстинктивно понимал «героическое ремесло»{332}. Полет к Северному полюсу превратил бы Бэрда из начинающего полярного исследователя в мировую знаменитость.

Воздушная гонка к Северному полюсу не только определила бы победителя. Соперники боролись и за внимание СМИ. Начинался золотой век Голливуда.

У Бэрда имелись эксклюзивный контракт с Pathé News (одним из ведущих производителей еженедельных киножурналов, которые в США демонстрировались перед фильмами) и партнерство с The New York Times (но не эксклюзивное, как у норвежца). Кроме того, он заключил спонсорский контракт с почтенным американским Национальным географическим обществом{333}.

Амундсен просто хотел покорить Арктику. Американец хотел покорить ее в коммерческих интересах. Бэрд считал, что «покорение Арктики» на многомоторных самолетах даст толчок развитию пассажирской авиации. «Наука сделала летательные аппараты достаточно надежными для коммерческого использования, – объявил он. – Сцена готова. Уверенность – вот все, что нужно, чтобы поднять занавес, открыть эпоху бурного развития воздушной торговли»{334}.

Бэрд, несмотря на провал прежней экспедиции в отдаленные районы Северной Гренландии и моря Северного Ледовитого океана (кроме того, Бэрд надеялся добраться до Северного полюса по воздуху прежде Амундсена), был по-прежнему уверен, что будущее путешествий – за авиацией. «Это будет трудно и опасно, – предсказал он. – Впрочем, эти обстоятельства лишь увеличивают привлекательность полярных областей. Мир полон решимости достичь Северного полюса и теперь не успокоится, пока не будут раскрыты тайны этого неисследованного региона»{335}.

Тут появилась загвоздка: в далекий Кингсбей Бэрд привез не дирижабль (хотя и вел об этом переговоры с компанией Goodyear), а довольно мощный и прочный «Фоккер» (Fokker F.VIIA-3M).

Этот моноплан был оснащен тремя звездообразными двигателями. По краю лакированного деревянного монокрыла шла надпись Fokker, на боках фюзеляжа помещалось по три иллюминатора и надписи Josephine Ford Byrd Arctic expedition – «Арктическая экспедиция Джозефины Форд – Бэрда». Пилотам, несмотря на сложность конструкции этого самолета, предстояло лететь в холодной открытой кабине{336}. В баках, размещенных в крыльях и фюзеляже, самолет нес ровно столько топлива, сколько требовалось для полета на расстояние почти 2500 километров – к Северному полюсу и обратно, но авиаторы в этом случае серьезно рисковали бы. Вместо этого Бэрд и Флойд Беннет (второй пилот) решили взять с собой дополнительные канистры с топливом, что само по себе было опасно: самолет превратился во взрывоопасный снаряд.

Трехмоторный «Фоккер» действительно был породистой машиной. Реклама в авиационной периодике прославляла победу этой модели на дистанции 2600 километров в турне Ford Reliability Tour 1925 года по городам США. Позднее та же модель установит и другие мировые рекорды. К концу 1926 года компания, если верить рекламе, уже не справлялась с многочисленными заказами.

Бэрдовский «Фоккер» был лучше гидросамолетов, на которых Амундсен пытался достичь Северного полюса в 1925 году (и потерпел неудачу), по следующей причине: три двигателя лучше двух, если вы летите в самых экстремальных условиях на планете. Мы привыкли к тому, что пассажирские авиалайнеры всего с двумя двигателями пересекают огромные океаны. Прежде было не так. В 1920-х годах авиадвигатели были так же примитивны, как и оснащенные ими самолеты. Двухмоторные самолеты того периода не могли лететь на одном двигателе из-за его малой мощности{337}. И если один двигатель выходил из строя (именно это произошло с одним из двухмоторных аппаратов Амундсена), то наилучшим выходом была аварийная посадка на лед, чтобы экипаж мог вернуться пешком. Если же у вас имелся третий двигатель, то появлялся шанс оставаться в воздухе.

Компания Goodyear предложила Бэрду купить один из своих воздушных кораблей, рассчитывая на появление газетных заголовков о гонке к Северному полюсу на дирижаблях. Компания хотела выручить за аппарат примерно вдвое меньшего размера, чем «Норвегия», 18 000 долларов{338}. Это очень выгодное предложение Бэрд обдумывал до января 1926 года, когда выяснил, что может заполучить «Фоккер» даже дешевле{339}.

У Бэрда имелось еще одно преимущество перед Амундсеном и Нобиле: он привез с собой не один, а два самолета. Вторым был более скромный по сравнению с «Фоккером» деревянный биплан Curtiss Oriole, который пригодился бы в случае аварийной посадки и в поисково-спасательных операциях. И конечно, оператор на пленке мог запечатлеть начало попытки установить рекорд, в том числе взлет «Фоккера».

В предыдущей экспедиции Амундсен не мог позволить себе такую роскошь. И в этот раз тоже. Из-за своего мачизма и нехватки денег норвежцы и Элсуорт, казалось, предпочли выбираться из неприятностей пешком по льду.

Бэрд не только подстраховался на случай аварии, но и принял другое разумное решение. Австралиец Джордж Хьюберт Уилкинс – кинематографист, натуралист и летчик – стал третьим участником «гонки». Он получил деньги от Детройтского авиаобщества, Североамериканского газетного альянса и The New York Times, чтобы попытаться пролететь над полюсом в «неправильном» направлении, то есть от мыса Барроу на Шпицберген. Уилкинс предлагал Бэрду место второго пилота, и тот отказался. Австралиец сказал, что его интересует не полет к полюсу, а только поиски неизвестных земель{340}. Бэрда же очень привлекали и такая цель полета, и роль начальника экспедиции.

Не полетев с Уилкинсом, Бэрд принял верное решение: попытка австралийца кончилась неудачей, сноской в книгах по истории.

К сожалению американца, в Кингсбее он обошел Нобиле, но не Амундсена. Когда «Шантье» пришел на Шпицберген, у ветхой пристани уже стоял «Хеймдаль», и норвежский капитан отнюдь не торопился уступить место у причальной стенки.

Поговаривали, что не получившие указаний Амундсена подчиненные решили в лучшем случае воздержаться от оказания помощи, а в худшем – с помощью уловок задержать американца на пути к полюсу. Бэрд, однако, объяснил эти уловки прямым приказом Амундсена{341}.

Когда «Шантье» не позволили встать у берега, Бэрду пришлось придумать другой способ выгрузить самолеты – и побыстрее: вскоре ожидалось прибытие «Норвегии».

Бэрд и помощники-добровольцы прибегли «к довольно рискованному плану, который, однако, был осуществлен с удивительной быстротой и искусством»{342}. Американец распорядился соединить четыре шлюпки и сверху соорудить настил из досок: получился понтон. На эту площадку корабельные краны опустили фюзеляж, двигатели и хвост «Фоккера». Если бы всего одна ледяная глыба столкнулась с понтоном, самолет оказался бы на дне залива{343}. Но Бэрду пришлось рискнуть. Затем он с помощниками переправил самолет на берег. (Когда операторы Pathé попытались снять выгрузку, один из спутников Амундсена помешал. «Прекрасные спортивные качества! – записал Бэрд в дневнике. – Нам нельзя пристать, нельзя снимать. Они вынудили наше судно встать там, где течение. Доблесть викингов»{344}.)

Спустив «Фоккер» с судна на лед, американцы немедленно приступили к сборке самолета. Как и Амундсен с Элсуортом годом ранее, они собирались использовать ледяную поверхность как взлетную полосу.

Амундсен, наверное, считал, что у него в запасе несколько дней и что американцев можно обогнать: глубокий снег мешал вылету. Кроме того, опытный полярник отметил, что «Фоккер» явно слишком тяжел и не сможет далеко проехать: деревянные лыжи неизбежно сломаются.

И тогда случился один из самых неожиданных поворотов в экспедиции Бэрда. Лейтенант Бернт Балхен – норвежский летчик, член экспедиции Амундсена – предложил неискушенным американцам свою помощь. Мотивы Балхена, чей поступок выглядел как предательство, не вполне ясны и теперь. Он мог пожалеть Бэрда, увидев мучения американцев. Или решил, что должен поквитаться с Амундсеном после того, как его не взяли в последний полет «Норвегии»{345}. Возможно даже, что Амундсен сам попросил его выручить соперников.

Как бы то ни было, Балхен соорудил для самолета Бэрда новые лыжи из весел шлюпок «Шантье» и покрыл их особой смолой, чтобы они скользили по снегу и льду. Кроме того, он поделился с группой Бэрда собственным полярным опытом: американцам следует взлететь после наступления темноты, когда холоднее и лед тверже всего.

Впоследствии Амундсен утверждал, что стал жертвой заговора: «Злобные корреспонденты, не принадлежавшие к числу наших друзей, распространили в печати массу ложных слухов по поводу наших отношений с Бэрдом… Критики, не осведомленные об истинном положении вещей, старались убедить общественное мнение, будто наша экспедиция нарочно задерживала высадку Бэрда на берег. Согласно их теориям, мы завидовали Бэрду, так как боялись, что он достигнет полюса раньше нас»{346}. Вина за задержку у причала, писал Амундсен, лежит на американцах, не желавших ждать в заливе окончания ремонта его судна{347}. И, возможно, чтобы сохранить лицо, Амундсен дал понять, что он сам приказал Балхену помочь американцам. Бэрд ему не поверил: Амундсен редко проявлял столь рыцарское благородство по отношению к соперникам. Правдоподобнее следующее: норвежец сообразил, что, если его обвинят в грязной игре, он скомпрометирует себя перед американской публикой, а ведь именно от нее зависела его безбедная жизнь в будущем{348}.

Но вскоре случился еще один поворот, который, возможно, указывает на чувство вины и сожаление: Балхен стал одним из самых яростных критиков Бэрда и его заявлений о полете над Северным полюсом.

С того момента, как полковник Нобиле выпрыгнул из рубки дирижабля, было ясно, что он собирается обойти Бэрда. «"Норвегия" может быть готова через три дня», – объявил он Амундсену{349}. Но норвежец отказался, сообщив, что его «совершенно не интересует, долетит ли Бэрд до полюса раньше» (после того, как Роберт Пири дошел туда пешком){350}. Мало кто в это поверил.

Вероятно, на самом деле «Норвегия» не покинула ангар из-за технических трудностей. Пополнение ячеек газом, ремонт и перевзвешивание уже потрепанного непогодой дирижабля было непростой задачей, которую не заменить никакой удалью.

Вскоре после полуночи 9 мая Бэрд и Беннет неожиданно сели в «Фоккер» и взлетели в спешке, кажущейся неприличной. Самолет взял курс на север и быстро исчез в зловещем полумраке. Летчики в открытой кабине очень скоро почувствовали жестокий холод: температура опускалась до –50 ℃. Из-за рева двигателей и ветра разговаривать они не могли, поэтому Бэрду и Беннету пришлось положиться на жестикуляцию и торопливые записи, которые было трудно разобрать в полете и почти невозможно впоследствии – при их изучении.

Всего через несколько часов полета начал сбываться кошмар Бэрда. Правый двигатель стал плеваться маслом – того и гляди, заглохнет. Авиаторы задумались о посадке, чтобы его отремонтировать, но Бэрд быстро отказался от этой мысли: даже если бы им удалось безопасно посадить самолет, они с большой вероятностью не сумели бы снова взлететь. Для «Фоккера» настал момент истины. «Можем ли мы проделать путь туда и обратно на двух двигателях?» – написал Бэрд (видимо, адресуя вопрос Беннету){351}.

К счастью, им не пришлось это выяснять: то, что в 1925 году обрекло на поражение Амундсена, для них не стало препятствием. Третий двигатель по-прежнему продолжал работать.

9 мая 1926 года в 9:02 Бэрд написал в блокноте два слова: «Северный полюс». После он отметил: «Мечта всей жизни наконец сбылась»{352}.

«Фоккер» тринадцать минут кружил над полюсом, пока летчики записывали показания приборов, фотографировали и пытались снять происходящее на пленку – для киножурнала. Потом Бэрд взял курс на Кингсбей. На обратном пути секстант упал и сломался, поэтому измерения они проводить больше не могли.

Спустя почти шестнадцать часов преодолевшие около 2400 километров Бэрд и Беннет вернулись в Кингсбей как герои. Они первыми совершили успешный перелет к Северному полюсу и обратно – то, о чем Амундсен мечтал более десяти лет, то, что ему самому не удалось годом ранее и что обещало стать одним из рекордов, венчающих его карьеру. Пока Бэрд пил шампанское, «Норвегия» оставалась в ангаре.

И все же… Вскоре после возвращения Бэрда стали очевидными нестыковки в его рассказе. Полет, как ожидалось, должен был занять восемнадцать часов вместо шестнадцати – и не было ясно, способен ли «Фоккер» развить скорость, чтобы преодолеть расстояние быстрее. Довод Бэрда о попутном ветре никого не убедил{353}.

Имели место решение не сбрасывать флаги, отмечающие достижение намеченной точки (хотя все это делали), и странная история с неисправностью секстанта на обратном пути. Единственным доказательством пребывания Бэрда на полюсе служили выполненные в блокноте навигационные расчеты.

Увы, записи эти оказались малоразборчивыми. Конечно, любые расчеты, сделанные при минусовой температуре в кабине очень шумного, грохочущего и вибрирующего винтового самолета, и не могли быть аккуратными. Адресованные Беннету записи Бэрда написаны торопливым почерком, беспорядочны и помещаются на разных страницах – вероятно потому, что ветер их переворачивал. Точные время и порядок записей неизвестны{354}.

Но крупнейшая ошибка Бэрда заключалась в его успехе: он обошел Амундсена буквально на «заднем дворе» его родной Норвегии. В Кингсбее – норвежском поселке – было множество поклонников национального героя, которые были поражены, возмущены и не собирались мириться с победой американца. Они охотно распространяли даже малейшие сомнения в том, что Бэрд достиг полюса.

И он совершил ошибку. Бэрд не вернулся в Нью-Йорк, а отправился в Англию, поднялся по Темзе на «Шантье» и провел в Лондоне шесть дней. Здесь из-за ошибки в планировании Бэрд пропустил ужин в почтенном Королевском географическом обществе, членом которого он являлся. Об этой «наглости» быстро стало известно, и капризная лондонская пресса стала видеть в нем не героя, а злодея. Слухи о том, что в действительности Бэрд не добрался до полюса, распустили завистливые норвежцы и подхватили итальянские газеты (Муссолини хотел, чтобы почести достались Нобиле и «Норвегии»){355}. Теперь им вторила лондонская пресса, и эхо расходилось по всей Британской империи.

Амундсен чувствовал себя как дома на льдине, Нобиле – на борту своего дирижабля, а Бэрд – в одной комнате с представителями прессы. В Лондоне, созвав пресс-конференцию, он объявил, что сомневаться в его достижении – в порядке вещей и, чтобы положить конец домыслам, после возвращения в США он предоставит свои записи Национальному географическому обществу (одному из своих спонсоров) для изучения. Бэрд уже позаботился о том, чтобы чиновник из Военно-морского министерства встретил его судно и забрал для передачи Обществу карты и записи.

Большинство американцев не заботило «брюзжание иностранцев»{356}. И все же американское правительство дождалось решения Национального географического общества, прежде чем осыпáть Бэрда почестями. Общество отметило отсутствие показаний секстанта на обратном пути, но заключило, что возвращение в Кингсбей доказало штурманские способности Бэрда, а также что это «одно из самых надежных доказательств того, что он с равным успехом совершил полет на север. Это достижение – полет длиной 1300 километров прочь от земли и возвращение прямо в нужную точку – выразительно демонстрирует мастерство в навигации и вполне убедительно показывает, что Бэрд в течение всего полета знал, где именно он находится»{357}.

После публикации доклада Бэрда чествовали как героя. Он получил Медаль Почета, повышение в чине в ВМС и торжественный проезд по улицам Нью-Йорка (первый из трех в своей жизни), где его засы́пали серпантином.

Бэрд возглавил четыре экспедиции к Южному полюсу, всякий раз более масштабные. К моменту своей смерти в 1957 году Бэрд получил столько наград, что мало кто из офицеров мог с ним сравниться. Бэрда похоронили на Арлингтонском кладбище в штате Вирджиния вместе с другими героями Америки.

После смерти Бэрда критики стали активно оспаривать его отчеты, чему способствовали неясности и двусмысленности в его записях. Сторонники Бэрда также не бездействовали. Споры между ними идут до сих пор.

В мае 1926 года, когда самолет Бэрда и Беннета благополучно сел на лед, у Амундсена и Нобиле были все причины считать, что те побывали на Северном полюсе.

Но Бэрд не сделал всего, что было возможно.

В 9:55 11 мая (через два дня после возвращения Бэрда) Нобиле крикнул: «Поехали!» Наземная команда отпустила гайдропы. Освободившись от пут, «Норвегия» взмыла вверх и направилась на северо-запад, к Северному полюсу{358}. До него было всего около 1300 километров. На следующий день итальянская газета Il Piccolo вышла с заголовком: «Под флагом Италии и в согласии с духом фашизма „Норвегия“ отправилась в полярное небо»{359}.

Инженеры целыми днями на морозе трудились над починкой дирижабля после трудного перелета из Ленинграда. Один мотор пришлось заменить: оказалось, что поврежден коленчатый вал. Наружную оболочку и всю конструкцию дирижабля осмотрели в поисках повреждений. Заменили несколько поврежденных элементов конструкции в руле управления и отремонтировали нижнюю часть килевой фермы.

Пришлось точно рассчитать количество топлива, которое дирижаблю нужно было взять на борт. Если его оказалось бы недостаточно, дирижабль превратился бы в воздушный шар, отданный на милость полярных бурь. Если бы топлива оказалось слишком много, оно стало бы балластом и «Норвегия» с трудом держалась бы в воздухе.

План Рисер-Ларсена заменить итальянцев англичанами по пути из Рима осуществлен не был. Не случилось этого и в Кингсбее. Для такого коварного маневра на Шпицбергене находилось слишком много итальянцев, американцев, а также журналистов со всего мира.

Таким образом, сложный вопрос определения состава экипажа еще предстояло разрешить. Нобиле условился с Норвежским аэроклубом составить экипаж для полета через Северный полюс на Аляску не более чем из шестнадцати человек и по понятным причинам хотел видеть среди них как можно больше подготовленных и опытных пилотов-итальянцев. Амундсен же предпочитал, чтобы большинство членов экипажа были норвежцами или по крайней мере верными ему людьми.

В результате состав экипажа определился только в день отлета. Это было «хитроумное сочетание профессионализма и национальной принадлежности». Нобиле пришлось обойтись без своих опытных помощников, в том числе без старшего рулевого. Амундсен оставил на земле даже племянника Густава.

Вероятно, сильнее всех пострадал в этой борьбе за власть русский радист Геннадий Олонкин, владевший норвежским языком. Он семь лет мерз ради Амундсена на шхуне «Мод» и выполнял обязанности радиста «Норвегии» во время полета из Рима – но, увы, он не был норвежцем, и его в последнюю минуту заменили соотечественником Амундсена. После этого на лице у русского, обычно очень сдержанного, заметили слезы{360}.

Поздно вечером 10 мая Нобиле вышел из ангара, чтобы отправиться в свою комнату и собрать вещи. Он сделал несколько шагов – и обнаружил, что поднялся сильный ветер, ударявший в боковые стены ангара. Он разбил бы дирижабль о деревянные стены, если бы у наземной команды «хватило ума» вывести судно наружу. Более того, ветер явно усиливался. Не желая рисковать, Нобиле сообщил свое решение Амундсену и отправил экипаж спать.

К 1:00 11 мая ветер утих. Был пронизывающий холод – для любого, кто оказался бы той ночью на льдине, это означало бы верную смерть, но Нобиле чрезвычайно низкая температура уж точно устраивала: она увеличивала подъемную силу водорода в газовых емкостях. Нобиле, сам почти не спавший, разбудил техников-механиков и поручил им готовить судно. Он послал Амундсену записку, чтобы норвежцы из наземного персонала поспали еще пару часов, а к 4:00 явились в ангар и приготовились к отлету в 5:00. Но норвежцы не пришли ни в 4:00, ни в 5:00, ни в 6:00. С восходом солнца температура повысилась, и водород начал расширяться. Чтобы спасти судно от взрыва, итальянцам пришлось стравливать водород. Уменьшение объема газа означало уменьшение подъемной силы, и, следовательно, дирижабль не сможет нести столько снаряжения и топлива, сколько предполагал Нобиле. Сниженный запас топлива означал сокращение радиуса действия дирижабля, а в дальнем полете над арктической пустыней это могло иметь опасные последствия. Если бы на дирижабле кончилось топливо, он удержался бы в небе и без двигателей, благодаря подъемному газу в оболочке, однако оказался бы во власти ветра.

Наконец в 7:00, с опозданием на три часа, явились норвежцы из наземной команды. Усиливался ветер, грозивший разбить дирижабль о ворота. К этому времени Нобиле был готов взорваться. Ночью он почти не сомкнул глаз (причем спать пришлось на полу рубки управления) и был голоден. Когда Амундсен, Элсуорт и Рисер-Ларсен пришли в ангар, довольные завтраком, он вышел из себя{361}.

Амундсен отказался признать, что сделал что-то не так (а позднее, как ни странно, утверждал, что стычки вовсе не было){362}. Вместо этого норвежец «с презрением» указал на «нервозность и полное отсутствие самообладания» у Нобиле, лишавшие его способности действовать{363}. По мнению заносчивого Амундсена, не понимавшего, что происходит, положение спас Рисер-Ларсен, который взялся руководить наземным маневрированием вместо неуравновешенного итальянца{364}. К этой теме Амундсен в своем рассказе о путешествии возвращается неоднократно.

Но верно как раз обратное. Рисер-Ларсен, в отличие от Амундсена, был опытным летчиком и лучше разбирался в дирижаблях. Он сразу понял: Нобиле пытался указать персоналу, что судно станет крайне уязвимым, как только покинет ангар. И вместо того чтобы отстранить Нобиле и взять управление на себя, гигант-норвежец начал точно передавать своим соотечественникам распоряжения итальянца{365}.

После взлета (в 9:55) огромный дирижабль быстро поднялся на высоту около 360 метров. И хотя такова же высота Эмпайр-стейт-билдинга, по сравнению с окружающими горами «Норвегия» казалась крошечной. Самые низкие вершины были вдвое выше дирижабля. И над всеми возвышался пик Ньютонтоппен, высотой 1713 метров, названный в честь Исаака Ньютона.

Глядя из окон на солнце и горы, Нобиле быстро забыл об усталости и распрях. Но, вернувшись к картам, он тут же вспомнил и о том и о другом. Если ему нужно было еще одно напоминание, к полу рубки были привинчены два кресла в стиле сафари – для Амундсена и Элсуорта. А за креслами висел транспарант: «Экспедиция Амундсена – Элсуорта». Амундсен уселся в кресло и, по воспоминаниям Нобиле, в течение полета почти не покидал его. С точки зрения Нобиле, норвежец был не более чем престарелым туристом, забывшим о своих исследовательских и навигационных задачах. Вместо этого Амундсен уставился в окно в поисках новых земель. Остальные ясно видели: он предпочел бы оказаться снаружи, на льду, с собачьей упряжкой и нартами, а не внутри этого дьявольского аппарата{366}.

Амундсена занимал не только вид из окна. Нобиле настоял – к большому неудовольствию Амундсена, – чтобы его сопровождала Титина. Норвежца раздражало чрезмерное внимание Нобиле к весу дирижабля, и решение взять на борт собаку (даже не хаски!) противоречило, кажется, всему, что говорил Нобиле. Это напомнило Амундсену о махинациях Нобиле, который, к примеру, велел норвежцам перед самым отлетом ради экономии массы оставить в Риме сшитые по мерке летные костюмы, из-за чего им пришлось отправиться на Шпицберген в легкой одежде, уместной разве на Средиземном море. Какие еще уловки приготовил этот итальянец?

Амундсен Титину не беспокоил. Она быстро нашла уютное место и спала, пребывая в блаженном неведении и относительно потенциального рекорда, и враждебности некоторых членов экипажа. (Вероятно, ей спалось бы менее спокойно, если бы она знала, что Амундсен раздумывает о вкусных «собачьих котлетах», которые можно будет отведать, если случится худшее и они разобьются.)

Вскоре «Норвегия» миновала скалистый остров Данскёйа (Датский), откуда к Северному полюсу двадцать девять лет назад отправился на воздушном шаре Саломон Август Андре – и не вернулся. Задачей шведа было помешать Норвегии, которая готовилась получить независимость, заявить свои права на Арктику. Исчезнувшая за горизонтом экспедиция прислала только почтового голубя с запиской: «На борту все в порядке». Позднее в море выловили бутылку, в которой нашли две записки с некоторыми сведениями о маршруте воздушного шара. Еще четыре года спустя на отдаленном острове [Белый] в северо-восточной части Шпицбергена найдут выбеленные кости Андре и его спутников, а также непроявленные фотоматериалы о последних неделях их жизни. При виде на остров Датский все шестнадцать членов экипажа «Норвегии» могли задуматься о смерти, на время позабыв о высокомерии и ссорах, которые преследовали их экспедицию.

Догадка Эккенера, Нансена и Нобиле, что дирижабль – идеальная площадка для полярных исследований, скоро оправдалась. Рисер-Ларсен, пользуясь относительной устойчивостью «Норвегии», выверил маршрут. Его записи никто не поставит под сомнение.

В высоких широтах отягощенной запасом топлива «Норвегии» нужно было избегать сильного встречного ветра. Пришлось держаться так низко, что казалось, дирижабль гонится за собственной тенью по ледяной пустыне{367}. Экипаж даже видел песцов и ясно различал следы белых медведей. Сверху мелкие темно-синие прожилки казались порезами{368}, будто предупреждая тех, кому не повезло оказаться внизу, что лед тонок и грозит купанием в ледяной воде.

Экипаж ясно видел, насколько неровна поверхность льда и как опасна была бы аварийная посадка. Амундсен, Элсуорт и Рисер-Ларсен хорошо это помнили и могли сами заверить коллег: чтобы выбраться оттуда живыми, нужна большая удача. К счастью, если что-нибудь случилось бы с одним из двигателей, дирижабль просто мог бы «лечь в дрейф» на время проведения ремонтных работ. Такую роскошь Амундсен, Элсуорт и Рисер-Ларсен годом ранее позволить себе не могли{369}.

Последние признаки жизни исчезли. Путешественники летели над полярной пустыней{370}. Однообразие пейзажа и переутомление сказывались на состоянии путешественников, которым трудно было не уснуть. Члены экипажа даже сообщали, будто видели внизу целый кавалерийский корпус – миражи могли заморочить голову неопытным дирижаблистам, заставив их думать, что они открыли новую землю.

На долю Нобиле выпали еще более тяжкие испытания. Он спал меньше, чем большинство его спутников, поскольку должен был подать им пример. Теперь мы знаем, что недостаток сна дурно сказывается на когнитивных способностях, но в 1926 году хороший руководитель должен был владеть своим организмом. К тому же Нобиле, человек очень взыскательный, считал, что никто другой не сможет вести дирижабль так, как он. Позднее эта временная заторможенность восприятия дала Амундсену повод для серьезных обвинений. Он трижды утверждал, что Нобиле у штурвала будто бы впадал в опасное для судна забытье, из которого его, разумеется, выводил не кто иной, как Рисер-Ларсен{371}.

По мере движения начал образовываться лед. Он стал появляться даже в пузырьках воздуха в топливе, что могло вывести моторы из строя.

Потом погода переменилась. Пришел черед снега и плотного тумана, окутавшего дирижабль. Туман же вызвал быстрое обледенение. Металлическая часть конструкции дирижабля стремительно покрывалась ледяной коркой. Лед заслонял вид на льды, над которыми они летели, и Нобиле находил в этом иронию. Лед появился даже внутри рубки управления. Нобиле отдал приказ подняться над туманом, и на высоте примерно 910 метров они вырвались из мглы.

Снова и снова отважному бортмеханику приходилось выполнять очень опасный маневр. Он выбирался в маленькое окно рубки, при сильном ветре и минусовой температуре находил лестницу, ведущую в верхнюю часть оболочки дирижабля. Поднявшись туда, он полз по упругой поверхности и убеждался, что клапаны для контролируемого стравливания водорода не замерзли. После этого он тем же путем возвращался снова в гондолу{372}.

12 мая около 1:00 секстант показал, что судно приближается к полюсу, и Нобиле дал команду снижаться. «Норвегия» опустилась до 300 метров, затем до 230-ти и 180-ти. В это время экипаж готовил флаги к сбросу. Норвежский и американский флаги находились в рубке с момента отправления. Теперь их прикрепили к древкам. Итальянцы приготовили соперникам небольшой сюрприз: они достали припрятанный вопреки распоряжениям Нобиле тяжелый деревянный сундучок. Внутри лежал большой итальянский флаг – настолько большой, что его пришлось развернуть, чтобы прикрепить к древку.

Незадолго до 1:30 дирижабль сбавил ход, и оглушительный рев моторов сменился ревом ветра, дувшего в целлулоидные окна. Когда уши воздухоплавателей привыкли к относительной тишине, они расслышали потрескивание металлической килевой фермы. «Норвегия» кружила у самого полюса на высоте 183 метра{373}. От кругового движения дирижабля укачало всех, кого до этого не тошнило. Тем, кто увидел Арктику впервые, было трудно избежать разочарования{374}. Как уже убедился Бэрд, здесь не было суши, а только лед – до самого горизонта.

И – яростный ветер. Возможность применить «воздушный якорь» для высадки людей на лед в финале первой половины пути исключалась. Путешественникам пришлось довольствоваться сбрасыванием американского, норвежского и итальянского флагов из окна. «Наш был самым красивым», – вспоминал один из итальянцев. Нобиле просто отметил: «Водрузили на полюсе итальянский флаг. 12 мая 1926 года в 1 час 30 минут [по Гринвичу]»{375}.

Впоследствии Амундсен издевался над итальянцами, которые якобы едва смогли сбросить из окна свой огромный флаг, «прямо-таки колоссальный». Когда же им это удалось, флаг чуть не запутался в пропеллере и не обрушил дирижабль вниз{376}.

Бэрд достиг Северного полюса на самолете раньше них (по крайней мере, они так считали), но никто прежде не отправлялся еще дальше.

Вскоре после 1:30 дирижабль, спроектированный и пилотируемый Умберто Нобиле, сделал именно это – и достиг последнего места, обозначенного на карте белым пятном.

Несколько часов не происходило ничего. До самого горизонта тянулся нескончаемый лед. Было пасмурно, стояла тихая погода. Отлив адреналина позволил Амундсену, Элсуорту и Нобиле осмыслить, чего они сообща достигли.

Амундсен утверждал, что тогда его уже не заботило покорение Северного полюса, но с трудом верится, что событие, о котором он мечтал семнадцать лет, ничего для него не значило. Да, Роберт Пири и Ричард Бэрд, может, и добрались до Северного полюса раньше, зато Амундсен первым в истории покорил оба конца Земли.

Для Нобиле полет должен был оказаться успешным. Это и произошло. Итальянец показал всем, на что способны дирижабли. Эккенер уже не мог утверждать, что полужесткая схема Нобиле недостаточно прочна для полярных исследований. Бальбо получил демонстрацию превосходства летательных аппаратов легче воздуха над аппаратами тяжелее воздуха. Но главное – Муссолини и фашисты праздновали желанную победу, и теперь их газеты увлеченно поносили Бэрда.

Давно не спавший Нобиле начал грезить о кружащих у полюсов гигантских дирижаблях, превращенных в летающие лаборатории или снабжающих припасами цепи исследовательских станций по краям ледяных шапок.

Через пять лет мечта Нобиле приблизится к осуществлению. Но ему будет уготована лишь эпизодическая роль в чужом приключении.

Выйдя из забытья, Нобиле впервые заметил «ужасный беспорядок» в рубке управления. По полу были разбросаны десятки пустых термосов, повсюду были пролиты чай и кофе, тут и там валялись тарелки с остатками еды{377}. Где-то посреди этого беспорядка, осознал он, хранились карты и навигационные журналы, необходимые, чтобы безопасно провести «Норвегию» по маршруту.

В этот самый момент (полюс находился позади них в 800 километрах, а побережье Аляски – в 300 километрах впереди) экипаж впервые услышал громкий треск, после – еще и еще. Вскоре воздухоплаватели сбились со счета. Для Нобиле эти звуки значили лишь одно: неприятности{378}. Снова лед. Он образовывался на лопастях винтов, а затем разлетался при вращении, и осколки льда с силой ударяли в металлическую конструкцию килевой фермы дирижабля, повреждая ее и производя шум. Несколько быстро летевших осколков уже прорвали внешнюю оболочку.

Лед появился даже на металлических частях – моторах, мостках, подвесных тросах, солнечном компасе – и на гайдропах. Это выглядело красиво, однако потенциально очень опасно: дирижабль прибавил в весе.

Снижение сильно ускорилось бы, если бы осколки льда пробили одну из полостей с водородом. Потеря драгоценного водорода могла обернуться катастрофой. Из-за внезапного уменьшения подъемной силы дирижабль мог рухнуть. Прибавим к этому огнеопасность водорода. Если бы искра из работающего двигателя воспламенила выходящий газ, дирижабль взорвался бы и в огне погибло большинство из них – как сгорел экипаж дирижабля «Рома», одного из первых дирижаблей Нобиле.

По меньшей мере они погибнут как герои, подумал Нобиле, и Муссолини получит в свое распоряжение мучеников, которых можно будет воспевать. И если кто-либо случайно уцелеет при ударе и избежит огненного ада, то получить помощь настолько далеко в полярной пустыне будет даже не маловероятно, а попросту невозможно. Уж лучше всем погибнуть при взрыве, чтобы их замороженные тела остались дожидаться будущих исследователей.

Но всего этого каким-то образом удалось избежать. Дирижабль, несмотря на дополнительную нагрузку в виде льда, держался в воздухе. Зловещий треск стал звучать реже.

12 мая в 18:30 туман рассеялся, так что они снова увидели замерзшее море. И то, чего там не оказалось, было важнее увиденного.

Между Северным полюсом и Аляской суша встречается редко. Воздухоплаватели раскрыли одну из тайн Арктики{379}. «Таким образом, мы можем однозначно утверждать, что эти районы занимает вода – Северный Ледовитый океан, и мы первыми в мире его пересекли», – отметил Нобиле.

Но скоро туман снова окутал судно – а его сменил туман еще гуще, со снегом. Треск возобновился: лед, отскакивая от корпуса, ударял о винты. Кроме того, поднялся ветер, проникающий во все щели. Иногда путешественникам, вероятно, казалось, будто дирижабль захвачен призраками.

Покрытая ледяной коркой (1,5 сантиметра или даже толще) «Норвегия» стала сливаться с пейзажем. Невыспавшемуся Нобиле увиденное сверху очень напоминало рождественский пирог{380}.

Снова этот ужасный звук. Отброшенный одним из винтов осколок льда проделал в боку дирижабля пробоину почти в метр длиной. «Эмалит почти закончился», – предупредили Нобиле{381}.

«Эмалит тугой, как барабан!» – гласила реклама British Emaillite Co., Ltd., со штаб-квартирой в Лондоне, близ площади Пикадилли. «Первоклассное покрытие… применяющееся по всему миру» и «поставляется незамедлительно». Так называемые доперы наносили этот пластифицированный лак на обшивку воздушных судов. Он придавал ткани, натянутой на каркас летательного аппарата, сглаживающий обвод и упругость, водо– и ветронепроницаемость.

Нобиле справедливо встревожило известие, что запас эмалита подходит к концу. Недостаток защитного покрытия мог грозить крушением.

На следующий день в 6:45 они наконец услышали долгожданный крик: «Земля по правому борту!» «Это был радостный и волнующий момент», – писал Нобиле. Не в силах удержаться, он «высунулся из окна. Холодный и колючий ветер ударил в лицо, освежив меня. Смотря вперед, я увидел в отдалении гряду перламутровых холмов»{382}.

В 8:20 экипаж «Норвегии» заметил первых американцев. Команда могла хорошо различить фигуры инуитов в меховых парках, которые стояли и смотрели на проплывающий дирижабль. С расстояния всего 180 метров они могли разглядеть все раны на боку этого огромного кита.

Фигурок внизу стало больше. «Норвегия» летела над кучкой убогих деревянных хижин. В них воздухоплаватели опознали (по картам и воспоминанию Амундсена) Уэйнрайт: инуитский поселок на побережье с населением примерно сто человек. Здесь Амундсен останавливался во время первой попытки достичь полюса. Позднее Нобиле узнал, что взрослый инуит счел дирижабль демоном, один мальчик сравнил с «гигантским летающим тюленем» (и собирался выстрелить в него), а другой – с «большим китом»{383}.

Они полетели дальше. Записи Нобиле заканчиваются на половине предложения: «Видимость очень плохая. Снова сбавляю ход. Вскоре после…»{384}.

Последние 72 часа экипаж спал очень мало. Теперь им предстояла самая суровая проверка. «Эти последние часы оказались хуже всего», – писал Нобиле{385}.

Во-первых, стоял кошмарный туман. Любому летательному аппарату следует избегать гор и тумана. В 1920-х годах это сочетание нередко оказывалось смертельным: чтобы ориентироваться в тумане, приходилось лететь так низко, чтобы можно было следовать вдоль реки или железной дороги. У этого метода был один изъян: у воздухоплавателей оставалось очень мало времени, чтобы избежать столкновения со встречными склонами.

Но у Нобиле был план. Ради безопасности он распорядился сбавить ход, надеясь, что дирижабль естественным образом поднимется над туманом и горами. Нобиле ошибся. Туман сопровождал их даже выше 910 метров, на «высоте полного расширения»{386}. Если бы они продолжали подъем, пришлось бы открыть газовые клапаны в верхней части оболочки, а это привело бы к опасной потере подъемного газа и вероятности, что клапаны обледенеют и останутся открытыми.

«Мы продолжали полет вслепую среди холмов, – вспоминал Нобиле. – Высота составляла около 1065 метров. Высота, на которой мы оказались, была, вероятно, больше высоты окружающих гор, но с уверенностью утверждать это я не могу… Наши карты не содержали никаких сведений»{387}.

Когда туман наконец рассеялся, путешественники, пройдя сквозь облака, снизились примерно до 180 метров. Оказалось, что под «Норвегией» простирается замерзшее море. Это определенно было побережье Тихого океана. Но где именно они оказались? В Азии? Или, может быть, в Америке?

Чтобы выяснить местоположение, Нобиле встал у штурвала управления рулем высоты. Удерживая дирижабль на малой высоте, Нобиле вел его на восток – как он рассчитывал, к Аляске, городу Ному. Правда, огромному летательному аппарату на такой высоте приходилось нелегко. Свет, отраженный от льда, ослеплял экипаж, воздух был неспокоен, а сильный боковой ветер швырял судно вверх и вниз на 45 метров. Если бы сейчас перестали работать двигатели и если бы дирижабль был там, где предполагал Нобиле, то ветер мог унести их через океан прямиком к Алеутским островам или даже в Японию.

Радио не особенно помогало. Утром 13 мая дирижабль все еще мог принимать метеосводки из Норвегии. Проблема заключалась в том, что тянувшуюся за дирижаблем антенну покрыла ледяная корка толщиной 2,5 сантиметра, а это исключало возможность отправлять и принимать сообщения. Люди втянули антенну на борт и очистили, но при снижении лед снова быстро нарос. В конце концов две из трех имевшихся на борту антенн не выдержали и просто сломались пополам. В отчаянии экипаж попытался связаться с радиостанциями, находящимися в 1930 километрах – в Номе, в Фэрбенксе, на мысе Барроу и даже на побережье Сибири, но не услышал в ответ ничего. Наконец им повезло. При помощи прикрепленного к оболочке радиопеленгатора экипажу удалось определить свое местоположение по отношению к радиостанции, которая, как они надеялись, находилась в Номе. Радиопеленгатор – это устройство, действующее подобно магнитному компасу. Только его стрелка указывает не на магнитный полюс, а на радиостанцию, что позволяет определить направление относительно курса дирижабля.

«Началась худшая часть нашего полета, – вспоминал Нобиле. – Четыре с половиной часа пытки… без минуты покоя… Я не могу вспомнить все подробности той напряженной гонки – ниже беспощадного тумана, среди холмов, над льдом, как я надеялся, залива Коцебу, над замерзшими заливчиками. Кто бы рассказал, каким маршрутом мы следовали или как мы погружались и выныривали из мглы? Да и сейчас я снова и снова переживаю чувства, вызванные этим отчаянным полетом ниже полосы тумана… Но помню я смутно, как в кошмаре»{388}.

13 мая в 21:30 Нобиле принял судьбоносное решение{389}. Он не согласился с Рисер-Ларсеном, предлагавшим совершить посадку в инуитском поселке, на который они наткнулись в тумане, и решил двигаться дальше – по меньшей мере пока остается топливо и дует попутный ветер. Но сначала требовалось выяснить, где они находятся. Итальянец замедлил ход, чтобы огромное судно поднялось над мглой и Рисер-Ларсен смог выяснить их местонахождение. Но дирижабль продолжал подниматься. Солнце нагревало оболочку, водород быстро расширялся, и давление в газовых полостях увеличивалось. Чувствуя неладное, Нобиле распорядился открыть клапаны, чтобы стравить водород и остановить подъем. Но, как ни странно, они продолжали подниматься, и давление по-прежнему нарастало.

Время было на исходе. «Норвегия» уже поднялась на высоту более 1000 метров. Если давление росло бы и дальше, клапаны автоматически открылись бы и внезапная потеря газа при снижении привела бы к смертельному столкновению с землей.

Теперь Нобиле мог заставить судно снизиться лишь при помощи двигателей. Увы, немедленный эффект оказался противоположным. Нос огромного дирижабля поднялся, скорость подъема увеличилась. Было необходимо направить дирижабль вниз.

Нобиле в отчаянии приказал двум или трем норвежцам бежать на нос. Но те не поняли его английского и не двинулись с места. Катастрофа все приближалась.

Отчаянно жестикулируя, Нобиле крикнул: Subito a prua![51] – и норвежцы наконец сообразили, чего от них хотят. Судно было спасено, а с ним и экипаж. Теперь им оставалось только избегать столкновения с холмами. Дирижабль благополучно снизился с 1600 до 180 метров{390}.

Вину за происшествие Амундсен возложил целиком на Нобиле. Итальянец якобы запаниковал и едва не погубил «Норвегию», так как в критической ситуации «совершенно потерял голову»{391}. Однако Амундсен снова не понял, что сделал Нобиле: тот не подверг дирижабль опасности, а, напротив, спас, отправив норвежцев на нос в качестве балласта.

Внезапно они снова оказались над Аляской, то есть в безопасности. Экипаж узнал Змеиную реку. Следовательно, впереди Ном, где имелась причальная мачта и где их ждали.

Ном попал в заголовки зимой 1925 года, когда в этом районе началась вспышка дифтерии, угрожавшей коренным жителям Аляски. Но свирепая вьюга помешала доставить спасительную сыворотку самолетом из Анкориджа, и ее привезла эстафета из двадцати собачьих упряжек, преодолев за пять с половиной дней 1085 километров при минусовой температуре, снегопаде и ураганном ветре. Этот подвиг милосердия, совершенный в условиях небывалой бури, спас Ном и его окрестности от полномасштабной эпидемии.

США тогда охватила радиомания, и переданное по радио сообщение сделало из ездовых собак героев. Особенно прославился один сибирский хаски, ведущая собака по кличке Балто. Памятник этому псу стоит в нью-йоркском Центральном парке.

В отличие от собак, до Нома «Норвегия» так и не добралась. К 14 мая дирижабль находился в небе уже семьдесят два часа. До пункта назначения оставалось еще 150 километров. Экипаж был измотан. Сильный ветер продолжал трепать судно. Впереди была кромешная тьма. Вдруг «Норвегия» угрожающе накренилась, все попадали с ног. «Продолжать полет в таких условиях… было бы безумием», – писал Нобиле. Он принял трудное решение: садиться в поселке Теллер на Аляске{392}.

Дирижабль может приземлиться где угодно; трудность в том, чтобы удержать его у поверхности земли. Теллер не был идеальным местом для посадки: здесь, в отличие от Нома, не было ни причальной мачты, ни персонала, необходимого для швартовки дирижабля. Чтобы удержать судно величиной с «Норвегию», требовались усилия около двухсот человек. Нобиле пришлось обойтись силами семи-восьми и одним из своих изобретений – «воздушным якорем», который представлял собой «посадочный мешок», свисавший с борта примерно на 30 метров ниже дирижабля, с укрепленным на его нижней части якорем. «Посадочный мешок» имел две функции: во-первых, он являлся ветровым барьером, чтобы замедлить судно при посадке, а во-вторых, помогал ему остановиться. Каким-то образом это сработало.

Нобиле, не имевшему возможности пришвартовать дирижабль, пришлось быстро выпустить из всех полостей газ, вскрыв разрывные панели. Величественный дирижабль превратился в груду металла и парусины. К тому времени, когда охотники за сувенирами потеряли интерес к судну, его уже было невозможно вернуть в Италию целым.

Но это не умаляет масштаб свершения.

Одной из первых забот Нобиле после приземления стала отправка радиограммы в Рим. На следующий день он получил ответ Муссолини: «Ваше триумфальное путешествие наполняет всю итальянскую нацию волнением и гордостью. Обнимаю вас и всех ваших неустрашимых спутников»{393}.

Через четыре дня после приземления в Теллере Муссолини выступил перед итальянским сенатом. Как обычно, он был многословен и высокопарен: «Господа! Хочу подчеркнуть грандиозность вклада Италии в успех этого легендарного полета; показать, какими мощными, имеющими решающее значение элементами – своими людьми и материальными средствами – она способствовала триумфу этого предприятия, которое в самом деле может показаться сном. Однако это результат тщательнейших приготовлений – моральных, профессиональных и технических, плод холодной, тщательно спланированной удали, огромной энергии и стойкости бесстрашного командира дирижабля и его экипажа»{394}.

Когда Амундсен узнал о выступлении Муссолини, сбылись все его опасения, связанные с участием итальянцев в экспедиции. Его щедрые лекционные гонорары, аншлаги, статьи нарасхват и доходы от продажи книг таяли прямо на глазах. Происшествие в Сиэтле открыло Амундсену глаза: Муссолини его переиграл.

Когда 27 июня путешественники на «Виктории» (Victoria) вошли в Адмиралтейский залив близ Сиэтла, они увидели, что «навстречу идет небольшое судно под огромным трехцветным флагом, на борту которого было много радостных и оживленных мужчин и женщин; они пели». В Сиэтле тысячи американцев, отчаянно желавшие видеть путешественников, наводнили причал. Стоявшие на палубе полковник Нобиле и его люди выглядели стопроцентными героями: красивые, с обветренными лицами и в мундирах. Немолодой Амундсен смотрелся менее импозантно.

Когда к членам экспедиции подбежала девочка с цветами, она намеревалась вручить букет только одному человеку – и не Амундсену.

С этого момента для него не было обратной дороги. Норвежца разъярили «блестящие мундиры» итальянцев. Он даже обвинил Нобиле в том, что тот «припрятал» униформу на борту, хотя не позволил норвежцам взять свою одежду. Он снова намекнул на тайный заговор: «Тут Нобиле удалось получить триумф в миниатюре, его частью послужила парадная форма»{395}.

Ослепленный гневом Амундсен не понял двух вещей. Итальянцы в течение всего полета носили мундиры под свитерами и шубами, а в Номе просто вычистили их. Девочка принадлежала к крупной итальянской общине Сиэтла, которую с успехом мобилизовали организации наподобие Фашистской лиги Северной Америки. В толпе было множество взявших отгул американцев итальянского происхождения и престарелых крестьянок из Южной Италии с розариями, провозглашавших: «Да будут благословенны выносившие вас матери!», и молодых людей, которые обнимали воздухоплавателей{396}. Жест девочки, судя по всему, был спектаклем, разыгранным для журналистов. И неудивительно, что американская публика не стала слушать рассуждения престарелого исследователя, который был пассажиром этого рейса. Люди хотели читать об отважном итальянском капитане, который вел дирижабль и которого теперь называли новым Колумбом{397}.

Амундсен в мрачном расположении духа вернулся в Норвегию, а Нобиле с товарищами отправился в триумфальную поездку из Сиэтла в Нью-Йорк. Дорога заняла около месяца. Толпа окружала их в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Чикаго, Питтсбурге, Филадельфии, Бостоне – и на десятках промежуточных станций. Где бы они ни сошли с поезда, жители моментально узнавали: герои здесь.

Нобиле навсегда запомнил посещение Белого дома вместе с Титиной. Она следовала за ним повсюду и не желала ждать в гостинице одна. Итальянцы намеревались оставить ее в вестибюле Белого дома перед встречей с президентом Калвином Кулиджем: тот слыл холодным человеком. Но швейцар принес записку: президент хотел бы взглянуть и на первую собаку, пересекшую Северный Ледовитый океан по воздуху. Когда Титина помочилась на ковер, Кулидж даже рассмеялся{398}.

«Нобиле устроили шумную встречу», – отметила The New York Times после того, как толпа американцев итальянского происхождения встретила воздухоплавателя на Центральном вокзале Нью-Йорка. Но настроение быстро испортилось. «Нью-Йорк стал свидетелем драматического представления итальянских чернорубашечников. Около четырехсот фашистов возглавили толпу из нескольких тысяч соотечественников и устроили демонстрацию на Центральном вокзале и возле него»{399}. Нобиле все время носил скучающую Титину под мышкой.

Гнев Амундсена на Нобиле, которому достались все почести, выплеснулся в газеты. Его подогревало понимание того, что итальянцы сумеют выиграть у норвежской диаспоры любое состязание и повлияют на общественное мнение вне зависимости от жалоб его и Элсуорта. Разумеется, американцы хотели видеть Нобиле. Амундсен и Элсуорт были только пассажирами. Эпоха полярных исследователей кончилась. Настало время воздухоплавателей. Настоящие северяне проиграли.

Глава 6

«Пусть отправляется! Наконец-то мы от него избавимся»

«Да здравствует Муссолини! Да здравствует Нобиле!»

Двумя неделями ранее на Центральном вокзале Нью-Йорка Нобиле окружила тысяча чернорубашечников. Еще одна толпа провожала его у пирса в конце Западной Пятьдесят пятой улицы при отплытии домой на ультрасовременном итальянском лайнере «Конте Бьянкамано» (Conte Biancamano)[52]. (Рудольф Валентино, знаменитый голливудский актер-итальянец, новый друг Нобиле, пришел с ним попрощаться и сфотографировался на борту корабля{400}.) Теперь воздухоплаватель стоял вместе с вождем на балконе палаццо Киджи в центре Рима{401} – дворца эпохи Возрождения, в котором располагается резиденция премьер-министра.

Площадь перед дворцом наводнили ликующие итальянцы, отчаянно желавшие взглянуть на две крошечные фигуры на балконе. Над толпой высилась колонна Марка Аврелия – императора, в глазах многих символизировавшего расцвет Римской империи, престиж которой Муссолини обещал вернуть. Прежде Нобиле смутился бы при виде такой толпы. Теперь он привык{402}.

В Неаполитанском заливе лайнер, привезший генерала Умберто Нобиле и его товарищей из Америки, встречала будто бы вся Италия. Вдали высился мрачный серый Везувий. Сейчас он, впрочем, благосклонно взирал на веселую кутерьму на воде. С палубы роскошного корабля Нобиле потерял счет яхтам и самолетам, составившим почетный эскорт. Еще выше, в небесной голубизне, величественно плыли два из его собственных дирижаблей{403}.

Теперь пришла очередь Муссолини приветствовать героев. Он поднял руку, и шум на площади умолк.

«Во имя фашистского правительства, во имя вас, римляне, во имя всех итальянцев я пламенно приветствую отважного генерала Нобиле и его спутников, – гремел Муссолини. – Люди, которых вы видите рядом со мной, в апреле взялись совершить подвиг, доселе казавшийся превосходящим пределы человеческих возможностей. Они осмелились бросить вызов высшему препятствию, у которого нет ни лица, ни имени: неизвестности. Они положили свои души на весы и, взойдя на корабль, отринули все человеческие узы… Миллионы и миллионы сердец по всему миру следили за полетом из Рима – бессмертного Рима, само имя которого приводит в трепет всю цивилизацию! – прямо к цели. Но ни одно сердце не билось с надеждой более горячей, нежели сердце итальянского народа»{404}.

Тысячам людей на площади было невдомек, что Нобиле уже принял очень важное решение: он вернется на полюс. На самом деле он решил это еще на Аляске, через три дня после того, как выпрыгнул из гондолы быстро теряющего газ дирижабля{405}.

«Мы открыли путь к полюсу, – размышлял он. – Мы должны вернуться туда и завершить начатую работу. Это должно произойти. Полярное небо снова должно увидеть построенный в Италии дирижабль».

Но даже теперь, когда он стоял на твердой земле, положение его было очень шатким.

Хуго Эккенер, спаситель компании Luftschiffbau Zeppelin, уже почти собрал деньги на постройку «Графа Цеппелина» – немецкого дирижабля в семь раз крупнее «Норвегии». Декларированной целью было изучение Северного полюса. Первый полет намечен через два года.

В условиях беспощадной политики фашистской Италии слава будет защищать Нобиле лишь некоторое время. Когда же она померкнет, даже членство в партии скоро перестанет быть охранной грамотой. Если генерал хотел вернуться в Арктику на дирижабле, медлить было нельзя.

Умберто Нобиле выпрыгнул из рубки дирижабля в Теллере, на Аляске, уверенный, во-первых, в том, что эпоха сухопутных путешественников кончилась (кого он имел в виду, легко догадаться). Во-вторых, нужно вернуться на полюс с экспедицией, составленной только из итальянцев, чтобы доказать Амундсену и даже самому себе, что Италия способна обойтись и без норвежцев. В-третьих, что дирижабли – это аппараты, как нельзя лучше подходящие для исследования Арктики{406}.

«Норвегия» достигла Северного полюса за шестнадцать часов. В 1895 году у Нансена ушло год и восемь месяцев, чтобы на судне и пешком достичь 84° 4ʹ с.ш. Белый человек прежде не заходил так далеко на север, однако от полюса эту точку отделяют еще сотни километров. Дирижабль итальянской постройки всего за 30 часов преодолел более 2000 квадратных километров необследованных прежде районов. На страницах журнала Американского географического общества Нобиле объяснял:

Никто не в состоянии оспаривать превосходство летательных аппаратов – самолетов или дирижаблей – как инструментов для изучения неизвестных областей Земли. Поистине, можно сказать, что авиация произвела революцию в этой сфере. Всего за несколько часов теперь можно совершить такое путешествие, для которого в прошлом требовались месяцы и годы передвижения на судах и санях.

В полярных исследованиях произошла радикальная перемена: больше не нужны специалисты, знающие, как идти по льду. Их место займут те, кто умеет водить воздушные суда. Кроме того, уже нет необходимости предъявлять к ученым… требование быть достаточно сильными для долгих ледовых переходов и тренироваться их совершать. Эдисон мог бы стать членом экспедиции, подобной нашей, и собственноручно снимать показания своих приборов{407}.

В той же статье он указывал: «Легко предсказать, что за нашей последуют другие экспедиции на дирижаблях. Мы лишь открыли новую эру в истории полярных исследований, на практике показали, как наилучшим образом это сделать».

4 апреля 1927 года журнал Aviation поместил редакционную статью, не только превозносящую дирижабли как ценный инструмент изучения Крайнего Севера, но и демонстрирующую, сколь крупной пропагандистской победой оказался полет и сколь широким было влияние фашистского правительства:

Читатели журнала весьма польщены отличием, которым их удостоил его превосходительство премьер-министр Италии Муссолини. Написанное им письмо настолько великолепно своей сердечностью и настолько льстит всем этапам развития американского воздухоплавания, что его следует считать одним из тех теплых жестов доброй воли и искренних чувств, которые способствуют улучшению отношений между народами мира…

Итальянская авиация под личным руководством премьера-фашиста шагнула вперед так стремительно, что теперь не имеет себе равных в мировой аэронавтике. Организация и дух итальянских ВВС заслужили восхищение во всех странах. Отделение авиации от армии и флота, ее быстрый прогресс под влиянием такого решительного и дальновидного лидера послужит наглядным уроком всем странам…

В сфере развития аппаратов легче воздуха генерал Умберто Нобиле обеспечил Италии законное притязание на лидерство в постройке дирижаблей среднего размера. «Норвегия», пронесшая группу Амундсена над Северным полюсом, по воздуху проложила путь из Европы на Аляску, что в будущем в историческом отношении сравнится с первым плаванием по Северо-Западному проходу.

Королевские ВВС Италии под умелым руководством его превосходительства Бальбо, замминистра авиации, и при огромном содействии премьер-министра Муссолини… Новая Италия приобрела воздушную оборону, которую можно считать превосходной…

[Редакция журнала] Aviation не станет и пытаться как-либо ответить на блистательное послание: это было бы дерзко… Все, что мы можем сделать в ответ на приветствие американской авиации, – поднять в фашистском приветствии руку и отсалютовать молча, но с наполненным признательностью сердцем{408}.

Нобиле, как и Элсуорт и Бэрд, задумался о покорении Южного полюса вслед за Северным. Он даже начал размышлять, как добраться туда на дирижабле. «Вот что нам понадобится: большая база на материковом побережье и большой дирижабль, способный преодолеть расстояние в 15 000 километров на высоте 5000 метров», – сказал он{409}. Это расстояние гораздо больше, чем мог бы преодолеть «Граф Цеппелин», но в пределах радиуса действия «Графа Цеппелина II», впервые поднявшегося в воздух в сентябре 1938 года и оказавшегося последним из построенных дирижаблей. Впрочем, это была только фантазия. Сначала Нобиле нужно было вернуться на Северный полюс.

Идея покорения Антарктиды на дирижабле в 1927 году выглядела фантастичной. К тому же Нобиле имел серьезного соперника в лице Линдберга. Реймонд Ортейг, владелец отелей в Нью-Йорке, учредил премию в 25 000 долларов за первый беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Париж (или в обратном направлении) для летчиков из США, Франции или другой страны-союзницы. В 1926–1927 годах было предпринято шесть попыток выиграть премию, и четыре из них закончились катастрофой. В одном случае погибла половина экипажа, в другом – экипаж целиком. В третьем случае экипаж просто исчез. Первая попытка самого Ричарда Бэрда закончилась аварийной посадкой, и Флойд Беннет, его второй пилот в экспедиции к Северному полюсу, получил тяжелые травмы. Вторая кончилась спорами и судебным разбирательством.

21 мая 1927 года премию Ортейга получил Чарльз Линдберг. Он первым в истории в одиночку совершил не только беспосадочный трансатлантический перелет, но и первый беспосадочный перелет между Нью-Йорком и Парижем. Линдберг стал всемирно известен, однако его полет все же не сравнился с успехом дирижабля R-34 девятью годами ранее: это первый летательный аппарат, совершивший перелет через Атлантический океан с востока на запад, и – после возвращения в Англию – первый перелет туда и обратно.

Жизнью рисковали в Атлантике и женщины. В октябре 1927 года актрисе Рут Элдер почти удалось пересечь океан: самолет совершил вынужденную посадку в 480 километрах от Азорских островов. Два месяца спустя Фрэнсис Вильсон-Грейсон, племянница президента Вудро Вильсона, пропала без вести южнее Ньюфаундленда. Ее самолет так и не нашли. В марте 1928 года актриса, авиатор и аристократка Элси Маккей попыталась перелететь океан, стартовав в Европе. На Лонг-Айленде, как утверждалось, ее ждало пять тысяч человек. Но она исчезла, и только колесо шасси ее самолета выбросило на ирландский берег. В июне того же года Амелия Эрхарт прославилась как первая женщина-пассажир, перелетевшая Атлантику. Через четыре года она стала первой женщиной, в одиночку перелетевшей Атлантический океан{410}.

Несмотря на то что подобные полеты были достаточно опасны, Муссолини вдохновил Франческо де Пинедо на экспедицию «Четыре континента» (1927). Предполагалось доказать, что на гидросамолете можно долететь из Италии в Африку и дальше – в Бразилию и страны Карибского бассейна, совершить турне по США и Канаде и, наконец, вернуться через океан в Рим. Хотя не все прошло в соответствии с планом, через 124 дня де Пинедо приземлился в знаменитом порту Остии, близ Рима, преодолев 46 960 километров. В Италии, Англии и США на летчика пролился дождь наград.

Противники режима Муссолини усвоили прошлогодний урок, преподнесенный приездом Нобиле. Во время визита де Пинедо около двух тысяч демонстрантов-антифашистов попытались сорвать его выступление в Нью-Йорке. The New York Times рассказывала, что «заметная часть аудитории де Пинедо поспешила на улицу, чтобы дать бой, и патрульным полицейским пришлось применить дубинки к обеим враждующим сторонам, чтобы предотвратить столкновение». Когда летчик закончил говорить, на улицу вышли и остальные слушатели. Газета сообщала, что десять тысяч человек участвовало в беспорядках или наблюдало за ними.

Нобиле быстро понял, что после эскапад Линдберга и де Пинедо публика едва ли надолго сохранит интерес к отдельным перелетам. И если он в самом деле намерен вернуться на Северный полюс, то должен не просто повторить полет «Норвегии», а дать аудитории шоу, большое опасное приключение. Придется совершить несколько полетов над Арктикой в поисках неизвестных земель и высадить человека на Северном полюсе – вне зависимости от того, позволит ли ветер.

Нобиле быстро заметил парадокс: чем более впечатляющий трюк он задумывал, тем сильнее при этом рисковал режим, поддержка которого ему требовалась, и тем большую угрозу – в случае успеха – он представлял бы для соперников в Италии.

К 1928 году крушения самолетов уже почти не привлекали внимания, и гибель их пилотов оставалась незамеченной. Дирижабль же – другое дело.

Нельзя было сбрасывать со счетов и Хуго Эккенера. Вечно этот немец дышит в затылок и ждет (как, вероятно, чувствовал Нобиле) его промаха.

Нобиле знал, что Эккенер ведет переговоры с Фритьофом Нансеном, президентом Международного общества по исследованию Арктики воздухоплавательными аппаратами («Аэроарктик»), об использовании нового большого дирижабля в Арктике (для Антарктиды он был все же недостаточно велик). Кроме того, великий американский медиамагнат Уильям Рэндольф Хёрст проявлял интерес к финансированию строительства цеппелина. И не он один: представитель Хёрста в Фридрихсхафене хвастался, что заключил сделку прежде, чем туда добрался «человек из Times»{411}. За свои 175 000 долларов Хёрст получил все права на подвижные и статические изображения (в том числе права на показ материалов кинохроники) первого полета гиганта.

Хёрст не был обычным медиамагнатом. Он построил компанию с нуля и сделал Hearst Communications крупнейшей в Америке издательской группой. Его фигура стала прообразом Чарльза Фостера Кейна из фильма «Гражданин Кейн» (1941) Орсона Уэллса. На газеты Хёрста, сильно преувеличившие бесчинства испанцев, многие возлагали ответственность за втягивание в 1898 году Америки в войну с Испанией. В 1930-х годах газеты Хёрста популяризировали нацизм. Они печатали колонки самого Гитлера, а также Геринга и Муссолини. Теперь Хёрст собирался поддержать Эккенера{412}.

Участие Хёрста в судьбе «Графа Цеппелина» венчал план устроить дирижаблю встречу с американской подводной лодкой «Наутилус» (Nautilus) на Северном полюсе. В этом случае субмарина впервые достигла бы полюса. «Почему бы и нет? – ответил на это Эккенер. – При условии, что вы доберетесь до Северного полюса и сумеете пробиться наверх!»{413}

Это уже были открытия не ради открытий, а ради развлечения. Экипаж Эккенера даже прозвал такого рода задания «воздушным цирком»{414}.

Первые, еще робкие мысли о возвращении на полюс возникли у Нобиле после разговоров с Рисер-Ларсеном в Теллере. Они понимали, что при более благоприятных погодных условиях «Норвегия» дотянула бы до Сиэтла и даже городов, лежащих южнее на Западном побережье США. Сначала итальянец и норвежец обсуждали повторный полет – теперь до самого Токио или Сан-Франциско и без Амундсена, поскольку великий путешественник решил оставить героическое ремесло. «Моя работа завершена, – объявил он корреспонденту The New York Times. – Все крупные цели достигнуты. В исследовании полярных районов остались только второстепенные задачи. Пусть ими займутся другие»{415}.

Эти разговоры у камина привели к замыслу новой экспедиции. Она называлась бы экспедицией Нобиле – Рисер-Ларсена и осуществлялась бы под итальянским флагом{416}. Увы, ухудшение отношений Нобиле с Амундсеном расстроило эти планы: Рисер-Ларсен полагал, что, объединившись с итальянцем, он предаст Начальника. Но идея не выходила у Нобиле из головы. «На Аляске мы оставались в течение месяца, и мой ум без конца работал над ней, постепенно обрисовывая детали», – вспоминал он. Рисер-Ларсену осталось обдумывать экспедицию к гипотетической Земле Крокера – острову, который двадцать лет назад будто бы открыл Роберт Пири.

Планам Нобиле не суждено было сбыться, если бы он не смог воспользоваться базой в Кингсбее: без ангара и причальной мачты арктические бури разорвали бы любой дирижабль на куски. А пользоваться базой можно было только с разрешения владевшего ею Норвежского аэроклуба. Пресса Норвегии обсуждала слухи, будто Нобиле намеревается выкупить ангар и мачту{417}. Но в том не было нужды. К счастью для Нобиле, во время переговоров по поводу экспедиции «Норвегии» он подружился с президентом Норвежского аэроклуба Рольфом Томмесеном. После встречи с Нобиле в Италии в августе, когда Томмесен получил от Муссолини медаль, норвежец очень скоро разрешил итальянцам три года бесплатно пользоваться ангаром и мачтой в Кингсбее.

Все, что теперь требовалось Нобиле, – это дирижабль. И разрешение своего правительства.

«Полет из Рима в Аргентину – одно из самых давних моих мечтаний», – поделился с The New York Times полковник Умберто Нобиле. Беседа шла в июле 1926 года, в номере люкс нью-йоркской гостиницы Ritz-Carlton, перед отъездом Нобиле в Италию. «Я работаю над летательными аппаратами с 1919 года. Я воспользуюсь полужестким дирижаблем объемом 50 000 м^3, втрое крупнее «Норвегии». Строительство такой модели начнется после моего возвращения в Рим. Кроме того… я буду руководить постройкой еще двух дирижаблей того же класса, что и «Норвегия»: один будет закончен в нынешнем году, а второй – следующей весной… Перелет Рим – Буэнос-Айрес продлится 120 часов. Перелет из Рима в Теллер на Аляске (через Ленинград, Шпицберген и полюс) занял 172 часа. Знаете, можно построить такой дирижабль, который будет оставаться в воздухе неделю. Если, однако, моя идея беспосадочного перелета через Атлантический океан окажется нереалистичной, то мы сможем… сделать остановку на островах Зеленого Мыса»{418}.

Эти планы, подчеркнул Нобиле, лишь «перспектива»: их еще должен одобрить Муссолини, министр авиации. Нобиле не сказал журналисту, что планы могут оказаться невыполнимыми. Крушение дирижабля «Рома» (в 1922 году) кое у кого породило сомнения в том, пригодна ли полужесткая схема для столь крупных летательных аппаратов.

Но, вопреки предчувствиям, после приезда Нобиле в Италию дуче быстро одобрил постройку дирижабля для полета из Рима в Буэнос-Айрес или Рио-де-Жанейро. Муссолини намеревался воспользоваться полетом Нобиле, чтобы укрепить престиж своего режима в крупных итальянских общинах Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро – так же, как его полет в Арктику помог завоевать симпатии жителей Сиэтла и Нью-Йорка.

Нобиле, вероятно, говорил друзьям о своих истинных намерениях (не очень разумный шаг в тоталитарном государстве): публично он поддерживал идею трансатлантического перелета, а в частных разговорах планировал использовать дирижабль в своей следующей полярной экспедиции. Его недруги, конечно, об этом прознали.

Сейчас в Чикаго целых два объекта, связанных с героическим итальянским летчиком-фашистом. Первый – названный в его честь проезд в престижном Грант-парке на берегу озера Мичиган. Второй (в том же парке) монумент тому же человеку – в виде двухтысячелетней римской колонны{419}. И этот летчик – не Умберто Нобиле.

Нобиле не понимал, насколько могущественным теперь стал Итало Бальбо[53]. Воздухоплаватель, возможно, был слишком поглощен своими планами и не мог полностью осознать масштаб угрозы со стороны бывшего героя войны, командира фашистских отрядов и теперь замминистра национальной экономики. Нобиле также мог недооценивать Бальбо из-за его внешнего вида или даже скромного происхождения.

Бальбо напоминал скорее голливудскую кинозвезду, нежели боевика-фашиста. Его «каштановая бородка, обезоруживающая улыбка и любовь к мундиру в позументах и медалях» могут у кого-то вызвать улыбку, но, как часто бывает, они маскировали безжалостность и агрессию{420}. Бальбо сумел получить в фашистском государстве огромную власть потому, что он был одним из четырех людей, которые вместе с Муссолини стояли у истоков итальянского фашизма. Говорили, что его боялся сам дуче.

Капитан «Норвегии» извлек большую пользу из путешествия с Амундсеном и Элсуортом. Его осыпали наградами США и Италии, он встретился с американским президентом, его произвели в генералы и даже приняли в партию, которую помог основать Бальбо{421}.

К несчастью для Умберто Нобиле, Бальбо страстно любил авиацию, но в его планах не было места ни дирижаблям, ни восходящим звездам-аристократам, каковой теперь являлся сам генерал. Но Бальбо не мог выступить против него прежде, чем увеличит свою власть. Поэтому он выжидал – и довольствовался тем, что создавал бюрократические препятствия, которые мешали Нобиле реализовать свои планы, а его сотрудников преследовал обвинениями, будто те – члены коммунистической партии.

Потом Нобиле совершил роковую ошибку. Зимой 1926/27 года он уехал в Японию с группой лучших своих сотрудников. Генерал, вероятно, полагал, что он может без опаски покинуть Италию на столь долгое время. Он ошибался.

Японскому флоту потребовалась помощь в сборке купленного в Италии дирижабля N-3 (того же класса, что «Норвегия»){422} и подготовке его экипажа. Как и итальянцы, японцы получили ангар (из окрестностей Берлина) в счет военных репараций и теперь хотели иметь и дирижабельный флот{423}.

Поездка давала Нобиле возможность снова почувствовать восхищение масс – и Япония его не разочаровала. На открытках помещали изображение летящего в окружении истребителей N-3. На обложках учебников по воздухоплаванию красовалось его судно. Куда бы Нобиле ни отправился, его ждала ликующая толпа, приветствовавшая его как героя. Адмирал Окада Кэйсукэ (впоследствии он выступил против войны с Америкой) даже вручил Нобиле медаль{424}.

Итало Бальбо захватил власть через несколько недель после отъезда Нобиле. Вместо генерала Альберто Бонзани, старого друга Нобиле, пост замминистра авиации занял сам Бальбо{425} – и оказался одним из крупнейших деятелей золотого века авиации, хотя и скандально известным. Крупнейшие его достижения – организация Королевских ВВС Италии и сооружение в Риме огромного модернистского здания министерства (вдохновленного визитом Бальбо в США). Над входом можно было прочесть надпись на мраморе: «Возведено, когда королем был Виктор Эммануил III, дуче – Бенито Муссолини, министром – Итало Бальбо». Теперь на здании осталось лишь имя Бальбо{426}.

Бальбо восхищался отвагой авиаторов-рекордсменов и ценил их известность, способствующую развитию авиации в целом и итальянских ВВС в частности, однако ненавидел индивидуализм «примадонн и див», который сопутствовал рекордам и подрывал военную дисциплину (хотя – или поскольку? – сам был «примадонной».) Авиаторы-рекордсмены (вне зависимости от известности и таланта), в которых он видел угрозу собственному положению или своему ви́дению перспектив ВВС, быстро оказывались у него на прицеле. Яркий летчик Франческо де Пинедо схлестнулся с Бальбо – и закончил карьеру в Аргентине, на посту итальянского военно-воздушного атташе. Бальбо так высказался о конфликте с одним из лучших в мире летчиков: «Для нас двоих нет места в одной кабине». Нобиле, к несчастью, соответствовал сразу обоим критериям Бальбо{427}.

Первое, что сделал новый министр, – прошел интенсивную летную подготовку. Затем он взялся перестраивать итальянские ВВС по собственному плану.

Весной 1927 года Бальбо отправился в инспекционный полет длиной 7000 километров по итальянским базам на Средиземном море и в Ливии. Накануне Второй мировой войны итальянцы сконструировали несколько самолетов невероятной красоты, но летательный аппарат Бальбо выглядел так, будто к проекту приложил руку Фриц Ланг. Основательно забытый всеми, кроме завсегдатаев авиационных форумов, Savoia-Marchetti S.55 был крупным гидросамолетом двухлодочной схемы, с двумя высокорасположенными крыльями и двумя огромными двигателями в конфигурации толкающий-тянущий, которые, в свою очередь, были подвешены высоко в середине самолета на решетчатой конструкции. Изготавливались сотни экземпляров этого самолета, и в 1920-х годах он поставил четырнадцать рекордов дальности и высоты полета, а также грузоподъемности{428}.

Выбранный Бальбо маршрут был не случаен, а намечен с расчетом продемонстрировать потенциал его идеи крейсерских полетов. Как и Нобиле, Бальбо понимал, что подходят к концу времена, когда для привлечения внимания хватало экспедиции всего одного самолета или дирижабля, и намеревался повести вокруг Средиземного моря и через Атлантический океан сразу 30–50 гидросамолетов, продемонстрировав достоинства итальянской техники и коллективизма (в противовес индивидуализму авиаторов-рекордсменов), а также, несомненно, показав собственные лидерские качества{429}. В отличие от Нобиле, Бальбо в этих полетах часто полагался на советы и опыт лучших летчиков страны.

Вскоре после осуществленного Бальбо переворота Нобиле получил телеграмму от друга из Министерства ВВС. Тот предупреждал: «Создается атмосфера недоверия, вражды, холодности по отношению к Вам. Проводится в жизнь точный, хладнокровно продуманный план, направленный на создание такого положения, которое Вы после возвращения сочли бы нетерпимым для своей дальнейшей службы в ВВС»{430}.

Нападая на Нобиле, Бальбо стремился добиться гораздо большего. Бальбо убедил Муссолини прекратить строительство почти готового дирижабля Нобиле, предназначенного для испытательного полета по маршруту Рим – Буэнос-Айрес. Желая прибавить к обиде оскорбление, Бальбо приказал целиком разобрать судно{431}, чтобы Нобиле не сумел добиться пересмотра этого решения.

Случившееся стало ударом для Нобиле: «Министерство авиации решило прекратить строительство нового дирижабля, и я не смог поколебать руководство в этом решении несмотря на то, что работы шли полным ходом и до завершения их оставалось совсем немного. Как конструктор, влюбленный в воздушные корабли, и автор проекта этого дирижабля, над которым работал более двух лет, я очень огорчился таким решением, которое было ошибочным со всех точек зрения. Но еще больше я огорчился тем, что рушилась моя надежда предпринять арктическую экспедицию на дирижабле с целью совершить исследовательские полеты в полярном бассейне, результаты которых могли быть гораздо важнее отважного путешествия на "Норвегии"»{432}.

Свое роковое решение отправиться в Японию Нобиле попытался снова объяснить после смерти Муссолини и Бальбо. «Никогда бы не подумал, что через несколько месяцев Муссолини только для того, чтобы потрафить Бальбо, наотрез откажется от твердого обязательства, – написал он в 1945 году, – ведь строительство [дирижабля] уже шло».

Для экспедиции к Северному полюсу пришлось искать другой дирижабль. Но изменилось не только это. Нобиле привык к тому, что Муссолини принимает его в одиночестве. Теперь приходилось относиться к Бальбо как к начальнику. Нобиле, вероятно, стоило бы нанести ему визит, как того требовал протокол, сразу после возвращения из Японии, но гнев этому помешал{433}.

План, который Нобиле предложил Муссолини на встрече («присутствовал и заместитель министра авиации»{434}), был прост. Нобиле наметил целых пять маршрутов из Кингсбея, расходящихся, подобно вееру, по всему Северному Ледовитому океану. Предстояло изучить необследованные внутренние районы Северной Земли на востоке, сделать еще одну вылазку к Гренландии и Канаде на западе и совершить посадку на лед непосредственно на Северном полюсе{435}.

И каждый из этих полетов был дольше полета «Норвегии». Но после уничтожения еще недостроенного большого дирижабля Нобиле мог воспользоваться только одним пригодным для экспедиции судном – того же типа, что и «Норвегия». Дирижабль N-4 собирались назвать «Италия» (Italia).

«Норвегия» с трудом выдержала один перелет. Теперь Нобиле собирался просить о постройке не менее пяти таких аппаратов, как «Италия». Внимательно выслушав Нобиле, Муссолини вынес решение. «Может быть, не следует во второй раз искушать судьбу? – сказал он. – Хотя я понимаю, сколь важна такая экспедиция с научной точки зрения. Вернемся к этому разговору на следующей неделе»{436}.

Следующий разговор с Муссолини не состоялся. Нобиле смог снова поговорить с ним об экспедиции лишь накануне вылета. «Муссолини… отдал меня на съедение врагам», – писал Нобиле. Впоследствии он узнал, что после его ухода Бальбо сказал Муссолини: «Пусть отправляется! Наконец-то мы от него избавимся»{437}.

Несмотря на довольно вялую поддержку дуче, Нобиле был решительно настроен продолжать. И в этот раз он станет бесспорным руководителем экспедиции – по крайней мере, так он считал.

Нобиле сравнивал организацию экспедиции с шахматами. «Вкратце, – писал он, – нужно держать в уме все аспекты приготовлений и увязать их, как игрок в шахматы управляется с фигурами, предугадывая ходы противника. В моем случае это были неожиданные сложности, непредвиденные помехи, неблагоприятные метеоусловия, даже вероятность аварии»{438}.

Нобиле приходилось учитывать еще один фактор: Итало Бальбо. В следующие двенадцать месяцев Нобиле пришел к твердому убеждению, что его соперник явно намерен добиться того, чтобы его предсказание сбылось и генерал не вернулся с полюса. План Бальбо казался ужасно простым: дать Нобиле достаточно для того, чтобы он отправился в путешествие, но недостаточно для того, чтобы он вернулся из него живым.

Бальбо, «будто бы горячо поддержавший мое начинание»{439}, сократил до минимума финансирование экспедиции правительством и предложил Нобиле получить остальное у Итальянского географического общества и миланского городского Комитета финансирования. Сторонники Нобиле планировали собрать бóльшую часть нужной суммы, передав права на освещение экспедиции таким организациям, как Североамериканский газетный альянс{440}: тот предлагал 20 000 долларов за исключительные права для США и Канады и еще больше – за всемирные права{441}.

Эксклюзивность, которой добивались американцы, зависела, во-первых, от применения путешественниками революционной коротковолновой радиостанции Маркони, которая позволяла передавать зашифрованные сообщения прямо в Рим, без ретрансляции, а во-вторых – это очень важно, – от контроля над старой длинноволновой (с меньшей длиной волны) радиостанцией шахты в Кингсбее{442} – единственным, кроме вышеназванного, способом передать страждущему редактору сенсационный материал.

Кроме того, гонорар удваивался в случае «пролета над Северным полюсом и остановки там, открытия новых земель, сенсационных сюжетов, а также исчезновения экспедиции на несколько дней, что вызовет в мире беспокойство». Вероятно, дополнительное давление на Нобиле из-за этих финансовых условий было огромным{443}.

Бальбо согласился бесплатно предоставить дирижабль и экипаж, но оплату всех переделок летательного аппарата возложили на стесненных в средствах спонсоров. Как только об этом условились, заместитель министра авиации способствовал распространению слухов о вопиющей неприспособленности N-4 для арктической экспедиции.

Итальянский флот проявил больше готовности помочь Нобиле{444}. Адмирал Джузеппе Сириани, заместитель морского министра, горячо одобрял экспедицию и пообещал предоставить Нобиле исследовательское судно «Читта ди Милано» (Città di Milano). Чтобы избежать критики, судно отправят к Шпицбергену, якобы на учения, за счет ВМФ{445}. В действительности «Читта ди Милано» доставила к полярному кругу снаряжение для экспедиции и обеспечила Нобиле операционную базу, а команда судна пригодилась в качестве наземной команды.

Но судно «Читта ди Милано» – бывший кабелеукладчик, полученный в 1918 году от немцев в счет репараций, – было старым корытом. А его капитан Джузеппе Романья Манойя был в лучшем случае поразительно безынициативным карьеристом-офицером, который каждое решение согласовывал с Римом. В худшем же случае Романья выступал соглядатаем фашистов, которому поручили сделать все, чтобы Нобиле не вернулся, и в ближайшие месяцы капитану было трудно относиться к нему иначе.

Наконец, Бальбо отказал Нобиле в двух или трех гидросамолетах, которые помогли бы спасти экипаж в случае падения дирижабля на лед{446}. Вместо этого на случай катастрофы он выделил взвод альпийских стрелков и группу студентов из Итальянского студенческого альпинистского клуба. Солдатами командовал капитан Дженнаро Сора, один из лучших лыжных инструкторов в итальянской армии. Многие студенты, решив, что командировка слишком опасна, ненадолго задержались на Шпицбергене.

Единственным преимуществом Нобиле было то, что дирижабль N-4 «Италия», того же класса, что N-1 «Норвегия», был хорошо спроектирован. (Пополнивший флот Сталина дирижабль СССР-В6 «Осоавиахим» – улучшенная «Норвегия» – в 1937 году побил рекорд продолжительности полета Хуго Эккенера на борту «Графа Цеппелина»{447}.)

Но конструктивные достоинства «Италии» не устраняли ту проблему, что по сравнению с другими небесными левиафанами судно это невелико{448}. «Италия» была легче предшественника. Это дирижабль полужесткой схемы, с килевой фермой от носа до кормы, оболочкой из более тонкого материала, ввиду этого облегчения конструкции стало возможным установить более крупную гондолу. Форму оболочки, как и на «Норвегии», поддерживали наполненные водородом газовые полости. Ниже этих полостей располагались баллонеты, наполненные воздухом, благодаря которым обеспечивалась упругость газовой оболочки, когда водород выпускался клапаном наверху. (Воздух в баллонеты нагнетался через входной клапан в носовой части дирижабля.)

В отличие от «Норвегии» и «Графа Цеппелина», дирижабль «Италия» строили с расчетом на полеты в Арктике. На «Норвегии» имелся тронный зал для короля Италии. На «Графе Цеппелине» (предназначенном, по заявлениям, для изучения Арктики) имелись роскошные каюты, салоны и просторные кухни, где колдовали некоторые из лучших поваров мира. При отправлении в полярные районы встроенное оборудование убирали, и его место занимали научная аппаратура, снаряжение и припасы на случай аварии.

Рубка управления «Италии», в отличие от этой роскоши, напоминала палатку. И, как и в палатке, здесь было холодно, тесно, шумно и гуляли сквозняки: помещавшаяся под оболочкой рубка была построена из стальных труб, трех слоев парусины с воздушной прослойкой для сохранения тепла и легкого деревянного пола, который только и отделял воздухоплавателей от 900-метровой пропасти.

Как и у многих дирижаблей того времени, рубка «Италии» была встроена в оболочку. По лестнице члены экипажа попадали внутрь довольно зыбкой V-образной килевой фермы, в коридор, идущий вдоль всего корпуса и напоминающий корабль космических пришельцев. Внутри обтянутой парусиной килевой фермы находились запасные части, канистры с топливом, гамак для отдыха, припасы на случай катастрофы. При этом мало внимания уделялось тому, как при аварии наружу выберутся оказавшиеся в оболочке члены экипажа. Этот недосмотр будет иметь трагические последствия.

У судна имелось три мотора, способные обеспечить довольно скромную максимальную скорость 121 км/ч. Во время особенно сильных арктических бурь дирижабль могло даже относить назад. Каждый двигатель располагался в отдельной моторной гондоле, размер которой позволял находиться там мотористу. Моторные гондолы крепились к корпусу с помощью стальных труб. В обязанности троих членов экипажа входило перебираться для дозаправки и ремонта двигателей в эти моторные гондолы – вне зависимости от скорости движения судна, температуры воздуха и высоты полета.

Сохранялась проблема обледенения. В предыдущей полярной экспедиции Нобиле и экипаж увидели, чтó отлетающие с винтов осколки льда могут сделать с обшивкой. После множества опытов Нобиле вернулся к решению укрепить уязвимые участки оболочки прорезиненной тканью. Три слоя такой ткани прочнее металлических или пеньковых сетей того же веса.

Кроме того, исключительно важные газовые клапаны могли замерзнуть открытыми, так что водород, удерживающий в небе дирижабль, улетучился бы, а аппарат рухнул бы на землю. Или же клапаны могли застыть в закрытом положении, и тогда бы при наборе высоты оболочка, нагревшись на солнце, взорвалась. Нобиле применил те же защитные кожухи для клапанов, как и на «Норвегии», и надеялся, что те снова сработают. Обшивку килевой фермы усилили наклеенными один на другой слоями парусины.

При этом между «Норвегией» и «Италией» имелось важное отличие. Оболочка N-4 была легче и, возможно, менее устойчива к разрывам.

Италия благодаря Маркони занимала ведущее в мире положение в радиотехнике. Теперь итальянец получил возможность водрузить итальянскую антенну на Северном полюсе{449}. Флотские специалисты оборудовали «Италию» и «Читта ди Милано» современнейшими рациями, работающими на длинных и коротких волнах, что позволяло устанавливать связь (на коротких волнах) с новой мощной радиостанцией Сан-Паоло (близ Рима), с итальянскими колониями в Восточной Африке и итальянскими общинами в Северной и Южной Америке. Теперь Нобиле и его спутники могли, не прибегая к помощи норвежцев, обмениваться сообщениями с политическим руководством в Риме{450}. С помощью портативной рации, которую Нобиле взял на N-4, высадившиеся на полюсе люди смогли бы напрямую связаться с Римом, а Нобиле приблизился бы на шаг к мечте о постоянной базе близ полюса.

Кроме того, радиостанция пригодилась бы в аварийной ситуации и в случае вынужденной посадки на лед. Проблема заключалась (как всегда бывает с новыми технологиями) в совместимости. Если бы потерпевшие крушение транслировали свои сообщения в коротковолновом, а не длинноволновом диапазоне, то суда, самолеты и ближайшие поселения не смогли бы их принять, поскольку, вероятно, располагали бы только длинноволновыми радиоприемниками{451}.

Пока дирижабль еще строился, Нобиле предстояло набрать экипаж. Благодаря вниманию итальянской прессы он получил сотни заявок – и в этот раз имел возможность выбрать того, кого хотел. По иронии (учитывая националистический характер предприятия), две трети тех, кто с энтузиазмом вызвался участвовать в путешествии, не выглядели как типичные итальянцы. Эти светловолосые и голубоглазые люди, подозревал Нобиле, «повинуются инстинктивному зову, ведущему их назад, в холодные земли далекой северной родины»{452}.

Итальянские инженеры определенно не соглашались с критикой Амундсена. Все четыре инженера с «Норвегии» немедленно вызвались снова отправиться с Нобиле, несмотря на опасность неоднократных полетов{453}. На важные штурманские позиции Нобиле, не полагаясь на собственные расчеты, выбрал Адальберто Мариано и Филиппо Цаппи – опытных морских офицеров. Точные и подробные навигационные записи имели исключительную важность, если Нобиле не желал разделить участь, например, Бэрда, чей визит на Северный полюс был поставлен под сомнение.

Нобиле чувствовал, что Амундсена мало заботил сбор научных данных – куда сильнее было его желание представить полет как норвежскую экспедицию. Теперь, на «Италии», Нобиле решил сделать все как следует. Он отказался от национального критерия и в компанию итальянскому ученому [Альдо Понтремоли] подобрал чеха и шведа. Временами эти двое, вероятно, чувствовали себя неуютно: они были единственными неитальянцами на итальянском дирижабле, и команде многое предстояло доказать. «Нобиле это очень заботило. Их всех это заботило», – вспоминал чешский ученый Франтишек Бегоунек{454}. В течение полета они умудрялись общаться на английском с примесью французского.

Профессор Финн Мальмгрен участвовал еще в экспедиции на «Норвегии». Он произвел на Нобиле впечатление своей рассудительностью, искренностью, чувством долга и готовностью взять ответственность за опасный совет{455}. В экипаже «Италии» меланхоличный швед, старший метеоролог экспедиции, оказался единственным человеком с каким бы то ни было опытом выживания в Арктике. Вскоре прогнозы Мальмгрена будут подвергаться сомнению так же безжалостно, как и распоряжения Нобиле.

Наконец, журналисты. От них зависели и Амундсен, и Нобиле: журналисты делали рекламу, которая оплачивала путешествия – и, в случае Нобиле, защищала от недругов. В остальном их подход различался: Амундсен предпочел оставить репортеров на земле, а Нобиле (уверенный – возможно, слишком уверенный – в собственных силах) хотел позвать их с собой. Нобиле следовало бы взять всего одного журналиста, но по политическим причинам он пригласил двоих: Франческо Томаселли, корреспондента миланской Corriere della Sera (с этой газетой был заключен эксклюзивный контракт), и Уго Лаго из Popolo d'Italia, которому Нобиле отказать не мог: газета, основанная самим Муссолини, сыграла ключевую роль в становлении фашизма в Италии. Оба репортера должны были добраться на Шпицберген на дирижабле и по очереди освещать ход отдельных полетов. Томаселли хотя бы имел то преимущество, что был офицером итальянских горных стрелков.

Кроме того, Нобиле не назначил заместителя – не смог или не захотел. Бальбо мог отвергнуть предложенную генералом кандидатуру. На борту, несомненно, присутствовали люди, знакомые с дирижаблями: у честолюбивого Адальберто Мариано был опыт полетов на таких аппаратах, а у Филиппо Цаппи имелось пилотское свидетельство, но ни тот ни другой не получили полномочий оспаривать приказы Нобиле в чрезвычайной ситуации{456}.

Нобиле, будучи уверенным в собственных способностях, все же не забывал, что N-4 может разбиться. «На эту работу я не жалел ни времени, ни денег», – писал он. Нобиле исколесил Европу{457}, встречаясь с лучшими специалистами по выживанию в Арктике, и «предпочел узнать» у Нансена (главного врага Амундсена), какие палатки, одежду, оружие и провиант следует взять с собой{458}. Нобиле (по совету Нансена) заказал для экспедиции пеммикан особого рода, по итальянскому вкусу: на 70 % продукт состоял из перетертого мяса и жира, на 5 % – из гороха, на 5 % – из овсяной крупы, на 15 % – из картофеля и на 5 % – из лука, сельдерея и чеснока.

Теперь Нобиле оставалось проложить курс к Кингсбею. После экспедиции «Норвегии» он понимал, что во время долгого перелета над материком придется неоднократно иметь дело с плохой погодой, хотя и не представлял себе, насколько плохой{459}.

Исключительно важно было подыскать на маршруте 5000 километров один-два ангара достаточной для N-4 величины{460}. Нобиле предпочел бы кружной путь, аналогичный пути «Норвегии», но теперь доступных ангаров в Европе было меньше, и это связывало ему руки. Дирижабельная база английского ВМФ в Норфолке закрылась. Гигантский ангар перенесли в Кардингтон, и англичане могли воспротивиться тому, чтобы соперники в колониальной гонке рыскали на совершенно секретном объекте. Деревянный ангар в Гатчине, близ Ленинграда, разобрали из-за сгнившего дерева{461}. (Нобиле отверг предложение Советов построить там причальную мачту. Он опасался, что, если из-за нелетной погоды путешественники, как в прошлый раз, застрянут в Ленинграде, дирижабль у мачты, под открытым небом, окажется в большой опасности{462}.)

Таким образом, генералу остался всего один вполне доступный ангар. Старая немецкая база цеппелинов в Штольпе[54], на побережье Балтийского моря, вопреки Версальскому договору не была разрушена из-за своего коммерчески выгодного положения: Штольп, как считалось, окажется на пересечении маршрутов пассажирских дирижаблей с севера на юг и с запада на восток{463}. По меньшей мере теперь база могла послужить Нобиле.

И тогда Нобиле пошел на одну из самых рискованных авантюр в своей жизни: он собирался, поставив под угрозу всю экспедицию, разделить путь до Кингсбея всего на два огромных отрезка. На первом этапе полета, над Центральной Европой, «Италия» доберется из Милана в Штольп. Второй этап – над Скандинавским полуостровом, из Штольпа в Кингсбей, с недолгой остановкой для дозаправки у мачты в норвежском городе Вадсё{464}. Нобиле должен был соотнести время отлета «Италии» из Милана с прибытием в Кингсбей вспомогательных судов: китобойной шхуны «Хобби» (Hobby), которая везла припасы для экспедиции, необходимую N-4 наземную команду и материалы для ремонтных работ, и базового судна «Читта ди Милано».

И, как будто всего этого было мало, Нобиле пришлось еще раз рискнуть. По пути в Штольп он мог выбрать между полетом над плато Карст (Крас) или над Альпами. Карст известен своими сильными ветрами, которые могли уничтожить «Италию». А чтобы преодолеть Альпы, «Италии» пришлось бы подняться на 1,5 километра, и для этого было необходимо уменьшить экипаж и полезную нагрузку.

Нобиле предпочел путь через Карст. Компания Luftschiffbau Zeppelin разрешила Нобиле в случае крайней нужды воспользоваться своими ангарами в Фридрихсхафене, на берегу Боденского озера{465}. (Единственное, что в этом случае могло послужить Нобиле утешением, – он мельком увидел бы «Графа Цеппелина».)

Теперь, проложив маршрут, Нобиле мог командировать группы сотрудников своего авиазавода в дальние уголки Европы. Затем N-4 можно было привести в Милан и подготовить к старту. Финансировавшие экспедицию состоятельные горожане хотели собственными глазами увидеть воздушное судно.

Амундсена, официально отошедшего от дел, охватывало то уныние из-за печального финала последней в его карьере экспедиции, то злость на присвоивших его почести Нобиле и Муссолини. Произнесенная в августе 1926 года речь Муссолини в честь Нобиле отнюдь не остудила гнев Амундсена – как и сознание того, что, в то время как он возвращался домой, Нобиле колесил по Америке, излагая свою версию путешествия на «Норвегии». Старания друзей Амундсена развеселить его ни к чему хорошему не привели. «Этим чернявым цыганам ни в коем случае не следовало позволять участвовать», – писал ему винивший во всем итальянцев друг, аптекарь Фриц Готтлиб Цапффе{466}. Амундсен, вероятно, воспринимал подобные заявления в первую очередь как упрек: ведь он сам позволил Нобиле возглавить экспедицию.

«Моя жизнь как полярного исследователя» – последняя книга Амундсена, причем такая, которую лучше бы не стоило писать. Это был акт саморазрушения. К несчастью для Нобиле, за месяц до публикации книги выдержки – пятнадцать пропитанных ядом страниц – напечатал ныне несуществующий американский журнал World's Work. На обложке номера за август 1927 года о статье не упоминается, но на странице 389 находим: «Рассказ Руаля Амундсена из первых рук о скандалах на „Норвегии“. Путешественник жалуется, что Нобиле едва не погубил дирижабль в Арктике, но попытался присвоить почести себе»{467}. Единственным утешением Нобиле стало то, что их ссора уже давно не была новостью. Однако теперь о ней рассказывал сам Амундсен.

О том, что в действительности происходило за кулисами во время перелета «Норвегии» над Северным полюсом в лето 1926 года, никогда не рассказывалось. Я не стал бы рассказывать об этом и теперь, если бы не распространившиеся ложные изображения хода событий. Чувство простой справедливости по отношению к моим товарищам и к себе самому принуждает меня опубликовать совершившиеся факты…

Но если бы я предоставил общественному мнению искать правды о полете «Норвегии» из тех сообщений, которыми затопила весь мир итальянская пропаганда, я допустил бы грубую несправедливость не только по отношению к самому себе, но также против Линкольна Элсуорта и против моих норвежских товарищей…

В каком нелепом противоречии относительно этого трансполярного перелета – моей мечты в течение долгих лет – находится утверждение итальянцев, что полковник Нобиле первый задумал и выполнил эту экспедицию. Даже утверждение, что он вообще занимал в ней какое-либо иное положение, кроме должности капитана дирижабля, является неверным{468}.

Амундсен бушевал:

Я был счастлив разделить национальную честь с моим верным американским другом. Но я вовсе не собирался разделять ее с итальянцами. Им мы не были обязаны ничем, кроме случайной возможности купить у них старый военный дирижабль за установленную плату. Мне было очень приятно взять к себе на службу итальянского офицера, спроектировавшего и построившего корабль. Но экспедиция была только Элсуорта и моя, и она осуществлялась при помощи воздушного корабля, купленного и оплаченного нами{469}.

В 1927 году пожилой путешественник узнал из газет, что верный Рисер-Ларсен предал его, помогая Нобиле готовить новую экспедицию, и это стало последней каплей.

Хотя обвинения Амундсена прибавили Нобиле забот накануне путешествия, миру открылась подлинная натура норвежца, и миру увиденное не понравилось.

В марте 1928 года (всего за месяц до отправления экспедиции на Шпицберген) генерал Нобиле тайно посетил Берлин{470}. Немецкую столицу этого периода, золотых двадцатых – с их утонченностью, развращенностью, декадентством, обессмертил кинофильм «Кабаре». То была эпоха архитектуры и дизайна Баухауса, кинематографа Фрица Ланга, «Трехгрошовой оперы» Брехта, фильмов и музыки Марлен Дитрих.

Но праздник уже подходил к концу. Йозеф Геббельс, главный нацистский пропагандист, назвал Берлин «самым красным – после Москвы – городом Европы»{471}. По его мнению, так оно и было. К моменту приезда Геббельса в город (в 1926 году) местная ячейка нацистской партии находилась в глубоком кризисе и большинство голосов избирателей неизменно получали ее заклятые враги – Социал-демократическая и Коммунистическая партии Германии. Геббельс предложил простое решение проблемы: провоцируя противника, захватить улицы. Драки, в основном прекратившиеся на тротуарах Рима и Милана, вспыхнули в Берлине: коричневорубашечники отвоевывали у коммунистов и социалистов контроль над улицами. Но берлинцы были упрямы. Несмотря на разгул насилия, на выборах нацисты достигли очень скромных успехов.

Нобиле приехал в Берлин, чтобы встретиться с Рудольфом Самойловичем – великим советским исследователем Арктики, новым начальником всемирно известного ленинградского Научно-исследовательского института по изучению Севера. Самойлович предложил встречу на нейтральной территории. Нобиле хотел получить совет у русского, уже побывавшего в тринадцати арктических экспедициях, и, что еще важнее, выведать все, что известно СССР о малоизученном море и островах у северного побережья Сибири, куда собирались лететь итальянцы и на которые готовились заявить права норвежцы. Цель профессора Самойловича была понятнее: он желал получить сведения о белом пятне на карте, которые Нобиле добудет во время полета{472}.

Они оба очень рисковали. Если бы фанатичный антикоммунист Бальбо узнал о поездке Нобиле, тому очень повезло бы отделаться ссылкой. В СССР от ученых (в том числе Самойловича) государство требовало нужных ему результатов – или те рисковали получить, как враги народа, билет в один конец в Сибирь. Если бы Сталину стало известно, что Самойлович поделился с Нобиле картами, сведениями и отчетами об экспедициях, опубликованными только на русском{473}, то исследователя, вероятно, ждал бы лагерь. Ради безопасности Самойлович и Нобиле встретились в вестибюле популярной туристической гостиницы.

Самойлович мало знал о дирижаблях, но, услышав о планах Нобиле (русский рассказывал, что Нобиле очень скупо делился подробностями), он сразу же понял, насколько уязвимыми окажутся итальянцы на судне размером с «Италию». Хотя «Норвегия» совершила полет в Арктику, русский указал на опасности, которые несут льды, на невысокую мощность моторов дирижабля и тесноту в гондоле, которая сделала бы затруднительным сбор стоящих научных данных{474}. Самойлович умолял Нобиле отказаться от высадки на лед в исследовательских целях. Нобиле рассчитывал забрать ученых со льдины на обратном пути, через один-два месяца, – или им пришлось бы брести по ледяным полям к ближайшему человеческому жилью. Самойлович сказал итальянцу, что если дирижабль оставит ученых на льду, то обнаружить их будет почти невозможно. Арктический ландшафт делает людей невидимыми сверху. Ледовый переход тоже едва ли осуществим, учитывая расстояния. Ближайшие поселения, напомнил Самойлович, принадлежат кочевникам и нельзя быть уверенным, что они окажутся там, где изображены на карте{475}.

Окончательный вердикт Самойловича был таков: экспедиция «чрезвычайно рискованна», но в случае успеха ее результаты окажутся «очень ценными»{476}.

Как и в случае «Норвегии», последним делом перед отъездом стала аудиенция у папы римского. Нобиле, вопреки всему, после возвращения в 1926 году с полюса сохранил с понтификом хорошие отношения. Пий XI был заядлым альпинистом, а во время аудиенций, по словам Нобиле, даже напоминал рассказчику об упущенных важных деталях экспедиций. Казалось, папу больше интересует полет на «Италии», чем на «Норвегии». Он хотел быть в курсе приготовлений и желал помочь Нобиле. Позднее тот писал, что Пий XI «лично охотился»{477} за метеоданными, которые уже были собраны в ходе экспедиции к Земле Франца-Иосифа и которые сам Нобиле найти не сумел.

Во время аудиенции папа объявил, что возлагает на экипаж N-4 особую миссию. Заключалась она в том, чтобы доставить «символ Христа на вершину мира». В пустотелый дубовый крест был вложен пергамент с текстом, который «освятит вершину мира».

Предвидение, что крест станет тяжелой ношей, окажется точнее, чем понтифик мог предположить{478}.

Глава 7

«Дело наше опасное… Но мы пустимся в это путешествие именно потому, что оно опасно»

«Дело наше опасное, еще более опасное, чем экспедиция 1926 года. На этот раз мы хотим достигнуть большего, иначе не стоило бы труда туда возвращаться. Но мы пустимся в это путешествие именно потому, что оно опасно, – сказал Нобиле, выступая перед богатыми миланцами накануне отправления. – Если бы это было не так, другие нас давно бы опередили»{479}. Задача была такова: стереть последнее белое пятно на карте и объявить открытые земли владениями фашистской Италии{480}.

«Но если наше предприятие потерпит крах, – пророчески прибавил он, – то… все эти бойкие критики выйдут, прыгая от радости, и заявят, что они предвидели, что все могло быть иначе, что это закономерный исход»{481}.

В Норвегии после выхода книги Амундсена поднялась волна возмущения против Нобиле. Почему итальянцы хотят вернуться? Шведский автор так выразил общее настроение: «Норвежцы хотят оставить полюса за собой, а итальянцы должны вести исследования южнее, в более теплых регионах»{482}. Другие думали, будто Муссолини ищет в Арктике нефть[55]. Одна газета выразилась напрямик: экспедиция Нобиле есть элемент «империалистической колониальной политики» и «нацелена на укрепление престижа итальянского империализма»{483}.

В первые часы 15 апреля 1928 года дирижабль «Италия» вывели из ангара в Милане на пустынное летное поле. Время отлета держали в тайне{484}, чтобы избежать ажиотажа: после прибытия три недели тому назад из желающих осмотреть летательный аппарат собрались толпы.

Приказ отдан – и вот двигатели ожили. После команды Нобиле «Поехали!» отпустили тросы, шум двигателей усилился, и дирижабль на короткое время заслонил небо, прежде чем присоединиться к другим ночным огням{485}.

«Скучать нам не придется», – заметил метеоролог «Италии» Финн Мальмгрен – и был прав{486}.

«Соперники в Арктике», – гласил заголовок The New York Times. У Нобиле, утверждала газета, появился «опасный соперник» в гонке к неизведанным землям у Северного полюса{487}. Трудно сказать, имели ли газетчики в виду опытного полярного летчика Джорджа Хьюберта Уилкинса или же его новейший самолет «Вега» (Vega) от фирмы Lockheed.

Газета задавалась вопросом: что же за человек отважился «наступающей весной противопоставить в Арктике самолет дирижаблю»?{488} Уилкинс, всего тридцати восьми лет, в Арктике не был новичком. К тридцати четырем годам он принял участие уже в трех полярных экспедициях, руководил Детройтскими арктическими экспедициями 1926-го (принять в ней участие был приглашен Ричард Бэрд) и 1927 года (ее спонсорами стали Детройтское авиационное общество и газета The Detroit News). В ходе этих неудачных исследовательских полетов с северного побережья Аляски Уилкинс очень многое узнал о полярной авиации. Важно помнить, что в 1920-х годах инженеры еще очень плохо понимали, как ведут себя самолеты и их двигатели в условиях Арктики, и многие сомневались, что их эксплуатация там вообще возможна{489}. Теперь Уилкинс возвращался на север.

В 1926 году полеты Уилкинса (он стартовал с мыса Барроу) над неизведанными районами арктических морей принесли разочарование. Мешали аварии и плохие метеоусловия. В научном отношении экспедиция мало чего достигла, но многое прояснила насчет полетов в условиях Арктики, а также возможности добраться по воздуху от мыса Барроу к Шпицбергену.

В 1927 году австралиец предпринял новую попытку. Многие считали, что полет «Норвегии» исключил вероятность существования неоткрытых земель между побережьем Аляски и Северным полюсом. Но Уилкинс думал иначе. «Широко распространено мнение, что полет Амундсена – Элсуорта – Нобиле… устранил возможность обнаружения суши между [мысом] Барроу и полюсом; но хотя эти люди умело преодолели, летя над облаками, большое расстояние и достигли пункта назначения, они не везде видели то, что ниже облаков. Может быть, там есть земля, а может, и нет. Но, даже предположив, что путешествие на "Норвегии" пролило свет на территории севернее мыса Барроу, остаются неизученными большие области к северо-западу и северо-востоку. И мой первоначальный замысел предполагал исследование этих областей»{490}.

В этот раз полет едва не кончился трагедией. Уилкинс рухнул на лед примерно в 110 километрах от ближайшего человеческого жилья. Пять дней он и его второй пилот прятались от бури среди обломков самолета. После бури выяснилось, что льдина переместилась почти на 200 километров от места крушения.

Им ничего не оставалось, кроме пешего похода. Мыс Бичи-Пойнт на побережье Аляски находился примерно в 130 километрах. Для Уилкинса путь во льдах оказался не воодушевляющей возможностью доказать свою мужественность, а ужасным испытанием. «В основном паковый лед, по которому мы двигались, был так сильно изломан и засыпан снегом, что идти было невозможно, – писал он позднее, – поэтому передвигаться нам приходилось на четвереньках»{491}. На 130 километров «тяжелой дороги» у летчиков ушло тринадцать дней.

Год спустя Уилкинс заполучил гораздо более мощное средство передвижения.

Мощный мотор ожил и понес его самолет на Аляску. «Построенный в Голливуде», как выразились авторы кинохроники{492}, летательный аппарат (с высокорасположенным крылом и конусообразным обводом фюзеляжа из гнутой фанеры, а также иллюминаторами для пассажиров) на сто процентов выглядел именно так. Конструкция крыла (оно было свободнонесущим[56]) позволяла обойтись без уродливых стоек и расчалок. Облик самолета портила лишь реклама нефтегазовой компании Richfield.

Четырехместный самолет «Вега» был ультрасовременной машиной{493}. Этот самолет, который мог разогнаться до 222 км/ч, фирма Lockheed разработала для собственной авиалинии. Он соперничал с «Фоккером» в роли оптимального аппарата для пионеров воздухоплавания следующего поколения. ([В 1933 году] бывший воздушный циркач Уайли Пост совершил на «Веге» кругосветный перелет, побив рекорд «Графа Цеппелина» Хуго Эккенера.) Хотя радиус действия «Веги» не мог сравниться с радиусом действия дирижабля Нобиле, по другим характеристикам самолет определенно его превосходил. Он мог быстро набирать и поддерживать высоту, чтобы избежать бури, и прекрасно себя чувствовал при встречном ветре такой силы, который удерживал итальянский дирижабль почти на месте.

Уилкинс, благодаря достигаемой дальности полета «Веги», сумел перелететь с мыса Барроу (Аляска) прямо на Шпицберген, как мог и дирижабль, а по пути преодолеть зону, которую пропустила «Норвегия». Кроме того, в этой области из-за близости Северного полюса нельзя было положиться на магнитный компас. Внесение же поправок в курс прибавит работы и без того занятому штурману, работавшему при температуре до –45 ℃.

Но Уилкинс всегда стремился найти новый способ решения проблемы. Австралиец мучительно размышлял, как поведут себя моторы при минусовой температуре. По его мнению, летчик должен слить после приземления масло из двигателя и целиком укрыть его большим тканевым кожухом, соединенным с примусом. Это защитило бы двигатель от ночного мороза. Утром приспособление разогреет двигатель, и примерно через три четверти часа самолет будет готов ко взлету.

Нобиле пришлось забыть соображения Уилкинса и сосредоточиться на метеоусловиях. Нужно было как можно скорее достичь Шпицбергена, чтобы воспользоваться периодом благоприятных погодных условий ранней весной, когда круглосуточная тьма уже начинает отступать, а солнце еще не греет так, как летом. Чем выше поднимается температура, тем опаснее становятся полеты, поскольку начинает ломаться лед и над поверхностью вырастают гряды тумана.

Первая остановка ждала Нобиле в Германии. Дирижабль отправился туда с «неимоверным» для аппарата этого размера грузом{494}. На борту находилось двадцать человек, Титина (оставить ее на земле Нобиле отказался), 1360 килограммов снаряжения, 1800 килограммов балласта, 320 килограммов масла и 3900 килограммов топлива.

Первым испытанием для N-4 стал полет над Карстом. Здесь некогда располагался беззаконный фронтир, рубеж австрийских и турецких земель, а всего десятилетием ранее проходила линия австро-итальянского фронта. В 1928 году на территории Карста формально сохранялся мир[57], но здесь по-прежнему свирепствовал северо-северо-восточный ветер, или бора, который обрушивался с гор на Адриатику. Название это происходит от имени греческого бога северного ветра Борея, и апрель – один из тех месяцев, когда бора особенно силен{495}.

Борей не давал проходу итальянцам{496}. Ветер, со скоростью 18 м/c трепавший дирижабль, разорвал левый боковой стабилизатор. Это серьезное повреждение: горизонтальный стабилизатор – важная плоскость управления и без него дирижабль стал менее маневренным. Это могло грозить гибелью, поскольку летели они над горами. Но у Нобиле не было выбора, и он, уменьшив ход, продолжал полет.

В 8:00 огромное судно пересекло венгерскую границу. К середине дня дирижабль оказался над Брно, в Чехословакии. Но впереди его ждали неприятности. Над Моравией и Силезией сверкали молнии и дули могучие ветры. Иногда порывы достигали почти запредельной силы.

«Изменим курс, генерал?» – с тревогой спросил старший помощник капитана Адальберто Мариано{497}. Нобиле просто ответил «нет». Нужно продолжать путь.

Но метеоусловия не казались подходящими. Когда N-4 достиг Судет, протянувшихся через Центральную Европу подобно гигантскому забору, Нобиле увидел, что горные вершины затянуты зловещими черными тучами. Дневной свет виднелся только над узкой горной долиной.

Нобиле помедлил. Прежде, попав в такую бурю, он повернул бы обратно, чтобы не рисковать дирижаблем. Но теперь Нобиле знал, что это поставит под удар экспедицию. Вернуться в Милан для ремонта означало бы упустить погодное окно в Арктике и, что еще важнее, сыграть на руку Итало Бальбо. Предпринять вторую попытку Нобиле могли и не позволить.

В тот день Нобиле и метеоролог Мальмгрен приняли важнейшее решение: идти прямо по долине. В течение часа погода была превосходной, и экипаж начал успокаиваться. Но боги лишь играли с ними. Внезапно вокруг дирижабля сомкнулись тяжелые тучи. Ужасный град рвал ткань оболочки, производя такой шум, что воздухоплаватели закрывали уши. Небо освещали яркие вспышки молний.

Нобиле вспоминал: «Гроза окружила нас со всех сторон. Электрические разряды следовали один за другим – справа, слева, впереди, позади. В любую секунду в воздушный корабль могла ударить молния и зажечь его»{498}. Если бы они осмелились подняться выше, чтобы попытаться миновать бурю, то разряд молнии мог превратить наполненную водородом оболочку в горящий гроб.

Все, что оставалось путешественникам, – спуститься еще ниже и лететь еще медленнее. С высоты 140 метров Нобиле и его товарищи могли (если буря позволяла это сделать) прочитать надписи на указателях внизу. Перелет стал «весьма тяжелым испытанием»{499}. Если экипаж хотел вовремя заметить горные хребты на своем пути – или даже почувствовать их приближение, – были необходимы большая сосредоточенность и вера в свои инстинкты. Однажды «Италия» была на волосок от гибели, пройдя в считаных метрах от огромного креста на вершине горы.

Этот опыт потряс Нобиле, и он решил больше так не рисковать{500}. Теперь Нобиле хотел вернуться в Милан, несмотря на поджидавшие его там опасности иного рода. Решение зависело от следующей метеосводки. Можно ли добраться в Штольп?

«Метеоусловия позволяют вам идти до самого Штольпа», – утверждалось в телеграмме{501}. И дирижабль отправился дальше.

16 апреля в 7:50 N-4 добрался до старой дирижабельной базы в Штольпе с ее обветшавшим ангаром (все окна разбили мальчишки){502}. При маневрировании экипажу пришлось положиться на один-единственный прожектор еще военного времени и образованный примерно сотней слабых костров крест. Вызванные в качестве наземной команды двести солдат местного гарнизона жались друг к другу под колючим балтийским ветром. Кое-кто из них помогал швартовать цеппелины после авианалетов.

Борьба с бурей вынудила «Италию» израсходовать две трети своего горючего. Весь балласт до последнего килограмма был сброшен по пути. Укрепленный перед отлетом левый боковой стабилизатор оказался «разорван в клочья»{503}, а деревянные винты град повредил так, что пришлось заменить и их. The New York Times утверждала: «Никогда прежде дирижабль так не страдал от сильного ветра»{504}. И это был лишь первый этап путешествия.

Этим драма не закончилась. Сойдя на землю, Нобиле ощутил тяжесть в воздухе. Местные политики-консерваторы, желавшие возвращения кайзера и восстановления военной мощи Германии, распустили слух, будто Нобиле – представитель ненавистной Межсоюзнической военной контрольной комиссии, ответственной за уничтожение немецких ангаров (таких, какой был в Штольпе) и дирижаблестроительных заводов. Ранее The New York Times преподнесла это как факт{505}. Кроме того, напомнили согражданам политики, он итальянец, то есть подданный страны, которая была союзницей Германии, но в 1915 году предала ее, встав на сторону Англии и Франции. И Нобиле, приведя свой дирижабль в последний в Штольпе ангар, перегнул палку.

Враждебность достигла такого накала, что местные жители осыпали высадившихся итальянцев оскорблениями (хотя те не говорили по-немецки, жесты они определенно понимали). Правительство дополнительно прислало полицейских для охраны дирижабля. Титина внесла свой вклад в борьбу, «одолев и обратив в бегство» последнюю на летном поле собаку. Прежде она прогнала еще двух.

Нобиле телеграфировал в Рим, запросив техников и запчасти. После этого ему и другим членам команды оставалось только ждать. Нобиле воспользовался этим перерывом, чтобы съездить в Берлин и попросить совета у руководителей «Аэроарктик». Он даже встретился с президентом Гинденбургом. В городе Нобиле купил теплый костюмчик для Титины: холод дурно влиял на ее характер.

Нобиле с легкостью мог представить, что именно Бальбо говорил Муссолини об этой неудаче, – и угадал. «Думаю, наши предположения о том, что экспедиция потерпит неудачу, верны: дирижабль испытывает затруднения уже в пути к базе, с которой планируется старт», – утверждал Бальбо в поданном Муссолини докладе об отсрочке полета «Италии»{506}.

Теперь у Нобиле возникла еще одна проблема. Четыре дня назад Уилкинс в рамках Детройтской арктической экспедиции привел на Шпицберген «Вегу» – шикарный, построенный в Калифорнии самолет.

После трех неудачных попыток Уилкинс все же поднялся в воздух. Теперь австралиец летел по маршруту, о котором мечтал три последних года. Вместе со своим вторым пилотом он в считаные часы преодолевал такие расстояния, на которые пешие путешественники потратили бы месяцы.

Полет Уилкинса позволил дать ответ и на вопрос, продолжавший занимать ученых, путешественников и политиков вопреки накопленным фактам. Там, где, по словам Роберта Пири, находилась Земля Крокера, не нашлось признаков суши – только ледяные поля, простирающиеся на сотни километров. Более того, Уилкинс убедился, что нет никаких признаков суши до самого Северного полюса и на нем. Тот факт, что Пири утверждал обратное, – еще одно доказательство, что он на полюсе все же не бывал.

Примерно через двадцать часов полета Уилкинс и его второй пилот увидели вершины Шпицбергена. К тому времени температура в кабине опустилась до –20 ℃, за бортом – до –43 ℃. Надвигался туман. Усилившийся ветер швырял по кабине карты и компасы.

Летчикам, которые из-за метели не могли найти Грён-фьорд, оставалось только искать место для посадки. К счастью, им не пришлось снова садиться на лед. Они дотянули до острова Мертвеца (у северного побережья Шпицбергена), который, к счастью, не оправдал своего названия: при посадке сильный ветер затормозил самолет – и тот встал почти у моря. Поскольку самолет остался в целости, у путешественников были все шансы взлететь, когда буря утихнет.

После того как Уилкинс слил масло и накрыл двигатель, летчики укрылись в кабине. Четыре дня завывала буря, временами угрожая перевернуть самолет.

На пятый день буря утихла, и у летчиков появился шанс на спасение. Как и предполагал Уилкинс, двигатель, прогревшись, ожил и зарокотал. Летчики сумели поднять «Вегу» в воздух и вскоре увидели вдалеке радиовышки в Грён-фьорде. Рывок – и они на месте.

Изготовители кинохроники не скупились на похвалы Уилкинсу и его «сенсационному трансарктическому перелету длиной 3500 километров с Аляски на Шпицберген. И ученые, и путешественники признали перелет одним из величайших в истории аэроисследований»{507}.

Амундсен также не сдерживал себя. «Ни один полет, нигде и никогда, не сравнится с этим», – объявил он{508}. Король Георг V пожаловал Уилкинсу рыцарское звание, а Королевское географическое общество вручило ему Медаль основателей[58].

Нобиле, экспедиция которого застряла на побережье Балтийского моря, новость о триумфе Уилкинса воспринял без энтузиазма. «Я был очень рад узнать, что его [Уилкинса] усилия увенчались успехом и что он смог пройти – в обратном направлении и с другими средствами – маршрутом "Норвегии" 1926 года»{509}.

Бальбо не был единственным, кто считал, что Нобиле не доберется до полюса. Газеты, например The New York Times, даже задались вопросом, достигнет итальянец Шпицбергена или нет: «Апрель – месяц, наилучшим образом подходящий для исследования Арктики при помощи летательного аппарата. Генерал Нобиле, задержавшийся в Германии из-за поломки дирижабля, должен усомниться в том, сумеет ли он после прибытия в Кингсбей осуществить свои планы»{510}.

Уилкинс, вне сомнения задетый скупой похвалой итальянца, поделился с американским репортером сомнениями касательно перспектив Нобиле: «Мы опасаемся, что из-за злоключений и проволочек он будет готов отправиться летом, когда для плодотворного дальнего полета в Арктике будет уже слишком поздно»{511}. Когда Нобиле предложил Уилкинсу место на «Италии», тот отказался под предлогом, что должен работать над книгой о своей экспедиции.

Нобиле, вероятно, начал подозревать, что скептики могут оказаться правы. Кроме того, хотя дирижабль задержала поломка, а после нелетная погода, выяснилось, что он может – впервые в истории – прибыть на место прежде базового судна.

Итальянское вспомогательное судно еще стояло у «ворот в Арктику», в Тромсё, на севере Норвегии. Над городом (он располагается в конце фьорда) высятся две заснеженные вершины. В наши дни в Тромсё есть гавань, над которой возвышается статуя Руаля Амундсена, неотрывно смотрящего на залив и дальше, в море, а также две или три магистрали. И тогда, и теперь в Тромсё действует Норвежский полярный институт. Даже в 2021 году подъем сюда занимает всего десять минут.

Джузеппе Романья Манойя, капитан «Читта ди Милано», отказывался отплыть, потому что слышал, будто Кингсбей еще покрыт льдом. При этом судно Нобиле «Хобби» уже прибыло туда с припасами, материалами для починки ангара и даже с Амедео Нобиле, братом Умберто, на борту. Как и в случае Бэрда, груз спустили на лед.

Осторожность Романьи при принятии трудных решений, может, и пристала кадровому морскому офицеру особого склада, но теперь она явно была помехой. Нобиле, начальник экспедиции, приказал капитану немедленно следовать в Кингсбей{512}, но Романья подчинился приказу только после согласования с Римом{513}.

У норвежской журналистки Лисе Линдбек, человека смелого и решительного, не было сомнений, на чьей стороне капитан. Она отмечает в мемуарах: «Итальянское спасательное судно, "Читта ди Милано" Романьи, с самого начала старалось саботировать все попытки помочь [Нобиле] – несомненно, по прямым указаниям из Рима. Это настолько бросалось в глаза, что во время государственного визита в Финляндию сам норвежский король Хокон выразил свое огромное изумление итальянскому послу в Хельсинки»{514}.

30 апреля (через две недели после того, как «Италия» дотянула до Штольпа) Геофизический институт в Тромсё дал благоприятный прогноз погоды на Скандинавском полуострове. В Баренцевом море скорость ветра достигала 11 м/с. Погода обещала быть настолько хорошей, насколько возможно в это время года. Нобиле пришлось решить, отправиться ли немедленно или ждать, рискуя попасть в худшие метеоусловия. Сводка заканчивалась бесполезным философским замечанием: «Есть неопределенность и риск, но они неизбежны»{515}.

Нобиле решил отправляться, но поднялся сильный боковой ветер – такой, что наземная команда не смогла даже вывести дирижабль из ангара. Приехавшие из Италии жена Нобиле Карлотта и дочь Мария поспешили в церковь близ летного поля, чтобы помолиться{516}.

Вечером 2 мая ветер наконец утих – и после еще одного совещания с Финном Мальмгреном Нобиле утвердился в мысли: нужно лететь. Полет над Балтийским морем обещал быть непростым, но над Скандинавским полуостровом погодные условия улучшатся. В любую минуту мог пойти проливной дождь или начаться метель. Если дирижабль еле справляется с такой погодой, то, как понимал Нобиле, в Арктике придется куда труднее. «Может быть, не следует во второй раз искушать судьбу?» – сказал Муссолини и, кажется, был прав. На кону стояли жизни членов экипажа, существование дирижабля, да и будущее дирижаблестроительной программы Нобиле. Верно было и то, что все участники экспедиции вызвались добровольно и понимали, во что ввязываются. Нобиле сказал Карлотте, что решил продолжать, и она не расставалась с ним до тех самых пор, пока он не поднялся на борт дирижабля{517}.

3 мая в 3:28 «Италия» вылетела к Шпицбергену. Вероятно, экипаж после всех проволочек рад был подняться в небо. Восемнадцать человек направлялись к Шпицбергену, но им сразу стало ясно, что возвращение будет очень непростым. Из-за сильного встречного ветра над Балтийским морем скорость снизилась всего до 48 км/ч – зловещее предзнаменование.

Через восемь часов N-4 достиг Стокгольма, где его встретил эскорт гидросамолетов шведского флота. Дирижабль снизился, сделал круг над домом Мальмгрена и сбросил завернутое в флаг письмо для его матери, которая, как он надеялся, была там. Но оказалось, что она отправилась в центр Стокгольма посмотреть на пролетающий дирижабль. После возвращения женщина прочитала письмо (довольно заурядное) собравшимся журналистам. Фру Мальмгрен, хотя тогда она этого не знала, упустила свой шанс в последний раз увидеть сына.

Некоторые шведы, бывшие в то время детьми, помнят проплывающую над городом «Италию». Стояла ясная солнечная погода, и казалось, будто на улицу высыпали все без исключения горожане. Сначала над центром Стокгольма низко пролетели три самолета с фотографами, репортерами и художниками, чтобы те рассмотрели дирижабль. К эскорту присоединились другие самолеты, а потом еще и еще, с фотографами, которым требовались снимки дирижабля со всех ракурсов (даже сверху) для газет и открыток. Некоторые гидросамолеты из эскорта Нобиле принадлежали Королевскому ВМФ Швеции. Летчики не догадывались, что в следующий раз они увидят генерала и его товарищей совсем в других обстоятельствах{518}.

Нобиле к тому моменту устал от зрелищных мероприятий и просто хотел сразу отправляться на полярную базу. Путь к Кингсбею занял восемнадцать дней; критики в Италии уже точили перья. Но сильный ветер с туманом сделал невозможным полет прямо на север. Пришлось отправиться круговым маршрутом, над Финским заливом и Финляндией.

Из последней метеосводки стало ясно, что время работает против «Италии»{519}. «Желательно прибавить хода, чтобы воспользоваться нынешними благоприятными для посадки условиями»{520}. Нобиле приказал включить все моторы на полный ход.

4 мая к 6:00 видимость ухудшилась настолько, что экипаж уже не мог определить свое местонахождение. Через три часа полета по примитивным приборам Нобиле приказал снизиться под облака, чтобы сориентироваться на местности. Дирижабль смог вынырнуть из облаков всего в сотне метров над морем. Как ни странно, в отдалении виднелся Вадсё – следующий пункт назначения.

«Италия» прибыла во время отлива. Пришвартованный к причальной мачте дирижабль оказался по соседству с несколькими старыми кораблями, брошенными на илистой отмели. За дирижаблем наблюдала стая мальчишек{521}. Финна Мальмгрена подняли на руки два офицера ВМФ Норвегии, испытывая огромное облегчение от того, что «Италия», наконец, добралась до места назначения.

Нобиле планировал задержаться в Вадсё всего на несколько часов, чтобы дозаправиться и пополнить газовые ячейки. Но у природы было собственное мнение на этот счет. Порыв ветра ударил N-4 о причальную мачту. С севера пришла еще буря. Началась такая метель, что дирижабль у мачты вращался на 360°. Нобиле решил заночевать на борту, чтобы быть наготове, если ситуация ухудшится. Его разбудили товарищи. «Положение казалось опасным», – вспоминал он. Следующий шквал мог сорвать судно с мачты. Нобиле приказал мотористам запустить на этот случай два двигателя. Люди на борту слышали, как килевая ферма издавала скрипы при каждом натиске ветра. Казалось, что она в любой момент может сломаться.

Метель стала ослабевать, однако затем усилилась. Скорость ветра достигала 18 м/с, а после пошел снег: смертельная угроза для дирижабля. «Италия», которая была длиннее и выше современного Airbus A380, находилась под открытым небом, и на оболочке могло скопиться много снега, который утяжелил бы судно и стал бы помехой для отлета.

Нобиле отправил одного из подчиненных наверх проверить, что происходит. В этот раз им повезло. Моторист доложил, что ветер сдувает снег{522}.

Услышав громкий треск, генерал приказал не занятым на вахте членам экипажа покинуть борт. Лопнула одна из металлических балочек шпангоута несущей конструкции киля{523}. Сердце Нобиле, наверное, екнуло, и он решил, что все кончено. Может быть, на мгновение он даже испытал неожиданное облегчение.

Прежде чем люди успели что-то предпринять, снег сменился дождем, да таким, что все вымокли. Вода струилась по бортам дирижабля и затекала всюду. Вскоре все, что находилось в рубке, пропиталось влагой. Впрочем, перемена погоды дала экипажу возможность покинуть Вадсё, пусть и со сломанной балочкой. 5 мая в 20:34 «Италия», несмотря на штормовое предупреждение, отправилась в Кингсбей.

Предстоял последний этап путешествия. Метеорологи оказались правы: ветер стих. Но, разумеется, природа лишь играла с Нобиле. Очень скоро N-4 с девятнадцатью людьми на борту попал в сильный циклон (скорость ветра достигала 80 км/ч) – ровно тогда, когда они достигли величественных (и коварных) вершин Шпицбергена. «Положение довольно опасное. Воздух сильно наэлектризован», – предупредил Мальмгрен. Нобиле нашел «величественным» зрелище «атмосферы, пришедшей в возмущение»{524}.

На мгновение у следившего за ветром Нобиле появился соблазн сразу повести дирижабль в Северный Ледовитый океан, минуя Шпицберген, в первый исследовательский полет, который по умолчанию мог бы стать его дебютом. Дул попутный ветер, и топлива у «Италии» хватило бы еще на три дня. Кроме того, в море нечего опасаться горных пиков{525}. Альтернативный вариант – пытаться посадить судно в Кингсбее, сражаясь с непогодой. Нобиле получил радиограмму: на базе усиливается ветер, что делает посадку опасной, а возможность завести «Италию» в узкий ангар – еще более призрачной.

И без того тяжелое положение ухудшилось еще сильнее. Один из двигателей «Италии» сломался, и его, несмотря на бурю, пришлось заглушить. Теперь казалось сомнительным, что дирижабль вообще сможет добраться до безопасного места – возможно, экипажу придется просто ждать, пока не уляжется буря. Всякую мысль об экспедиции отбросили. Но зато Нобиле и его товарищи, приближаясь к Кингсбею, могли пользоваться для навигации радиосвязью{526}.

Вдруг штурвальный увидел внизу Кингсбей – и только что прибывший туда «Читта ди Милано».

«Италия» зависла над Кингсбеем. Было пасмурно, шахтерские дома внизу казались макетами, а люди внизу были не крупнее игрушечных солдатиков{527}. Нобиле по радио попросил Романью прислать пятьдесят моряков для усиления собственной наземной команды, очень немногочисленной, – и услышал, что моряков «нельзя отрывать от обязанностей»{528}. В ответ на протесты Нобиле предложили подождать, пока капитан «Читта ди Милано» не получит инструкции из Рима. На это могло уйти много часов. Нобиле знал: Романья считал своей главной обязанностью наблюдения за погодой и сбор метеоданных, а не помощь экспедиции. Но ждать было нельзя. Дирижабль следовало посадить немедленно.

Нобиле, вероятно, пришло в голову, что не только небеса мешают ему совершить путешествие. Кое-кто в Риме тоже этого не хотел.

На мгновение генерал задумался, потом взял рупор и крикнул людям внизу: «Приведите шахтеров!»{529}

Усиленная наземная команда пришвартовала «Италию».

«Мы на фронте и даже можем погибнуть, как гибнут в бою солдаты, – записал Нобиле в дневнике после приземления. – Но неудача на пути стала бы тяжелым ударом… Двумя годами ранее я привел сюда судно, носившее иностранное название. Теперь я любой ценой должен привести судно, несущее имя Италии и ее флаг. Провала быть не может. И его не было!»{530}

Пока.

Глава 8

«Да поможет нам Бог!»

Потратив столько времени на полет к Шпицбергену, Нобиле стремился приступить к штурму Арктики прежде, чем испортится погода. Дирижабль, однако, получил значительные повреждения. Необходимо было заменить один из моторов, укрепить носовую часть и балочки шпангоута, да и оболочка сильно пострадала{531}.

Маршрут одного из пяти запланированных полетов «Италии» пролегал вдоль побережья Гренландии. Целью другого был полюс. Дерзкий план Нобиле – снова попытаться высадить на лед ученых – с избытком компенсировал бы тот факт, что этот полет по плану должен был оказаться самым коротким. Самая трудная экспедиция – далеко на восток, к неисследованной Северной Земле{532} – обещала быть гораздо длиннее полета «Норвегии» двумя годами ранее.

Путешествие из Германии оказалось выматывающим, но из-за потери времени экипажу N-4 необходимо было предпринимать один вылет за другим, почти не давая отдыха ни людям, ни механизмам. Это требовало большого напряжения. Порядок полетов, размер и состав экипажа определялись исходя из метеосводок, получаемых в день отправления.

Несмотря на морозы за полярным кругом, благодаря заблаговременной отправке в Кингсбей морем полного набора запасных частей судно через четыре дня отремонтировали и приготовили к полету{533}.

Но имелось ли у подчиненных Нобиле время для тщательного ремонта? Вскоре он убедился, что нет.

10 мая Геофизический институт в Тромсё телеграфировал Нобиле, что метеоусловия пригодны для полета к Северной Земле{534}. Температура поднялась с –23 ℃ до –17,8 ℃. Увы, это означало уменьшение подъемной силы, и, чтобы сбросить массу дирижабля, Нобиле пришлось принять трудное решение относительно количества членов экипажа, припасов и топлива. Он решил соблюсти баланс: оставить на земле и некоторых воздухоплавателей, и часть топлива.

«Италия» поднялась в небо 11 мая. Предстоял долгий перелет к Северной Земле, но почти сразу же экипаж сделал ужасное открытие: протянутая из рубки к рулю направления проводка управления оказалась сильно изношенной и могла оборваться{535}. Тогда судно оказалось бы неуправляемым, а ведь приближалась буря. Мотористам пришлось укрепить проводку управления, и оставалось лишь надеяться, что она выдержит. Нобиле это происшествие особенно встревожило, потому что он отдал четкий приказ тщательно осмотреть тросы, управляющие рулями направления и высоты{536}.

Вскоре «Италию» настигла буря, которой опасался Нобиле. К тому времени как дирижабль достиг мыса Нордкап, на оболочке и снаружи на стенах гондолы появился лед. На оболочку стал налипать снег. Они тянули судно вниз.

Метеоусловия теперь усложнились на всем маршруте и вообще во всех районах, куда они пытались отправиться. Когда Мальмгрен предложил Нобиле возвращаться, тому ничего не оставалось, кроме как скомандовать лечь на обратный курс.

Предзнаменования также нельзя было счесть благоприятными. В мае солнце обычно светит в Кингсбее двадцать часов в сутки, но в тот день небо над шахтерским поселком почернело, словно была ночь{537}.

«Италию» едва успели завести в не имевший крыши ангар, как на них обрушилась буря. Полет продолжался всего восемь часов. Не в последний раз экипаж имел дело с очень необычными для мая метеоусловиями.

После возвращения в Кингсбей Нобиле столкнулся еще с одной проблемой: интересом зарубежной прессы{538}. Договор с информационными партнерами экспедиции обязывал генерала как можно меньше рассказывать о полетах журналистам из конкурирующих новостных организаций, и его собственный опыт уже доказал разумность этого правила. После полета на «Норвегии» в 1926 году репортеры неверно процитировали слова Нобиле, и это, по его мнению, помогло спровоцировать открытое столкновение с Амундсеном.

Нобиле вернулся за полярный круг. Теперь он имел дело с журналистами, от которых редакторы настойчиво требовали репортажей. (Нобиле уже обвинил одного из журналистов в продаже американским газетам выдуманного интервью с ним.) Раннее возвращение «Италии» редакторов не устроило.

«Почему "Италия" не стартует?» – допытывался один в телеграмме скучающему репортеру. Тот ответил просто: «Я ни при чем»{539}.

Многие журналисты были норвежцами, северянами, и, как правило, видели в негативном свете почти все, что делали итальянцы. Так, если Нобиле или Мальмгрен болтали с репортерами по-английски, те усматривали в этом оскорбление{540}. Если воздухоплаватели запрашивали у судна пеленг, то их не хвалили за применение в навигации передовой технологии, а порицали за то, что те сбились с курса{541}. А если Нобиле не желал обсуждать инцидент с журналистами, те решали, что он ничего об этом не знает{542}. Когда Нобиле попросил показать записи, чтобы удостовериться в точности изложения фактов, репортеры пожаловались, что он заносчив и обращается с ними как с детьми{543}.

Любимым занятием норвежских журналистов стали насмешки над тем, как итальянцы справляются со снегом и льдом. Особенно северян позабавили попытки Романьи поставить «Читта ди Милано» у причала для разгрузки припасов для N-4. Задача, с которой справились бы всего два норвежца, потребовала участия сорока итальянских моряков и офицеров, командовавших в рупор: Forza – forza – piano – forza![59]{544}

Журналист Одд Арнесен вынес итальянцам суровый вердикт. Они не готовы к условиям Арктики: «плохие ходоки по льду», пришельцы из «теплой, приветливой и солнечной страны», которые «явно не справляются»{545}.

На следующий день репортеры получили то, что хотели: интересный сюжет. Пошел тяжелый мокрый снег, превративший для итальянцев вечер перед камином в кошмар{546}.

Проект ангара в Кингсбее был новаторским, но огромное сооружение из дерева и ткани возвели быстро и недорого. Ради экономии у ангара не было крыши. Теперь это решение кажется нелепым, но, как предполагалось, «Норвегия» останется в ангаре всего на две-три ночи – если это вообще потребуется. А сам ангар не будет стоять долго. (Через два года после путешествия на «Норвегии» бригадир плотников Фердинанд Арильд, руководивший постройкой, был поражен тем, что ангар до сих пор в хорошем состоянии.)

Из-за того что Амундсену и Нобиле выпала хорошая погода, отсутствие в тот раз крыши у ангара не имело особенного значения. Увы, итальянцам не так повезло и недостатки гигантского сооружения быстро стали очевидными.

Буря оказалась такой мощной, что людям стало трудно покидать свои жилища – и даже просто найти огромный ангар. Осмотрев наконец дирижабль, они увидели, что наверху оболочки N-4 стремительно накапливается снег. «Один сантиметр, два, потом десять», – писал Нобиле{547}. Вскоре снега стало столь много, что оболочка начала вдавливать в цементный пол рубку и кормовую моторную гондолу. Металлические балочки, отчасти придававшие «Италии» форму, казалось, в любой момент сложатся{548}. От снега пострадали и конструктивные элементы огромных стабилизаторов. Появление складок на обшивке явно указывало на то, что металл под нагрузкой деформируется.

Нобиле можно простить жалость к себе. «Судьбой было суждено, что в этот раз мы не избегнем испытаний, – писал он. – Два дня и две ночи, показавшиеся нескончаемым кошмаром, само существование нашего корабля находилось под угрозой. В это время года в Кингсбее настолько сильный и долгий снегопад – явление совершенно исключительное»{549}.

Единственное (и отчаянное) решение заключалась в том, чтобы отправить всех, кого можно, на уборку снега – которого, по их оценкам, на оболочке скопилось около десяти тонн. Это тоже было рискованно. Пока люди для поднятия духа распевали фашистские гимны, тонкая ткань оболочки вздрагивала от каждого прикосновения метлы, грозившего разрывом или разрезом{550}.

Несмотря на встревоженность Нобиле (ведь оболочка не предназначена для того, чтобы по ней ходили крупные мужчины в тяжелой обуви), все обошлось незначительными прорехами и некоторой изношенностью на участках, где образовались сугробы и где больше всего пришлось поработать метлой. Нобиле поручил укрепить поврежденные места толстой прорезиненной тканью{551}.

Через три дня после того, как стихла буря, Нобиле чудом приготовил «Италию» к полету. Теперь он собирался устранить два белых пятна на карте: пространство между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа и между Землей Франца-Иосифа и Северной Землей (неаборигены прежде посещали только узкую прибрежную полосу на востоке этого архипелага){552}.

Метеосводка была исключительно благоприятной, но перелет на расстояние 3500 километров обещал немало трудностей. По дальности он почти равнялся полету «Норвегии», но если двумя годами ранее Нобиле, Амундсен и Элсуорт имели определенную свободу выбора места для посадки, достигнув Северной Америки, то «Италии» предстояло вернуться в конкретный пункт отправления{553}. Это сделало предстоящий полет к Северной Земле труднее, чем экспедиция на Аляску.

Вызывал опасения и ветер. При отбытии N-4 из Кингсбея ветер был попутным, но возвращение в лучшем случае было рискованным. Поэтому, чтобы более восьми часов поддерживать необходимую скорость 85 км/ч, Нобиле пришлось превратить дирижабль в летающую зажигательную бомбу, погрузив на борт 7000 килограммов топлива, и оставить на земле почти весь балласт{554}.

Из-за такого количества топлива и необходимости взять на борт припасы на случай крушения экипаж пришлось сократить до шестнадцати человек.

После принятия этих решений «Италия» наконец была готова к легендарному полету.

Ранним утром 15 мая небо было чистым, пригревало солнце. Двести человек потребовалось, чтобы осторожно вывести дирижабль из ангара и пришвартовать к причальной мачте. Отец Джан Франчески, отправившийся в путешествие на корабле по поручению папы римского, произнес молитву. О переднюю часть рубки управления на удачу разбили бутылку итальянского игристого вина{555}.

Наземная команда медленно отпустила тросы. «Италия» поднялась до высоты 90 метров. Люди внизу ликовали. Потом дирижабль развернулся над Кингсбеем и отправился к Северной Земле – навстречу судьбе.

Немецкий оператор кинохроники снимал отлет – тайно, из-за вагонетки: его фирма не собиралась платить крупную сумму, запрашиваемую спонсорами Нобиле за право на съемку.

Судно снова летело к Северной Земле. В этот раз они сумели преодолеть 330 километров над неизведанной областью, запечатлев большую ее часть на фотопленку для картографов будущего. Они не нашли никаких следов Земли Гиллиса, которую якобы видел голландский капитан двести лет назад{556}.

«Я выглянул в окно, – отметил генерал, – и снова поразился великолепной гармонии яркой белизны снега с прозрачной бледностью льда и нежным жемчужно-серым цветом недавно затянувшихся промоин, окаймленных голубым льдом»{557}. Впоследствии он обосновывал ценность своих полетов, демонстрируя данные наблюдений за ледовой обстановкой, магнитным полем и атмосферной радиоактивностью.

Начал сгущаться туман, и это породило у экипажа «замешательство и беспокойство» как раз тогда, когда дирижабль достиг района, который они намеревались обследовать. Кроме того, судно начало обрастать льдом – в этот раз повсеместно, особенно на парусине гондолы, килевой ферме и оболочке. Настораживало, что льда теперь образовывалось гораздо больше. Эти «тревожные явления» исчезли после того, как летательный аппарат опустился ниже зоны тумана{558}.

Когда «Италия» достигла северо-восточной оконечности Земли Франца-Иосифа, то есть самой северной точки своего полета, Нобиле отправил Муссолини радиограмму, с которой ознакомились все ждавшие в Кингсбее журналисты. «Мое обещание провести "Италию" по неисследованным полярным пространствам исполняется, – сообщал генерал. – Я сам и весь экипаж приветствуем ваше превосходительство… Океан здесь свободен от льда. Отличная видимость укрепляет мою надежду совершить посадку на Северной Земле в течение этого дня»{559}.

Никто не знал, чтó там, на Северной Земле. Этот архипелаг открыл русский путешественник Борис Вилькицкий всего пятнадцатью годами ранее, и на большую часть карт Северная Земля еще не была нанесена. Увы, так все и осталось.

Была почти полночь 16 мая. Аппарат находился в воздухе уже тридцать четыре часа, а Северной Земли все не было видно. Но экипаж N-4 решил, что впереди какой-то новый, неизвестный участок суши.

«В 11:15 мое внимание привлекла странная оптическая иллюзия: на горизонте появились неясные очертания – будто бы на льду вырос некий фантастический город из белых и синих кристаллов», – отметил Нобиле{560}.

Боковой ветер с севера усиливался, и рулевой больше не мог вести судно вручную. Стало ясно, что высадка на лед невозможна. Более того, из-за бокового ветра «Италия» шла очень медленно и уже израсходовала почти половину топлива. Все понимали, что опасность для судна и экипажа увеличивается.

В Кингсбее журналисты отметили растущее беспокойство моряков «Читта ди Милано». Тон разговоров изменился, и теперь они занимались только картами и компасами{561}.

Боковой ветер гнал «Италию» на юг. Нобиле потребовал у Кингсбея, чтобы ему все время давали пеленг. Эти данные не сообщали, далеко ли база (для этого требовалось не менее двух приемников), однако указывали направление.

Если бы N-4 не смог вернуться в Кингсбей, ближайшая причальная мачта находилась в Вадсё, где судно останавливалось по пути на север. Если бы дирижаблю не удалось ошвартоваться и там, его ждал «унизительный конец»: падение где-нибудь в Европе.

Поскольку лететь прямо в Кингсбей при встречном ветре было невозможно, Нобиле решил «как парусник поймать ветер» и двигаться на юг, чтобы сэкономить максимум топлива. «Италии» не удалось исследовать Северную Землю, но зато дирижабль совершил 645-километровый исследовательский полет над внутренними районами малоизученной Новой Земли. Оказалось, что этот архипелаг в Северном Ледовитом океане, южнее Северной Земли, покрыт скалами и тонким слоем льда вместо показанных на многих картах ледников. Далее дирижабль пролетел над Шпицбергеном на «большой высоте» 2800 метров. Покрытые снегом и льдом, сверкавшие под лучами солнца горы внизу казались игрушечными{562}.

Нобиле принял верное решение и теперь со своими товарищами в прекрасном настроении приближался к Кингсбею. Через шестьдесят девять часов после отбытия «Италия» с трудом вернулась и пришвартовалась к мачте под чистым небом на фоне гор на заднем плане. Дирижабль преодолел невероятные 4000 километров и обследовал область в 48 000 квадратных километров{563}. Экипаж был уверен, что предстоящий полет к полюсу станет историческим событием.

Первым из рубки, освещаемый фотовспышками, спустился Нобиле. Он позировал перед журналистами с нервничающей подле него Титиной, а после поднялся на палубу «Читта ди Милано». Газеты на следующий день сообщили, что он выглядел «измотанным».

Нобиле и Мальмгрен, которых контракт обязал воздерживаться от разговоров с журналистами, мало что могли рассказать скучающей прессе, а искусству говорить нечто как будто интересное, не говоря при этом ничего, они не были обучены.

– Вы сбросили флаг на Земле Франца-Иосифа, не так ли? – спросил репортер, пытаясь застать их врасплох.

– Не знаю. В это время я спал.

– Но мы знаем, что вы сбросили там флаг, – не отставал репортер.

– Тогда зачем меня об этом спрашивать?{564}

Журналисты не обратили внимания – поскольку норвежцы приняли это за просьбу итальянцев о помощи – на то, что N-4 преодолел большую часть сложного маршрута, полагаясь на радиопеленг; это был новаторский метод навигации в безликом ландшафте{565}. Зато они подметили значение события для Нобиле. Арнесен писал, что тот успешно выполнил полет, сопоставимый с полетом «Норвегии», «на свой страх и риск», что делает его достижение еще значительнее. («На свой страх и риск», как знал любой норвежец, означает – «не воспользовавшись советом Амундсена, Рисер-Ларсена или другого известного полярника», что для норвежца было чем-то «недостойным»{566}.)

Теперь мир ждал лишь одного: полета к Северному полюсу.

Кульминацией путешествия «Италии» к полюсу должна была стать непродолжительная высадка одного или нескольких человек на лед или на воду. Нобиле готовил высадку в 1926 году, но тогда этому помешал ветер. Теперь он был полон решимости добиться своего.

Нобиле утверждал, что преследует некие научные цели, но никого это не обмануло. Это был, по выражению экипажа Эккенера, аттракцион «летающего цирка». Генерал мог бы стать первым высадившимся на Северном полюсе человеком{567}. С точки зрения изголодавшихся газетчиков и кинохроникеров, непревзойденный трюк, однако рискованный. Прежде такой маневр Нобиле не пробовал и не знал, удастся ли он, будет ли подходящая погода – а ею они отнюдь не были избалованы.

Для этого огромному дирижаблю требовалось прежде всего снизиться до высоты 100 метров, далее до 50 метров и сбросить на лед патентованный «воздушный якорь» Нобиле. Затем он сам с итальянским флагом спустился бы на лед в надувной корзине, способной служить и плотом. Если бы это удалось, трое ученых сошли бы на лед и произвели океанографические замеры{568}.

Опасность предприятия была очевидной. Если задует сильный ветер, людям придется остаться на льду или в море на много дней – или даже недель, если «Италия» вернется для дозаправки в Кингсбей или если надолго установится нелетная погода.

Нобиле методично, как всегда, приготовился к этому. Он сложил в большие брезентовые мешки все, что требовалось для продолжительного пребывания на льдине, в том числе палатки, ветронепроницаемые костюмы, химикаты для подачи дымовых сигналов, примусы, провиант и оружие{569}.

Он позаботился о том, чтобы каждый член экипажа получил многослойную одежду, необходимую при температурах до –20 ℃: шерстяное нижнее белье, лыжную шапку, длинные шерстяные чулки, меховые рукавицы, кожаные рукавицы, кожаную обувь, толстый шерстяной спортивный костюм, поверх которого надевался костюм, подбитый овчиной, – штаны и куртка с капюшоном{570}.

Была уже середина мая, теплело, с повышением температуры подъемная сила дирижабля ослабевала из-за расширения водорода. Кроме того, летние туманы делали полеты особенно опасными. Нобиле изо всех сил стремился избегать риска, но полет над Европой все изменил. Теперь Нобиле обдумывал немыслимое: отложить полеты до осени, когда температура снова спадет.

22 мая, однако, погода переменилась. Антициклон принес в Гренландию более холодный воздух, чем ожидалось. Это было очень кстати, поскольку маршрут запланированного полета к Северному полюсу пролегал над большим островом. Но, конечно, имелась оговорка. Геофизический институт в Тромсё предупредил, что «благоприятная ситуация вряд ли сохранится надолго, поскольку теплые течения вызовут образование тумана»{571}.

Нобиле нужно было набрать экипаж из шестнадцати человек. Точнее, они в основном подобрались сами.

Но одно условие должно было быть соблюдено: на борту должен был оказаться Уго Лаго из Popolo d'Italia, газеты Муссолини. Джузеппе Бьяджи, один из двух радистов, должен был полететь потому, что был здоровее соперника и способен лучше справляться со стрессом и неудобствами долгих перелетов. Два старших офицера, солидный Адальберто Мариано и щеголеватый Филиппо Цаппи, стали штурманами.

Программа научных исследований была в приоритете, и потому среди итальянцев оказались Финн Мальмгрен и Франтишек Бегоунек{572}. Прежде Бегоунека не брали в полеты из-за его веса. Мальмгрен был одним из самых надежных советчиков Нобиле.

После возвращения в Швецию Мальмгрен собирался жениться. Он согласился лететь потому, что был слишком высокого мнения о Нобиле и «Италии» и не мог отказаться. Кто-то сказал шведу (возможно, Амундсен), что итальянцы подготовились к условиям Арктики не настолько хорошо, как следовало бы, но Нобиле нуждался в услугах Мальмгрена: никто лучше него не знал льды.

Когда приготовления были закончены, Нобиле занялся последней проверкой нового мотора и тщательнейшими расчетами веса дирижабля. Он оставил в рубке несколько плиток шоколада и не взял остальной запас – как и половину спасательных поясов.

Третьего морского офицера, юного Альфредо Вильери, Нобиле едва не оставил на земле, чтобы снизить вес, хотя его вещи уже были на корабле. Когда дирижабль вывели на поле, Нобиле вдруг передумал и велел Вильери подняться на борт[60]{573}.

23 мая в 4:30 более ста пятидесяти человек удерживали в воздухе прямо над собой «Италию» с работающими вхолостую двигателями. Капеллан, отец Джан Франчески, провел последний молебен. Нобиле крикнул: «Поехали!» Наземная команда отпустила гайдропы под дружное «ура!». Двигатели заработали, и N-4 величаво поднялся, вспугнув стаю чаек, с криками взлетевших в небо{574}.

Освещенный солнцем дирижабль устремился на север. Многие сочли это пророчеством: именно так выглядит будущее изучения Арктики.

«Серебристый силуэт, сверкающий вдалеке над торосами и смутно видимый снизу, – писал журналист. – Как это отличается от мучительных походов прежних дней, когда санные партии бросали свое скованное льдинами судно и брели среди хребтов в белом арктическом сиянии»{575}.

Метеосводка обещала погоду настолько благоприятную, насколько возможно, – но сколько раз экипаж «Италии» слышал это после Милана? К полудню тонкая пелена густого тумана, сопровождавшего судно от Кингсбея, стала превращаться в нечто более опасное – в стену тумана. Дирижабль окутала непроницаемая белая мгла, мешавшая штурманам ориентироваться в невыразительном пейзаже.

В 17:30 туман рассеялся настолько, что они смогли различить мыс Бриджмен на северном побережье Гренландии. Здесь, как предусматривал план, они должны повернуть прямо к Северному полюсу. К счастью, вдруг пришел сильный ветер, погнавший судно в направлении полюса.

«Италия» снова пересекала местность, которая была обозначена на картах белым пятном. Маршрут Пири в 1909 году пролегал западнее маршрута «Италии». Аналогичный дирижабль N-класса, «Норвегия», в 1926 году обогнул полюс восточнее. Теперь Нобиле и его товарищи плыли над полярным пейзажем при ясной погоде, и видимость составляла примерно 100 километров во все стороны. Если бы здесь была суша, они ее заметили бы – но они не увидели ничего{576}.

Нобиле понимал, что если ветер не стихнет, то высадка на Северном полюсе нескольких или даже одного человека окажется невозможной – и пресса не получит желаемого, а это скверно. Кроме того, хотя полет к полюсу занял всего двадцать часов из-за попутного ветра, на обратном пути N-4 придется бороться за каждый сантиметр с сильным противным ветром. Эта изнуряющая борьба, подсчитал Нобиле, займет сорок часов и, возможно, до последней капли истощит запасы топлива: зигзагообразный обратный путь в Кингсбей будет гораздо длиннее прямого и сильно утомит рулевого, которому придется вести судно вручную{577}.

Нобиле развернул карты на столе в тесной рубке. Он обдумывал другой план: достигнув полюса, продолжить путь на восток, к заливу Маккензи на северо-западе Канады (этот маршрут был ему хорошо знаком по экспедиции на «Норвегии»). Нобиле даже позаботился, чтобы на этот случай на дирижабле имелись нужные карты.

Нобиле спросил у Мальмгрена совета. «Лучше вернуться в Кингсбей, – ответил тот. – Потом мы сможем завершить исследовательскую программу»{578}.

Сам Нобиле тоже склонялся к возвращению на Шпицберген. Они не достигли Северной Земли, и у них все еще останется возможность применить «воздушный якорь» для высадки ученых на лед. А если они отправятся в Канаду, все будет кончено: это означало бы полет в один конец. Без причальной мачты или вместительного эллинга «Италию» ждала судьба «Норвегии»: дирижабль в момент приземления опорожнится от несущего газа.

Нобиле все же сомневался{579}. Он не хотел, как в прошлый раз, вовлекать экипаж и судно в утомительную борьбу со встречным ветром. Возможно, им удастся вернуться долгой дорогой, через Северную Землю. «Это был действительно рискованный и заманчивый план», – писал Нобиле. Мальмгрен же «твердо убежден», что лучший вариант – следовать прямо на базу{580}.

Мальмгрену все-таки удалось убедить Нобиле, что ветер переменится. «Этот ветер долго не продержится, – заверил швед. – К тому времени, как нам надо будет возвращаться, он стихнет; не пройдет и нескольких часов, как придет другой ветер, с северо-запада»{581}.

Увы, Мальмгрен ошибся.

В 22:00 вдоль горизонта возникла плотная полоса тумана высотой 1000 метров, по словам Нобиле напоминавшая «стены некоей огромной крепости»{582}, защищающей полюс от воздухоплавателей. Им удалось пробиться сквозь нее.

24 мая в 00:24 раздался крик: «Мы здесь!»{583}

Нобиле приказал мотористам замедлить ход, рулевому – заложить над полюсом круг. Он добился своего. Он доказал, что Амундсен и Рисер-Ларсен не правы и итальянцы способны покорить Арктику.

Огромный дирижабль медленно снижался кругами, пока экипаж не разглядел истерзанную, изломанную, хаотическую поверхность пакового льда.

Нобиле однажды уже посетил это место – но теперь все было иначе. Казалось, что он тут в первый раз. С высоты 150 метров путешественники сбросили итальянский флаг, затем флаг Милана. Наконец, пришла очередь креста, который папа римский поручил доставить на вершину мира. После один из членов экипажа завел граммофон, и судно наполнили воинственные звуки фашистского партийного гимна.

Журналисты на борту «Читта ди Милано», несмотря на холод, разгуливали по палубе. В 20:00 «Италия» отправила в Рим зашифрованное сообщение, которое на судне приняли, но не смогли расшифровать – и это возбудило подозрения, что полет проходит не так, как планировалось. Около полуночи капитан Романья выскочил из каюты в тапочках и домашней куртке и бросился в радиорубку. Журналисты снова задавались вопросом, не вызвана ли суматоха с высадкой на полюсе, особенно когда Романья пожаловался, что их радиопередачи с «Читта ди Милано» в эфире накладываются на передачи с «Италии».

Наконец журналистам сказали, что в 00:20 «Италия» достигла Северного полюса. Моряки-итальянцы улыбались и радовались. Один попытался заставить норвежских журналистов петь вместе с ним. На «Читта ди Милано» итальянские офицеры торговались с местными охотниками, предлагавшими шкуры белых медведей и песцов – отличные сувениры для семьи{584}.

Но вдруг атмосфера изменилась. Те сильные встречные ветры, которые, как считал Мальмгрен, должны были утихнуть, не утихли – и N-4 оказался в беде.

24 мая в 2:20 «Италия» покинула Северный полюс и, преодолевая встречный ветер, направилась прямо в Кингсбей.

Судно, покинувшее Северный полюс пять часов назад, сражалось за жизнь. Висел густой серый туман. Солнца не было видно. Ветер задувал во все щели парусиновой гондолы. Металлическая конструкция дирижабля скрипела, будто от боли. Моторы ревели, пытаясь удерживать корабль на плаву. Винты отшвыривали лед со звуком, напоминавшим выстрелы, заставляя измотанных людей на борту замирать на месте. А холод пронизывал их толстую шерстяную одежду. (Нобиле все еще был в мундире и шерстяном свитере, чтобы одежда не стесняла движений. Вскоре он об этом пожалеет.)

«Люди молча выполняли свои обязанности, – вспоминал Нобиле. – Подъем, чувство радости, охватившие экипаж на пути вперед, пропали»{585}. Все знали, что топливо заканчивается{586}.

Судно внезапно стало казаться очень маленьким. Если человек хотел урвать минуту для сна, приходилось укладываться в коридоре внутри килевой фермы. Между долгими и трудными полетами в Арктике отдохнуть почти не удавалось{587}.

Нобиле только что привел дирижабль из рейса Шпицберген – Северный полюс и не спал почти два дня. Перед этим, четвертым, рейсом они совершили еще три очень утомительных вылета один за другим, с недолгими перерывами. Нобиле нуждался в отдыхе, но упрямо держался свойственных его культуре (и собственных) представлений о лидерстве. В отсутствие заместителя наподобие Рисер-Ларсена никто не осмеливался предложить Нобиле отдохнуть{588}.

Снова раздался сильный треск, «выстрел» за «выстрелом»: отбрасываемый пропеллерами лед ударял в обшивку. «Если так дальше пойдет, оболочка скоро станет похожа на марлю!» – крикнул член экипажа{589}.

«Давайте выберемся поскорее из этой зоны, – посоветовал Мальмгрен, – и дело пойдет на лад»{590}.

Мальмгрен был уверен, что плохая погода охватила лишь этот район, и убедил Нобиле увеличить ход, чтобы покинуть опасную зону. Хотя скорость судна выросла всего на 11 км/ч, сопротивление ветра было таким, что расход топлива удвоился. За двадцать четыре часа (к 3 часам утра 25 мая) им удалось пройти всего 14,5 километра. Если бы Нобиле сбавил ход, попавший в бурю дирижабль почти не двигался бы с места, но иного выхода у путешественников не было{591}.

Не успел Нобиле уменьшить обороты ради экономии топлива, как в рубку заявился явно встревоженный Мальмгрен: «Мы медленно двигаемся. Мешкать здесь опасно. Погода может испортиться еще больше»{592}.

«Тогда я выбрал из двух зол то, которое счел меньшим: снова увеличил число оборотов моторов», – писал Нобиле.

Это означало смертный приговор, но знать этого экипаж не мог. В течение следующего часа лишь полный ход позволял экипажу хоть как-то контролировать судно.

Много часов они боролись со встречным ветром, достигавшим скорости 25,7 м/с, и туманом. Из-за ветра и тумана люди замыкались в себе. И все это время порывы ветра трепали гигантский вертикальный стабилизатор всякий раз, когда его пытались задействовать. Корабль взбрыкивал на ветру, как необъезженная лошадь, и с каждым порывом у экипажа оставалось все меньше возможностей контролировать полет.

К 7:30 должны были показаться горы Шпицбергена, но этого не произошло. «Я с нетерпением ожидал, когда же покажется впереди северный берег Шпицбергена, – вспоминал Нобиле. – Однако всякий раз, когда я высовывался в иллюминатор, чтобы осмотреть окрестности, я не видел ничего, кроме льдов и тумана».

Нобиле уже не скрывал тревогу{593}. Люди на борту, знавшие его, видели это по лицу. (Радист Бьяджи передал на борт ожидавшего в Кингсбее судна: «Если я перестану отвечать, то по веской причине»{594}.)

Поскольку солнца не было видно и воспользоваться секстантом было невозможно, Нобиле пришлось положиться на примитивную радионавигационную технологию того времени. Для определения местоположения дирижабля требовалось два пеленга; с помощью одного он мог узнать курс на Кингсбей{595}, но не расстояние до базы. Впоследствии Нобиле выяснил, что определил местоположение «Италии» с ошибкой более чем в 160 километров.

«Проходя мимо висевшей на стене фотографии моей дочери, – вспоминал Нобиле, – я искоса взглянул на нее. На меня смотрели прекрасные глаза Марии. Меня пронзило их печальное выражение: казалось, в них застыли слезы».

В 9:25 раздался громкий треск, и Нобиле услышал: «Заклинило штурвал управления рулем высоты!»{596} «Италия» с высоты 230 метров устремилась ко льдам вниз – к гибели.

Двигатели ревели. Жизни шестнадцати членов экипажа висели на волоске. Нобиле уже больше семидесяти двух часов провел без сна в холодной и шумной рубке, и теперь его способность ясно мыслить, вероятно, была сильно ограничена{597}.

«Все двигатели – стоп!» – скомандовал, перекрикивая рев ветра, Нобиле{598}. Больше ничего он сделать не мог. Ветер должен был замедлить снижение дирижабля с выключенными двигателями, а потом поднять судно.

Будто бы повторился инцидент 1926 года. На высоте 90 метров судно снова стало подниматься – причем быстро. Измученный лишением сна Нобиле принял сомнительное решение: он позволил дирижаблю продолжать подъем и в качестве предосторожности выпустил немного драгоценного водорода, который позднее мог бы очень пригодиться для набора высоты. Вместо этого, чтобы замедлить подъем, можно было снова запустить двигатели.

На высоте 915 метров «славное солнечное сияние[61] залило своими лучами рубку управления»{599}, и настроение экипажа улучшилось – но ненадолго. Солнце стало быстро нагревать водород в баллонетах, и, если бы судно слишком долго оставалось на солнце, газ перегрелся бы. Для предотвращения взрыва водород автоматически будет сброшен. Существовала серьезная угроза, что дирижабль рухнет: по мере снижения наружного воздуха газ сожмется и его подъемной силы окажется недостаточно.

Нобиле решил на целых полчаса оставить «Италию» под прямыми солнечными лучами – еще один рискованный шаг{600}. Это было на него непохоже (он остро ощущал опасность их положения), но так экипаж получил возможность при помощи секстанта определить местоположение дирижабля, а также закончить починку плоскостей управления хвостового оперения.

Около 9:55, после завершения ремонта, Нобиле распорядился запустить двигатели, но на мгновение помедлил, позволив N-4 лететь самостоятельно: он надеялся разглядеть вершины Шпицбергена. Но базы и следа не было. Вокруг плыл холодный туман.

Нобиле ничего не оставалось, кроме как позволить «Италии» снова нырнуть в облака. С высоты 300 метров воздухоплаватели временами могли рассмотреть паковый лед. Ветер стих, как и предсказывал Мальмгрен. Дирижабль шел с приличной скоростью 48 км/ч. Нобиле даже задумался о своей постели в Кингсбее.

Но боги просто играли с ними.

Повторения 1926 года не произошло. Рядом не было Рисер-Ларсена. В 10:30 хвостовая часть почти незаметно начала опускаться. Раздался крик: «Мы отяжелели!»{601}

Дирижабль с креном на корму падал со скоростью около полуметра в секунду. Стравливание водорода до этого могло привести к крушению судна.

Нобиле был ошарашен. Его мозг, страдающий от недосыпа, силился объяснить происходящее. Носовая часть была задрана – и при этом дирижабль снижался. Это противоречило законам физики.

«Опасность нам грозила смертельная, и в самый ближайший момент»{602}. Теперь Нобиле оставалось только одно. «Все двигатели. Аварийный вперед. Полный ход!» – крикнул он. Но, по приборам, увеличение числа оборотов не дало никакого эффекта.

Нобиле, стремясь быстро набрать высоту, скомандовал: «Рули высоты вверх!» Но это лишь ухудшило ситуацию. Носовая часть поднялась так высоко, что если Нобиле не будет действовать с осторожностью, то дирижабль перейдет в режим срыва и крушения будет не миновать.

«Дирижабль все еще отяжелевший и идет вниз, генерал!» Но это и так было очевидно всем, кто в тот момент бодрствовал. Некоторые авиаторы так устали, что до сих пор спали в хвостовой части.

Нобиле, вероятно, внезапно осознал, как можно объяснить их необъяснимое положение: один из клапанов, возможно, обледенел и закрылся не совсем плотно, выпуская водород. Он приказал одному из подчиненных: «Поднимитесь наверх и проверьте клапаны кормовой части». Но клапаны оказались в порядке – к тому же перед отлетом из Италии Нобиле их усовершенствовал, чтобы уберечь от льда.

Могла быть прорвана оболочка. Или при снижении судно могла покрыть ледяная корка{603}. Но у них уже не было времени выяснять, так это или нет.

«Смотрите! Паковый лед!»{604} – крикнул стоявший у штурвала Мальмгрен. Его костяшки пальцев побелели от напряжения, пока он пытался предотвратить крушение.

Нобиле смотрел на вариометр. Судя по скорости снижения, катастрофы было не избежать{605}. Двигатели работали на полную мощность. Нос дирижабля был задран под углом 21° – и все-таки лед быстро приближался.

«Остановить моторы!» – приказал Нобиле. Теперь все, что можно было сделать, это попытаться избежать воспламенения водорода в огромной оболочке от свечей зажигания в моторе. Опасность, что судно при ударе вспыхнет, как факел, угрожала всем дирижаблистам.

«Руль высоты не отвечает! Штурвал заело!»{606} – кричал Филиппо Цаппи, один из штурманов, имевший некоторый опыт полетов на дирижабле.

Чтобы смягчить приземление, Нобиле приказал сбросить воздушный якорь. Это сработало в Теллере и должно было сработать здесь. Но не сработало: теперь рубка находилась под таким углом, что дотянуться до люка, чтобы пустить его в ход, было невозможно.

До поверхности оставалось 30 метров, и лед внизу совсем не был гладким, каким казался с высоты. Отсутствовала даже снежная подушка, которая смягчила бы падение. Кроме того, было понятно, что дирижабль ударится сначала кормовой частью.

«Это конец», – сказал себе Бегоунек{607}.

«Да поможет нам Бог!» – проговорил Нобиле. Последнее, что он услышал, – хруст собственных костей. Он подумал: «Все кончено!»{608}

Это случилось 25 мая в 10 часов 33 минуты.

Глава 9

«Мы умрем, когда будет угодно Господу»

Место падения «Италии» на паковый лед напоминало место крушения любого другого летательного аппарата, но с заметным отличием: дирижабль уцелел.

Погребенные под искореженным металлом и оболочечной парусиной гадали, живы они или мертвы. Сказать, кто еще оказался под обломками, было невозможно.

Несмотря на сильное столкновение, очертания гондолы угадывались. Обрывки парусины трепал ветер. Гордость Италии теперь представляла собой «обломки, мрачно серевшие на снежной белизне»{609}.

О снег и лед разбились только помещавшиеся снизу рулевая рубка и кормовая моторная гондола. В остальном дирижабль остался более или менее целым. Огромная оболочка заслоняла небо над местом крушения. На боку бросалась в глаза крупная черная надпись: ITALIA{610}.

Освободившись от человеческого контроля, дирижабль медленно поднялся и, подобно воздушному шару, каковым теперь по сути и стал, уплыл в туман. Нос судна был поднят, будто оно снова отправляется в путешествие (в некотором смысле так оно и было). Два из трех двигателей остались на месте, хотя пользы от них уже не было.

Оказавшиеся на льду люди могли разглядеть оставшийся на судне экипаж, который смотрел на них в дыру, зиявшую на месте гондолы. Два человека в момент столкновения спали. Удивление на лицах сменилось ужасом: люди поняли, что их ждет.

Один из оставшихся на борту не растерялся. Этторе Ардуино, старший инженер, сбросил вниз канистры с топливом, провиант, палатку, револьвер и рацию – и так спас жизнь оказавшимся на льду.

Шестерых на дирижабле никто и никогда больше не видел. Место крушения не нашли. Правительство, поглощенное желанием погубить Нобиле, руководителя экспедиции, даже не организовало их поиски. Единственным намеком на участь N-4 был столб черного дыма, поднимавшийся далеко к северу.

Нобиле вспоминал:

Я перевел взгляд на небо. Дирижабль, осев на корму, гонимый ветром, удалялся влево…

Только тогда я почувствовал свои травмы. Мои правые нога и рука были сломаны и пульсировали, у меня были ранены лицо и макушка головы, в груди от потрясения все будто перевернулось. Я подумал, что конец близко.

Я был спокоен. Голова работала четко. Теперь я чувствовал, что ранения у меня тяжелые; особенно теснило грудь, было трудно дышать. «Видимо, получил серьезнейшие травмы внутренних органов, – подумал я. – Скоро умру».

Я был этому рад: по крайней мере не увижу отчаяния и медленной агонии своих товарищей. Надеяться им было не на что: ни продовольствия, ни палатки, ни радио, ни саней – все исчезло вместе с дирижаблем. Вокруг валяются лишь бесполезные обломки. В этой страшной ледяной пустыне их ждет гибель, верная гибель{611}.

Так думал не только он. Нашедшие его товарищи сначала решили, что Нобиле погиб. Пошевелившись, он пробормотал: «Ничего не поделаешь, дети мои. Но не поддавайтесь отчаянию. Не падайте духом. Не дайте несчастью сломить вас». Спутники не поняли ни слова и решили, что он молится.

Потом – это подтверждают все свидетели – Нобиле крикнул: «Да здравствует Италия! Да здравствует Италия!» И остальные вдруг поняли, что они кричат, почти против своей воли, то же самое.

Финн Мальмгрен молча сидел на льду, с хмурым, опухшим от удара лицом, пустыми глазами глядя прямо перед собой. Он не шевелился, только тер левую руку{612}. Он винил себя в том, что убедил Нобиле вернуться в Кингсбей вместо того, чтобы попытаться достичь Канады, как тот уже наполовину решил{613}. Мальмгрен понимал, что если бы Нобиле положился на собственное чутье, то дирижаблю, экипажу и репутации теперь ничто не грозило бы.

«Делать нечего, мой дорогой Мальмгрен! Надо смириться», – сказал Нобиле мягко. Отчаяние молодого человека привело Нобиле в чувство.

Швед взглянул на Нобиле: «Делать нечего, остается только умереть. У меня сломана рука». Он встал, повернулся к Нобиле, проговорил: «Генерал, я благодарен вам за наше путешествие. Я пойду топиться», – и направился к полынье. Нобиле удержал его: «Нет, Мальмгрен. Вы не имеете права так поступить. Мы умрем, когда будет угодно Господу. Подождем. Прошу вас, останьтесь». Потрясенный Мальмгрен сел. Возможно, на мгновение он вспомнил, что после возвращения собирался жениться. Позднее в тот же день старший офицер корабля Мариано доложил Нобиле, что швед снова пытался незаметно уйти и покончить с собой. Его снова убедили этого не делать{614}.

Вдруг Бьяджи крикнул: «Рация цела!» Деревянный футляр защитил аппарат, и у Нобиле забрезжила надежда, что его спутники спасутся, даже если он сам не обязательно останется в живых.

В момент прояснения Нобиле подозвал Мариано: «Я при смерти. Думаю, мне осталось жить каких-нибудь несколько часов. Я уже ничего не могу для вас сделать. Сделайте вы все возможное для спасения товарищей».

«Да, генерал, будьте спокойны, – шепнул Мариано. – Еще есть надежда». Нобиле снова потерял сознание{615}.

Первоначально он планировал дать высаживающимся на полюсе людям по меньшей мере один набор для выживания – на тот случай, если дирижабль не сумеет немедленно снять их со льда. Сейчас этот план казался Нобиле и его спутникам настолько же далеким от реальности, как и все, что мы теперь видим в кинохронике. К счастью, один из этих мешков вывалился на лед, и оттуда извлекли палатку, спальный мешок, коробки с пеммиканом, шоколад, револьвер, ракетницу и спички. Затем путешественники затолкали Нобиле в спальный мешок, хотя каждое движение причиняло ему сильнейшую боль. Нобиле, в отличие от спутников, отказался от толстой шерстяной одежды (она стесняла движения) и теперь об этом жалел.

Собака, к счастью, была в порядке. «Кое-как устроившись в мешке, я вспомнил о Титине, – писал Нобиле. – Славная собачонка весело носилась по льду, предовольная тем, что наконец обрела свободу и твердую почву под ногами. Я был так счастлив, что она даже не удивилась такому необычному способу приземления. Я позвал ее к себе, но она сделала вид, что не слышит, и продолжала носиться, виляя хвостом и принюхиваясь. Я попросил кого-то из товарищей позаботиться о ней, залез с головой в мешок и, лежа неподвижно на спине, стал ждать смерти»{616}.

Оставалось соорудить антенну. Осматривая место крушения N-4 в поисках металлических обломков подходящих формы и размера, Бьяджи нашел сломанный винт и разбросанные части двигателя. Потом он наткнулся на моториста Винченцо Помеллу. Казалось, Помелла присел, чтобы завязать шнурок. Когда он не отозвался, радист слегка толкнул его. Помелла подался вперед и перевернулся на спину. Его лицо, разбитое ударом, почернело. Моторист был мертв.

В конце концов Бьяджи, в некоторой степени испытывая профессиональную гордость, собрал антенну из труб и тросовой проводки, а в качестве основания приспособил стойку для навигационных приборов. К верху высокой антенны он привязал итальянский флаг. Проверив и перепроверив, работает ли рация на частоте «Читта ди Милано», Бьяджи начал без пяти минут каждого нечетного часа[62] передавать, покуда хватало сил, сигнал: SOS Italia… SOS Italia{617}.

Ему оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь слушает.

Теперь, как и сто лет назад, на берегу Осло-фьорда стоит ресторан «Дроннинген». По водам залива по-прежнему скользят белые паруса яхт. Единственное заметное отличие – нынешний модернистский облик заведения.

В 1928 году клуб «Дроннинген» располагался в более традиционном, обшитом досками деревянном двухэтажном здании с верандой и башенкой. Здешние банкеты были любимой темой местных художников.

26 мая в ресторане оказались многие из известнейших путешественников Норвегии: Отто Свердруп, Оскар Вистинг, Гуннар Исаксен, Руаль Амундсен и другие{618}. Их свела вместе норвежская газета Aftenposten, а поводом для банкета стал апрельский полет Джорджа Хьюберта Уилкинса и Карла Бена Эйельсона от мыса Барроу на Аляске до Грён-фьорда на Шпицбергене. Трудности Нобиле при возвращении в Кингсбей оттеняли их успех.

Гости предвкушали обильную трапезу: суп с говяжьим костным мозгом, копченый лосось, шпинат, яичница, вырезка из барашка, творожный пудинг и парфе{619}. Но, едва они поднесли вилки ко рту, вбежал посыльный с телеграммой от корреспондента на Шпицбергене. Новости были дурными: «Италия» не вернулась из полета к Северному полюсу.

Атмосфера стала гнетущей. Что могло случиться с дирижаблем? Остался ли он в воздухе? Где мог упасть? Как итальянцы выживут на льдине? Из-за крушения «Италии» о триумфе Уилкинса и Эйельсона почти забыли. На мгновение Нобиле добился мести.

Еще через несколько минут вбежавший официант сказал редактору газеты, что министр обороны желает с ним поговорить. Редактор вернулся с известием, что путешественников немедленно приглашают в министерство для планирования экспедиции по поиску Умберто Нобиле и экипажа «Италии»{620}.

В зале стало тихо. Все смотрели на Амундсена. «Здесь, за столом, не было ни единого человека, которому не памятна была публичная ссора этих двоих»{621}.

Великий путешественник произнес только: «Немедленно сообщите им, что я готов»{622}.

Теперь выжившим с «Италии» пришлось искать безопасное место для палатки – их единственного укрытия от ветра, сильного холода и ослепляющего блеска льдов. Палатка представляла собой пирамиду с основанием всего 2,4 на 2,4 метра и предназначалась для четырех человек{623}.

Среди торосов было трудно подыскать площадку достаточно близкую, ровную и надежную. Никто не хотел, чтобы океан ночью разверзся и поглотил их вместе с припасами, а это в случае неверного выбора места было весьма вероятно. Кроме того, палатка должна была быть хорошо заметна с самолета и доступна тяжелораненым Нобиле и старшему мотористу Натале Чечони.

И они, следует отдать им должное, нашли такое место. Им пришло в голову покрасить ткань палатки красной краской из уцелевших шаров, которые использовались для определения высоты[63]. Красная палатка превратилась в символ борьбы за выживание{624}.

Все это не означало, что в палатке было удобно. Это далеко не так. Спать было трудно: на девятерых приходилось одно большое одеяло, к тому же люди лежали на льду, от которого их отделяла лишь тонкая ткань. Должно быть, для Нобиле и Чечони это было особенно мучительным.

Те, кто был в состоянии передвигаться, решили осмотреть место крушения и собрать все, что могло им пригодиться. Скоро нашлись два секстанта, искусственный ртутный горизонт, таблицы вычислений, хронометры и даже навигационные карты района. Теперь Нобиле и его товарищи могли определить свое местоположение и сообщить его спасателям – если их кто-то слышал.

Кроме того, поиски позволили сильно расширить меню. Подсчет припасов, собранных сразу после крушения, показал, что пеммикана и шоколада им хватит на двадцать пять дней – из расчета 300 граммов пищи на человека в день{625}. Позднее среди обломков нашлось некоторое количество сухого молока, сливочного масла и сахара, кусок сыра и коробка мясного экстракта Либиха. Теперь они могли протянуть сорок пять дней{626}. К тому времени кто-нибудь, конечно, услышит их и придет на помощь.

Сложнее всего было отыскать пресную воду. Нельзя было просто растопить снег или лед: вокруг в основном была замерзшая морская вода. Поиск пресноводного льда предоставили Финну Мальмгрену (он единственный из всех имел нужный опыт), и метеоролог карабкался по торосам с рукой на перевязи. К счастью, рука Мальмгрена оказалась не сломана, а только сильно ушиблена{627}.

Был еще один повод надеяться. Судя по показаниям секстантов, паковый лед дрейфовал на юго-восток{628}: прочь от спасателей, однако в сторону Земли Франца-Иосифа, где Нобиле и его спутники могли встретить охотников и получить помощь. По крайней мере они сошли бы со льдины. О том, что они могут оказаться на необитаемом острове, люди пока предпочитали не думать.

Увы, тесная палатка фактически превратилась в тюрьму для тяжелораненых Нобиле и Чечони. Передвигаться они могли лишь с чужой помощью, и отношения стали быстро портиться.

Когда Титина наткнулась на сильно травмированную ногу Чечони, тот выругался и замахнулся на нее. Нобиле потребовал, чтобы моториста убрали в сторону. Чечони поинтересовался: «Хотите моей смерти, генерал, раз выставляете отсюда?» Нобиле огрызнулся: «Не жалуйтесь. Даже это место слишком хорошо для вас»{629}.

Потом Нобиле поразило их положение. «Все улеглись спать вповалку, сгрудившись вдевятером на крошечном пятачке, – вспоминал он. – Снаружи дул ветер; зловеще, ритмично хлопали стены палатки». Чечони метался и стонал, пока усталость не взяла свое{630}.

«Я очень любил Помеллу, и тем не менее в этот трагический вечер весть о его гибели меня почти не расстроила. – писал впоследствии Нобиле. – Ему повезло: внезапная смерть избавила его от долгой агонии, видимо уготованной нам».

Заразительная надежда Бьяджи на скорое спасение стала гаснуть к концу следующего дня после катастрофы. Он принимал все передачи «Читта ди Милано», однако его самого, по-видимому, на судне не слышали.

Каждые два часа Бьяджи слышал одно и то же: «Мы больше не слышим вашу рацию. Мы слушаем вас на волне 900 м и на коротких волнах… Доверьтесь нам. Мы организуем спасательную экспедицию».

Но потом он услышал нечто тревожное: «Полагаем, что вы находитесь недалеко от северных берегов Шпицбергена, между 15-м и 20-м градусами восточной долготы»{631}.

Это было очень, очень далеко от того места, где они находились на самом деле.

Бьяджи пришел к заключению, что экипаж вспомогательного судна не ждет от Нобиле передач и шлет радиограммы для соблюдения формальностей. В самом деле, радистов «Читта ди Милано», казалось, больше заботила передача сообщений с заверениями, что сами-то они в порядке. «Не волнуйтесь о нас, – такова была суть депеш, которые они слали в Рим. – Мы в безопасности и добром здравии»{632}.

«Молчание в ответ на наши призывы о помощи повергло моих товарищей в глубокое уныние. Оптимизм первых часов, когда найденная на льду рация вселила надежду на связь с миром, исчез. Людьми стала овладевать безнадежность», – позднее писал Нобиле{633}.

Временами Чечони как будто терял рассудок. Возможно, то была единственная нормальная реакция на их положение.

«Он не мог смириться с мыслью, что может там погибнуть, – вспоминал Нобиле. – С широко раскрытыми от ужаса глазами он бросался мне на шею и спрашивал, есть ли какая-то надежда. Я пытался успокоить и приободрить его: "Мы должны уповать на Бога… Подчинимся его воле"»{634}.

Нобиле и Мариано решили распределить бытовые обязанности, чтобы разбавить долгие однообразные дни на голом паковом льду и отвлечься от холода и безысходности. Один из них постоянно наблюдал, не появится ли вблизи белый медведь или трещина во льду. Второй следил за небом и горизонтом, чтобы не пропустить самолет, дирижабль, корабль или сушу, а еще по одному или вместе занимались хозяйством{635}.

Но все эти заботы не могли скрыть от людей, что их радиограммы остаются без ответа.

«Ну как, Бьяджи, ничего?» – спрашивал Нобиле. Радист отвечал: «Ничего».

Генерал обводил взглядом людей в палатке: «Что с ними станет? Кто первым умрет от голода?»{636}

Среди обломков нашлась маленькая статуэтка Богоматери паломников (Madonna di Loreto), и ее прикрепили к шесту, подпиравшему крышу палатки. Вскоре к Мадонне присоединились портреты итальянской королевы и Муссолини{637}.

Обитатели льдины полагали, что эти нововведения должны помочь.

После знаменательного банкета путешественники собрались в Министерстве обороны Норвегии.

К счастью, все участники одинаково представляли себе меры по спасению экипажа «Италии». Все они видели ключ к успеху операции в активных, энергичных действиях{638}. Проблема в том, что никто из потенциальных спасателей не знал, где именно потерпел крушение N-4. Таким образом, им предстояло обследовать значительную часть Арктики.

Большинство путешественников, в том числе Рисер-Ларсен, рекомендовали начать систематический облет пакового льда от Шпицбергена к северо-востоку, до Земли Франца-Иосифа, Новой Земли, до самого побережья Сибири. (Ветер мог унести дирижабль и туда.)

«Обследовать предстоит невероятно большую область, – предупредил Рисер-Ларсен. – Сделать это будет нелегко»{639}.

Оставалось только решить, как вести поиски. Очевидный ответ – с воздуха. Но на доставку самолетов и дирижаблей в Арктику, где было мало воздушных баз, требовалось время. К тому же лишь новейшие, большого размера летательные аппараты обладали необходимым радиусом действия и запасом прочности.

Отсутствовавший на собрании Фритьоф Нансен считал, что один крупный дирижабль, способный несколько дней оставаться в воздухе, полезнее множества самолетов, и намеревался просить у англичан один из их аппаратов. Американское правительство располагало дирижаблями большой размерности, пригодных для спасательной операции, однако их путь в Арктику занял бы несколько дней. В северо-восточной части Шпицбергена с легкостью можно было соорудить причальную мачту. Увы, постройка «Графа Цеппелина» еще не завершилась{640}. Вместо него германское правительство предложило прислать новейшие гидросамолеты Dornier Do J Wal, металлический корпус которых был лучше приспособлен к морскому льду.

Профессор Адольф Гуль из Норвежского полярного института предложил иное решение. Он считал, что для поисков так далеко от рубежей цивилизации нужно использовать суда, и не просто суда, а ледоколы – самые мощные из имеющихся были у финнов, шведов и русских.

В нужное время в нужном месте из всех них оказалось всего одно судно: советский «Красин»{641}. Он был хорошо известен норвежцам, поскольку в Арктике уже спас из ледового плена норвежский ледокол с 87 людьми.

Премьер-министр Норвегии передал Муссолини через итальянского посла: общее мнение гласит, что для поисков Нобиле и его товарищей требуется масштабная спасательная операция, что для ее организации наилучшим образом подходит Норвегия (учитывая близость страны к Арктике), а возглавить это предприятие должен, естественно, такой великий путешественник, как Амундсен.

Теперь нужно было ждать ответа дуче: экспедиция была итальянской и именно Италия должна была оплатить спасательные работы.

Увы, не было похоже, что Муссолини торопится на помощь.

Для начала на приготовления к отплытию у «Читта ди Милано» потребовалось почти два дня, но и тогда судно ушло не особенно далеко. Капитан Романья расценил последнее сообщение, отправленное с «Италии» за три с половиной часа до катастрофы, таким образом, что возвращение просто откладывается. Поэтому Романья не удосужился поддерживать связь с дирижаблем или следить, прибыл ли тот в Кингсбей. Позднее Романья решил, что экипаж «Италии», скорее всего, погиб{642}.

Самое снисходительное объяснение гибельного бездействия Романьи таково: никто не знал, что случилось с дирижаблем – и даже того, потерпел ли он крушение. Ричард Бэрд, прижатый журналистом к стене, предположил, что буря не может представлять опасность для судна и велика вероятность, что оно остается в воздухе{643}. Другие летчики с этим согласились. Кроме того, не один Романья полагал, что Нобиле и его спутники, вероятно, мертвы. Выжившие с отчаянием слушали, как радиостанции Европы сообщают, что «Италия», должно быть, врезалась в гору и все, кто был на борту, погибли{644}. И к чему тогда напрасно рисковать другими жизнями?

27 мая корабль «Читта ди Милано» наконец вышел в море, взяв курс на север, но ушел недалеко от острова Датский и бухты Моссел (на противоположной месту крушения «Италии» стороне Шпицбергена) – отчасти из-за льдов, к плаванию в которых старое кабельное судно было плохо приспособлено. Здесь Романья высадил поисковый отряд (в его составе был знаменитый охотник Вальдемар Кремер), который, конечно, никого не нашел{645}.

Если бы Нобиле мог думать, превозмогая боль, холод и травму, то он должен был бы в глубине души понимать: с ним произошло именно то, на что так надеялись недруги. Ведь Бальбо отказался предоставить ему три гидросамолета, которые должны были сопровождать их на случай чрезвычайной ситуации.

А что же сам враг Нобиле? В день исчезновения N-4 Бальбо, только что произведенный в генералы, с 61 гидросамолетом отправился в круиз длиной 2800 километров по западной части Средиземного моря{646} и, как впоследствии утверждал Нобиле, приказал газетам не придавать катастрофе «Италии» большого значения. Самолеты летели четырьмя клиньями, образующими ромб{647}. В Лос-Альфакесе все самолеты даже поднялись с воды одновременно{648}. Тысячи людей пришли посмотреть на пролет эскадрильи над Марселем{649}.

Впоследствии говорили, что Бальбо вызвался лететь в Арктику на помощь Нобиле, если Муссолини это сочтет нужным, но Муссолини отверг эту идею{650}.

Сообщение, которое радисты «Читта ди Милано» повторяли снова и снова, заканчивалось так: «Доверьтесь нам. Мы организуем спасательную экспедицию»{651}. Должно быть, у людей на льдине это вызывало горькую усмешку: становилось все труднее полагаться на «Читта ди Милано» и верить, что помощь близка. Судовые радисты даже в условленное время не принимали их сигнал бедствия.

Когда Бьяджи бывал благодушным, он считал, что «Читта ди Милано» находится в зоне молчания (мертвой зоне): области, в которой прием высокочастотных передач невозможен[64]. Другие полагали, что сигнал слишком слаб. Они не знали, что об этом думал Маркони, изобретатель беспроволочного телеграфа.

В то время Маркони у западного побережья Италии проводил эксперименты с короткими волнами на своем исследовательском судне «Элеттра» (Elettra). После известий о катастрофе он слушал передачи «Читта ди Милано» и поразился тому, что почти все они касались частных дел. «Вовсе не удивительно… что радисты не смогли принять сигнал SOS, – заключил он, поставив дуче в неловкое положение. – Они просто не обращали на него внимания»{652}. Когда в Кингсбее об этом заговорил Амедео, брат Нобиле, члены экипажа «Читта ди Милано» посоветовали ему не вмешиваться в дела, в которых он не смыслит{653}.

«Лед ломается! – крикнул Мальмгрен. – Все наружу, быстро!»

Той ночью людей на льдине разбудил громкий треск, похожий на пушечный выстрел. Те, решив, что под ними расходится лед, бросились прочь из палатки. Нобиле и Чечони подхватили за подмышки и вытащили наружу.

«Насколько сильное течение?» – спросил Нобиле.

«Не знаю, – угрюмо ответил Мальмгрен, – но, если разлом пройдет рядом с палаткой, нам немедленно придется перебраться в другое место – может быть, метров на сто восточнее»{654}.

Звуки утихли. Опасность миновала, но надолго ли?

Нобиле и его товарищи будут слышать тот же громкий треск каждую ночь своего заточения в ледяной тюрьме. Мучительное чередование сна и бодрствования сбивало с толку и приводило в уныние.

На следующий день, 28 мая, когда вышло солнце, они наконец смогли воспользоваться уцелевшими навигационными инструментами и определить, далеко ли течение унесло их от места катастрофы.

Нобиле не мог поверить своим глазам, однако ошибки не было. Всего за два дня мощные океанические течения отнесли льдину на 45 километров к юго-востоку{655}. Было похоже, суша, которую они теперь могли видеть вдалеке, – это необитаемый остров Карла XII.

В тот день в разговоре с Нобиле Мариано впервые упомянул обычный прием полярных летчиков в случае крушения: идти на базу по льду. Как выяснил Джордж Хьюберт Уилкинс во время злосчастной авиаэкспедиции 1927 года, попавшему во льды человеку приходится не столько идти, сколько ползти.

Нобиле попытался разубедить Мариано, но чувствовал, что его авторитет падает. Он все сильнее напоминал бездомного бродягу: немытого, с бородой, в чем-то наподобие шерстяного свитера и с головой, обмотанной шарфом. От Нобиле спустя столько дней в воздухе и на льду, вероятно, дурно пахло. Сидеть он мог, лишь прислонившись к ящикам с припасами{656}. Нобиле опасался, что, если бы он отказал Мариано и Цаппи, они, по всей вероятности, просто не подчинились бы.

Генерал слышал, как Мариано громко сказал Мальмгрену, что нельзя оставаться в лагере и ждать смерти. Пока есть силы, нужно идти по льду к Шпицбергену. «С ними?» – Мальмгрен указал на Нобиле и тяжело травмированного Чечони{657}. Мариано кивнул, но Нобиле знал, что семь ослабевших мужчин не смогли бы везти их по льду даже на санях. Раненые обрекут здоровых на смерть.

Нобиле все еще полагался на радио. Он хотел, чтобы все вместе подождали ответа «Читта ди Милано». Мариано и Цаппи, не верившие в успех этой тактики, заявили Нобиле: пришло время здоровым участникам группы попытаться спастись по льду. Это фактически означало смертный приговор ему самому и Чечони.

«Нет, не надо их отпускать! – потерял покой Чечони. – Как можно бросать раненых! Если уходить, то только всем вместе»{658}.

Если бы Нобиле пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы два храбрых итальянских офицера смогли спасти остальных, это явно устроило бы Муссолини и Бальбо: пропагандисты получили бы прекрасный сюжет, а Бальбо избавился от соперника. Но они не учли упрямства Нобиле: генерал не был готов сыграть эту роль, пока сохранялась возможность, что кто-нибудь услышит их радиопередачи.

На совещании тем вечером Нобиле убеждал, что решение разделиться нельзя принимать легкомысленно. Он доказывал, что нужно еще несколько дней подождать ответа по радио. В этот самый день, напомнил Нобиле, они приняли передачу от журналиста, сообщавшего, что судно «Хобби» пробивается на север, к месту крушения. Кроме того, теперь их слушал не только «Читта ди Милано». На «Хобби» теперь имелись коротковолновая рация и радист, который может принять передачи Бьяджи{659}.

Утром течение снова привело льдину в движение. Остров Карла XII скрылся, и теперь они видели два острова, Брок и Фойн, всего в 16 километрах. Они были так близко, что в небе появилось множество чаек и диких гусей. Но эта картина ужасно расстраивала. У спасшихся не было ни одной винтовки: их унесла «Италия»{660}.

Нобиле знал, что не сумеет удержать людей в лагере, когда на горизонте видны Брок и Фойн. Кроме того, он понимал, что настал решающий момент, ведь течение несло льдину прочь от обитаемых земель, лишая всякой надежды на спасение.

Единственным плюсом перемены положения льдины оказалось то, что Бьяджи теперь слышал передачи мощной новой радиостанции в Сан-Паоло, вещавшей на весь мир{661}, – отчетливее, чем он слышал радио «Читта ди Милано». Он начал дополнительные передачи в надежде, что их примет Сан-Паоло{662}.

К вечеру 29 мая Мариано и Цаппи уже не могли ждать. Они были уверены, что рация Бьяджи не работает и что пребывание в ледяном аду обречет всех на смерть. Пешая партия, по мнению Мальмгрена, преодолела бы 160 километров, отделяющие их от Нордкапа, за пятнадцать-шестнадцать дней{663}.

Когда Нобиле спросил, кто желает идти{664}, люди разделились так, что это одобрил бы сторонник евгеники: сильные и здоровые против слабых, грузных и травмированных. Несмотря на доводы первых, Нобиле удалось задержать их – и уговорить подождать до утра.

Генерал понимал, что должен позволить им уйти, но хотел, чтобы в поход отправилось как можно меньше людей. Он считал, что план продуман плохо и может обречь его на жалкую и мучительную смерть, поэтому хотел рисковать как можно меньшим количеством жизней.

Несмотря на славу Амундсена, фактическим руководителем спасательной операции быстро стал опытный летчик Рисер-Ларсен. Пока они ждали ответа из Рима, он занялся организацией официальной поисковой миссии с теми судами и самолетами, участие которых посольство Италии уже одобрило.

Два старых судна, собачья упряжка и самолет времен Первой мировой войны – не так уж много, даже если этим самолетом управлял опытный полярный летчик лейтенант Финн Лютцов-Хольм, который разработал планы спасения для Амундсена в 1924 году после его неудачной попытки перелететь с мыса Барроу на Шпицберген и в 1926-м искал путешественника после крушения. Это все, чем они располагали. Но недостаток ресурсов не мог удержать гиганта-норвежца от поисков Нобиле.

«Дайте мне машину, которую требует ситуация, – объявил Рисер-Ларсен, – и я немедленно вылечу на поиски пропавших людей. Возьму с собой два ружья и патроны; это будет единственным моим грузом. Если придется сесть, то остальное предоставьте мне. Медведи и тюлени в изобилии обеспечат меня пищей и защитой от холода. На следующий год вы сможете явиться и забрать меня»{665}.

Через несколько дней после исчезновения «Италии» в Осло приехали высокопоставленные шведские военные, чтобы обсудить помощь бывшим подданным, лишь в 1904 году получившим независимость. Шведы предложили семь судов и семь самолетов (некоторые из них сопровождали N-4 во время полета над шведской столицей){666}. Кроме того, шведские военные устроили вспомогательную базу на острове Датский, чтобы слегка увеличить радиус действия самолета. (И расширить присутствие Швеции в Арктике.)

Правительство разослало в муниципалитеты Шведской Лапландии предписание искать дирижабль и его экипаж. Начальники метеостанций и капитаны китобойных и иных судов получили инструкции по радиотелеграфу. Очень скоро от России до Шпицбергена вдоль кромки льдов сформировались цепочки наблюдателей и поисковиков. Местные чиновники также связались с охотниками из коренного населения.

Вскоре казалось, что спасти экипаж «Италии» стремится весь мир. При этом само итальянское правительство оставалось в лучшем случае безучастным. Шведы, датчане и финны принялись за организацию спасательных экспедиций. Помочь Нобиле хотели американцы, немцы, французы и русские (пусть и независимо, что затрудняло координацию).

Вскоре стало ясно, что в Арктике начинается крупнейшая в истории международная поисково-спасательная операция. Экипажи гидросамолетов лодочного и поплавкового типа со всей Европы планировали отправиться в Кингсбей{667}. К отчаянным поискам Нобиле и его товарищей присоединилось двадцать три самолета и двадцать судов из Дании, Финляндии, Франции, Италии, Норвегии, СССР, Швеции и США{668}.

Теперь Рисер-Ларсену не было нужды оставаться в Арктике на год. Но где же был Руаль Амундсен?

Трудно сказать, почему Амундсен с такой готовностью согласился помочь в поисках генерала Нобиле. Разумеется, существовали законы чести, которые Амундсен соблюдал. Кроме того – слава. Руководство международной операцией по спасению экипажа «Италии» стало бы достойным завершением карьеры. Может быть, Амундсен простил бы Нобиле за то, что итальянец похитил почести за полет на «Норвегии», если бы окончательная, сладкая победа осталась за ним, Амундсеном, если он протянул бы Нобиле руку и помог подняться со льда. Разве Нобиле не утверждал, что эпоха путешественников кончилась? И кто в ком теперь нуждался?

Возможно, норвежца посещали и более мрачные мысли. У Амундсена было слабое сердце, он перенес операцию по удалению из бедра раковой опухоли, а затем проходил лучевую терапию в Лос-Анджелесе. Это отчасти могло объяснять его необычное поведение. Перед самым исчезновением «Италии» Амундсен неожиданно вручил старому другу и его жене ценные вещи со словами: «Ты должен принять это. Никто из нас не знает, когда будет следующий раз»{669}. В начале июня 1928 года, беседуя с Давидом Джудичи, специальным корреспондентом итальянской газеты Corriere della Sera, Амундсен поначалу смог скрывать бушующие эмоции за бесстрастностью и фразами о необходимости действовать. Вместо рассказа о том, что его тревожило, он говорил о необходимости «помочь Нобиле как можно быстрее и решительнее».

Амундсен показал журналисту на свисающую с потолка модель гидросамолета, на котором он всего тремя годами ранее пытался достичь Северного полюса. «Если бы вы только знали, как там великолепно! – воскликнул он. – Именно там я хочу погибнуть. Я желал бы только благородной смерти, чтобы она настигла меня при выполнении высокой миссии, быстро и без мучений»{670}.

Видимо, Амундсен действительно задумался о вечном – эту догадку подкрепляет распродажа коллекции медалей и международных наград, которую он устроил, чтобы расплатиться с долгами. Он просил адвоката в Осло «освободить его»{671}.

Что Амундсену оказалось трудно принять, так это усиление роли капитана Рисер-Ларсена в спасательной операции. Амундсен, вероятно, чувствовал, что бывший помощник лишает его работы. Да, в 1925 году Рисер-Ларсен сопровождал Амундсена в неудачном полете к Северному полюсу, а год спустя на «Норвегии» был заместителем великого путешественника. Теперь же, учитывая самолюбие Амундсена и его ненадежное положение, Рисер-Ларсен казался ему предателем{672}.

Более того, после их возвращения из Америки бывший помощник не потрудился навестить Амундсена, и тому пришлось узнавать о приключениях Рисер-Ларсена из газет. А после ему стали попадаться на глаза сообщения, что гигант-норвежец помогает Нобиле организовать новую экспедицию{673}.

Амундсен отправился в лучшую гостиницу Осло, попросив «известить его незамедлительно», если появятся новости от Муссолини или Нобиле.

Ответ Муссолини на предложение норвежского премьер-министра пришел поздним вечером 29 мая, во вторник. Дуче благодарил Рисер-Ларсена за участие и одобрял уже сделанные тем распоряжения, но в остальном счел план крупномасштабной операции слишком опасным.

На следующее утро в норвежский МИД ворвался майор Трюгве Гран – путешественник и летчик. Он хотел знать, почему Амундсена отстранили от спасательной операции, а также почему имеющиеся у армии современные «Фоккеры» еще не вылетели на Шпицберген{674}.

«Я был даже ошеломлен, когда понял, что причина этого необычайного решения [Муссолини], – писал Рисер-Ларсен, – заключалась именно в том, что никто не был готов дать Руалю Амундсену такую возможность после скандала из-за экспедиции на "Норвегии". Я не мог избавиться от мысли, что членам экспедиции предпочтительнее принять славную смерть вместо унизительного возвращения домой»{675}.

Рисер-Ларсен был прав. Муссолини советовал Нобиле не испытывать судьбу еще раз. Теперь, когда от него отвернулась удача, единственное, что оставалось Нобиле после того, как он рискнул славой Италии, – вернуться в Рим в гробу, мучеником науки{676}. Но это не все. Амундсен надеялся, что пресса не будет вспоминать его насмешки над Нобиле и итальянцами. К счастью для Амундсена, газетчики забыли его пренебрежительные рассуждения о том, как итальянцы вышли бы из положения, очутившись в заточении во льдах. Но Муссолини не забыл.

Даже в норвежском правительстве были люди, искавшие предлог отказать Амундсену. С ним стало слишком трудно иметь дело из-за перепадов настроения, таланта ссориться даже с ближайшими союзниками и нападать на них в печати. Никто не желал себе участи Норвежского аэроклуба, организовавшего полет на «Норвегии» и подвергшегося яростной критике в мемуарах Амундсена «Моя жизнь как исследователя» (1926). Не вызывали восторга и его выходки, вечно вводившие государство в расходы.

Тем не менее политические интриги в Осло никак не повлияли на летчиков, вызвавшихся искать Нобиле и его спутников. Просто формирование воздушной армады заняло некоторое время. Тем временем Рисер-Ларсена все больше тревожило, безопасно ли Лютцов-Хольму лететь в Арктику в одиночку. Если бы с его самолетом что-нибудь произошло, спасать бы пришлось еще и его самого.

Рисер-Ларсен начал обрабатывать итальянского посла, а потом премьер-министра Норвегии, добиваясь отправки в Кингсбей второго норвежского самолета в качестве страховки. Теперь он наконец получил на это разрешение – и готовился вылететь сам.

Рисер-Ларсен отправился на Шпицберген прежде, чем Амундсена известили о его отлете или решении Муссолини. Хотя Амундсену объяснили, что решения принимаются исключительно по военным соображениям (а гражданское лицо не может командовать военной операцией), эту обиду ему было трудно снести{677}.

Амундсен не был глупцом и почуял неладное. Он сказал друзьям, что «они действовали у меня за спиной». Теперь Рисер-Ларсен выглядел не просто предателем – он стал врагом.

А Нобиле теперь становился трофеем. Великий путешественник стремился спасти итальянца прежде, чем это сделает Рисер-Ларсен.

«Медведь!»

Утром 30 мая в лагере началась паника: пришел белый медведь. Мальмгрен, уже не демонстрировавший признаки уныния, сказал Нобиле: «Дайте мне пистолет, я пойду подстрелю его»{678}.

Остальные выбрались из палатки понаблюдать за схваткой и вооружились кто чем мог: ножом, топором, напильником, заточкой, куском стальной трубы{679}. Прежде все они видели белого медведя только в зоопарке. Не испугалась только Титина, и Нобиле пришлось сжать ей челюсти, чтобы она не залаяла.

По-видимому, огромный зверь не считал людей опасными – и зря. Мальмгрен выстрелил, одна из пуль попала хищнику в сердце, и он рухнул на снег. (Итальянская королева, которой довелось охотиться на Шпицбергене, рекомендовала Нобиле «кольт» в качестве прекрасного оружия для охоты даже на такого крупного зверя, как белый медведь{680}.)

«Идите скорее снимайте шкуру, пока он еще теплый, – посоветовал швед. – И поосторожнее: здесь все съедобно, кроме печени, она ядовита»{681}. Вскоре грозный хищник превратился в шкуру и примерно 90 килограммов свежего мяса: этого хватило бы на три недели. Любопытно, что в желудке медведя обнаружилось несколько клочков бумаги с печатным текстом на английском языке – вероятно, страницы из навигационных книг с «Италии»{682}.

Нобиле надеялся, что этот успех сплотит и объединит команду, пока кто-нибудь не ответит на их сигнал. Но офицеры лишь укрепились в своем решении. Когда взошло солнце, Цаппи явился к генералу и сказал, что пешая группа выходит тотчас. Все аргументы Нобиле он отмел.

Утром 30 мая, когда рассеялся туман, Цаппи закричал: «Видна земля!» Льдину подогнало на 8 километров ближе к суше, которую они сочли островом Фойн. Казалось, до него рукой подать: всего 11 километров. Предложение Чечони – «лучше идти всем вместе»{683} – сразу было отвергнуто.

Разговор шел у палатки, и слова Мариано и Цаппи предназначались Нобиле: пойдут они вдвоем, поскольку «друг к другу очень привыкли»{684}. Было очевидно, что они намерены взять с собой и Мальмгрена.

Нобиле наедине спросил у шведа, что он думает о шансах этих двоих. «Они не понимают, как труден и опасен переход через этот пак, – отозвался Мальмгрен. – Несколько лет назад целиком погибла одна немецкая экспедиция, несмотря на то что она была отлично экипирована».

«Ну а мы?» – спросил Нобиле.

«Вы будете дрейфовать в восточном направлении». Помолчав, Мальмгрен прошептал: «Обе группы погибнут»{685}.

Нобиле приготовил письма для семьи – их забрали уходившие. Жене он писал: «Если на то воля Божья, чтобы я здесь погиб, не думай, что это ужасный конец. Все произойдет покойно и с христианским смирением». И дочери: «Если я не вернусь, не позволяй мамочке плакать».

Наконец, собака. «Титина совершенно счастлива здесь, но, вероятно, она все равно предпочла бы оказаться дома», – сообщал он Карлотте и Марии{686}.

Мариано подозвал спутников и спросил Мальмгрена, кто идет первым. Швед ответил: «Вы. У вас мой компас». Это последние слова Мальмгрена, которые слышал Нобиле.

Два дня генерал мог следить за партией в бинокль. За два дня она преодолела всего пять километров{687}.

Вероятно, Нобиле думал, что Мальмгрен прав. Оба отряда ждала гибель.

Глава 10

«Делайте что хотите, а я собираюсь искать Нобиле»

Филиппо Цаппи вспоминал, что Финн Мальмгрен считался специалистом по ледовым переходам, и для него и Адальберто Мариано стали неожиданностью затруднения, которые швед стал испытывать уже в конце второго дня. Прежнего насмешника Мальмгрена было не узнать. С итальянцами шел угрюмый и жалкий молодой человек, с трудом переставлявший ноги.

Мальмгрена тяготил не только рюкзак. Цаппи полагал, что на шведа навалился груз ошибок, которые привели к крушению «Италии», и выглядевший все более сомнительным план дойти по льду до людей и попросить помощи{688}.

Мальмгрен не справился, подвел своего друга Нобиле и остальной экипаж. Он не оправдал надежд своей нации. Швед был единственным на борту N-4 представителем скандинавской страны – и он неверно оценил арктические погодные условия! Да, ветер утих, как и предполагал Мальмгрен, однако это произошло поздно, когда судно было уже не спасти. Мальмгрен знал, что если бы он не настоял на своем прогнозе, то Нобиле, вероятно, направил бы дирижабль в Канаду или обратно в Кингсбей обходным маршрутом, через Северную Землю.

Теперь они брели по льду с припасами и снаряжением, и было ясно, что путь к суше займет гораздо больше времени, чем они думали. Мрачное предсказание, что погибнут все, как будто начало сбываться{689}.

Ранения Мальмгрена были серьезнее, чем он думал. Из-за сравнительно спокойной жизни на льдине не сразу стала очевидна тяжелая травма почек, но через два дня перехода боль дала о себе знать. Вскоре каждый шаг превратился в пытку. К тому же Мариано оказался не таким выносливым, как подобает офицеру. Грузный и не привыкший к пешим переходам, он едва поспевал за остальными.

2 июня Мальмгрену уже потребовался отдых. К полудню они попали в бурю. Видимость уменьшилась всего до пары десятков метров. Единственное, что им оставалось, – вырубить в ледяной глыбе примитивное убежище. Зажечь примус они не сумели и ели пеммикан сырым{690}.

Через два дня буря утихла – и за эти два дня течение унесло их прочь от острова Фойн. Они не продвинулись вперед. Мальмгрен, плача и кляня себя, рухнул на лед.

«Финн, Финн! – крикнул Цаппи. – Вставай со льда. Так нельзя поступать. – Идите вы вдвоем. Оставьте меня здесь», – просил Мальмгрен{691}.

Потом, как вспоминал Цаппи, примус удалось разжечь. Поев горячего, Мальмгрен как будто пришел в себя, и они продолжили путь. В следующие дни у них получалось без всяких затруднений идти по пятнадцать часов в день.

На десятый день Мальмгрен снова сломался. Продвигаться вперед стало тяжелее. Теперь им приходилось пробираться по снеговой каше, через полыньи и вздыбленный лед. Идти вперед легко больше уже не получалось. Мальмгрен начал сильно отставать.

Вечером 4 июня Джузеппе Бьяджи в наушниках неподвижно сидел у радиостанции. Вдруг он подпрыгнул с криком «Победа!».

Нобиле быстро спросил: «Что такое? Наши сигналы услышаны?» – «Нет-нет, не то, – ответил сконфуженный Бьяджи. – Итальянцы обыграли испанскую команду. Семь – один»{692}.

Остальные в тишине вернулись к работе, которую поручил им Нобиле, чтобы чем-то занять. Чечони шил – и, к общему удивлению, очень умело. Бегоунек работал над своими научными записями, которые каким-то чудом уцелели. Феличе Трояни (опытный инженер и дирижаблист; он ездил с Нобиле в Японию) и Альфредо Вильери инвентаризовали неуклонно тающий провиант в надежде, что при подсчете произошла ошибка{693}.

Нобиле тревожился, что бытовые обязанности настолько им наскучили, что лишь сильнее приводили в уныние. В конце концов, хорошие новости были в дефиците. Ветер быстрее, чем ожидалось, гнал лед в неизведанные воды, прочь от спасателей и от суши.

Кроме того, Нобиле стал обдумывать план спасения оставшихся четырех здоровых товарищей – Бегоунека, Трояни, Бьяджи, Вильери, – пока у них еще был шанс выжить. По иронии план был аналогичен плану Мальмгрена, Цаппи и Мариано. Вместо того чтобы идти к ближайшим островам, эта четверка могла направиться по льду на запад, к Шпицбергену, в надежде найти сушу и получить помощь. Если бы это удалось, они вернулись бы и спасли остальных.

Нобиле понимал, что этот план оставляет мало надежды Чечони и ему самому. На самом деле всем им надеяться было почти не на что.

Что-нибудь должно было произойти – и уже происходило. На льдине не знали, что более чем в 1930 километрах от Красной палатки радиолюбитель из северной части Сибири услышал сообщение, которого, затаив дыхание, ждал мир: «Итал… Нобиле… Фран… Иосиф… SOS… SOS… SOS… SOS…»{694} Нобиле и его спутники были живы.

6 июня Бьяджи из сводки новостей узнал то, чего они отчаянно ждали: «Советское посольство уведомило итальянское правительство», что молодой русский радиолюбитель Николай Шмидт вечером 3 июня в Архангельске[65] перехватил сигнал SOS «Италии»{695}.

Бьяджи сообщил товарищам хорошие новости. Во внезапно наступившей тишине они медленно переваривали услышанное. Потом люди разразились криками и смехом. Их спасут. Они будут жить. Чтобы отметить важный момент, Нобиле выдал каждому по 3 грамма сухого молока, 15 граммов сахара и по полному наперстку – лучшее лакомство – спирта, слитого из большого компаса{696}.

Радость сменилась ужасом, когда из сводки новостей они узнали, что их сообщение было понято неверно. Слова Foyn (Фойн) и circa («около»; чтобы подчеркнуть, что сообщаемые ими координаты предположительны) смешались во «Франческо», и никто, разумеется, не понимал, где это место{697}.

Людей на льдине мучил и другой страх. Тем вечером радиолюбитель из США объявил, что принял сообщение экипажа «Италии». Он сказал репортерам, что дирижабль врезался в гору и спасшиеся укрылись в обломках. Более того, указанное им место катастрофы было далеко от настоящего. Молодой человек впоследствии признался, что солгал ради привлечения внимания{698}.

Кроме этого американца были и другие. Много кто утверждал, что получил сообщения с «Италии». Бьяджи, с болью слушавший об этом в новостях, не мог ничего поделать{699}.

Вечером 8 июня Бьяджи подскочил с криком «Нас вызывают!». Римская радиостанция Сан-Паоло сообщила обитателям Красной палатки, что «на "Читта ди Милано" хорошо вас слышали сегодня утром и получили ваши координаты». «Не может быть!» – прошептал Нобиле, не осмеливаясь в это верить{700}.

Скоро стало понятно, что вероятные спасатели решили: сигнал бедствия может быть мистификацией. Чтобы удостовериться, что сигнал подан спасшимися с «Италии», понадобились какие-нибудь сведения, неизвестные посторонним. По радио потребовали сообщить номер военного билета Бьяджи. «Сообщите немедленно», – приказал Нобиле{701}. Следующим утром он передал: «Принимаем только на короткой волне. Находимся на сплошном льду без саней с двумя ранеными. Дирижабль погиб в другом месте, восточнее».

Нобиле вспомнил, что обещал радисту целую плитку шоколада в день, когда будет установлен контакт с базовым судном, – а сообщение Сан-Паоло означало именно это{702}. Пятеро обитателей Красной палатки провели небольшую церемонию награждения. Бьяджи с важностью принял 200 граммов шоколада и столь же важно разломил плитку. Большую часть он отдал товарищам.

Люди смеялись, кричали и танцевали, ожидая, что скоро на горизонте появится самолет. Но самолета не было.

4 июня первым из летчиков-спасателей в Кингсбей прибыл лейтенант норвежского флота Финн Лютцов-Хольм{703}. Скоро он убедится, сколь просто в Арктике самому спасателю, вне зависимости от его опытности, превратиться в спасаемого. И это не слишком странно, учитывая, что спасатели действовали на грани возможностей примитивной авиатехники и в безжалостном климате, не прощающем малейших ошибок. Лютцов-Хольм знал, с чем имеет дело. Летчик тщательно проработал план спасательных работ при попытке Амундсена перелететь в 1924 году с мыса Барроу на Шпицберген. А в 1925 году Лютцов-Хольм даже сопровождал Амундсена на обратном пути в Кингсбей, а после крушения искал великого путешественника.

Аппарат Лютцов-Хольма Hansa-Brandenburg W.33 не был ни новым, ни скоростным, зато имел превосходную конструкцию, и сотни экземпляров этого немецкого двухместного, с низким расположением крыла гидросамолета поплавкового типа времен Первой мировой войны были построены после 1918 года. Самолет имел хорошую родословную: его проектировал сам Эрнст Хейнкель, создавший в период Второй мировой войны бомбардировщик, а также первый в мире реактивный самолет{704}.

За двадцать три часа Лютцов-Хольм преодолел почти 2000 километров, отделяющие Осло от Тромсё{705}. Во время полета включено несколько посадок для дозаправки. Эти остановки требовались даже при наличии навешенных днем ранее дополнительных топливных баков.

Подобно многим участвовавшим в поисках Нобиле самолетам, Hansa-Brandenburg W.33 не имел достаточного радиуса действия для прямого перелета в Кингсбей. В Тромсё гидросамолет испытал унижение: его (как и другие, последовавшие вслед за ним) поместили на палубе крошечного замшелого китобойного судна «Хобби» и так отправили на Шпицберген{706}. Хаски (по требованию норвежского правительства в состав экспедиции включили собачью упряжку) сгрудились на краю палубы.

В Кингсбее «Хобби» находился недолго. Уже через несколько часов судно с гидросамолетом и нартами отправилось к северо-восточной части архипелага, где, как считалось, мог разбиться N-4.

На следующий день, 5 июня, «Хобби» достиг места назначения – залива Брод-Бей, к юго-востоку от острова Моффен. Когда между льдинами отыщется канал достаточной величины, корабельный кран спустит на воду самолет, готовый к вылету. Бензобак самолета был рассчитан на четыре часа полета. Для страховки Лютцов-Хольм разрешил себе летать только три. К тому же садиться было еще труднее, чем взлетать.

В тот же день Лютцов-Хольм совершил первый вылет{707}. На следующий день он уже через полчаса попал в беду{708}. Туман опускался все ниже, пока поплавки самолета не стали задевать гребни волн. Лейтенант взлетел 6 июня в 21:40 и к 1:00 еще не вернулся. Через полчаса спасателям пришлось констатировать, что он пропал{709}. «Если уже в начале поисков мы лишились такого опытного летчика, как Лютцов-Хольм, сколько еще жизней придется отдать, прежде чем мы выполним задачу?» – ужаснулся погонщик собак Рольф Тандберг{710}.

К «Хобби» вскоре присоединилась рыбопромысловая шхуна «Браганца» (Braganza). Вместе они пытались искать пропавшие самолет и дирижабль среди заливов и мысов Северо-Восточной Земли, но бушевавшая три дня буря сделала это почти невозможным. Судам пришлось постоянно сражаться с льдинами, которые гнал в их сторону ветер.

7 июня в Кингсбей прибыл Рисер-Ларсен с крепко принайтовленным к палубе самолетом. Непогода, задержавшая «Хобби», не позволила лететь и ему{711}.

К 9 июня мир узнал, что в СССР приняли сигнал бедствия «Италии» и что двенадцать дней ее передачи оставались без ответа. Эти новости обнадежили и подстегнули спасателей. Теперь Рисер-Ларсен считал, что он в нужное время оказался в нужном месте и доберется до Нобиле первым.

Через три дня, 10 июня, погода улучшилась. Рисер-Ларсен как можно скорее взлетел – и вскоре нашел «Хобби». Поскольку вокруг судна смыкался лед, опытному летчику пришлось быстро сесть. Самолет незамедлительно подняли на палубу{712}.

Когда «Хобби» удалось выйти на чистую воду, Рисер-Ларсен снова взлетел – и через сорок минут нашел пропавший самолет Лютцов-Хольма. Летательный аппарат казался целым, и Рисер-Ларсен решил, что у него закончилось топливо{713}. Гигант-норвежец оказался прав. Лютцов-Хольм не погиб. Он убедился в том, насколько опасны поиски Нобиле. Оказывается, лейтенанту пришлось садиться в тумане, и на тридцать шесть часов он, не имея возможности взлететь, оказался в ловушке. После тринадцати неудачных попыток Лютцов-Хольм наконец поднялся в воздух, но к тому времени израсходовал столько топлива, что его хватило бы примерно на пятнадцать минут полета: явно недостаточно, чтобы найти «Хобби» среди льдов{714}. Не имея иного выхода, Лютцов-Хольм направился к известному участку поиска, посадил гидросамолет и принялся ждать спасателей{715}.

«Хобби» находился в 25 километрах от аппарата Лютцов-Хольма, когда его нашел Рисер-Ларсен. Это была простая задача для собачьей упряжки. Хаски высадили на ближайшем берегу и погрузили на нарты топливо.

Очень скоро упряжка, которую вел опытный Тандберг, добралась до самолета. Путешественники нередко пытались выбраться из беды самостоятельно, не дожидаясь, когда их выручат. К счастью, спасатели нашли Лютцов-Хольма и его механика на месте: те спали в оставленном охотником на берегу парусном суденышке. После дозаправки они всего за пятнадцать минут добрались до «Хобби»{716}.

Норвежский летчик был не последним, кто попал в беду во время поисков Нобиле. Но ему повезло. Он остался в живых.

Вероятно, Бенито Муссолини и Итало Бальбо вполне устроило бы, если бы Нобиле погиб, став жертвой науки. Другие итальянцы, стыдившиеся бездействия своего правительства, решили что-нибудь предпринять. Они сильно рисковали. Италия считалась тоталитарным обществом. Их сопротивление подчеркнуло противоречия и границы этого определения.

Артуро Мерканти, известный миланский предприниматель, возглавлявший итальянские ВВС в первый год фашистского правления, был близким другом Нобиле и не собирался оставлять его погибать во льдах{717}. Мерканти, разочарованный вялой реакцией фашистского правительства[66], требовал, чтобы для участия в спасательной операции были направлены принадлежащие ВВС гидросамолеты поплавкового или лодочного типа. Всякий раз он сталкивался с многочисленными бюрократическими препонами или прямым отказом. В начале июня Мерканти пригрозил Муссолини отправить самолеты и летчиков за собственный счет. Кроме того, он собирался рассказать газетчикам, что итальянское правительство не рискнет и «несколькими лирами», чтобы спасти жизнь героя{718}.

Угроза подействовала. Бальбо ответил Мерканти: «Королевский воздушный флот никакой ответственности за эту [Нобиле] экспедицию не несет». Бальбо даже заявил миланскому предпринимателю, что «экспедиция, организованная якобы с научными целями, в действительности была не чем иным, как попыткой Нобиле взять реванш [у Амундсена]»{719}. При этом Бальбо дал согласие на спасательную операцию.

Позднее майор ВВС Умберто Маддалена, прославленный летчик дальней авиации, стал близким другом Итало Бальбо и в 1931 году даже возглавил по его поручению трансатлантический перелет{720}. Но в 1928 году все было иначе. Как и Мерканти, майору надоели козни правительства. Он знал, что нужно предпринять, – и взялся за дело. К счастью, в его распоряжении имелся один из самых совершенных итальянских самолетов всех времен – на таком же Бальбо отправился в 1933 году на Всемирную выставку в Чикаго. Гидросамолет катамаранно-лодочной схемы Savoia-Marchetti S.55, возможно, лучший из участвовавших в поисках Нобиле летательных аппаратов.

10 июня итальянский ас взлетел с озера близ Милана и отправился в Кингсбей. Маддалена знал, что он способен найти Нобиле и его спутников. Многие фашисты рассчитывали, что этого не случится{721}.

«Находимся на сплошном льду без саней с двумя ранеными. Дирижабль погиб в другом месте», – передал Нобиле в ответ на полученное Бьяджи сообщение. «Подтверждаем местоположение: восточная долгота 28 градусов, северная широта 80 градусов 30 минут. Джузеппе Бьяджи номер 87891. Принимаем только на короткой волне»{722}.

На следующий день, 9 июня, Бьяджи принял только обрывки сообщений: «Приготовьтесь подать дымовой сигнал. Самолеты…» Нобиле в тот вечер повторил свою предыдущую передачу, прибавив: «Мы выкрасили палатку в красный». Журналисты узнали об этом – и родилась легенда о Красной палатке{723}. Увы, несмотря на летную погоду, самолеты не появились. Нобиле и Бьяджи получали только сообщения, что спасение близко. Но помощь так и не приходила{724}.

Припасы таяли быстрее, чем ожидалось, и это лишь усилило тревогу. Теперь у них оставалось всего 100 килограммов продовольствия. Этого с избытком хватало на три-четыре недели, но здравомыслие оставляло людей. Умрут ли они от голода до того, как появится самолет?

Прежде всего двоим тяжелораненым, которые уже три недели провели на льдине, в холоде, была необходима медицинская помощь. Кроме того, пока они ждали спасателей, им была нужна складная лодка. Это может показаться странным желанием, но лед начал таять, и сильные восточные ветры гнали его со скоростью 8–10 километров в день. Люди в любой момент могли оказаться на открытой воде{725}.

Через четыре дня стало понятно, что у них нет выбора: стоянку придется перенести в другое место. «Лед со всех сторон покрылся большими трещинами, и они растут с каждым часом», – сообщил Вильери{726}.

Понять, куда следует направляться, было нелегко. С запада надвигался густой туман, не позволявший ничего разглядеть далее сотни метров, и возвращавшийся к палатке Вильери едва не заблудился. Оставалось идти только на восток, где они застрелили медведя.

Четверо взялись упаковывать вещи, работая за шестерых. Двое раненых по-прежнему оставались лежачими. Вдруг Бегоунек крикнул: «Я слышу самолет!»{727} У людей замерло сердце. Все бросили дела и стали прислушиваться. Действительно, раздавалось громкое жужжание, напоминавшее далекий шум мотора. Бьяджи тяжело вздохнул: это всего-навсего дребезжала на ветру антенна.

Потом Трояни крикнул: «Лед! Лед! Трещина идет прямо к нам!»{728} В этот момент раздался громкий треск: льдина расступалась, образуя канал шириной девять метров. Он шел прямо к лагерю. Следующий разлом мог поглотить путешественников, палатку и припасы.

Нобиле с помощью Вильери выбрался из палатки. Всего в третий раз более чем за две недели он оказался снаружи, и его поразила безмерная убогость этой пустыни, покрытой «следами от его руководства»{729}. Он замер от потрясения. Здоровые члены экипажа перемещали палатку и припасы. «Ледяная площадка, на которой мы прожили восемнадцать дней, загрязнилась, подтаяла, – отметил Нобиле. – Там и сям стояли лужи, повсюду валялись обломки, покореженные куски труб, тряпье, части инструментов».

Палатку передвинули всего примерно на 30 метров, но перемещение припасов в снегопад, по неровному льду, в обход больших луж и через полыньи, стоило многих усилий. Драгоценные припасы падали с шаткого мостика в полынью и, если их не успевали выловить, исчезали в черной воде навсегда.

Нобиле попробовал сам дотащиться до новой стоянки, но всего через несколько метров очутился на краю полыньи, которую был не в состоянии преодолеть. Он чувствовал себя униженным. Все, о чем он мог думать, – что превратился в грязного, дурно пахнущего бродягу, подобие того человека, которого ежедневно встречал по дороге в школу{730}.

«Я хотел умереть», – позднее признался Нобиле{731}. Он потерял сознание.

Русские запрягали медленно.

В центре Санкт-Петербурга, у набережной Лейтенанта Шмидта, стоит огромное судно с легко опознаваемым скошенным и усиленным носом ледокола{732}. Это «Красин». После модернизации, которая прошла шестьдесят лет назад, его надстройка стала выглядеть так, как надстройка любого современного судна – с одной обтекаемой трубой. В 1928 же году «Красин» напоминал линкор времен Первой мировой войны и нес две огромные трубы, извергавшие густой черный дым.

Советы, которым была очевидна беспорядочность спасательной операции, увидели в этом хаосе возможность широко заявить о завоеваниях революции. В конце концов, ведь именно советский радиолюбитель принял сообщение обитателей Красной палатки.

Под присмотром Сталина в СССР учредили собственный Комитет по оказанию помощи дирижаблю «Италия», чтобы оценить целесообразность отправки на поиски итальянских воздухоплавателей ледокола с «Фоккером» дальнего радиуса действия на палубе. У итальянцев имелись необходимые скоростные гидросамолеты дальнего радиуса действия, но ими распоряжался Итало Бальбо, занятый в то время облетом Средиземного моря. Коммунисты понимали, что все дело решат деньги. 10 июня они достигли финансовых договоренностей с фашистами, которые одобрили участие «Красина» в спасательной операции. Советский комитет постановил, что «Красин» должен быть готов к отплытию всего через пять дней. Такая быстрая подготовка была невероятным достижением, ведь в предыдущие два года ледокол преимущественно стоял на приколе{733}. Экипаж был рассеян по стране, и капитан сначала даже отказался от задания, полагая, что выполнить его невозможно{734}.

Пять дней спустя мощнейший в Европе ледокол покинул ленинградский порт и отправился по Балтийскому морю в Берген и далее к Северному полярному кругу. Кроме 110 членов экипажа, на борту находилось 28 инженеров, журналистов, летчиков и ученых. Среди них были две женщины: юная врач Любовь Воронцова и каютная уборщица Ксения Александрович{735}. Как отметил один из участников экспедиции журналист Давид Джудичи, на «Красине» благоразумно «не говорили о политике в течение всего плавания»{736}.

Экспедицией на «Красине» руководил друг Нобиле профессор Рудольф Самойлович, глава Научно-исследовательского института по изучению Севера{737}. Самойлович виделся с Нобиле в Берлине и предупредил: его план пяти полетов слишком дерзок. Сорокапятилетний советский ученый, ветеран тринадцати экспедиций, оказался прав.

На палубе «Красина» находился немецкий крупный трехмоторный самолет с лыжным шасси «Юнкерс» (Junkers G.24). Он славился дальностью полета: в 1926 году аппарат этой модели первым перелетел (с остановками) из Берлина в Пекин. Пилотировать «Юнкерс» предстояло знаменитому советскому летчику Борису Чухновскому. Ему было всего тридцать лет, но он уже успел совершить множество полетов в Арктике. На взгляд Джудичи, Чухновский был слишком хрупким и женственным для этих суровых условий{738}.

Попытка перехода группы Мальмгрена, как он и предположил в разговоре с Нобиле, превратилась в нескончаемый кошмар. В иные дни дрейф относил их на 10–11 километров от цели, в то время как они с трудом продвигались к ней на пять километров. Их боевой дух резко упал. Они стали бросать снаряжение.

Мальмгрен по-прежнему не успевал за остальными. Ему было слишком больно говорить. Ноги онемели и едва могли шевелиться. Он лишь просил дать ему умереть так, как подобает скандинаву. Он знал законы Арктики. «Я не в состоянии идти, – сказал он, по словам Цаппи, на четырнадцатый день. – Мне ничего не остается, кроме как умереть, ну а вы должны спасти остальных»{739}. Мальмгрен лег на снег. Ему предложили пищу, которую он отверг. Швед вынул компас: «Отдайте это моей матери на память. И объясните там, в Швеции, почему я не вернулся»{740}.

Как рассказывали итальянцы, Цаппи, убежденный в том, что швед умирает, ткнул пальцем в мокрый снег, провел на лбу ученого крест и произнес католическую формулу крещения – Мальмгрен казался товарищам атеистом{741}. Офицеры положили Мальмгрена в ледяную траншею, накрыли мокрым одеялом, дали ему банку пеммикана и желтую сосульку (менее соленую, чем остальной лед). «Не думаю, что он поправится, – заметил Мариано. – Он сказал, что больше не чувствует боли. Значит, конец близок»{742}.

Офицеры, по их словам, еще день ждали, не выздоровеет ли Мальмгрен. Вдруг он поднял голову: «Почему вы не уходите? Ступайте быстро, не теряйте ни минуты. Экспедицию нужно спасти… Идите, ради бога!»{743}

Цаппи и Мариано оставили Мальмгрена (примерно 16 июня), и больше его никто не видел. Тело шведа не нашли. «Эта ужасная дата навечно останется в памяти Мариано и моей», – писал Нобиле{744}.

Альпийские стрелки из Шестого полка быстро теряли терпение, и быстрее всех – капитан Дженнаро Сора, их командир, один из лучших в итальянской армии лыжных инструкторов{745}. Мерканти и Маддалена выступили против Муссолини, но Сора собирался пойти еще дальше: он не подчинится приказу командира и, рискуя после возвращения попасть в тюрьму, отправится на поиски Нобиле.

У огромного ангара в Кингсбее стояла примитивная и довольно холодная деревянная лачуга с вывеской «"Гранд-отель" – Фойн»{746}. У своих коек солдаты повесили плакаты «Помни, что ты альпийский стрелок», но позабыть об этом было довольно легко{747}. До отлета «Италии» они исполняли обязанности носильщиков, перетаскивая груз с судна в ангар. После отправления дирижабля к полюсу им стало почти нечем заняться. Солдаты сидели в казармах. От бездействия их не избавило даже исчезновение N-4. К 25 мая, когда многие считали, что с дирижаблем произошла какая-то катастрофа, они, альпийские стрелки, – официальная спасательная команда – по-прежнему почти ничего не могли предпринять{748}.

У Соры были другие планы. Капитан, вероятно, развернул на деревянном столе карты. Он прикинул, что до крушения дирижабль успел преодолеть некоторое расстояние в южном направлении. Пальцем провел маршрут, по которому он может отправиться с товарищами, – вдоль северного побережья Шпицбергена до самой Северо-Восточной Земли. Далее они попытались бы перейти на паковый лед и провести разведку в окрестностях островов у восточного побережья – там, где и в самом деле находились спасшиеся с «Италии»{749}.

Свернув карты, Сора поднялся на «Читта ди Милано», чтобы поговорить со своим командиром. «Я бы хотел немедленно выступить со своими людьми, – заявил он, – поскольку промедление может оказаться роковым для всех, кто еще жив».

«Нельзя гоняться за химерами, – возразил Романья. – Мы даже не знаем наверняка, что "Италия" разбилась. А если разбилась, то не знаем где»{750}.

Более того, в случае гибели солдат во льдах ответственность легла бы на него{751}. Следующие два месяца показали, что Романья был прав. Горные стрелки сделали несколько вылазок, но почти всегда им пришлось полагаться на помощь норвежцев{752}.

Сора неохотно согласился с доводами командира – в некоторой степени. 7 июня, когда пришло сообщение Бьяджи, Сора со своими солдатами решил, что теперь-то они получат приказ выступить. Но Романья по-прежнему настаивал, чтобы они остались. Теперь Сора не мог уйти, не получив распоряжений из Рима{753}.

«Я не могу позволить вам уйти, – сказал ему Романья 13 июня. – Для ваших людей это слишком опасно. К тому же вы можете ничего не добиться». – «"Слишком опасно"? Мои люди подготовлены к тому, чтобы смотреть опасности в лицо!» – Сора почти кричал.

Теперь Сора втайне знал, что указаний из Рима ждать бесполезно, и объявил Романье, что выдвигается – по приказу или без него.

«Я отдам вас под трибунал», – предупредил капитан «Читта ди Милано». «Делайте что хотите, – заявил Сора, – а я собираюсь искать Нобиле»{754}.

Сразу после ухода Соры Романья известил Рим о грубом нарушении дисциплины.

Учитывая сложившееся положение, Сора не мог взять с собой никого из подчиненных. Он отправился на китобойное судно, капитан которого согласился доставить его к Нордкапу. На «Браганце» находились голландский путешественник Сьеф Ван-Донген и датский инженер, ветеран Арктики Людвиг Варминг, которые собирались отправиться вместе с ним{755}.

18 июня, через десять дней после приема сигнала бедствия «Италии», три спасателя высадились в заливе Беверли с девятью хаски, нартами и большим запасом провианта. Сора планировал перейти паковый лед, покрывающий бухты вдоль побережья Шпицбергена, и отправиться по замерзшему морю на остров Фойн. Где-то неподалеку, судя по сообщению, находились выжившие{756}.

Вскоре Сора убедился, что война в горах не приготовила его для выживания в Арктике.

У Амундсена имелись и собственные затруднения. Да, пресса похвалила его за желание прийти на помощь человеку, которого он ненавидел, но одобрение быстро сменилось бы глумлением, если бы он быстро что-нибудь не предпринял. Увы, Муссолини помешал ему возглавить операцию по спасению Нобиле. Норвежское правительство больше не собиралось ни вступаться за него, ни давать деньги. Помощи от Норвежского аэроклуба тоже ждать не приходилось. А сам престарелый путешественник, как всегда, был на мели.

Газетная шумиха, вызванная сообщением, что Амундсен, Лейф Дитрихсон (пилот одного из самолетов в полярной экспедиции 1925 года) и Линкольн Элсуорт с «немецкими машинами» собираются спасти Нобиле, кончилась конфузом: Амундсен не согласовал это заявление с Элсуортом, и тот отверг приглашение пожить у него в Норвегии{757}. Не имевший финансовых возможностей Амундсен не мог и надеяться арендовать цеппелин или купить большой «Юнкерс» или «Дорнье» (Dornier). Его репутация была уже не та, что прежде.

Амундсен и Дитрихсон снова попытались убедить французское правительство предоставить им гидросамолет-биплан. Когда им это удалось, Амундсен отправил Элсуорту еще одну телеграмму. Теперь американец предложил деньги, а свой предыдущий отказ объяснил недопониманием.

Самолет – опытный образец гидросамолета «Латам-47» (Latham 47) – был небезупречен. В отличие от «Дорнье», «Фоккера» и «Веги» самолет «Латам-47» не был ультрасовременным. Это был большой двухмоторный, с тандемным расположением двигателей (между верхними и нижними плоскостями) однолодочный гидросамолет-биплан с тремя открытыми кабинами: одной для пилотов, двумя для пулеметчиков. Дальность действия рации «Латам-47» едва достигала 95 километров. Да, это был новый самолет, спроектированный для трансатлантических перелетов, но его деревянный корпус устарел. Непригодность «Латам-47» для эксплуатации в Арктике была очевидна даже Амундсену. Самолет с таким фюзеляжем, в отличие от «Дорнье», не мог сесть на льдину и среди пакового льда. Для безопасной посадки «Латам-47» требовалась длинная полоса свободной от льда воды. На концах крыльев имелись поплавки: если бы они оторвались, гидросамолет мог бы затонуть. Если бы Красную палатку нашел Амундсен, он ни при каких условиях не смог бы спасти ее обитателей. С шестью людьми на борту самолет оказался бы опасно перегружен. Лучшее, что он смог бы сделать, – сбросить припасы. Ко всему прочему, гидроплан Амундсена был лишь вторым экземпляром из построенных (первый сгорел при пожаре, что никак нельзя счесть хорошей приметой){758}.

Самолетом управлял капитан Рене Гильбо, один из лучших летчиков французского флота. Он прославился своими рекордными авиаэкспедициями в Африке.

Как и в 1925 году, Амундсен не потрудился испытать самолет в воздухе. Как и в 1926 году, он хотел видеть на борту как можно больше норвежцев (которые, как он знал, ему преданы), даже если это означало бы столкнуться с опасностью перегрузки. По-видимому, Амундсена, который предпочел личную верность норвежцев опытности французского экипажа, не заботил риск повторения конфликтов, раздиравших экипаж «Норвегии»{759}.

На календаре было 16 июня 1928 года. Нобиле и его товарищи уже три недели находились в ледяном плену, а Амундсен лишь теперь выехал на поезде из Осло в портовый город Берген. Здесь он нашел свой самолет и вылетел в Тромсё, чтобы оттуда отправиться прямо на Шпицберген.

Двадцать пять лет назад, почти день в день, Амундсен отправился в экспедицию на поиски Северо-Западного прохода – и нашел его. Это, вероятно, стало крупнейшим его достижением. Несмотря на все последовавшее, важность той экспедиции осталась неоспорима.

Как бы в знак признания былых заслуг и нынешней отваги сотни людей явились проводить Амундсена и Дитрихсона. На вокзале к Амундсену подбежала девушка, попросившая позволения пожать путешественнику руку: «Простите великодушно мою смелость! Я просто делаю то, что в этот момент хотели бы сделать тысячи других. Будьте осторожны! Норвегия не может позволить себе потерять такого сына, как вы». С подножки вагона Амундсен рассмотрел в толпе итальянских и норвежских официальных лиц, а также привычных журналистов. По-видимому, его простили. Он просто надеялся, что они встретят его и на обратном пути.

Дитрихсон пожал руку своей молодой жене и сказал: «До свидания», как если бы отправлялся в контору. Они видели друг друга в последний раз.

Последней возлюбленной Амундсена на станции не было. Бесс Мэгидс, молодая жена богатого американского промышленника, в это время пересекала Атлантику, чтобы «водвориться в Ураниенборге». Сначала Амундсен ради Мэгидс как будто изменил своей многолетней привычке избегать обязательств, но теперь, казалось, пошел на попятную. Отправившись к полярному кругу за Нобиле, он снова вошел в хорошо знакомое ему амплуа героя и уклонялся от роли, которую играть не привык.

Международная спасательная операция набирала обороты – как и плохо скрываемое «благородное соревнование» стран. «Италия, Норвегия, Швеция, Финляндия, Россия, наконец, Франция соперничали, стремясь как можно скорее добраться до палатки генерала Нобиле и избавить его и группу от смертельной опасности», – описывал Давид Джудичи[67]{760}.

Нигде это благородное соревнование не было столь явственным, как в гавани Тромсё. В июне 1928 года крики чаек сменились ревом моторов: по фьорду потоком устремились гидросамолеты поплавкового и лодочного типа, а также самолеты на лыжном шасси{761}.

Экипажи отдыхали, готовясь к рывку, а самолеты ремонтировались и дозаправлялись. Некоторые из малогабаритных устаревших самолетов пришлось принайтовить к палубе и так везти в Кингсбей. Другие пробовали добраться на Шпицберген своим ходом, и в этом долгом и опасном перелете их нередко в целях безопасности сопровождали самолеты поддержки.

Три июньских дня, с 16-го по 18-е, оказались особенно наполнены событиями.

16 июня одним из первых явился крупный Junkers G.24 (как тот, что был на «Красине»). Этот трехмоторный самолет, сделанный будто из гофрированного металла, был оснащен поплавками вместо лыжного шасси и нес цвета Швеции. (Такой же самолет первым перелетит Северный Ледовитый океан.) «Юнкерс» был настолько тяжел, что провожавшая его в Стокгольме толпа сомневалась, сумеет ли он взлететь.

На следующий день приземлился финский Junkers F.13 (принадлежащий авиакомпании, теперь называющейся Finnair). Это была новаторская модель, сконструированная самим Хуго Юнкерсом, – первый специально разработанный цельнометаллический авиалайнер с закрытой пассажирской кабиной. После неудачной попытки подняться в воздух его пришлось везти в Кингсбей морем.

Большим событием для жителей Тромсё стало появление рано утром 18 июня «Латам-47» Амундсена, совершившего перелет на расстояние 1220 километров из Бергена.

Здесь находились и четыре менее роскошных шведских поплавковых гидросамолета времен Первой мировой войны. В отсутствие плавучей базы для гидросамолетов эти аппараты погрузили на сухогрузный транспорт и так отправили на шведскую базу в заливе Виргохамна на острове Датский{762}.

Вместо этого итальянский пилот Маддалена повторил маршрут «Италии» (через Стокгольм и Вадсё) на новейшем итальянском двухкорпусном гидросамолете, способном долететь до самого Кингсбея{763}. Майор Пьерлуиджи Пенцо, летчик из Венеции, привел «Дорнье» в гавань Тромсё после отлета Амундсена. Дитрихсон и Амундсен остановились у аптекаря Фрица Готтлиба Цапфе – друга Амундсена, жившего в нескольких минутах ходьбы от бухты. Четыре французских члена экипажа отправились в «Гранд-отель».

Цапфе предвкушал приятную беседу, но, увы, Амундсен держался холодно. Путешественник как будто не мог чем-то поделиться со старым другом. Позднее Цапфе решил, что Амундсен предчувствовал свою смерть. К тому же Амундсен был уверен, что «Дорнье» лучше годился для этой миссии{764}. Поздним утром, по пути к бухте, Амундсен отдал Цапфе свою зажигалку. Старик брал ее с собой во все экспедиции, но теперь сказал: «Больше она мне не понадобится». Садясь в самолет, Амундсен даже отказался позировать перед журналистами. Казалось, он смирился со своей судьбой{765}.

Возможно, в Тромсё Амундсен размышлял о недостатках «Латам-47», затруднявших его эксплуатацию в Арктике, – во Франции они представляли собой лишь теоретическую проблему. Один из ненадежных поплавков потребовал ремонта уже в Бергене. «У машины есть детали, которые следует усовершенствовать», – признались друзьям перед полетом Амундсен и Дитрихсон. Было ясно, что «тип двигателя никого не удовлетворяет целиком»{766}.

Через много лет выяснилось, что летные качества самолета беспокоили и француза Гильбо, но долг перед страной не позволял ему рассуждать об этом вслух{767}.

Несмотря на сомнения относительно техники, Амундсен отверг предложения шведских и финских пилотов трехмоторных самолетов подождать следующего дня и ради безопасности отправиться вместе с ними. Он сказал, что предпочитает лететь сам{768}. На самом деле Амундсен хотел попасть в Кингсбей первым, потому что не хотел никому уступать{769}. Известие о том, что в 12:15 итальянский гидросамолет отправился из Вадсё в Кингсбей, только раззадорило его. При этом Маддалене уже дважды пришлось вернуться из-за густого тумана, и это должно было послужить Амундсену предостережением{770}.

В 16:00 «Латам-47» вырулил в бухту Тромсё. Свидетели отметили, что самолет выглядел перегруженным. Зарокотали маломощные двигатели опытного экземпляра. Самолет скользил по тихим водам бухты, и было очевидно, что он изо всех сил пытается подняться в воздух[68]. Наконец самолет взлетел. Предстоял очень напряженный семичасовой перелет в Кингсбей.

В последний раз «Латам-47» Амундсена видели рыбаки примерно в 65 километрах от суши. Самолет вошел в «полосу тумана, поднялся над горизонтом, – рассказывал журналистам рыбак, – и, по-видимому, начал подъем, чтобы перелететь ее, но потом, как мне показалось, стал двигаться рывками… вошел в туман и пропал из виду»{771}. Хорошо известно, что полет в тумане вызывает дезориентацию и потерю пространственных ориентиров.

От «Латам-47» было получено две радиограммы. В 18:00, после двух часов полета, экипаж сообщил: «Никаких происшествий». И сразу после 19:00 – загадочное сообщение: «Не прекращайте слушать. Ожидайте передачу».

Каким бы ни было это будущее сообщение, радист его отправить не успел. Впоследствии экипаж судна для перевозки угля, шедшего в Кингсбей, сообщил о принятии слабого сигнала бедствия. Возможно, то был последний сигнал самолета Амундсена, который кто-либо слышал{772}.

Нобиле пришлось с трудом добираться к новому месту стоянки – ползком и с чужой помощью. Зато там он нашел утешение: «Учитывая обстоятельства, паковый лед был менее страшен, чем оставленное нами место, – главным образом потому, что там не было следов катастрофы. Все здесь было безупречно белым, кроме немногочисленных следов ног»{773}.

Генерал недолго сохранял душевный покой. Стало трудно отправлять и получать сообщения. Бьяджи опасался, что нарушение связи объясняется разрядившимися батареями. Если вскоре не появится поисковый самолет, рация умолкнет и тогда никто не сумеет их отыскать. Нобиле понимал: если аккумуляторы сядут, его спутники падут духом{774}.

К 15 июня «Читта ди Милано», по-видимому, не принял ни одного их сообщения. Но два дня спустя на льдине раздался крик, которого все так ждали: «Самолеты! Самолеты! Два идут с юга»{775}.

Нобиле приказал Вильери выстрелить из ракетницы, Трояни – зажечь приготовленный на этот случай сигнальный огонь. Первую ракету пилоты, по-видимому, не заметили, и Вильери выстрелил еще дважды. Самолеты вели круговой поиск. «Ведь они должны были увидеть сигнал!» – крикнул он{776}. Но из-за яркого света полярного дня и блеска снега и льда разглядеть огни было трудно. Усилия оказались напрасными. Пролетая почти над лагерем (или так показалось снизу), самолеты повернули на 90° и ушли на запад. Позже выяснилось, что это были гидросамолеты норвежского флота, а группу вел капитан Яльмар Рисер-Ларсен{777}.

Нобиле быстро отправил радиограмму, надеясь, что кто-нибудь ее примет: «Сегодня заметили два самолета, следовавших в нашем направлении. Они были в двух-трех километрах от нас. Погодные условия, особенно видимость, превосходные. Воспользуйтесь этим и отправьте то, что мы попросили…»{778}

Следующим утром Нобиле получил ответ: норвежские самолеты вернутся днем. Генералом – человеком уставшим, испуганным, изможденным и сильно травмированным – овладела одержимость. Обитателей Красной палатки мало заботило, в каком порядке их снимут с льдины, – они просто пытались выжить. Риму тоже не было до этого дела – правительство предпочло бы, чтобы они погибли. Но внутри Нобиле что-то сломалось. Он настаивал, почти маниакально, чтобы его эвакуационный список одобрили товарищи и – по радио – Рим.

Список Нобиле одобрили с незначительными поправками. Первым должен был лететь Чечони, следом Бегоунек, Трояни, Бьяджи, Нобиле и, наконец, Вильери. Тогда этот список не привлек особого внимания, но вскоре враги Нобиле пустят его в ход, чтобы уничтожить репутацию генерала{779}.

Глава 11

«К поискам в Арктике присоединяется женщина»

«Амундсен опаздывает в Кингсбей; Нобиле снова не у дел», – объявила передовица The New York Times. Газета сообщила, что Амундсен и Гильбо спустя семь часов не прибыли в Кингсбей и что в Осло быстро распространяются слухи, будто Амундсен отправился прямо на поиски Нобиле и, более того, уже его спас. Было невозможно представить, что с этим будто бы бессмертным человеком может случиться что-то дурное{780}.

Следующим утром, когда шведские и финские самолеты сели в уже сравнительно многолюдном Кингсбее, «Латам-47» там не оказалось. Как и в случае исчезновения «Италии», в отсутствие точных данных одни летчики беспокоились, другие, считавшие Амундсена человеком, предпочитающим действовать самостоятельно, – нет. Было вполне вероятно, что он решил лететь прямиком к Красной палатке или заняться поисками людей, которые остались на борту «Италии». «Латам-47» имел достаточный для этого радиус действия, даже если гидросамолету с деревянным корпусом и непрочными поплавками было бы трудно сесть среди льдин. Французские газеты сообщили: Амундсен даже собирался приземлиться в заливе в 32 километрах южнее того места, где, как предполагалось, стоит Красная палатка. Поговаривали, будто Амундсен высадился на острове Медвежьем.

Летчиков, занятых поисками выживших с «Италии», эти слухи отвлекали – как и весть о том, что Амелия Эрхарт стала первой женщиной, перелетевшей Атлантический океан. Правда, в 1928 году она была не более чем пассажиркой: самолетом управляли мужчины, которые, вопреки обещанию, сесть за штурвал ей не позволили. Четыре года спустя Эрхарт первой из женщин в одиночку перелетела Атлантический океан.

Ледяные поля тянулись до самого горизонта. Серо-голубые линии пересекали их то тут, то там, перемежаемые более крупными синими участками. Они выглядели достаточно большими для посадки гидросамолета, пока неосторожный летчик не дерзнул бы сесть. Иногда эти участки чистой воды некоторое время сохранялись. А иногда лед возвращался в тот самый момент, когда самолет пытался приземлиться.

Где-то в этом бескрайнем ландшафте стояла смехотворно маленькая Красная палатка. Трудность для искавших ее летчиков состояла и в том, что лед в самом деле неровный. На льдинах были наносы из снега и льда – побольше и поменьше, но все же вполне достаточные для того, чтобы сломать шасси. Большинство летчиков не могли разглядеть Красную палатку до тех пор, пока не оказывались почти прямо над ней{781}. Поэтому неудивительно, что следующий самолет, который увидели люди на льдине, кружил далеко к северо-западу (это был кто-то из итальянцев). В тот же день далеко на востоке заметили машину Рисер-Ларсена.

20 июня гидросамолет Маддалены после очень непродолжительной передышки снова вылетел из Кингсбея. В этот раз у него была рация, и люди на льдине могли направить самолет к лагерю. В 7:35 Бьяджи установил контакт с самолетом, и сорок минут спустя на льдине услышали его двигатели. «Вот он!» – крикнул с наблюдательного поста Бегоунек. Он немедленно зажег сигнальный огонь. Бьяджи вел самолет по радио. «Десять градусов правее… Слишком много. Вернитесь примерно на три градуса левее… Вы примерно в четырех километрах от нас… На курсе… Вы летите прямо на нас»{782}. Самолет шел на палатку. «Он приближался. Теперь потерпевшие крушение видели голову летчика. Первый взмах его руки! И вот нам машут остальные члены экипажа. Титина носилась туда-сюда, облаивая пронесшуюся над головой большую тень».

Огромный гидросамолет удалился на несколько километров и медленно развернулся. Но летчик потерял палатку из виду. Вильери тут же выстрелил из сигнального пистолета. Бьяджи снова попытался подвести самолет к стоянке. Все это время они наблюдали, как гидросамолет кружит над другим местом.

Гидросамолет вернулся через полчаса – на этот раз чтобы сбросить припасы. Самолет прошел очень низко, и на лагерь «дождем просыпались» пакеты. Увы, многие из них попали в полыньи и разводья, а уцелевшие оказались довольно бесполезны или пришли в негодность. В Кингсбее не озаботились надежной упаковкой, поэтому шесть пар обуви, несколько пакетов с продовольствием, две складные лодки, дымовые сигналы, винтовка и аккумуляторы после удара о лед стали ни к чему не пригодны. Продовольствие также было выбрано необдуманно – среди припасов оказалась банка джема и три десятка яиц, все разбитые{783}.

Когда Маддалена вернулся в оживленный Кингсбей, журналисты уже знали: он нашел Красную палатку. Корабельная сирена «Читта ди Милано» троекратно взревела. Экипаж выстроился на палубе и кричал: «Да здравствует Маддалена!»

«Тихо!» – рявкнул моряк-итальянец, и на палубе началась пресс-конференция. «Это самый грандиозный в моей жизни опыт, – рассказал Маддалена норвежскому журналисту Арнесену. – Но какая жалость, что я не мог сесть и забрать их с собой. Только представьте: спасение было всего в нескольких метрах – я почти мог коснуться их голов»{784}.

Маддалена поделился двумя опасениями и одной рекомендацией, которая позднее обернется трагедией. Во-первых, заметил он, в воде поблизости плавает столько льда, что ни поплавковый, ни лодочный гидросамолет приземлиться не смогут. Единственный выход – направить туда маленький самолет с лыжным шасси, который может сесть на лед. Во-вторых (об этом уже предупреждал в Берлине Самойлович, которому Нобиле рассказал о плане высадки на льдину), лагерь почти невозможно обнаружить даже при наличии карты и координат.

Что же рекомендует Маддалена? Как можно скорее эвакуировать со льдины Нобиле, чтобы он помог организовать спасение остальных обитателей Красной палатки, пешей группы Мальмгрена и членов экипажа, унесенных в оболочке дирижабля{785}.

Для многих итальянцев стало поводом для гордости то, что Нобиле и его товарищей отыскал итальянский пилот на итальянском самолете и с итальянским же двигателем. Капитан Романья, скрипя зубами, телеграфировал Итало Бальбо, что испытывает «гордость и благодарность» за отправку на север Маддалены с самолетом{786}. Несомненно, сам Бальбо предпочел бы иной финал.

Вопреки обещанию Маддалены по радио, после сбрасывания припасов итальянец к Красной палатке не вернулся. Прошло два мучительных дня. Несмотря на летную погоду, новостей не было. 22 июня люди на льду услышали по радио, что из Кингсбея к Красной палатке вылетело два итальянских самолета.

Тем временем спасшиеся с «Италии» изо всех сил старались сделать лагерь заметнее. К радиоантенне привязали красные тряпки. Четыре ненужные карты выкрасили в красный цвет и прикрепили к крыше палатки. В этот раз самолеты нашли лагерь без труда и припасы сбросили гораздо более умело. Летчики несколько раз облетели лагерь, выясняя скорость и направление ветра, и выбрали лучшее место для сброса. Затем заложили круг, прошли очень низко и очень медленно, уменьшив обороты почти до предела, и сбросили груз над лагерем. Парашюты замедлили падение некоторых пакетов. Другие едва не угодили выжившим на головы. Нобиле заметил еще кое-что: в одном из самолетов сзади сидел оператор, крутивший ручку кинокамеры, и только что ликовавший генерал почувствовал себя униженным: «Мы сами, привыкшие летать выше всех, были сейчас так далеки от людей, находившихся над нами. И мы оставались здесь, в крайней нужде и зависимые от милости, падавшей с неба»{787}.

На сбор примерно восемнадцати пакетов ушло всего три часа. К самым маленьким были привязаны ленты, чтобы сделать их заметнее на льду{788}. Теперь спасатели тщательнее подошли к выбору содержимого посылок: здесь были тушенка, сухое молоко, галеты, сухари на двадцать дней, шерстяная одежда, сигареты, лекарства, винтовка и примус.

Нобиле улыбался. С ними все будет в порядке. Но на льдине он забыл о другой опасности: Бальбо.

Среди пакетов нашлись письма и газеты, и Нобиле тревожило, что в них не упоминалось о Мариано, Цаппи и Мальмгрене. Не было известий и о группе Соры. Но, вероятно, хуже всего оказалась новость об исчезновении самолета Амундсена.

В тот же день в 19:30 со льдины заметили еще два шведских самолета, летчики которых вели себя довольно самоуверенно. «Похоже, они прекрасно знают, где мы», – с восхищением сказал Вильери, наблюдая за виражами. Затем шведы снизились и сбросили припасы. Пять парашютов медленно опустилось, и самолеты удалились на юг.

Люди на льдине получили пять аккумуляторов для рации, еще одну складную лодку, винтовку, лекарства, апельсины, сигареты – и записку: «От шведской экспедиции. Восточная группа. Если можете найти посадочную площадку для самолетов с лыжами (минимум 230 метров), разложите красные парашюты против ветра в форме буквы "Т"».

«Сегодня празднуем!» – крикнул Бьяджи, держа в руках бутылку виски{789}.

Но когда они попытались отправить сообщение, их никто не слушал. В эфире стояла тишина.

В лагере было достаточно пищи, но теперь их поджидала другая опасность. Лед начали быстро прорезать трещины как раз в тот момент, когда группе стало гораздо труднее переносить лагерь с места на место. Трояни одолевала ужасная боль в животе, а Бегоунек все эти недели молчал о тяжелой травме правой руки и теперь, как выяснилось, не сумел бы помочь, если бы пришлось спешно переместить палатку. Эта задача легла на плечи Бьяджи и Вильери.

Нобиле и Вильери поняли, что единственный выход – немедленно начинать собирать лодки, загрузить припасы и надеяться, что сумеют в них сесть, не опрокинув и не повредив.

И это было бы только начало. «В этом случае нам предстояло бы решить титаническую задачу – справиться с ветрами и течениями, чтобы достигнуть земли», – вспоминал Вильери{790}.

Потом они услышали приближение еще одного самолета.

* * *

Лишь у Pathé Gazette… самая удивительная в настоящий момент хроника… поиска и обнаружения с воздуха отрезанного от мира экипажа полярного дирижабля «Италия», потерпевшего крушение. Любая книга… пьеса… или фильм… уступает в драматизме этим кадрам обнаружения в обширных ледяных полях крошечного лагеря «Италии»{791}.

Конторщики и фабричные рабочие в комфортабельном кинотеатре, должно быть, были захвачены просмотром фильма, но реальность была куда более драматична. Лейтенант Лундборг был хорош собой и выглядел настоящим героем. И неудивительно: жизнь он вел вполне героическую. К тому моменту, как швед Лундборг приступил к поискам Нобиле, он поучаствовал в трех войнах, причем сражался за чужие страны.

Эйнар Лундборг родился в 1895 году в семье лютеранского священника. В 1914 году он пошел в армию. По общему мнению, кадет Лундборг имел слабость к шуткам и розыгрышам, но при этом был одним из «лучших лыжников, наездников и атлетов» среди шведских военных. Во время Первой мировой войны он воевал в кайзеровской армии и получил Железный крест и чин капитана. Затем Лундборг встал на сторону финнов, сражавшихся с русскими. Храбрость принесла ему финский орден Белой розы, и ту войну он закончил полковником. После он присоединился к латвийцам и эстонцам, противостоявшим могучей Красной армии (РККА).

Теперь Лундборг наконец служил в ВВС собственной страны. Он, однако, не до конца забыл ремесло наемника. В шведских ВВС Лундборг слыл человеком, «не испытывавшим чувства опасности»{792}, и поэтому, возможно, отличным летчиком-каскадером. Журналист назвал его «бесстрашным человеком, быстро принимающим решения и быстро их воплощающим»{793}.

Хотя Лундборг клялся в верности королю Швеции, он так и не смог окончательно изжить в себе любовь к дальним странствиям. Толки о подлинных мотивах Лундборга только усилились, когда он оказался в центре одной из главных загадок авиации 1920-х годов.

Почему шведский летчик изо всех сил стремился первым забрать Нобиле со льдины? Ходили слухи, что он хотел привезти генерала живым, чтобы прославиться. Их совместный фотоснимок точно появился бы на первых полосах всех газет Америки и Европы{794}.

Другие полагали, что Лундборга наняла страховая компания, отчаянно не желавшая платить 34 210 долларов в случае смерти Нобиле{795}. Или его наняли фашисты, желавшие заманить Нобиле в ловушку, раз он еще жив? Верными могли оказаться все три объяснения.

Лундборг был не из тех, кто стал бы дожидаться итальянцев и русских. К тому же никто не отказывает герою. Он быстро получил от начальства разрешение организовать экспедицию для поисков Нобиле, а также самому выбрать снаряжение и припасы. Ему предоставили даже гидросамолет, который в случае крушения спас бы его и товарищей{796}.

Лундборг славился тем, что быстро принимал решения. Он остановил выбор на небольшом двухместном разведчике Fokker CVD с лыжным шасси вместо колесного. Биплан был очень маневренным, но со своими стойками и расчалками выглядел старомодным.

На роль спасательного самолета двухместный «Фоккер» совершенно не годился. Даже успешно сев на льдину, он вряд ли смог бы забрать больше одного пассажира, к тому же самолету едва хватило бы мощности подняться с ним в воздух.

Вечером 23 июня, около 22:00, Лундборг вылетел из шведского базового лагеря на острове Датский, близ залива Виргохамна, и направился на северо-восток, к Красной палатке. За ним следовал гидросамолет, готовый прийти на помощь{797}.

Лундборг прошел низко над палаткой и видел рядом с ней спутников Нобиле. Двое, ранения которых были столь тяжелы, что они не могли ходить, стояли, покачиваясь, у входа. Еще двое бежали, поскальзываясь и падая, к размеченной на льду посадочной площадке.

Она казалась неровной и опасной – особенно для такого хрупкого самолета. Лейтенант Биргер Шиберг, штурман, побледнел от одной мысли, что ему придется здесь садиться. Но Лундборг не думал, что у него есть выбор, и к тому же он был не из тех, кто долго размышляет над такими решениями. Он сбросил обороты, спускаясь кругами все ниже, и вот – лыжи с сильным стуком ударили в снег и лед. Двигатель самолета стрекотал, пока не остановился. Через час полета они приземлились{798}.

«Долгие неописуемые муки подошли к концу, – писал Нобиле. – Сменяющие друг друга надежда и отчаяние, изматывающая неопределенность, беспокойство относительно рации… Наконец мы имели связь с человечеством. Кто-то явился спасти нас»{799}.

Бьяджи и Вильери – грязные, неопрятные – подбежали к самолету, чтобы пожать спасителям руки. Уже почти месяц они провели в ледяной тюрьме. Они проводили Лундборга к палатке.

Лундборг тут же спросил: «Генерал может ходить?»{800} Убожество лагеря ужаснуло его. Позднее он назовет этот вид «не поддающимся описанию».

Нобиле заплакал, когда Лундборг обнял его.

«Генерал, я прибыл за всеми вами, – сказал Лундборг. – Посадочная площадка отличная. В течение ночи я переправлю всех. Вы должны лететь первым».

«Это невозможно! – ответил Нобиле. – Сначала возьмите его [Чечони]. Я так решил».

Лундборг не отступал: «Нет, мне приказано доставить первым вас, потому что вы должны дать указания относительно поисков остальных участников экспедиции»{801}.

Довод шведа показался Нобиле разумным. Всего несколько дней назад с «Читта ди Милано» запросили «инструкции для розыска пропавшего дирижабля», но Нобиле не смог их дать из-за плохой радиосвязи{802}. Если бы теперь генерал оказался на базовом судне, он смог бы лучше организовать спасательные работы.

И все же Нобиле отказывался отступить от согласованного порядка эвакуации.

«Прошу вас, возьмите сначала его [Чечони], – настаивал Нобиле. – Так я решил!»

Лундборг начинал злиться. Чтобы двигатель самолета не замерз, его пришлось оставить заведенным. Над ними кружил гидросамолет: лед делал его посадку невозможной.

«Генерал, не настаивайте! Мы переправим вас на нашу воздушную базу, неподалеку отсюда, так что я смогу скоро вернуться за остальными, – сказал Лундборг. – Сейчас я не могу его [Чечони] взять. Он слишком грузный. Мне пришлось бы оставить здесь своего товарища [Шиберга], а этого я сделать не вправе. Попозже я вернусь один и тогда смогу взять вашего Чечони… Медлить нельзя. Прошу вас, идемте»{803}. Нобиле мешкал.

«Идемте, генерал! – рявкнул Лундборг на старшего по званию. – Это не Гранд-опера»{804}.

Летчики на раннем этапе развития авиации подвергались постоянной опасности. И Лундборг, и Маддалена, и де Пинедо погибли во время летных происшествий. Лундборг в 1931 году разбился во время испытаний нового шведского истребителя. В том же году самолет Маддалены упал в море неподалеку от Пизы, а де Пинедо, в 1933-м попытавшийся совершить (независимо от Муссолини и Бальбо) беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Багдад, сгорел во время взлета{805}.

В глубине души Нобиле понимал, что отъезд командира первым противоречит протоколу и традиции. Тем не менее он был не в том положении, чтобы самостоятельно делать выбор или нести за него ответственность. Нобиле пережил ужасную катастрофу и получил очень тяжелую травму. Он более месяца провел без медицинской помощи на морозе. В наши дни ему, вне всякого сомнения, поставили бы диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство» и сочли бы не способным принять какое-либо решение.

Нобиле снова посоветовался с экипажем. «Лучше, если вы полетите первым, – сказал Бьяджи. – Нам будет спокойнее».

«Летите вы, – согласился Чечони, больше всех боявшийся быть оставленным на льдине. – Что бы ни случилось, по крайней мере будет кому позаботиться о наших семьях»{806}.

«Так будет лучше. Летите вы!» – прибавил Трояни (впрочем, позднее он напишет, что на самом деле не одобрял это решение и его беспокоило, как мир отнесется к тому, что Нобиле спасли первым).

Он слышал Лундборга и находил его слова убедительными, но были ли мотивы шведа благородными? Не в желании ли славы все дело?{807} Летчик уже сфотографировался с Нобиле и его собакой{808}, обошел с фотоаппаратом лагерь. Эти снимки много недель будут единственными изображениями Красной палатки.

Нобиле убедил себя, что гораздо больше мужества требуется для того, чтобы лететь, чем для того, чтобы остаться{809}. Он повернулся к Лундборгу: «Я готов»{810}.

Преодолев неровный лед и лужи по колено, Нобиле смог с помощью двух или трех человек сесть в самолет. И услышал лай: Титина сидела в кабине.

«Титина, вылезай», – сердито сказал Нобиле. «Все в порядке, – заверил Шиберг. – Она подбежала к самолету, и я посадил ее в кабину. Тоже полетит. Она ничего не весит»{811}.

После того как Нобиле втащили в кабину, он отдал последний приказ лейтенанту Вильери: «На оставшиеся часы возьмите командование лагерем на себя».

Нобиле сам предал себя в руки недругов.

Несмотря на свое наемное прошлое, у Лундборга было нечто вроде совести. Он сдержал данное Нобиле обещание вернуться за остальными – или, скорее, генерал не позволил ему об этом забыть даже на время короткого отдыха. Со словами «я пошел» швед сел в «Фоккер» (теперь для надежности его сопровождал старомодный биплан) и через шесть часов снова увидел Красную палатку. В этот раз он старался сделать все для спасения Чечони. Если бы это удалось, то понадобилось бы всего полдня и несколько рейсов, чтобы забрать со льдины остальных.

Тем временем раненый Чечони добрался до посадочной площадки. Уязвленный отказом Лундборга вывезти его из-за веса, теперь итальянец отказывался принимать чью бы то ни было помощь. Он приковылял туда на самодельных костылях, периодически падая в озерца с ледяной водой, из которых ему затем приходилось выбираться. Шесть часов показались людям на льдине вечностью, потому что они уже очень хорошо знали, что погода способна моментально измениться, а опасные трещины – испортить посадочную площадку.

«Что могло пойти не так? – Вильери снова и снова говорил Бьяджи, пока они вдвоем бродили взад-вперед по посадочной полосе. – Погода держится ясная. Шведам известно наше точное местоположение, да и генерал позаботился бы о том, чтобы за нами вернулись спасатели».

Вдруг Вильери крикнул: «Я слышу самолет!»

Лундборг несколько раз облетел льдину, прежде чем разглядел лагерь и площадку. Мотор (что было неочевидно снизу) снова стал давать перебои (из-за воды в топливе). Лундборгу не оставалось ничего, кроме снижения. Он не собирался возвращаться без очередного спасенного. Лундборг начал садиться на малой скорости, но попал в боковой ветер, и самолетом стало трудно управлять. Можно это объяснить усталостью, ярким светом, самоуверенностью или даже неопытностью летчика – как бы то ни было, людям внизу было ясно, что сядет он с перелетом. Вильери и Бьяджи отчаянно жестикулировали, но он, должно быть, не понял их (или считал, что выбора у него нет) и не отвернул.

Самолет шведа коснулся недлинной посадочной полосы не в начале, а в середине. Скорость была слишком велика, и самолет выскочил за пределы расчищенной площадки. Самолет подпрыгнул несколько раз. Летчик пытался удержать его, но внезапно все было кончено. Одна лыжа попала в снеговую кашу. Самолет капотировал: ткнулся носом (который без второго члена экипажа оказался слишком тяжелым) в снег и перевернулся. На лед стало вытекать густое черное масло. Лундборг висел вверх ногами в кабине, удерживаемый только ремнем безопасности. Из разбитого о кабину носа текла кровь.

Вильери и Бьяджи, опасаясь пожара, поспешили вытащить Лундборга из самолета. Приблизившись, они услышали поток шведских ругательств и увидели, как летчик выскользнул из кабины. Издали повреждения биплана не выглядели особенно серьезными, но при внимательном осмотре выяснилось, что сломан винт, а крыло смято. Здесь, на льдине, починить все это было невозможно.

Швед был шокирован. Еще минуту назад он был спасателем, теперь же сам нуждался в помощи. Пока Вильери пытался обсушить Чечони и принимал решение перенести лагерь ближе к посадочной площадке, Лундборг просто сидел на месте. «Есть и другие летчики, другие самолеты, знаете ли, – бормотал он, сидя среди обломков. – Они появятся в любой момент»{812}. Но те не появились.

Нобиле, узнав о неудаче Лундборга, задумался даже, не стоит ли выписать из Италии свой маленький экспериментальный дирижабль Mr. Он рассчитал, что сумел бы подняться на нем в воздух с ближайшей суши и самостоятельно снять товарищей со льдины. «Несмотря на мое физическое состояние, я чувствовал, что смог бы управлять им самостоятельно, как делал это в Италии, израненными руками»{813}.

Амундсен исчез. Нобиле спасся, и норвежцы не простили генералу везения.

Поиски Амундсена набирали обороты. Трудность заключалась в том, что никто не понимал, ищут ли его там, где следовало. Задача напоминала поиски иголки в стоге сена.

Искавшие итальянцев норвежские гидросамолеты получили приказ искать Амундсена к юго-востоку от Шпицбергена. К поискам присоединился старый норвежский броненосец «Торденшельд» (Tordenskjold). Орудия крупнейшего корабля ВМФ Норвегии здесь были бесполезны, а вот бронированный корпус и мощные двигатели нашли во льдах применение. Могли пригодиться и два его гидросамолета времен Первой мировой войны. Советская сторона перенаправила ледокол «Малыгин» от поисков N-4 на спасение Амундсена. Французы прислали крейсер «Страсбург» (Strasbourg).

В действительности к поискам героя присоединились по меньшей мере десять малых судов, от промысловых до танкеров, и все они пытались выяснить, жив ли Амундсен.

Потом мир потрясло известие: «К поискам в Арктике присоединяется женщина»{814}.

Срок фрахта «Хобби» итальянцами подошел к концу, но роль судна в этой истории не изменилась. Прежнее судно снабжения Амундсена вернулось в Тромсё и теперь дожидалось приезда эффектной сорокалетней миллионерши Луизы Бойд. Ее багаж для экспедиции изготовил сам Луи Вюиттон. Несмотря на привычку к шикарной жизни, Бойд хорошо знала Арктику. Двумя годами ранее она вошла в историю как первая женщина, спланировавшая, финансировавшая и возглавившая арктическую экспедицию. Для этого Бойд пришлось выдержать противостояние с бывалым капитаном «Хобби», который сначала не соглашался зафрахтовать свое судно женщине. В июне 1928 года Бойд возвращалась в Арктику во главе второй полярной экспедиции и, узнав об исчезновении Амундсена, быстро присоединилась к мужской группе избранных, занимавшихся его поисками{815}.

«Как я могу продолжать увеселительную прогулку, если на кону двадцать две жизни?» – скромно высказалась она о задачах собственной экспедиции, которая теперь отправлялась на розыски норвежца.

Когда гидросамолет с Нобиле вынырнул из облаков, тот впервые увидел залив Виргохамна на острове Датский. «Италия» пролетала над островом, но он в первый раз мог рассмотреть это проклятое место вблизи. Именно здесь шведский инженер и аэронавт Саломон Август Андре построил ангар, готовясь к роковой попытке достигнуть Северного полюса на воздушном шаре. Остатки этого сооружения можно увидеть и теперь{816}.

Андре и его спутников после отлета никто не видел живыми. Нобиле хотя бы вернулся назад, даже если его товарищи – еще нет. Да, он нарушил одно из главных морских правил: капитан покидает свое судно последним. Но если Нобиле и сомневался в решении оставить товарищей на льдине или понимал, что сыграл на руку недругам, то этого не показывал.

Нобиле оправдывал свое решение доводом, что именно он мог наилучшим образом руководить спасением товарищей. Если бы он не сумел сыграть главную роль в их вызволении, то оправдать эвакуацию было бы еще труднее. Это должны были понимать и враги. Бальбо «объявил войну» Нобиле за то, что тому хватило нахальства уцелеть{817}. Если бы Нобиле знал, что за этим последует, он, вероятно, настоял бы на своем решении и остался на льдине.

Построившиеся на палубе «Читта ди Милано» моряки встретили Нобиле ликованием. Он быстро устал, его понесли в каюту, но дорогу преградили журналисты, операторы и фотографы. Они хотели заработать, а все, чего хотел Нобиле, – принять ванну.

«Прежде главные газеты мира не слишком интересовались экспедицией на "Италии", но катастрофа совершенно переменила это отношение, – писал Одд Арнесен. – Все газеты, не позаботившиеся заранее отправить сотрудника в город полярных полетов, теперь слали запросы: "Шлите как можно больше – шлите как можно скорее – шлите всё"»{818}.

С Арнесеном соглашался журналист Франческо Томаселли (пришла его очередь остаться в Кингсбее): «Много недель зарубежным газетам не оставалось ничего иного, как довольствоваться перепечаткой публикаций итальянской прессы. Теперь же на место прибыли подлинные "посланники истины"; внезапно мир стал жадно слушать, поскольку открытий было много и они были яркими и ошеломительными»{819}.

Вопреки стараниям итальянцев контролировать поток информации (и их эксклюзивному контракту), радиостанция шахты отказалась договариваться с итальянцами, чтобы купить их услуги (или молчание). Катастрофа заставила журналистов вернуться к старой длинноволновой технологии для передачи сообщений.

Нобиле сумел пробиться в каюту. Ему нужно было вымыться: «Я искоса взглянул в зеркало, впервые за тридцать четыре дня: вид был ужасный, неузнаваемый. Жесткая, длинная щетина сероватого цвета закрывала лицо… Я сразу вдруг увидел налет, покрывающий мою кожу, ощутил зловоние, исходящее от моей одежды, всю мерзость, которая накопилась за те тридцать дней, когда мы были похоронены во льдах»{820}.

Критиков его плачевный вид не убедил. Они считали, что травмы Нобиле не столь тяжелы, как он утверждал. «Очевидно, что генерал не настолько тяжело ранен: он сумел подняться на борт "Читта ди Милано" без посторонней помощи», – писал Арнесен, кажется сам не видевший прибытия Нобиле и вместо этого выдавший гипотезу за факт{821}.

Среди устроенной газетчиками суматохи Нобиле нашел время и место для совещания с лучшими летчиками и капитаном Романьей относительно планов спасения остальных потерпевших{822}. После того как Нобиле вымылся, переоделся и посетил врача, он встретился с начальником шведской авиагруппы капитаном Эгмонтом Торнбергом. Тот немедленно согласился организовать сброс дополнительного продовольствия для выживших. Кроме того, Нобиле стремился найти самолет покрупнее, чем у Лундборга, чтобы за один-два рейса забрать со льда всех потерпевших крушение. Торнберг решил, что с этой задачей может справиться один из трехмоторных «Юнкерсов», если поставить его на лыжное шасси и доверить очень опытному пилоту.

«Думаю, это можно сделать», – сказал Торнберг. «Это нужно сделать немедленно, – отозвался Нобиле. – Я радирую в Рим, чтобы сюда тотчас прислали несколько Moth[69], если трехмоторный самолет не сумеет приземлиться»{823}.

Нобиле известил оставшихся на льдине людей о только что принятых решениях: «Не отчаивайтесь. Я на борту "Читта". Финский самолет будет поставлен на лыжи, но в виде меры предосторожности мы запросили в Англии три небольших самолета. От шведов вы получите еще шесть батарей, дымовые сигналы, палатку, лекарства и немного твердого топлива. Думаю, бензина у вас достаточно. Но, надеюсь, все это не понадобится: я рассчитываю очень скоро увидеть вас снова»{824}.

Нобиле начал думать, что составил неверное мнение об итальянцах с «Читта ди Милано». Все они как будто жаждали помочь. Их поведение было далеко от бездействия, в котором он с товарищами обвинял их, когда находился на льдине и пытался связаться с судном по радиосвязи. Возможно, ему пришло в голову, что они были слишком требовательны. За месяц, проведенный под полярным небом, инстинкты неизбежно притупились.

Явился Романья. «Вы должны помочь мне не только организовать спасательные операции, чтобы снять людей со льдины, – настаивал Нобиле, – но и отыскать Мариано, Цаппи и Мальмгрена, а также "Италию" и тех, кого она унесла на север»{825}.

У капитана, слушавшего Нобиле, явно что-то было на уме. Он уже передал в Рим сообщение, которое помогло уничтожить репутацию генерала: «Пока неизвестно, почему Нобиле забрали со льдины первым»{826}. Враги в Риме вписали эту строку в официальное сообщение{827}.

«Господин генерал, вас могут осудить, что вы вернулись первым, – сказал Романья. – Было бы уместно объяснить это!»{828}

Нобиле посмотрел на него с изумлением. Не сам ли Романья распорядился снять его со льдины? Но капитан отрицал, что вообще отдавал такой приказ, и предположил, что так решили шведы.

Нобиле не понимал, как можно счесть его поведение трусливым – но потом, не сразу, он сообразил. И стал защищаться. «Как бы то ни было, – почти кричал он, – сам я, и это факт, этого не хотел. Я здесь лишь потому, что мне сказали: я чрезвычайно важен для поисков»{829}.

Затем Нобиле допустил еще одну ошибку: дезориентированный, возбужденный и травмированный месячным пребыванием на льдине, он уступил Романье. Нобиле быстро написал письмо для передачи в Рим. Это ему не помогло. «Это сообщение, своего рода неубедительное оправдание кажущегося малодушия, послужило в дальнейшем лишь одной цели – дискредитировать его», – отмечал один из авторов{830}. Бальбо воспользовался этим сообщением, чтобы подкрепить обвинения в трусости{831}.

Раздражение Нобиле нарастало. В тот же день он снова вызвал Романью и выложил ему все, что он думает о команде «Читта ди Милано». У Нобиле сохранилось много документов экспедиции, привезти которые он поручил товарищам, но, покидая льдину, генерал благоразумно взял с собой два блокнота, в которых была описана неумелость спасателей и глухота «Читта ди Милано» к призывам обитателей палатки{832}.

«Вы не слушали нас. Вы не обращали внимания на наши сигналы, как должны были, и так вынудили нас зря посадить батареи, пытаясь дать вам понять, что ваши выводы и догадки неверны, – заявил Нобиле{833}. – Поймите же: эти трое [Мальмгрен, Мариано и Цаппи] не ушли бы, если бы не были убеждены, что наш сигнал SOS никогда не будет услышан»{834}.

В ответ Романья выдал запутанное и нелепое объяснение:

Но, мой генерал, если существует на свете логика, то мы были вправе полагать и действительно так думали, что вы не могли подавать радиосигналы… Последняя радиограмма от вас была получена в 10 часов 30 минут. Затем вдруг наступило молчание. Мы стали рассуждать: можно ли объяснить это поломкой передатчика? Нет, дело не в этом, решили мы, потому что на борту есть запасная рация. Значит, причина молчания кроется отнюдь не в повреждении аппаратуры. Но как же объяснить тогда, что вы не смогли передать ни одного сигнала SOS? Ясно – радист не в состоянии послать их. Так мы логически пришли к выводу, что Бьяджи мертв… Мы думали, что Бьяджи высунулся в иллюминатор радиорубки и пропеллер, сорвавшись, нанес ему смертельный удар в голову.

В действительности пропеллер, служивший для выработки электроэнергии, был совсем маленьким{835}.

От гнева на изощренную «логику» Романьи Нобиле потерял дар речи, что отнюдь никак не помогало делу. Капитан отказался подвести судно ближе к месту крушения или же, как поступили шведы, устроить базу для двух гидросамолетов ближе к Красной палатке: по его словам, это было слишком опасно. Припертый к стенке Романья признался, что не имел на это санкции Рима. Нобиле понял, что на «Читта ди Милано» так же глухи к призывам со льдины, как и прежде, когда он сам был там.

Гнев Нобиле почувствовал на себе не только Романья. По словам Томаселли, когда Нобиле поднялся на борт, воздухоплаватель сказал ему: «Вы не должны были слать километры бессмысленных репортажей… Вам следовало помнить, что и вы член экипажа дирижабля. Вам нужно было помалкивать»{836}.

Позднее капитан «Читта ди Милано» нашел более эффективную стратегию обороны. «Спасательные работы, – заявил Романья, – координировались по радио, и радиообмен становился плотнее день ото дня… а радиостанцию (плохо управляемую, сконструированную и построенную лишь для нужд шахтеров) мы просили сохранять молчание… Когда явились толпы журналистов, она внезапно начала усиленно работать, и нам пришлось просить у радистов радиотишины, 1–2–3–5–10 раз в день, по десять минут, в которые мы хотели слушать сигналы "Италии"»{837}.

При этом Нобиле узнал, что радист Этторе Педретти через несколько дней после крушения услышал обрывки передачи Бьяджи, но старший радист [Баккарани] приказал ему не обращать внимания, решив, что это радиограмма из Могадишо, столицы Итальянского Сомали. Педретти, «столкнувшись со скепсисом начальников, больше не осмелился ничего предпринимать»{838}.

Нобиле начал замечать стены, которые фашисты пытались возвести вокруг него на борту «Читта ди Милано». Его передачи оставшимся на льдине подвергались цензуре, а радиоподпись подменяли радиоподписью Романьи, чтобы товарищи Нобиле решили, что он забыл о них{839}. Его отстранили от планирования поисково-спасательных операций и не позволили принять приглашение перейти на «Красин». Летчикам-иностранцам посоветовали не иметь с Нобиле дел, поскольку он ничем теперь не командовал.

Нобиле сообразил, что теперь он под своего рода домашним арестом{840}, когда Романья выставил вооруженную охрану под тем предлогом, что необходимо оградить генерала от иностранных журналистов, отчаянно ищущих с ним беседы. Выяснилось, однако, что у караульных другая задача: помешать Нобиле покинуть судно{841}.

У оставшегося в одиночестве и подвергающегося нападкам Нобиле появилось желание вернуться на льдину, к товарищам. Он хотел «бросить вызов всем этим злобным ничтожествам – показать им, что так мало стремился улететь, что теперь готов вернуться и остаться на месте»{842}.

Его изоляция мешала репортерам. Их редакторы ждали рассказов о Нобиле. Но вместо того, чтобы живописать приключения итальянца, Арнесену приходилось слать заметки о том, как собака Нобиле отпугнула медведя или что ее черная шерсть за время нахождения на льдине порыжела{843}. Важные же вещи оставались нерассказанными.

Существует немой фильм: призрачная фигура женщины в ботинках, брюках, рыбацком свитере и шляпе сидит в спасательной шлюпке на палубе «Хобби», который прокладывает путь сквозь льды. Титр гласит: «А других шезлонгов нет?»

Через несколько кадров Луиза Бойд уже в Кингсбее: стоит с друзьями у входа в огромный пустой ангар из дерева и парусины. Вот она с друзьями-аристократами принимает летчиков, рисковавших жизнями ради спасения Нобиле и теперь снова готовых рискнуть, чтобы спасти Амундсена.

Мы наблюдаем, как на палубе Бойд шутит с эффектным шведом Лундборгом, который только что спас со льдины Нобиле. В какой-то момент Лундборг ухмыляется в объектив. А вот Бойд неловко улыбается советскому летчику в плохо сидящем форменном кожаном пальто.

Далее из глубины времен появляются руководившие спасением Нобиле Рисер-Ларсен и Лютцов-Хольм. Они курят трубки на палубе. В объектив не попали гидросамолеты – махины на фоне маленькой палубы «Хобби», выходящего из Кингсбея на поиски Амундсена{844}.

Для людей, знавших Луизу Бойд, не стало неожиданностью, что и она присоединится к поискам Амундсена. История семейства Бойд и история Америки тесно переплетены. Из семьи ее матери вышли мелкие железнодорожные магнаты, а отец разбогател во время золотой лихорадки. Он был совладельцем знаменитого золотого рудника Боди в Калифорнии (теперь там государственный исторический парк). Бойды пережили землетрясение в Сан-Франциско (1906) и последовавший пожар. Они видели Руаля Амундсена – возможно, даже встречались с ним – на одном из приемов в его честь, когда он проезжал через город в 1906 году, во время триумфального возвращения из экспедиции к Северо-Западному проходу. (Позднее, когда родители Луизы Бойд заболели, она зачитывала им газетные заметки о Куке и Пири и дальнейших приключениях Амундсена, которого она теперь искала{845}.)

Но Луизу преследовали трагедии. Беззаботное детство кончилось, когда оба ее брата внезапно умерли от эндокардита один за другим. Раздавленные горем родители все больше полагались на нее. По мере угасания отца Луиза училась управлять многомиллионным семейным бизнесом и бороться с гендерными предрассудками. Этот опыт очень ей пригодился{846}. Родители умерли в 1919 и 1920 годах, и Луиза в возрасте тридцати двух лет осталась сиротой и миллионершей.

Богатство обеспечило ей огромное преимущество перед путешественниками-мужчинами: она сама могла оплачивать экспедиции, а не обивать пороги состоятельных благотворителей и несговорчивых газетчиков.

Страстное увлечение американки Арктикой началось в 1924 году, когда во время поездки на Шпицберген она впервые увидела полярную шапку. Капитан пассажирского парохода, на котором она плыла, спросил, что она думает о льдах. Она ответила: «Капитан! Я хотела бы однажды оказаться там, снаружи, а не здесь, в роли гостьи»{847}.

В следующем году Бойд представили королю Георгу V и королеве Марии в Букингемском дворце. Неплохо для девушки, чей отец родился на ферме в Пенсильвании{848}.

Спустя два года после того, как Луиза Бойд в первый раз увидела полярные льды, она возглавила первую экспедицию в Арктику, организованную, финансируемую и руководимую женщиной. В Тромсё Бойд зафрахтовала прочный корабль «Хобби» – бывшее судно снабжения Амундсена. Она планировала охотиться на белых медведей, снимать Арктику на кинопленку и первой среди женщин высадиться на Земле Франца-Иосифа (terra nullius, занятой русскими прежде норвежцев).

Газета The New York Times сообщила, что американка подстрелила одиннадцать белых медведей (за один день – шесть). «Этого, как считается, достаточно, чтобы вызвать зависть у любого полярного охотника», – сообщила газета{849}. В целом члены экспедиции убили двадцать девять медведей. Кроме того, Бойд в научных целях отсняла 6400 метров кинопленки и сделала семьсот фотоснимков. К концу путешествия она получила звание «девушки, укротившей Арктику» и даже «принцессы Арктики».

В 1928 году Бойд, организовывавшая вторую экспедицию на «Хобби», узнала, что исчез искавший Нобиле Амундсен. Бойд немедленно предложила норвежскому правительству помощь и свое судно. Она понимала, что у норвежцев нет другого выбора, кроме как принять и то и другое.

Когда «Хобби» вернулся в Кингсбей, оказалось, что стоянку занимают грозные «Торденскйольд» (Tordenskjold) и «Страсбург». Их капитаны координировали спасательную операцию. Решение норвежского правительства принять помощь Бойд привело ее в кают-компанию с этими могущественными мужчинами. Они не ожидали увидеть женщину на своих совещаниях, и многие участники международной спасательной операции явно считали, что ей здесь не место. Луиза Бойд записала в дневнике:

…Я объект любопытства, и они не скрывают этого. Неужели они думали, что я не похожа на других женщин? Что у меня тюленьи плавники, моржовые клыки, рога овцебыка? Или что я чрезвычайно эксцентричная, ужасная, мрачная старая ведьма, неряшливая и неопрятная? Последнее, будто бы очевидное, казалось им непостижимым: и мой простой, хорошо сшитый в Америке твидовый костюм, и ботинки на низком каблуке, из коричневой кожи, и тщательно вымытые и уложенные волосы под фетровой шляпой, и руки в перчатках, небесполезные и привыкшие ко всему – и к переноске вещей на пристани, и к чемоданам и сундукам, и к молотку или отвертке – и которые тем не менее без перчаток оказывались не покрыты мозолями и не напоминали наждак. Их каменные лица становились еще злее при виде того, как я пользуюсь пудрой и помадой, когда во время долгих часов работы арктический пот катился по моему лицу и шее{850}.

Нобиле опасался, что за поисками его давнего соперника о людях на льдине забудут – и у него была веская причина беспокоиться. Спасение товарищей Нобиле стало отходить на второй план.

Сначала генерал злился, потом пришел в уныние и, наконец, смирился со своим бессилием. Он опасался, что его товарищей вот-вот бросят на льдине, а с ними пропадет и всякая надежда спасти его доброе имя.

Негодовал не только Нобиле. Дух всех летчиков подрывали таяние льдов и связанные с ним опасности, бездеятельность и предельная осторожность итальянских властей, слабая координация спасательных работ. Весь мир следил за «Красиным», и о самолетах стали забывать даже руководившие спасательной операцией офицеры{851}. Судьбе экипажа «Италии» стали уделять меньше внимания из-за исчезновения Амундсена и отправки судов и самолетов на его поиски.

Кроме того, пресса держала нос по ветру, и это не обнадеживало Нобиле. В газетных колонках появилось мнение, что группы Мальмгрена и капитана Соры, скорее всего, погибли – и что пятеро итальянцев на льдине, если вскоре их не подберет «Красин», будут брошены на произвол судьбы{852}.

Цаппи и Мариано были живы – по крайней мере пока. По рассказу Цаппи, Мариано напоминал зомби. Его изможденное, окоченевшее и измученное тело двигалось, а ум пребывал в эйфории. Мысли парили где-то высоко. Приближалась смерть.

Проведя три недели на льду, Мариано ослеп. «Я не вижу! Я не вижу!» – кричал он. Интенсивность света, отраженного от снега и льда, была такой, что он резал, подобно ножу, даже сквозь темные очки. Цаппи поспешил завязать товарищу глаза. «Все будет хорошо! Ты должен держать глаза в темноте, пока приступ не пройдет», – объяснил он{853}.

Несколько дней Цаппи, будучи на диво здоровым, вел Мариано за руку. Они брели по сухому снегу, перелезали торосы, перепрыгивали разводья. Чаще всего они просто лежали без сил на льду. Цаппи понимал: несмотря на все усилия, Фойн как будто не становился ближе.

Мучения Мариано усилились. Теперь он не видел, куда идет, и часто наступал в лужи, что делало обморожение неминуемым.

«Однажды, – вспоминал Цаппи, – почувствовав совершенное измождение, мы выкопали в сухом снегу траншею и оставались в ней пять-шесть дней, готовые встретить смерть, но с глубокой печалью, что не сумели выполнить миссию, которую на нас возложил генерал»{854}.

Примерно 20 июня вдали показалась черная точка, но самолет пролетел над их головами прежде, чем они успели подать сигнал. Цаппи и Мариано принялись молиться. Если они увидели один самолет, то увидят и другие.

Их молитвы были услышаны. В следующие несколько дней над ними пролетало все больше самолетов, но летчики их не замечали. Цаппи понял, что они, должно быть, нашли Красную палатку. Он надеялся, что Нобиле (если тот еще жив) укажет спасателям направление, в котором отправилась группа. Цаппи убедил себя, что спасение – просто вопрос времени.

Когда к Мариано стало возвращаться зрение, произошел случай, положивший конец их походу. Мариано поскользнулся, подвернул ногу и не мог идти по льду. Как и Мальмгрену, Мариано оставалось только ждать спасения – или гибели.

Цаппи стал подумывать, не бросить ли его. «Спасайся, – сказал Мариано. – Спасайся, потому что так ты спасешь наших товарищей»{855}.

К концу июня Цаппи решил, что идти дальше не имеет смысла и что нужно остаться с Мариано. Если им повезет, то ветры и течения пригонят их льдину к суше, например к острову Брок, или даже дальше, к мысу Брун. Из-за потепления им придется тратить оставшиеся силы на нелегкое дело: перемещение пожитков и палатки с одной тающей льдины на другую. Провианта у них больше не было, если только они не прибегнут к «морскому обычаю» (каннибализму). Ради сохранения тепла они надели всю имевшуюся одежду. Цаппи выложил на снегу [из лоскутов брезента] фразу: «Помогите. Пища. Цаппи. Мариано»{856}.

Следующие недели прошли в бреду и бездействии. Жизнь медленно покидала их, и все, что им теперь осталось, – лихорадочные воспоминания о детстве или прежней работе. «Мы тихо ждали конца», – позднее объяснил Цаппи.

Временами сквозь горячку пробивался гул самолета, возвращавший Цаппи к реальности. Иногда самолеты даже оказывались довольно близко. 10 июля (через шесть недель после того, как они попрощались с Нобиле) Цаппи сообразил, что один из самолетов направляется прямо к ним. Он с трудом поднял бинокль и сразу узнал «Юнкерс» со звездами на крыльях и фюзеляже. Русские явились.

«Они увидели нас! – крикнул Цаппи. – Мы спасены!»{857} Самолет полетел на север, но вскоре сделал разворот и направился к ним. Мариано собрал все силы, встал на ноги и помахал. Летчик махнул рукой в ответ. Их заметили с одного из поисковых самолетов «Красина».

Цаппи взволнованно объяснил Мариано, что летчики «доставят припасы. Мы наконец поедим и попьем»{858}.

В следующие два дня, однако, ничего не происходило. Они знали, что смотрят в лицо смерти. Их лишили надежды… Ужасная смерть.

Мариано был очень плох. Вскоре за ним последовал бы и Цаппи, если в ближайшее время не получил бы пищу и воду.

Капитан Сора, отправившийся в июне на поиски экипажа N-4 вместе с датчанином, голландцем и собачьей упряжкой (направляемой «уговорами, бранью и тиранством»), тоже был жив. «Малодушный гаденыш! – ворчал капитан. – Мне стыдно признать, что этот бездарный, трусливый олух [Романья] – мой соотечественник»{859}.

Людвиг Варминг, несмотря на бодрый старт, стал жаловаться на сильную боль в глазах, а потом и в животе. Всего через два дня он потребовал, чтобы его оставили. Сора решил высадить датчанина у склада с припасами, устроенного людьми, искавшими группу Мальмгрена. Почувствовав себя лучше, Варминг смог бы вернуться на судно{860}.

Утром 20 июня шедшие на восток Дженнаро Сора и Сьеф Ван-Донген на собачьей упряжке пересекли по тающему льду залив Дав. Временами приходилось нести нарты по крошащемуся льду и через полыньи. Собаки могли позаботиться о себе сами.

На том берегу залива Соре и Ван-Донгену пришлось выдержать главное испытание: перейти по подвижному паковому льду Северного Ледовитого океана на остров Фойн, что норвежские специалисты в это время года считали невозможным{861}.

Буря на два дня задержала их на льду залива. После они сумели дойти до морского льда. Путешественники залезли под нарты и спрятались в спальный мешок. Собак оставили устраиваться самостоятельно, и после бури Соре пришлось застрелить двух животных, заболевших или израненных{862}.

К 29 июня группа достигла мыса Брун, где начинался отрезок пути, проходивший по открытому океану. В тот день их заметил с самолета Лютцов-Хольм, сбросивший пакет с красной лентой и гаечным ключом (для веса). В пакете лежала записка: «Не переходите с материка на морской лед»{863}.

Они не поняли, что это предупреждение Рисер-Ларсена, днем ранее отметившего плохое состояние пакового льда. Вместо этого Сора показал возвращавшемуся пилоту кукиш: он решил, что послание отражает пожелание Романьи, а не просто описание ледовой обстановки{864}.

Прогноз, однако, скоро подтвердился. Перейти с суши на лед было почти невозможно. Кое-где движение морских вод превратило лед в труднопреодолимый для нарт зубчатый барьер. В остальном лед был ровным, но явно непрочным, поэтому люди и семь собак с санями могли оказаться в ледяной воде. Сора понял, почему эти места называют «белым адом».

Через полдня попыток перейти на лед Сора потерял терпение: «Попробуем здесь»{865}. Морской лед, казалось, образовал в этом месте неустойчивые ступени достаточного размера, чтобы люди и упряжки с собаками, если повезет, могли по ним перемещаться.

Пустив в ход кнут и крепкое слово, Соре и Ван-Донгену удалось втащить нарты с собаками на первую большую «ступень» – и тут раздался громкий треск. Льдина раскололась надвое прямо под ногами. Сора, нарты и две собаки оказались с одной стороны, Ван-Донген с пятью собаками – на другой.

Лед под ногами капитана закачался, когда собаки на другой льдине пытались перепрыгнуть расщелину. В неразберихе сани с большей долей снаряжения и провианта ушли под воду. Собаки пытались освободиться от упряжи, но тоже оказались в воде.

«Тяни!» – закричал Сора на Ван-Донгена. «Я не могу держаться за лед», – охнул тот{866}.

Сора и Ван-Донген кое-как сумели вытащить сани, однако почти все снаряжение и припасы пропали. Уцелело только то, что было в двух рюкзаках. Все собаки, кроме двух, едва не захлебнувшихся, утонули на их глазах.

На берегу путешественники обсудили дальнейшие действия. Сора был уверен, что путь у них лишь один: по льду, на остров Фойн. Ван-Донген возражал: следует вернуться или остаться на месте.

«Ни за что, – твердил Сора. – Мы должны идти дальше». «Это самоубийство», – просил Ван-Донген. «Но возвращаться еще опаснее»{867}.

Победил Сора. Для офицера итальянского элитарного подразделения вернуться означало бы признание правоты Романьи.

Перед выходом путешественники сложили пирамиду из камней и оставили наверху записку: «Направляемся на северо-восток по льду на остров Фойн. 1 июля 1928 г. Сора и Ван-Донген»{868}.

Лундборга, человека действия, бездеятельная жизнь на льдине и запущенность лагеря скоро ввели в уныние – и даже хуже. Позднее он признался чешскому ученому Бегоунеку, что, если бы его вскоре не эвакуировали, он покончил бы с собой{869}.

Уныние шведа стало быстро передаваться остальным. Вполне сплоченная прежде группа начала распадаться. Трояни и Чечони последовали за Лундборгом. Остальные боролись с апатией столько, сколько могли. Потом главный оптимист лагеря Бьяджи подхватил лихорадку и вскоре тоже впал в уныние. Вильери держал себя в руках, поскольку предводителем этой пестрой компании теперь был он.

Заканчивался июнь. Лед трескался с пугающей быстротой, местами даже крошился и таял. Ноги людей часто оказывались в воде. Вода покрыла даже посадочную площадку, и это делало попытки спасения рискованнее прежнего.

Все более впадавший в отчаяние швед перестал ждать самолет. Он начал убеждать всех идти по льду к острову Гросс, где их подобрал бы «Красин». При этом летчик должен был понимать, что его план означает смертный приговор Чечони. Самолеты, убеждал он Нобиле по радио, смогут сбрасывать им припасы по дороге{870}.

Нобиле счел предложение Лундборга самоубийственным. В одной из немногочисленных радиограмм, которые ему позволили отправить, он призвал товарищей сохранять спокойствие. Нобиле сообщил, что самолеты вскоре прибудут. Но они, конечно, не прибыли. Летчики слишком долго ждали идеальных погодных условий. 1 июля им помешала стена тумана. Потом пять дней град, снег и сильный ветер не позволяли взлететь и сотрясали льдину. Лед под Красной палаткой крошился{871}.

Ко 2 июля Сора и Ван-Донген ушли по морскому льду довольно далеко – несмотря на то, что они падали в воду, брели по ледяной каше и совершенно промокли.

На следующий день они услышали яростный собачий лай. Близко к стоянке подошли два очень крупных белых медведя. Сора приготовил пистолет, но звери ушли прежде, чем капитан пустил его в ход. Изможденные собаки не преследовали зверей{872}.

Вечером 4 июля Сора и Ван-Донген сделали то, что знатоки считали невозможным, и то, что не удалось группе Мальмгрена: они по льду достигли острова Фойн. Ван-Донгена лихорадило. Их и берег разделяли 12 метров воды с множеством льдин, но все они были слишком малы для того, чтобы на них ступить{873}.

В конце концов Сора решил: чтобы оказаться на суше, придется снова вымокнуть. Выбрав момент, когда берег окажется ближе всего, и место помельче, он скользнул в воду. Одной рукой он поддерживал товарища, а на голове нес оставшиеся припасы и снаряжение, в том числе пистолет и спички. Собак Сора привязал к себе.

Два человека и две собаки оказались на берегу. Увы, мох и лишайник, которые Сора собирался использовать для костра, оказались сырыми, к тому же их было недостаточно. Поэтому людям не оставалось ничего, кроме как спрятаться от ветра в спальный мешок. По словам Соры, собаки ушли в тот момент, когда ступили на твердую землю. (Позднее другие люди утверждали, что собаки были съедены{874}.)

6 июля люди Нобиле заметили круживший над головой двухместный английский «Мот». Маленький биплан, присланный Швецией (а не Италией), боковым скольжением приземлился на лед и остановился, едва преодолев треть площадки. (Боковое скольжение – это способ приземления при сильном боковом ветре, когда летчик слегка разворачивает самолет вбок в горизонтальной плоскости.) Из-под лыж разлетались брызги в разные стороны{875}.

Когда летчик снял шлем, Лундборг моментально узнал своего второго пилота: «Шиберг!» Они со слезами обнялись{876}.

Шиберг спросил Лундборга, что он хочет забрать с собой. Вильери понял, что остальные никуда не полетят, и, когда Лундборг торопливо сел в самолет, бросив многие свои вещи, осознал, что это решение не обсуждается. Отлет Бегоунек проницательно назвал «паническим». Никто из улетающих не знал, что могут предпринять отчаявшиеся люди, сообразив, что их бросают{877}.

Бледное лицо и трясущиеся руки сидевшего в кабине Шиберга говорили сами за себя. Начали сказываться стресс от полетов в Арктике и противодействие итальянских властей, которые не проявляли большого интереса к спасению соотечественников. Приземление сильно затруднили и метеоусловия. Другие были обречены остаться на льду{878}.

Шиберг и Лундборг пообещали Нобиле вернуться на следующий день, но не вернулись. Погода снова переменилась{879}.

«Мы часто будем прилетать и сбрасывать припасы, – объяснил капитан Эгмонт Торнберг, – но, откровенно говоря, теперь, имея точные сведения о состоянии льда, я не желаю рисковать жизнью летчиков при посадке»{880}. Шведский капитан утверждал, что теперь все усилия нужно направить на то, чтобы добраться до Красной палатки морем, – а это означало ожидание «Красина».

Имелась и еще одна возможность. Эккенер объявил в The New York Times, что планирует вылететь на помощь спасшимся с «Италии» через три недели, когда будет готов его новый дирижабль. Увы, у людей на льдине не было трех недель.

8 июля Сора увидел два самолета, пролетавших вблизи острова. Один прошел чуть севернее их, но пилот их не заметил{881}.

Три дня спустя хорошие новости сменились плохими. Ван-Донгену как будто стало лучше, зато занемог Сора. Их рацион сократился до мизерного количества пищи и воды из растопленного снега. Винтовка по-прежнему не стреляла, а Сора так и не смог найти на острове птичьи гнезда.

На следующий день у них появилась надежда. Сора увидел вдалеке столб черного дыма. Кто это: выжившие с «Италии»? Или «Красин»?

Глава 12

«Когда я умру, можете меня съесть – но не раньше»

«Почти шесть недель весь мир в восторге и ужасе наблюдал за отчаянными и, казалось бы, безнадежными попытками отыскать где-то на плавающих массах льда у острова Северо-Восточная Земля спасшихся с дирижабля „Италия“», – писал Юджин Лайонс, симпатизирующий Советскому Союзу американский журналист, освещавший события из своего московского кабинета. Из-за стремления все контролировать и недоверия к западным журналистам советская сторона хотела, чтобы мир узнавал о пути «Красина» именно из Москвы. (Лайонс прославился тем, что первым из западных журналистов взял интервью у Сталина. Позднее, почти так же шумно, он отрекся от своей прежней веры, превратившись в одного из самых ярых критиков коммунизма и советской системы.) «Тем временем советские ледоколы с гидросамолетами и несколькими… летчиками-асами на борту медленно шли через ледяные поля к месту трагедии. Их трудный путь на север едва замечали. Но по мере приближения к месту событий все внезапно обратили внимание на эту упорную борьбу и с восторгом стали наблюдать, как „Красин“ и „Малыгин“ прокладывают себе путь, дробя массы льда»{882}.

24 июня «Красин» вышел из гавани Бергена и отправился к Северному полярному кругу с двумя тысячами тонн кардифа – лучшего сорта угля для паровых машин – в бункерах. Часть запасов была свалена в кучи даже на палубе{883}. Люди, провожавшие в плавание потрепанный старый ледокол, троекратно прокричали «ура».

«Красин», несмотря на свой возраст и довольно запущенный вид, был самым мощным ледоколом в Европе{884}. Судно (три двигателя, по 10 500 л.с.) было готово к любому суровому испытанию, которое могла преподнести Арктика.

На палубе был надежно закреплен трехмоторный «Юнкерс». На борту судна находилось сто тридцать восемь человек, в том числе четыре радиста, летчики и авиамеханики, несколько журналистов: семь русских, в том числе «юная и очаровательная» врач Любовь Воронцова (позднее она ухаживала за капитаном Мариано) и итальянец Давид Джудичи{885}.

Судно вел капитан Карл Эгги, питавший пристрастие к сапогам и перехваченной ремнем куртке. Его распоряжения выполнялись беспрекословно, и менее чем за пять дней он приготовил судно к выходу в море{886}. Экспедицией, однако, руководил не Эгги. Эту честь предоставили другу Нобиле Рудольфу Самойловичу, главе Научно-исследовательского института по изучению Севера. Именно с ним, ветераном уже тринадцати полярных экспедиций, Нобиле тайно встретился в Берлине перед путешествием на «Италии».

Внутренние помещения «Красина» роскошью не отличались. В 1928 году, когда в плавание отправилось сто тридцать восемь человек, люди спали на диванах в кают-компании и на матрасах в коридорах. Ввиду волнения моря иллюминаторы и люки были задраены, и все эти тела наполняли судно тяжелым запахом.

27 июня «Красин» все еще находился слишком далеко от Шпицбергена и не имел шансов найти экипаж N-4, однако у спасателей оставалась надежда получить хоть какой-то намек на судьбу Амундсена. Их ждало разочарование.

В конце июня чуть южнее Шпицбергена «Красин» встретил первые крупные льдины и продемонстрировал свою мощь{887}. Нос шедшего на полном ходу судна нависал надо льдом, и, когда уже казалось, что судно застряло, он обрушивался вниз подобно тяжелому молоту.

«Под его огромной массой ледяная твердь с громким звуком расступалась, и открывались каналы. Это напоминало то, что случается, когда с силой ударяют по кромке большого листа стекла, – писал Давид Джудичи. – Гигантские глыбы оказывались выброшенными на лед. Они оставались лежать там или, сердито скрежеща о борта судна, падали с громким всплеском в темно-зеленую воду. Зрелище этой борьбы человека с силами природы производило глубокое впечатление»{888}.

Когда «Красин» раскалывал тяжелый лед, вода могла перекачиваться из одной балластной цистерны в другую, чтобы приподнять корму или нос или даже чтобы судно аккуратно перекатилось с борта на борт. «Все дело в терпении и угле – если у нас довольно и того и другого, то мы победим», – говорил капитан Эгги{889}. Такое большое судно, как «Красин», впервые вошло в эти арктические воды.

30 июня «Красин» встретил первый паковый лед и получил новейшие координаты Красной палатки. Через два дня севернее острова Скорсби корабль застрял во льду так крепко, что даже мощные двигатели не могли сдвинуть его с места. В отдалении виднелись мачты «Браганцы», также затертой во льдах толщиной по меньшей мере 2,5 метра. Судну пришлось пойти на север, а после снова на восток. Теперь на «Красине» начал заканчиваться уголь.

К вечеру 3 июля судно вырвалось изо льдов, но стали расти опасения, что на «Красине» мало топлива и что его двигатели не в порядке. В тот день за четыре часа ледокол сжег двадцать тонн драгоценного угля – и прошел всего 1,6 километра{890}. Водолазы доложили, что у одного из винтов отсутствовала лопасть и повреждено рулевое управление{891}.

Самойлович понял, что у них нет иного выхода, кроме как вернуться, и 5 июля радировал в Москву. Экспедиция закончилась. Следующим утром он получил ответ: «Не отступать». Правительство скорее было готово рискнуть «Красиным», чем потерять лицо перед всем миром.

В инструкциях из Москвы говорилось: «Не отступать, найти на ледяном панцире ровную площадку, пригодную для благополучного взлета и посадки самолета. Чухновский может попытаться вывезти на самолете группу Вильери. Необходимо продолжать спасательные работы с прежней активностью, пока на борту "Красина" есть хотя бы тысяча тонн угля на обратный путь»{892}.

Кочегары «Красина», не теряя времени, бросали уголь в топки, чтобы прибавить хода, а механики заканчивали проверку двигателей «Юнкерса». К обеду ледокол пробился сквозь льды.

В 18 километрах севернее мыса Платена «Красин» встал: моряки нашли льдину, достаточно большую, чтобы служить погрузочной платформой, и достаточно ровную, чтобы устроить полярный аэродром. Чухновскому не терпелось подняться в небо. За ночь экипаж соорудил настил, чтобы спустить «Юнкерс» на лед, лежавший на 9 метров ниже палубы. Затем его протащили еще 140 метров к месту, где за день самолет можно будет без риска собрать{893}.

Осмотрев угольные ямы «Красина», Самойлович немедленно понял, что надежда спасти по морю обитателей Красной палатки тает. На судне осталось всего 1700 тонн угля, причем тысячу пришлось бы израсходовать на плавание к ближайшей пригодной угольной станции. Полет Чухновского был просто обязан увенчаться успехом{894}.

«Нельзя не придавать значения тому факту, – сказал Самойлович Джудичи, – что в это время года еще рано отправлять полярные экспедиции на судах… Если спасти терпящий бедствие экипаж "Италии" на самолетах невозможно, единственное судно, которое способно до них добраться, – это "Красин". Нужно только проявить терпение… Мы пообещали сделать все, что в наших силах, и сдержим обещание»{895}.

Судно теперь оказалось слишком далеко от помощи, а лед настолько толст, что «в случае катастрофы никакие усилия нас не спасли бы. Перед отплытием Самойлович заявил комитету: «Если нас настигнет беда, подмогу не посылайте. Это лишь напрасно увеличит число жертв»{896}.

Утром 9 июля двигатели «Юнкерса» взревели: самолет с трудом покатился по площадке, готовясь к испытательному полету. На полосе было больше воды, чем кто-либо предполагал. Снег превратился в глубокие лужи. Самолет едва не перевернулся, но поднялся в воздух.

«Юнкерс» уже готовился к посадке, когда Чухновскому передали: «Не садитесь!» С судна заметили, что одна из лыж висит вертикально. Чухновский сделал круг, плавно снизился и безопасно сел. Вечером экипажу выдали водки{897}.

На следующий день «Юнкерс» снова взлетел. Теперь он направился прямо в туман. В 17:50 Чухновский радировал, что еще не нашел лагерь и пора вернуться, а в 18:18 – что он возвращается. К этому времени опустился густой туман, и видимость снизилась до 60 метров. Капитан «Красина» приказал машинному отделению жечь масло, чтобы густой черный дым из трубы помог летчику сориентироваться. Включили и корабельный прожектор, но большой пользы это не принесло. От отчаяния на полярном аэродроме развели большой костер{898}.

Все напрасно. В обусловленное время, когда должен был вернуться самолет, люди не услышали ничего. Самойлович приказал запускать сигнальные ракеты. Снова ничего. Потом на ледоколе приняли радиограмму: «Не можем подойти к "Красину" из-за тумана. Видели группу Мальмгрена. Ищем посадку в районе Семи островов»{899}.

И после этого – молчание. Радист «Красина» начал выстукивать: «Вызываю Ч [Чухновского]… Вызываю Ч…». Тишина.

Для многих ветеранов Арктики молчание означало катастрофу.

Но Самойлович не терял надежды – и оказался прав. Около полуночи радист поймал слабый сигнал: «Приземлились … мысе Вреде или мысе Платен … Судно повреждено, но мы в порядке…»

Самойлович с облегчением вздохнул. Дела шли на лад.

Чухновский даже передал точные координаты троих выживших с «Италии», пытавшихся спастись пешком по льду. Они находились на льдине в девяти километрах к юго-юго-востоку от острова Карла XII, окруженные теплеющей морской водой. Двое размахивали носовыми платками. Третий лежал на льду.

Радиограмма заканчивалась так: «Видимо, они в ужасном состоянии. Вы должны как можно скорее добраться до них. "Красин" теперь – их единственная надежда»{900}.

Старый ледокол ожил. Через три дня спасатели могут оказаться у Красной палатки. В большие котлы полетел уголь. Карты были развернуты, местонахождение терпящих бедствие установлено. Аэродром на льду упразднили.

Чухновский мог подождать. Он благополучно сел на суше и располагал двухнедельным запасом продовольствия.

Снова о стальной корпус судна загрохотал лед. Рев корабельной сирены через равные промежутки времени был призван сообщить терпящим бедствие, что помощь близка.

Когда «Красин» снова отправился в путь, известие об обнаружении людей на льду разлетелось по миру. В Швеции началось ликование. Многие шведы следили за ходом спасательной операции по газетам и радио, и Мальмгрен неожиданно превратился в национального героя.

11 июля в 17:20 второй помощник капитана Август Брейнкопф вскричал: «Мне кажется, я вижу людей!»{901} Он указал на далекую точку на льдине. Никто другой ничего не увидел, и некоторые решили, что он, должно быть, принял тень за человека. Однако Брейнкопф не ошибся. Все гадали, группа ли это Мальмгрена или экипаж «Латам-47»{902}.

Судно замедлило ход, и замеченный вторым помощником капитана человек стал ясно различим в бинокль. То был «высокий человек с почти черным лицом, обожженным солнцем, с всклокоченной бородой и длинными спутанными волосами» («вид его был воплощением крайнего бедствия») – и с вытянутой в римском приветствии рукой.

У него достало сил крикнуть приближавшемуся кораблю: «Красин!» Это был Цаппи. Там же, на льду, находился второй человек, слишком слабый для того, чтобы встать из лужи. Это был Мариано. Его измученные, лихорадочные глаза блуждали. Он просто проговорил: «Спасибо». За третьего, как оказалось, приняли тень. Мальмгрена нигде не было видно{903}.

С судна сбрасывают трапы, и на лед спускаются спасатели. Моряки быстро кладут Мариано на складные носилки, и кран поднимает их на борт. Опасались, что Мариано долго не протянет – настолько измучен он был лихорадкой, голодом и морозом. Пульс был слабым. Одна его нога была сильно поражена гангреной, речь была сбивчивой, бессвязной{904}, и в момент спасения он будто бы очень боялся, что его убьют и съедят. «Когда я умру, можете меня съесть – но не раньше», – будто бы проговорил он{905}.

Цаппи, с другой стороны, отказался лечь на носилки. Он сам, без посторонней помощи, поднялся на судно по пятиметровому штормтрапу и, в своей узнаваемой манере, спросил «кофе, очень горячего»{906} – едва ли обычное пожелание для человека, который не ел две недели.

На один вопрос ответа не было. Где третий? Где Финн Мальмгрен?

Спрошенный об этом еще на льдине Цаппи ответил что-то по-итальянски. На «Красине» Самойлович снова спросил, что случилось с шведом. Цаппи пришел в волнение, затем разозлился: «Он умер месяц назад».

В ожидании врачебного осмотра получив всего один сухарь, Цаппи спросил: «Но почему? Вы спасли нас от голодной смерти, а теперь не позволяете есть». Несмотря на предполагаемое истощение, Цаппи твердым почерком написал две телеграммы{907}.

Вопросы не иссякали. Руки Цаппи сильно ослабели, он не мог самостоятельно снять одежду, и его раздел один из членов экипажа. Под мокрой одеждой Цаппи обнаружились носки, обувь, штаны, жилет и шапка Мальмгрена. В кармане лежали компас и личные письма шведа. Несмотря на пятнадцатилетнюю дружбу с Цаппи, Мариано приготовился к встрече с творцом с минимумом одежды, в то время как на Цаппи было целых двенадцать вещей{908}.

Скоро от расспросов у Цаппи случилась истерика. Почему все хотят знать о Мальмгрене? Почему бы не спросить, каково было жить полтора месяца на льду?{909}

Судовой врач назначил спасенным анализы, чтобы выяснить, давно ли они ели. Результаты не подтвердили рассказы итальянцев. Цаппи утверждал, что не ел двенадцать дней, однако, судя по анализам, он принимал пищу в последние сутки перед спасением. Проверка Мариано показала, что тот не ел одиннадцать дней.

На Западе людоедство было табу, но так называемый морской обычай позволял морякам (каковыми были Филиппо Цаппи и Адальберто Мариано) тянуть жребий, кого съедят, если те окажутся в открытом море, брошенными на произвол судьбы. Вытянувший короткую соломинку становился пищей товарищам{910}.

Что бы ни говорил и о чем бы ни умалчивал Мариано, пресса быстро подметила несоответствия в их рассказах. «Загадка тела Мальмгрена дает повод к подозрениям в каннибализме», – сообщала одна газета{911}. А вот другая: «Помощников Нобиле в ледяном походе обвиняют в людоедстве»{912}. Журнал Time задавался вопросом: «Правда ли, что эти итальянцы съели шведа?»{913}

Самойловича тревожило, что поведение Цаппи указывает на нечистую совесть и позволяет предположить, что тот сделал с метеорологом нечто отвратительное{914}. Делу не помогло то, что ветераны Арктики отказались судить Цаппи до надлежащего расследования{915}. Они хорошо знали, до чего могут довести человека снега и льды. Беседовавшие с Цаппи журналисты, как правило, считали его рассказ правдивым.

Нобиле не верил, что Цаппи каннибал, уже по той причине, что партия, отправляясь в путь, взяла с собой достаточно съестных припасов{916}. Зачем, удивлялся Нобиле, Цаппи нужно было хвастаться тем, что он голодал двенадцать дней, «если его внешний вид не обнаруживал ни следа страдания? Эта глупая болтовня дала прессе повод для мерзкой клеветы»{917}.

Таким образом, Нобиле видел в Цаппи самовлюбленного, грубого и глупого бахвала. Он не смог простить офицера за то, что тот оставил на льдине его и остальных, а после во всеуслышание объявил, что его «выбрал Нобиле». Более того, Цаппи убеждал всех, что унесенные оболочкой «Италии» люди мертвы и что искать их бессмысленно.

Мать Мальмгрена простила Цаппи и Мариано за гибель сына, когда Цаппи передал ей компас и записную книжку Финна. Она сказала журналисту из The New York Times, что «целиком и полностью верит» словам капитана{918}. Тем не менее через несколько лет правительство Муссолини без огласки назначило ей пенсию, из чего видно, что обвинения в адрес Цаппи не совсем лишены оснований.

Другой вопрос, простила ли она Умберто Нобиле. Существует снимок, на котором улыбающийся старик Нобиле приветствует угрюмую фру Мальмгрен{919}. И остается только догадываться, простил ли Нобиле себя. Даже на склоне лет генерал, слыша рассуждения о судьбе своего шведского друга и каннибализме, приходил в ярость{920}.

Сняв со льда Мариано и Цаппи, «Красин» быстро тронулся в путь. В этот раз ледокол направился на восток: появились новые данные о местоположении Красной палатки. 12 июля, когда судно проходило остров Фойн, наблюдатель доложил, что заметил на берегу двух человек. По описанию капитан Эгги догадался, что это Сора и Ван-Донген.

Эти двое находились в безопасности, на твердой земле, и на «Красине» предположили (ошибочно), что те добывают себе пропитание охотой. Поэтому было принято решение пробиваться к Красной палатке, которая стояла на тающей льдине, отданной на волю океанических течений.

«Мы… вернемся за этими двумя позднее», – объявил Эгги, не подозревая, какой эффект это окажет на брошенных людей{921}.

Сора увидел вдалеке черный дым и понял, что это «Красин» и что он и Ван-Донген спасены. Судно оказалось уже настолько близко, что они слышали, как его металлический корпус ломает лед{922}. Потом ледокол повернул.

«Почему они бросают нас? – кричал голландец. – Сколько, они думают, дней мы здесь продержимся?» – «Не знаю. Не знаю», – ответил Сора. У него не хватило духу сказать компаньону, что из съестного у них осталось только полплитки шоколада{923}.

К концу дня «Красин» пришел в точку, где должна была находиться Красная палатка, но наблюдатели ничего не увидели. Считая, что лагерь скрыт за глыбой снега или льда, капитан взял неверный курс.

В 16:55 Бьяджи радировал: «Видим "Красина" на расстоянии примерно десяти километров на юго-запад от нас»[70]{924}. Но с «Красина» их не заметили.

Нобиле сумел убедить итальянцев с «Читта ди Милано» проявить наконец инициативу и передать сообщение прямо на «Красин»{925}: это позволило бы найти лагерь. Без радиоретранслятора было не обойтись, поскольку в Красной палатке имелась только коротковолновая рация, а на «Красине» – длинноволновая.

В 21:00 «Красин» сделал то, что не удалось новейшим самолетам. Несмотря на повреждения, он пробился к экипажу «Италии». Более того, «Красин» подошел к Красной палатке на расстояние 90 метров{926}. Бьяджи передал миру последнее сообщение, поблагодарив спасателей и закончив его словами: «Да здравствуют король и Италия»{927}.

Громадный ледокол, извергая из двух труб густой черный дым, нависал над лагерем, сверкающим льдом и перевернувшимся самолетом Лундборга, который так и оставался на месте падения, словно суровый памятник их страданиям. Вильери, Трояни и Бегоунек побрели к «Красину», как освобожденные из тюрьмы люди. Стоявший у трапа Самойлович обнял и расцеловал их{928}. Джудичи пошел в лагерь, чтобы поприветствовать Чечони, выбравшегося из палатки на костылях. Чечони отсалютовал ему. Заросший бородой Бьяджи появился в одной из генеральских фуражек.

Спасенные люди, изголодавшиеся по общению с посторонними, внезапно почувствовали прилив сил. Вместо горячего душа или мягкой постели они предпочли провести часовую экскурсию по лагерю для офицеров и матросов «Красина». Люди, гордые своими достижениями, объясняли, как они собрали радиоантенну и соорудили пол в палатке из верхних крыльев шведского биплана. «Если бы вы еще ненадолго задержались, мы бы поплавали», – смеясь, заметил Чечони. Он еще не знал, что газеты сообщили о его «прискорбной кончине»{929}.

Был один неприятный момент. Журналист Давид Джудичи обнаружил, что посадочная площадка у Красной палатки находится точно в таком же состоянии, что и полярный аэродром, построенный командой «Красина» для своего «Юнкерса»{930}. Шведские или финские трехмоторные самолеты имели возможность забрать людей со льдины еще несколько недель назад.

«Красин» не вернулся за Сорой и Ван-Донгеном. Мариано требовалась ампутация, но операцию нужно было делать в лазарете «Читта ди Милано», а не на грязном ледоколе. К счастью, Соре и Ван-Донгену не довелось узнать, надолго ли можно растянуть полплитки шоколада.

Когда их нашли, три самолета сбросили припасы. Пролетая над островом, пилоты заметили, что таяние открыло канал, как раз пригодный для посадки двух гидросамолетов. Каждый самолет мог забрать одного пассажира. Эта узкая полоса воды надолго не сохранилась бы. Действовать нужно было незамедлительно, и летчики проявили невиданную для того лета инициативность.

На случай крушения единственный оснащенный рацией самолет остался в воздухе. Еще два гидросамолета сели в полынью, преградившую путь Соре и Ван-Донгену. И тогда же этот канал стал быстро затягиваться льдом. Первым взлетел биплан Хейнкеля. Экипаж «Юнкерса» начал прогревать двигатели, но случилась беда: третий мотор не завелся (одна из причин, почему другие пилоты так неохотно проявляли инициативу).

Теперь авиаторы столкнулись с перспективой остаться на острове с Сорой и Ван-Донгеном и с тоской ждать, когда льдины раздавят их ультрасовременный самолет. Лед смыкался. Полчаса люди на морозе пытались починить мотор. Наконец он в последний момент ожил, и «Юнкерс» поднялся в воздух.

Сора, должно быть, со смешанными чувствами смотрел на остров, бывший его тюрьмой и едва не ставший могилой. Он доказал, что многие норвежские специалисты ошибаются и летом перейти по морскому льду со Шпицбергена на Фойн{931} все-таки можно. И даже оказался в шаге от того, чтобы найти экипаж N-4.

Льдину с Красной палаткой подгоняло близко к Фойну. Как-то раз Соре показалось, что он видит вдалеке на льду дым и тоненькие человеческие фигуры, но капитан решил, что это оптический обман. «Подумать только: однажды я оказался всего в нескольких километрах от Красной палатки – и не знал этого!» – рассказал он позднее итальянскому журналисту Джудичи{932}.

Увы, на острове ему пришлось оставить двух собак и реликвию – примус, которым пользовался Уилкинс во время трансполярного перелета{933}.

Романья оказался прав в одном: итальянец был на грани катастрофы.

Сора надеялся, что о его неподчинении забудут. Увы, капитан Романья отличался хорошей памятью, и он позаботился, чтобы все запомнили: Сора ослушался приказа. Для офицера было безрассудством открыто встать на сторону Нобиле.

Состоялся трибунал. Сору обвинили в неподчинении приказу. К счастью для смельчака, его командир в Италии услышал о подвигах капитана и сделал ему выговор, что было простой формальностью. Ван-Донгена, спутника Соры, изумило, что итальянцам вообще пришло в голову судить героя военным судом{934}.

Луиза Бойд и остальные спасатели не нашли следов престарелого путешественника Амундсена, несмотря на десятинедельное плавание (в сопровождении двух самолетов) из Тромсё на Шпицберген, в Гренландское море, к Земле Франца-Иосифа и обратно в Тромсё. Примечательно, что за это время экипаж сумел отснять более 6000 метров кинопленки.

В конце лета из моря выловили один из поплавков с крыльев «Латам-47». Судя по прикрепленным к нему стойке и расчалкам, поплавок оторвался. Близ Тронхейма, в Норвегии, нашли топливный бак с загадочной деревянной затычкой. Эти обломки дали ложную надежду обнаружить экипаж живым. Наконец, в 1931 году горельеф с изображением «Латам-47» был вырублен в скале близ Кодбек-ан-Ко в Нормандии, где спроектировали аппарат. Нобиле на церемонию не пригласили.

Норвежское правительство наградило Луизу Бойд орденом Святого Олафа{935}. Она стала третьей женщиной, получившей эту награду, и первым ненорвежцем.

Но предрассудки живучи. «С поезда сошли две очаровательные молодые дамы в новейших парижских фасонах, – описал Рисер-Ларсен в дневнике приезд на церемонию Бойд и ее спутницы. – Я переглянулся с Лютцов-Хольмом, и мы подумали об одном и том же. И вот с этим три предыдущих месяца мы имели дело на открытом северном льду???»[71]{936}

Кое-что не было забыто и после смерти. Семья Амундсена не простила Рисер-Ларсену предательства. Семейные адвокаты не позволили гиганту-норвежцу прийти на похороны. Движимый, должно быть, чувством вины, Рисер-Ларсен позднее организовал спиритический сеанс, пытаясь поговорить со стариком в последний раз{937}.

Тело Амундсена так и не нашли. Советский ученый предположил, что его замороженное тело можно будет вернуть к жизни, но, к счастью, проверить это никому не довелось{938}. В 2012 году с помощью ДНК-тестов были опровергнуты утверждения двух мужчин-инуитов, будто их отец был сыном Амундсена{939}.

Обломки самолета не давались в руки. Один из двигателей «Латам-47», вероятно, в 1933 году выловил траулер, однако тот упал обратно в море, прежде чем его закрепили. В 1964 году близ Шпицбергена нашли кусок фанеры – возможно, фрагмент обшивки самолета. Место крушения «Латам-47» ищут и в наши дни. Роботы осматривают морское дно в поисках места упокоения Амундсена{940}.

Юджин Лайонс вспоминал о том времени, когда он следил из Москвы за развитием сюжета:

Из скупых официальных сводок мы соорудили сагу о советском мужестве, которая навечно украсит историю исследований Арктики. Мы сделали это вопреки бюрократизму цензурного аппарата, настолько жестко настроенному на утаивание фактов, что он автоматически задерживал распространение репортажа, который был благоприятнее для репутации [СССР] среди народов земного шара, чем все произошедшее за много лет.

Реальные события сами по себе были достаточно захватывающи, но корреспонденты… дали волю фантазии и раздули фигуры Самойловича, Чухновского и остальных героев до почти легендарного масштаба. А ледокол – тупоносый, могучий и стойкий – под нашими перьями превратился в символ советской мощи, спасающей мир.

Красные самаритяне оказали помощь черным фашистам, и это усиливало символизм. От мира не укрылась ирония: Советская Россия вернула к жизни оказавшихся в беде итальянцев и оставила страну Муссолини в долгу{941}.

Глава 13

«Долой Нобиле! Смерть Нобиле!»

26 июля, через два месяца после крушения «Италии», в Нарвик пришло судно «Читта ди Милано». У причала его молча встретили сотни норвежцев. Итальянских флагов не было и в помине. На большом плакате значилось: «Награда 10 000 крон за любые сведения, которые приведут к пропавшему путешественнику Руалю Амундсену»{942}.

Момент для итальянцев был очень неудачный. В тот день газеты сообщили, что «норвежцы прекращают поиски Амундсена», поскольку убеждены в том, что путешественник и его спутники мертвы{943}. Теперь гнев толпы обратился на одного человека – генерала Нобиле, у которого хватило нахальства уцелеть и выиграть последний поединок со знаменитым путешественником.

На самом деле итальянцам еще повезло. Местные газеты советовали Нобиле повеситься, чтобы искупить свою вину в гибели норвежского героя. Другие предлагали встретить его молчанием, криками «"Долой генерала" или, чтобы поняли "макаронники", – Abbasso Nobile! A morte Nobile!' («Долой Нобиле! Смерть Нобиле!»)»{944}.

Вместо этого толпа встретила спасенных только шиканьем и свистом. Те по необычно длинному трапу перешли с судна не на причал, а прямо в два железнодорожных вагона, арендованных итальянским правительством для возвращения в Рим. Портовые рабочие не хотели, чтобы на землю Норвегии «ступала проклятая нога» Нобиле{945}.

Газеты распространили слух, будто он с товарищами вернулся в Италию в «опломбированных вагонах», как Ленин в 1917 году из Швейцарии в Россию{946}. Это не вполне так, но, когда Нобиле и его спутники сели в поезд, выяснилось, что из-за сложного международного положения занавески лучше держать задернутыми. Итальянский консул попросил не открывать их до выезда из города. Он также рекомендовал ни с кем по пути в Италию не разговаривать, особенно с представителями прессы, и не покидать свои вагоны. Люди были слишком измотаны, чтобы нарушать эти предписания.

После Осло Нобиле и его товарищей ждал на станциях тот же прием: тихая неприязнь. Оказавшись в вагоне, в безопасности, Нобиле с радостью занялся кипой газет, но быстро сделался мрачен. Он понял причину враждебности толпы.

Так закончился один из худших периодов моей жизни – тридцать два бесконечных дня неописуемых мук. Сначала, будучи поглощенным организацией спасательных работ, я даже не заметил того, что подспудно готовилось. Потом, постепенно, я стал видеть горькую правду: оборванные фразы, двусмысленности, скрытность друзей, а чаще всего молчание, и, наконец, обнаружилась начатая против меня постыдная клеветническая кампания.

В Нарвике мне принесли в вагон кипу газет, из которых я узнал, что писала о нас в течение последнего месяца европейская печать. Я не имел об этом даже отдаленного представления, на меня это обрушилось как гром среди ясного неба{947}.

Все служило материалом для клеветы, грязных намеков и оскорблений. Я почувствовал себя погребенным под лавиной осуждения, которое обрушили на меня неприятели со всего мира и от которого я был не в состоянии защититься{948}.

После пересечения шведской, а затем датской границы атмосфера в поезде улучшилась. На станциях поезд, как и прежде, встречала толпа, однако теперь она была настроена дружелюбнее. Шведы относились к Нобиле с большей симпатией, чем норвежцы. Генералу помогло и недавнее публичное выступление в его защиту героического Лундборга, который спас его со льдины.

В шведском Виндельне девочка по имени Эбба Хаггстрем подбежала к генералу с букетом цветов. Нобиле выяснил ее имя, поскольку решил никогда не забывать этот добрый поступок.

«Скажите своей газете, что в моем сердце много горечи, – сказал Нобиле журналисту на вокзале, – но я глубоко тронут поступком этой славной шведской девочки, вручившей мне красивые цветы»{949}.

Теплый прием длился недолго. В Северной Германии толпа встречала поезд свистом и насмешками. «Я купил газету, – записал Нобиле. – На карикатуре… наш вагон изображен с зарешеченным окном и запертыми на замок дверями, с ужасными намеками на обвинения в каннибализме»{950}. Когда поезд достиг католической Баварии, настроение снова стало дружелюбнее: толпа отнеслась с сочувствием к единоверцам, проклинаемым протестантами-норвежцами.

Вероятно, по мере приближения к итальянской границе напряжение в вагоне росло. Как восьмерых спасенных встретят соотечественники? Отношение правительства казалось вполне очевидным. В поезде поговаривали, что любые публичные демонстрации в их поддержку запрещены, а для предотвращения и разгона таких выступлений даже организованы специальные банды.

Какими бы ни были первоначальные замыслы итальянского правительства, оно объявило, что не станет мешать людям встречать поезд. Несмотря на это, официального приема Нобиле не получит. Не будет и торжественной встречи. Мероприятия – без речей – организуют только региональные фашистские организации и городские власти Милана. В Риме Нобиле отправился прямиком домой, на виа Джузеппе Феррари, что походило на домашний арест{951}.

Когда поезд миновал границу, стало ясно: итальянцы видят в вернувшихся соотечественниках героев, а не преступников. Люди быстро прорвали шеренги солдат на станциях{952}. Толпы в знак поддержки воздухоплавателей собирались на площадях перед вокзалами и занимали платформы. Нобиле рассказывал, что молодежь скандировала: «Только прикажите! Мы готовы умереть за вас!» – и этот призыв передавался от города к городу, из уст в уста, до самого Рима{953}.

Прием в Риме 31 июля превзошел самые смелые ожидания Нобиле. Поезд встретила двухсоттысячная толпа, видевшая генерала совсем в другом свете, нежели норвежцы. Это стало прямым вызовом режиму. «Обезумевшая толпа, всечасно сопереживавшая экспедиции на "Италии", – вспоминал Нобиле, – перенесшая муки молчания, напряжение неизвестности, сомнения спасательных работ; толпа, переживавшая всю нашу трагедию, разделившая все наши страдания и прочувствовавшая все совершенные по отношению к нам гнусности»{954}.

Итальянские газеты вторили восторгу улиц. Доклад профессора Бегоунека о научном значении полетов N-4 попал на первые полосы итальянских газет. Бегоунек, которого Нобиле якобы бросил на льду, говорил: «Я считаю генерала Нобиле человеком исключительных качеств и горжусь тем, что служил под его руководством».

Папа Пий XI также остался верен Нобиле. Понтифик назвал экспедицию на «Италии» одним из тех подвигов, «которые достигают вершин красоты и величия, доступных в этой жизни»{955}.

Нобиле было ясно, что Бальбо объявил ему войну. Теперь, когда генерал был дома, в безопасности, и ничто его не отвлекало, он изо всех сил пытался сдержать копившийся два месяца гнев по поводу кампании Бальбо против него (которая, будь генерал честен с собой, началась еще в 1924 году).

«Враждебность Бальбо ко мне зрела уже давно, – писал Нобиле, – но открыто проявилась она после катастрофы. Мне рассказали, что в тот день, когда газеты поместили сообщения об исчезновении "Италии", Бальбо, совершавший тогда один из своих воздушных круизов, сел на аэродроме в Лас-Алькасаресе и совершенно равнодушно заметил: "Так ему и надо"». Друзья Нобиле из ВВС рассказали, что Бальбо на банкете во время экспедиции даже поднял тост за исчезновение «Италии»{956}.

Нобиле считал, что крушение Лундборга на льду дало Бальбо возможность «открыто объявить войну»{957} против него, ведь свидетели эвакуации находились на льдине в ловушке. Теперь, когда на его пути больше не стоял Лундборг, Бальбо мог сделать «все возможное… чтобы дискредитировать [Нобиле]». Последний считал, что Муссолини позволил «добавить ядовитую фразу [в официальное заявление о спасении Нобиле]: „Пока неизвестно, почему Нобиле забрали со льдины первым“. Это стало открытым приглашением к нападкам на меня со стороны зарубежной прессы»{958}.

Больше всего Нобиле расстраивало, что на самом деле всего этого не должно было случиться{959}. Фашистское правительство отчаянно защищало репутацию офицеров, оставивших во льдах Мальмгрена и обвиненных в людоедстве, – но, что вызывало подозрение, не репутацию Нобиле. Пропагандисты объявили, что Мальмгрен совершил «высочайший, благородный акт добровольного самопожертвования, дабы двое других могли выполнить свой долг по отношению к потерпевшим катастрофу членам экипажа „Италии“»{960}. Это было явно сделано по решению Муссолини, причем правительство следовало ему даже после возражений шведов по поводу гибели Мальмгрена, что могло спровоцировать дипломатический скандал. Этой официальной версии Рим придерживался даже тогда, когда в 1931 году без лишней огласки назначил сеньоре Мальмгрен пенсию.

Если бы Нобиле не был так зол, он вполне мог бы продумать свою стратегию, как шахматист, и, воспользовавшись своей широкой популярностью, достичь компромисса с Муссолини и даже с Бальбо. В конце концов, для популистского режима довольно странно игнорировать настроения людей.

Следующий шаг генерала одни сочтут глупым, другие – храбрым. Можно просто сказать, что гнев сделал его безрассудным, даже неуправляемым. При Муссолини человек с такими качествами и в положении Нобиле обычно не жил долго. И все же стычка с диктатором каким-то образом сошла ему с рук.

Муссолини пригласил генерала всего через несколько дней после возвращения, когда его гнев еще не успел остыть. «Как дела, дорогой Нобиле? – спросил Муссолини тоном, напоминающим те времена, когда между ними не встал Бальбо. – Я вижу, вы еще хромаете»{961}. Они обсудили, как бывало всего двумя годами ранее, некоторые эпизоды путешествия. Потом Муссолини сказал: «Ладно, дорогой Нобиле, я думаю, на сегодня хватит. Когда понадобится что-то, я вас вызову».

И встал, дав понять, что аудиенция закончена. Но что-то щелкнуло внутри, вспоминал Нобиле: «Я не намеревался уйти так просто».

«Ваше превосходительство, – заявил он ошарашенному диктатору. – А теперь разрешите высказаться мне». Нобиле показал принесенные с собой документы, письма, телеграммы, разозлившее его заявление правительства[72].

«Перед тем как публиковать подобное заявление, правительство обязано было выслушать меня, – сказал Нобиле. – Какая нужда была распространять по всему миру заявление, которое могло иметь только одну цель – восстановить против меня зарубежную печать?»

Во время этого разговора они продолжали стоять посреди комнаты. Муссолини побледнел, направился к своему столу и молча уселся в кресло. Сделал глоток из стакана – видимо, с каким-то лекарством. Потом Муссолини нажал кнопку звонка и приказал дежурному: «Проводите генерала!»

Нобиле понял, что он совершил крупную ошибку. «Я дошел до исступления, – вспоминал он. – Горечь копилась в моей душе давно, много недель подряд. Долго сдерживаемое возмущение вырвалось наружу. Я сам не заметил, как повысил голос, забыв, что человек, к которому я обращался, давно отвык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне; многие годы никто не решался его критиковать, да еще в таких резких выражениях».

Тогда Нобиле увидел Муссолини в последний раз{962}.

Кроме того, Нобиле не явился к Бальбо. Он не сделал этого и после своего возвращения из Японии в 1927 году – и помнил, как это воспринял Бальбо. История повторялась. Бальбо был не из тех, с кем стоило ссориться.

«[К Муссолини я пошел потому, что он меня вызвал. К Бальбо же, возглавлявшему военно-воздушный флот] я должен был идти сам, попросившись, как полагается у военных, "на доклад", – писал Нобиле. – Но я этого не сделал, так как считал для себя недостойным проявлять уважение к человеку, столь открыто выказавшему мне свою враждебность. Естественно, я отдавал себе отчет в том, какие это будет иметь последствия, и последствия действительно не замедлили сказаться»{963}.

Своим безрассудством Нобиле сделал дальнейшие нападки неизбежными. Его и Карлотту изгнали из общества. Правительство возобновило расследование по обвинению в антифашистских симпатиях и в том, что он превратил свой завод в рассадник коммунизма. Кроме того, выживших членов экипажа «Италии» стали принуждать доносить на Нобиле. Генерал вспоминал, что Бальбо вызвал к себе, в Министерство авиации, Чечони. «Что он ему наговорил, я не знаю, но факт таков, что с того момента отношение ко мне Цаппи в корне изменилось». Дошло до того, что Бальбо настоял, чтобы Нобиле снова сделали рентген и выяснили, была ли сломана нога: фашистская газета утверждала, будто Нобиле повредил ее, «опрометью бросившись навстречу севшему на лед» самолету Лундборга. К счастью, Нобиле, предвидя такой поворот событий, сохранил рентгеновские снимки.

После этого Бальбо нанес решающий удар. В сентябре Гаэтано Артуро Крокко, заклятый враг Нобиле, послал за бывшим протеже. Прежде Крокко никак не мог остановить амбициозного ученика. Теперь же этот выскочка получил то, чего, по мнению Крокко, заслуживал.

Вероятно, то была унизительная для Нобиле встреча. Крокко сообщил сопернику, что того возвращают на службу, которую он оставил на время экспедиции, прикомандировавшись к Королевскому географическому обществу. Но последствия у этого возвращения были не такими, как ожидало бы большинство. Нобиле запретили переезжать, выступать, писать и, сверх того, появляться в театре. Ему приказали немедленно освободить кабинет на авиазаводе (SCA). Дверь опечатали. Все бумаги Нобиле остались внутри, и лишь с помощью храброго адвоката он сумел получить их обратно.

Нобиле быстро понял, что в Риме он пленник. За генералом следили. За поездкой в Неаполь к больной жене последовало предписание не отлучаться из Рима{964}.

«Затем итальянское правительство начало официальное расследование обстоятельств экспедиции, – писал капитан ВВС Веймарской Германии Вилли Майер, который провел собственное тщательное расследование причин крушения «Италии» и изложил выводы в книге «Борьба за Нобиле». – Можно сказать, что мир до сего момента проявлял некоторую снисходительность к плохо организованным и плохо снаряженным экспедициям, а также симпатию к неудачливым путешественникам. Похоже, теперь это не так. Более того, членов комиссии отбирали по трем критериям: они были врагами Нобиле, мало знали об Арктике и почти ничего – о дирижаблях»{965}. Один человек заявил даже, что еще на «Читта ди Милано» над Нобиле следовало устроить суд – и расстрелять его. К ужасу бывшего героя, в составе комиссии оказался и Гаэтано Артуро Крокко, и Нобиле привело в ярость его настойчивое желание рассмотреть обвинения, приведенные Амундсеном в журнале World's Work. (Нобиле считал, что бывшему наставнику, как и всем прочим, следовало отказаться заседать, и жаловался, что раз Крокко читал журнал, то должен был быть в курсе и того, что Нобиле опроверг слова Амундсена.)

Но Майер ошибался. В комиссии присутствовал человек, многое знавший о путешествиях, о роли руководителя, об Арктике и о том, как непросто там выжить: [адмирал] Умберто Каньи – герой экспедиции на «Полярной звезде», именно такой человек, которого Нобиле во всеуслышание объявил лишним в эпоху воздухоплавания, а его навыки – устаревшими. Оказалось, однако, что нужда в них до сих пор есть.

Бальбо заявил комиссии, что Нобиле «честолюбец и политически опасный человек». После такого напутствия от заседавших потребовалась бы львиная смелость, чтобы признать Нобиле невиновным{966}.

Затравленного генерала допрашивали четырежды, и «ни на одном из допросов не высказывалось критических замечаний и тем более обвинений» в его адрес{967}. Комиссия не позволила проявить сделанные в путешествии фотоснимки и кинопленки. Их конфисковали вместе с драгоценными научными данными – важнейшим доказательством ценности экспедиции, на которое опирался Нобиле{968}.

За суровыми допросами последовал странный эпизод, который можно расценить лишь как своего рода психологическую манипуляцию. Нобиле неожиданно позволили вернуться в рабочий кабинет. Он смог проявить пленки и написать статью о научных результатах экспедиции. Секретарь Муссолини [Франческо Джунта] даже сообщил по телефону, что выводы комиссии целиком говорят в пользу Нобиле и что опасаться тому нечего{969}.

Этот человек солгал. 4 марта 1929 года секретарь Нобиле вернулся от газетного киоска с бледным лицом: комиссия признала генерала виновным. Он якобы «совершил ошибку в кораблевождении, а его отлет со льдины с Лундборгом, учитывая его тогдашнее моральное и физическое состояние, понятен, но непростителен». При этом Нобиле до сих пор не знал, какие обвинения ему предъявлены.

«Интриги, подготавливаемые против меня в последние семь месяцев и достигшие кульминации в этой наглой лжи… теперь обнаружились», – вспоминал он. Нобиле увидел, что «эта вежливость, эта предупредительность… понадобились, чтобы я не насторожился, чтобы не смог себя вовремя защитить». Его поставили перед свершившимся фактом{970}.

К Нобиле явился посланник Муссолини: глава правительства советовал генералу уйти с действительной службы и попросить перевода во вспомогательные войска – тогда он сохранил бы звание и получил пенсию. Нобиле сильно разозлился и ответил, что он никогда не подаст такого прошения, – и просто ушел в отставку. Всего два дня спустя был издан королевский декрет о том, что отставка Нобиле принята. Он полагал, что теперь сможет бросить все силы на свою защиту, но не тут-то было[73]{971}.

Книга Нобиле «"Италия" на Северном полюсе» увидела свет, однако подверглась цензурной правке. Ее распространение ограничивалось, и вскоре книга исчезла из продажи. Библиотекам предписали не держать ее. Журналы, поместившие благожелательные рецензии, были призваны к порядку. Бальбо написал министру образования и привлек его внимание к научному журналу, осмелившемуся похвально отозваться о книге Нобиле: «Полагаю, что присутствие этой книги в студенческих библиотеках вредно»{972}.

Но не все шло так, как хотелось Бальбо. В Европе узнали, как фашистский режим третирует Нобиле, и в Германии, Чехословакии, Швеции, СССР стали раздаваться голоса, оспаривавшие выводы итальянской комиссии. Многие из этих иностранцев сами наблюдали, как правительство Муссолини оставило своих граждан умирать среди льдов.

«Вне всякого сомнения, конструкция дирижабля Нобиле, хорошо пилотируемого, была безупречной, и он с блеском показал это в условиях ураганов и бурь, дождя, снегопада и тумана, стойко противостоя покушениям непогоды, – рассказывал Бегоунек в книге "Трагедия в Ледовитом океане". – Невозможно не восхищаться генералом, который, как идеальный лидер, позаботился об экспедиции вплоть до мелочей и в ходе большинства изматывающих полетов собственной неутомимостью подавал нам изумительный пример»{973}.

Вскоре между фашистским государством и сторонниками Нобиле началась неравная пропагандистская война. Не стал неожиданностью запрет в Италии книги Бегоунека; найденные в багаже экземпляры изымались. Впрочем, затем итальянские власти разрешили напечатать перевод книги{974}. Перемена отношения должна была послужить для Нобиле предостережением, что худшее еще впереди.

Несмотря на усилия фашистов, репутация экспедиции на «Италии» и самого Нобиле стала улучшаться. 16 февраля 1930 года в Стокгольме он принял медаль Андре от Шведского общества антропологии и географии. Тогда итальянское правительство сделало идеально рассчитанный ход, чтобы вытеснить с газетных полос новость о награждении. Доклад комиссии неожиданно напечатали целиком{975}, чтобы, как утверждалось, внести поправки в ряд книг на эту тему, в том числе в собственный рассказ генерала – «неточный, но дерзкий»{976}.

The New York Times в тот день вышла с убийственным для Нобиле заголовком: «Нобиле порицают в официальном докладе; комиссия возложила на него ответственность за потерю дирижабля „Италия“ во время полета к полюсу… Комиссия указывает на отсутствие у него опыта пилотирования и его поведение при эвакуации первым с льдины. Оболочка [дирижабля] была прорвана уже в начале полета. „Не хватало опытного пилота“. Его возвращение впервые подверглось критике».

Доклад комиссии одновременно поместили все итальянские газеты. Десятки тысяч экземпляров напечатали в двух вариантах – роскошном и дешевом. Тысячи и тех и других бесплатно раздавали по всей Италии{977}. Казалось, режим раздавил Нобиле. Но генерал стал получать тысячи писем и телеграмм от неизвестных сторонников из «всех стран Европы» и из далеких Египта, Аргентины и Северной Америки. Знаменитости – даже соотечественники Амундсена – встали под знамя Нобиле. «Приговор Нобиле отмечен страшными приметами диктатуры, – отмечал норвежец Свен Эльвестад. – Сравнивая все написанное об экспедиции и катастрофе, в том числе свидетельства других людей, кроме Нобиле, мы получаем четкое впечатление: предприятие было хорошо подготовлено и организовано. Истина выходит на свет»{978}.

Капитан Вилли Майер вынес собственный вердикт: «Приговор Нобиле вынуждает меня восстать: он несправедлив. В этом случае Италия прибегла к поискам козла отпущения и сфабриковала новое дело Дрейфуса»{979}.

Глава 14

«Это, несмотря на роскошь, настоящее путешествие»

Огромное серебристое чудовище висело всего в полуметре над неподвижной ледяной водой у острова Гукера. Стоял штиль. Здесь и там плавали ледяные глыбы. Над великаном высились серые, со снежными прожилками вершины Земли Франца-Иосифа. По долинам к морю тянулись тяжелые ледники.

Здесь, у острова Гукера, дирижабль дожидался встречи с советским ледоколом «Малыгин», напоминавшим скорее круизное судно, чем настоящего труженика моря. Шлюпка перевозила на дирижабль мешки с почтой и почетных гостей.

27 июля 1931 года мечта Умберто Нобиле о громадных дирижаблях в Арктике сбылась. Увы, аппарат не был итальянским: на борту были нарисованы большие буквы: GRAF ZEPPELIN. Дирижабль вел Хуго Эккенер.

Перед отлетом Эккенера спросили: «Не боитесь ли, что и с вами случится что-нибудь дурное над Северным Ледовитым океаном?» Тот бросил: «Нет. Он [Нобиле] – "упрямый жеребенок", как у нас говорят. Такие люди должны держаться подальше от авиации!»{980}

К моменту полета в Арктику огромный летательный аппарат, впервые поднявшийся в небо тремя годами ранее, сделал первый пассажирский рейс через Атлантический океан и обратно. Кроме того, роскошный дирижабль преодолел почти 35 000 километров, совершив кругосветное путешествие (в пять этапов), оплаченное медиамагнатом Уильямом Рэндольфом Хёрстом. За права на освещение (за пределами Европы) полета Хёрст заплатил 100 000 долларов. Он хотел приобрести и всемирные права, но Эккенер не мог позволить себе оскорбить немецкую прессу{981}. В Берлине на отбытие «Графа Цеппелина» пришли посмотреть десятки тысяч людей.

Теперь Эккенер сдержал обещание: летательный аппарат (лишенный всех, кроме кухни с шеф-поваром, атрибутов роскоши) исследовал Арктику. Эккенеру даже удалась, в отличие от Нобиле, высадка на лед в океане.

Но на полюс гигантский дирижабль отправиться не мог: страховая компания это запретила.

Пятиэтапный полет длиной 13 358 километров должен был преобразить карту Арктики. Оказалось, что огромный дирижабль, в отличие от самолетов той эпохи, представляет собой идеальную надежную платформу для научных изысканий и сбора точных данных.

На этом дирижабле летел и американский миллионер Линкольн Элсуорт, друг Руаля Амундсена. «Это, несмотря на роскошь, настоящее исследование», – успокаивал себя Элсуорт. На ледоколе, качавшемся на волнах в тени левиафана, находился Умберто Нобиле.

Эккенер отклонил предложение Нобиле сопровождать его в качестве «эксперта-полярника». «Я поблагодарил и отказался: мы не собирались набираться опыта на ледяном пятачке», – написал позднее немец{982}. Нобиле считал, что на решение Эккенера повлияло давление со стороны итальянского посольства в Берлине{983}.

Профессор Самойлович пригласил Нобиле на «Малыгин», и это приглашение стало для конструктора, изо всех сил стремившегося сбежать от преследований в Италии, большим облегчением. Вскоре выяснилось, однако, что за советское гостеприимство нужно платить.

Когда шлюпка с Нобиле на борту подошла к «Графу Цеппелину», в один из дверных проемов высунулся Элсуорт и пожал руку человеку, стоявшему на корме. «С первого взгляда я не узнал его, – вспоминал Элсуорт. – Это был Умберто Нобиле, которого я не видел после полета на "Норвегии" в 1926 году. С тех пор он явно постарел. Крушение "Италии" сделало его совсем другим человеком… Сцена была настолько трогательной, что я ее никогда не забуду»{984}.

Вдруг поднялся ветер, угрожавший дирижаблю, и Эккенер приказал взлетать, оставив внизу потрясенную и озадаченную команду ледокола и разочарованного Нобиле, который надеялся взойти на борт.

«Граф Цеппелин» величаво поднялся в небо, взял курс на север и исчез.

Эпилог

Москва, Кремль, 1933

«Нобиле попал под нож в Москве», – сообщила газета The New York Times{985}. Еще прежде, чем первый построенный для Сталина дирижабль поднялся в небо, Нобиле сильно занемог. Пришедший к нему врач (Нобиле жил близ Красной площади) незамедлительно вызвал хирурга. Авиаконструктора спешно увезли в кремлевскую больницу, и он едва успел написать жене письмо{986}. Главный хирург объявил: «Сейчас же оперируем». На следующий день The New York Times сообщила, что «Нобиле в тяжелом состоянии»{987}. Врачи, удалявшие гной из брюшной полости, не рассчитывали на удачный исход, и после операции Нобиле находился между жизнью и смертью.

Легко поверить, что в тот момент серьезнейшей опасности Нобиле вспоминал свои ошибки. В 1919 году он отказал спекулянтам, желавшим заполучить его завод. После Похода на Рим он запросто мог повесить на стены побольше плакатов с Муссолини и избежать обвинений в социалистических пристрастиях. В 1922 году Нобиле помог спроектировать первый в Италии цельнометаллический самолет. Почему же он стал одержим дирижаблями? Нобиле дорого заплатил за свою заносчивость. В 1925 году, во время поездки с Амундсеном на побережье Остии, он мог ехать медленнее (его престарелый пассажир был явно испуган), но вместо этого чувствовал себя обязанным мчаться вызывающе быстро – и предоставил врагам оружие, которым они будут пользоваться много лет спустя. Потом были отъезд в Японию в 1926 году и отказ нанести визит Бальбо после своего возвращения в 1927-м, а также в 1928 году – после экспедиции на полюс. Хуже всего, конечно, оказалась перебранка с Муссолини. Ссориться с диктатором в тоталитарном государстве не очень разумно, и более расчетливый человек воспользовался бы своей популярностью, чтобы достичь компромисса с режимом. И наконец, почти мгновенно принятое решение, которое изменило все, которое уже нельзя было ни забыть, ни изменить, которое преследовало Нобиле до конца его жизни. Почему он согласился лететь первым и оставить команду на льдине? Ведь капитан всегда покидает судно последним.

Возможно, Нобиле увидел и тени всех, к чьей смерти он имел отношение. Тридцать четыре погибших при взрыве дирижабля «Рома». Погибшие в момент катастрофы N-4 Винченцо Помелла и шестеро членов экипажа, унесенные оболочкой дирижабля. Руаль Амундсен, Лейф Дитрихсон, Рене Гильбо и остальные члены экипажа «Латам-47». И наконец, Финн Мальмгрен, об участи которого лучше не задумываться. Где упокоилось большинство из этих людей – осталось неизвестным, и крушение «Ромы» и «Италии» лишь помогло подорвать доверие к дирижаблям в глазах политиков и общества[74].

Нобиле не становилось лучше. Персонал кремлевской больницы считал, что авиаконструктор вот-вот умрет, и когда Нобиле пришел в сознание, он обнаружил у своей постели католического епископа, явившегося его причастить{988}. Чрезмерно усердный американский журналист даже передал, что Нобиле в самом деле умер – и тот имел удовольствие прочитать заголовок: «[Генерал] Нобиле, как сообщает Рим, мертв… [Он] сделал блестящую карьеру летчика и возглавлял авиастроение Италии во время [Первой мировой] войны»{989}. Нобиле отметил, что ознакомился с «любезным некрологом».

Годом ранее начался самый счастливый период жизни Нобиле. В 1932 году его привезли из Москвы на грязное поле, лежащее в конце разбитой дороги. Здесь Аэрофлот собирался возвести авиазавод с цементированными площадками, мастерскими, лабораториями, ангарами и жильем для персонала размером с население небольшого города{990}. Без всего этого невозможно было воплотить в жизнь дерзкий план Сталина построить флот из 425 дирижаблей (а Сталин был не из тех, кого вам захотелось бы разочаровать). План предполагал формирование сети регулярных коммерческих воздушных линий на дирижаблях, которая охватывала бы весь СССР. Первым должен был стать маршрут Москва – Мурманск{991}. Когда Юджин Лайонс и другие западные журналисты хотели отдохнуть от Москвы, они отправлялись на самолете в Ригу и другие балтийские города.

Если Нобиле хотел продолжать строить дирижабли, работа в СССР была единственной возможностью. Бальбо списал на лом все его готовые дирижабли. Когда Советы пожелали приобрести законченное, но еще не наполненное газом судно N-6 (того же класса, что N-4 «Италия»), Бальбо приказал расплавить все металлические части. Однако Нобиле сумел тайно вывезти с завода некоторые из основных конструктивных элементов, прежде чем до них добрался Бальбо. Нобиле пустил их в дело при сооружении дирижабля-рекордсмена СССР-В6 «Осоавиахим», которое должно было вот-вот начаться{992}.

Показательный процесс над шестью английскими инженерами из Vickers, в 1933 году обвиненными в СССР в шпионаже и саботаже, его не разуверил. Нобиле мог убедить себя, что это своего рода политическое давление, к которому он уже привык. Поездки на дирижабельный завод были утомительны, однако он чувствовал внутренний подъем. «Я словно помолодел. В душе снова ожили идеалы юности», – писал Нобиле о своем пребывании в СССР (и это признание полностью подтвердило подозрения насчет истинных политических пристрастий конструктора).

Но затем для многих друзей Нобиле все переменилось. В 1934 году убили Сергея Кирова. Начали исчезать герои «Красина». После того как в ангаре при подозрительных обстоятельствах сгорел один из дирижаблей Нобиле, за ним стали следить, а его инженеров допрашивало ГПУ. Самого Нобиле, однако, словно охраняли какие-то чары. Один из переводчиков признавался, что за ним следят, но Нобиле для ГПУ не представлял интереса – только его инженеры-итальянцы.

СССР-В6 «Осоавиахим» был готов к полетам в конце октября 1934 года. Этот дирижабль был быстрее итальянского N-4 и имел больше полезной нагрузки. «Советские инженеры остались очень довольны этим дирижаблем, а я тем более: еще бы, ведь увенчались успехом двухлетние многотрудные усилия», – писал Нобиле[75]{993}.

Увы, в этот момент профессионального триумфа Нобиле скоропостижно умерла его жена Карлотта. Он вылетел в Рим, надеясь застать ее в живых, но опоздал.

В 1935 году «Осоавиахим» (дирижаблем управлял сам Нобиле) совершил ряд испытательных полетов. Через год дирижабль, теперь управляемый офицерами РККА, совершил успешный перелет из Москвы в Архангельск с пятнадцатью пассажирами, доказав возможность регулярного авиасообщения на этом маршруте[76].

К счастью, Нобиле вернулся домой, в Рим, в конце 1936 года. Два года спустя его личного секретаря арестовала тайная полиция, а старого друга профессора Самойловича объявили врагом народа и в марте 1939 года расстреляли.

29 сентября 1937 года «Осоавиахим» отправился в полет, который стал триумфом Нобиле и его проекта. «Осоавиахим» начал облет Европейской части СССР, чтобы превзойти достижения «Норвегии». Аппаратом управлял опытный военный летчик Иван Паньков, настроенный побить все рекорды, какие только возможно.

Паньков удерживал «Осоавиахим» в небе почти пять с половиной дней. Первым был побит рекорд «Норвегии» и Нобиле, затем – «Графа Цеппелина» и Хуго Эккенера. К моменту триумфального возвращения в Москву у экипажа выросли бороды.

«Делая последние записи в бортовом журнале, я поглядываю в окна, – рассказывает Паньков. – На улицах и площадях Москвы люди останавливаются, смотрят на нас, приветственно машут руками. В небе появляется еще один дирижабль, на нем – большое красное полотнище, на котором мы читаем приветственные слова. Навстречу нам летят и самолеты. Приближается момент посадки»{994}.

4 октября 1937 года в 17:15 СССР-В6 «Осоавиахим», проведя в воздухе 130 часов 27 минут, приземлился на своей базе. «Все рекорды длительности полета дирижаблей любого типа были побиты», – отметил Нобиле.

Увы, из-за завесы секретности об успехе «Осоавиахима» мир не узнал[77].

Вернувшийся из Москвы Нобиле ненадолго остался в Италии. Муссолини позволил ему работать, однако Бальбо позаботился о том, чтобы Нобиле не занял сколько-нибудь важный пост в авиационной промышленности – несмотря на все старания авиаконструктора Джанни Капрони{995}. Нобиле даже пришлось патентовать свои проекты под чужими именами. Он пробовал читать лекции, но обнаружил, что не вправе сопровождать студентов на промышленные предприятия – из-за конфликта с Бальбо и, вероятно, подозрений, обусловленных долгим пребыванием в СССР.

Нобиле быстро понял, что в родной стране все двери для него закрыты. Оставалась лишь надежда (очень слабая) на то, что фашистский режим будет свергнут. Кроме того, Нобиле мог – как очень многие итальянцы – отправиться в эмиграцию.

Пий XI по-прежнему его поддерживал. Папа римский выручил Нобиле, предложив ему место в малоизвестном учебном заведении в окрестностях Чикаго. Из объявления в журнале Aviation становится понятным новый статус Нобиле: «продажник». Подпись к большому его снимку в мундире гласила: «Умберто Нобиле, бывший генерал королевских ВВС Италии, начинает работать на факультете воздухоплавания Lewis Holy Name School of Aeronautics»{996}.

Нобиле стал преподавать на инженерном факультете в Локпорте (штат Иллинойс), но и в Соединенных Штатах он не смог укрыться от фашистов. Разговаривая с журналистами, приходилось тщательно выбирать слова: в Италии остались его дочь и другие члены семьи.

Когда фашистская Италия объявила войну США, Нобиле предложили выбор: стать американским гражданином, быть интернированным или покинуть страну. Будучи патриотом, он решил вернуться в Италию, где его услуги снова никому не понадобились. Тогда Нобиле уехал в Испанию и жил там до капитуляции Италии. После войны с Нобиле сняли все обвинения, его восстановили в чине и выплатили жалованье за годы опалы. Он стал богатым человеком и начал карьеру, хотя и недолгую, политика-коммуниста (это ответ на вопрос, какую угрозу Итало Бальбо видел в генерале), а после стал вести жизнь ученого и женился на Гертруде Стольп, женщине на тридцать лет моложе себя. В 1959 году Нобиле привлек к суду Кнута Эккенера (сына Хуго) и его издателя по обвинению в клевете (будто бы «Италия» потерпела крушение из-за малодушия или профессиональной непригодности Нобиле) – и выиграл процесс{997}.

Генералу так и не удалось уйти в тень. Всякий раз при выходе книги, фильма или телепрограммы об «Италии» он снова оказывался в центре внимания. Коммерчески успешный советско-итальянский художественный фильм «Красная палатка» [1969 года] с Питером Финчем в роли Нобиле и Шоном Коннери в роли Амундсена генералу не понравился. Авторы вольно обошлись с фактами, и, хотя фильм помог восстановить репутацию Нобиле, тот его не одобрил. В фильме он и Амундсен изображены друзьями, каждую ночь Нобиле терзается из-за своих решений, принятых на льдине, – и эти мучения обычно приводят к тому, что коллеги-путешественники устраивают ему воображаемый суд.

Впрочем, Нобиле почувствовал иронию судьбы. Он прославился потому, что его экспедиция обернулась катастрофой. Если бы Нобиле добился успеха, люди забыли бы про полет «Италии», как они забыли про полет «Норвегии».

Нобиле пережил всех своих врагов, и в этом он, вероятно, находил мрачное удовлетворение. Бальбо погиб в воздухе, сбитый своими же. В отличие от Муссолини, обаяние Гитлера не подействовало на Бальбо, и он не согласился с планом дуче вторгнуться во Францию в июне 1940 года. Он знал, что война обернется для Италии катастрофой, и не одобрял облавы на евреев, считая тех такими же итальянцами, как остальные.

Хотя Бальбо выступал против союза с Германией, Муссолини, должно быть, понимал, что он окажется одним из самых энергичных и успешных военных руководителей. В то же время инстинкт Муссолини, вероятно, требовал не подпускать Бальбо к рычагам военного управления. Бальбо отослали в Итальянскую Ливию губернатором, и он, по общему мнению, преуспел и на этом посту. Даже слишком преуспел. Самолет Бальбо сбили над линией фронта в Ливии – будто бы свои же.

К несчастью для Нобиле, хотя грандиозные мероприятия Бальбо обошлись дороже, чем путешествие на «Италии», героем все же считали именно Бальбо, а не Нобиле. Вот любопытный, пусть неприятный, подсчет: Бальбо за четыре перелета через Атлантический океан потерял пять больших гидросамолетов и семь летчиков, и грех в этой потере увидели меньший, чем в потере за четыре полета в Арктике одного дирижабля и гибели восьми человек{998}.

Неудивительно, что Нобиле не простил Крокко поступков, которые расценил как предательство. Нобиле посвятил нападкам на Крокко целую главу своей книги «Я могу сказать правду» (Posso dire la verità, 1946) – первой напечатанной после краха фашизма.

30 июля 1978 года, через полвека после крушения «Италии», Нобиле умер в Риме.

Ни война, ни старость, ни усилия Нобиле не сломили дух Гаэтано Артуро Крокко. Он продолжал изобретать, патентовать и публиковаться, когда ему было уже за восемьдесят. Его ученики с удовольствием повторяли: «Все, что видит око, сделал Крокко»{999}. В конце 1920-х годов, когда Нобиле сражался за свою жизнь, свою репутацию и свои дирижабли, неугомонный Крокко обратил взор на новую отрасль: ракетную технику. В 1929 году он построил первый в Италии жидкостный ракетный двигатель: именно такой приводил в движение ракету «Фау-2» (Vergeltungswaffe-2, V-2) и проложил путь в космос.

Истинное наследие Крокко – среди звезд. Научный прорыв Вернера фон Брауна, построившего «Фау-2», открыл Крокко дорогу к космическим полетам. В 1951 году Крокко учредил Итальянскую ракетную ассоциацию и регулярно выступал с лекциями о проблемах полета человека в космос за десятилетие до орбитального полета Юрия Гагарина. Исследования Крокко способствовали появлению в Италии космической программы, а в конечном счете и созданию Европейского космического агентства.

В возрасте восьмидесяти лет Крокко опубликовал работу с описанием гравитационного маневра, прозванного «Большим путешествием Крокко». На VII Конгрессе Международной астронавтической федерации (Рим, 1956) он предложил использовать гравитационные поля Марса и Венеры для радикального сокращения времени полета космического корабля. В NASA не воспользовалось «гравитационной пращой» Крокко, однако эта идея оказала влияние на исследования агентства{1000}. Математик Гэри Фландро назвал собственный принцип гравитационного маневра «Большим путешествием» – в честь Крокко. Расчеты Фландро применялись при запуске космических аппаратов «Маринер» (Mariner) и «Вояджер» (Voyager) к внешним планетам Солнечной системы и дальше{1001}.

Имя Хуго Эккенера теперь забыто, но его дирижабли – нет. Всякий старшеклассник слышал о гибели «Гинденбурга». Однако мало кто знает, что «Граф Цеппелин» нес основную нагрузку в пассажирских авиаперевозках между Германией и Бразилией и шесть лет с успехом конкурировал с океанскими лайнерами.

Крушение более крупного «Гинденбурга» (оператор кинохроники запечатлел страшный пожар) означало в общественном сознании конец золотого века дирижаблей. Хотя гигантский аппарат уже совершил одиннадцать рейсов в США и семь – в Бразилию, катастрофа, по распространенному мнению, привела к сворачиванию программы через три года. Авария явилась шоком: в авиационной промышленности считали, что немцы в совершенстве освоили способ безопасной эксплуатации горючего водорода в дирижаблях. В действительности все было сложнее. Американское правительство отказывалось продавать нацистскому режиму инертный газ гелий, который сделал бы цеппелины безопаснее. Кроме того, Эккенер приобрел недругов среди нацистских лидеров, в том числе Йозефа Геббельса и Германа Геринга.

Уже был построен дирижабль «Граф Цеппелин II» – того же класса, что «Гинденбург». За одиннадцать месяцев 1938 и 1939 годов он выполнил тридцать рейсов, но из-за отсутствия поставок гелия власти запретили перевозку пассажиров. Последние вылеты огромное судно совершило к побережью Великобритании для прощупывания радиолокационной защиты – как будто в фильме в жанре альтернативной истории. Неизвестно, встречался ли когда-нибудь «Спитфайр» (Spitfire)[78] с гигантским дирижаблем.

В конце концов у Эккенера и Нобиле было больше общего, чем немцу хотелось бы думать. Из-за непростых отношений с нацистами его дирижабли были обречены. Подобно Нобиле, Эккенер ради строительства дирижаблей прибегал к популистским приемам, и новые хозяева погубили его. Эккенер, отказавшись предоставлять свои аппараты для пропагандистских полетов, приобрел врагов среди первых лиц режима. Роль Бальбо в его случае сыграл Герман Геринг, желавший вычеркнуть дирижабли из истории. Рейхсмаршал распорядился разобрать дирижабли «Граф Цеппелин», «Граф Цеппелин II» и каркас нового дирижабля на стапелях, несмотря на просьбы компании сохранить одно судно для послевоенного использования. Огромные ангары во Франкфурте были разрушены.

Тень Амундсена все еще тревожит живых. В 1976 году на Аляске и Шпицбергене появились памятники полету на «Норвегии», причем имени Нобиле и итальянского флага на них не оказалось. Это привело к дипломатическому скандалу. Итальянская газета Corriere della Sera потребовала выяснить, «случайно или намеренно» это сделано{1002}. Выходящие теперь книги рассказывают об экспедиции Амундсена – Элсуорта. «Последнему викингу» это понравилось бы.

Эта история не окончена. Арктические льды таят много тайн, и, возможно, глобальное потепление скоро укажет место упокоения Амундсена и «Латам-47», а также шестерых членов экипажа «Италии». Их душам, может быть, уже недолго осталось бродить по земле.

Благодарности

Я не сумел бы ни начать, ни закончить эту книгу, не чувствуй я любви и заботы жены Ребекки и наших сыновей Финна и Майло. Проект не удалось бы воплотить в жизнь без упорной работы литагента Эрин Кокс и команды Rob Weisbach Creative Management. Мне повезло заполучить Эрин в качестве проводника в мире книгоиздания. Я глубоко благодарен и редакторам из Custom House Джеффу Шендлеру (он заметил сюжет о дирижабле в Арктике, вскользь упомянутый в другом проекте, помог мне сделать из этой истории рабочую заявку, а также редактировал рукопись) и Питеру Хаббарду, который взялся за проект за две недели до того, как по Нью-Йорку ударила пандемия, – за руководство в тяжелые времена, доведение его до конца, а также за переделку рукописи и разработку концепции издания. Я понял, что рукопись в надежных руках, когда Питер упомянул, что у него в библиотеке есть книга Руаля Амундсена и Линкольна Элсуорта «Перелет через Ледовитый океан». Кроме того, я хотел бы поблагодарить Молли Генделл из HarperCollins за ответы на мои вопросы и заботу о том, чтобы я уложился во все сроки. Выражаю благодарность неутомимой Кирсти Сеймур-Юэр (она прочитала рукопись, а в Италии выступила моим референтом и переводчиком) и Катрин Пирсон за перевод книги Лисе Линдбек «Пылающая земля» (Brennende Jord). Также я обязан поблагодарить Майкла Баскара – писателя, соучредителя издательства Canelo, убедившего меня, что миру нужна книга о дирижаблях и что я должен предпринять путешествие, которое закончилось на этих страницах.

Я бы хотел сказать спасибо Тиму О'Нилу, отложившему свои дела, чтобы съездить со мной в Осло и на Шпицберген, и Ренате Крелле – за поддержку. Поездка на Шпицберген радикально изменила мой взгляд на эту работу. В огромной мере я благодарен и Ивару Стоккеланду, главному библиотекарю Норвежского полярного института, который помог сориентироваться в архивах института, гостеприимно принял меня в Тромсё и познакомил с Уве Хермансеном (1933–2019). Никогда не забуду два дня в Копенгагене, проведенные за беседой с Хермансеном, и особенно его комментарии во время совместного просмотра фильма «Красная палатка». Хочу также поблагодарить за помощь Мартину Аронн из Музея экспедиции на Северный полюс.

Наконец, я благодарен Стейнару Аасу, Греггу А. Бендрику, Руалю Бергу, Жилю Камплену, Скотту Даннекеру, Маурицио Фантато, Рону Хохштетлеру, Нику Лоусону, Шейну Маккористину, Арнольду Нейлеру, @CardingtonSheds и всем, кто помогал мне в этом путешествии.

Сноски

1

Нобиле подобрал двухмесячного щенка, помесь дворняги и фокстерьера, на улице Рима. Титина сопровождала Нобиле во всех полетах, вопреки всем инструкциям. В 1926 году Нобиле принял решение взять свою любимицу в исторический полет к Северному полюсу на «Норвегии» – так Титина стала первым домашним животным в истории, которое достигло Северного полюса по воздуху. Титина была в центре внимания прессы. В сообщениях с борта дирижабля регулярно приводились подробности о пребывании Титины на борту, включая, например, то, что она носит красный шерстяной вязаный жакет. На страницах The New York Times даже появилась ее биография. По возвращении Титина отправилась в мировое турне вместе с Нобиле и присутствовала на встречах со многими знаменитыми людьми. Нобиле так любил свою собаку, что отказывался фотографироваться без нее. Когда собака умерла, итальянский воздухоплаватель решил оставить ее при себе в виде чучела, которое после смерти Нобиле передали в исторический музей авиации в Винья-ди-Валле. – Прим. науч. ред.

2

Современное норвежское топонимическое название бухты Кингсбей (Kings Bay) – Конгсфьорд. – Прим. науч. ред.

3

Здесь и далее в тексте используются цитаты из двух книг Нобиле, которые переведены на русский язык: Нобиле У. Красная палатка. Воспоминания о снеге и огне / Пер. с итал. А. Добровольской. – М.: Прогресс, 1975; Нобиле У. Крылья над полюсом: История покорения Арктики воздушным путем / Пер. с итал. А. Чернова и Э. Черновой. – М.: Мысль, 1984. – Прим. ред.

4

Утверждать, что они посетили Северный полюс дважды, могли семь человек – из тех, кто, как и Нобиле, полетел сначала на «Норвегии», а после на «Италии». – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

5

В 2014 и 2016 годах обломки «Эребуса» и «Террора» наконец нашлись. Судьба выживших остается загадкой, но теперь считается, что экспедиция сумела найти неизвестный отрезок Северо-Западного прохода («What Happened to HMS Erebus and Terror?,» Royal Museums Greenwich, accessed April 20, 2021, https://www.rmg.co.uk/stories/topics/what-happened-to-erebus-terror-crew-true-story). Корабли и их призраки, однако, до сих пор служат своей стране: кораблекрушения помогают Канаде отстаивать свои права в Арктике в споре с такими странами, как Россия (Simon Worrall, «How the Discovery of Two Lost Ships Solved an Arctic Mystery,» National Geographic, April 16, 2017, https://www.nationalgeographic.com/adventure/article/franklin-expedition-ship-watson-ice-ghosts).

6

Много лет спустя скандальная история Кука почти погубила и Амундсена. Престижную лекцию в Национальном географическом обществе в Вашингтоне в 1926 году отменили (и Амундсен лишился значительного гонорара), когда его неверно процитировал журналист: Амундсен будто бы назвал доказательства пребывания Кука на Северном полюсе столь же убедительными, сколь представленные Пири (к этому времени Кук попал в тюрьму за мошенничество; см.: Stephen R. Brown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen. Boston: De Capo Press, 2012, 316; Amundsen in Role of Cook's Defender, New York Times, January 24, 1926, 2. https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/01/24/100042962.html?pageNumber=2). Лишь шестьдесят лет спустя – в апреле 1969 года – Уолли Герберт сумел доказать, что он пешком достиг Северного полюса.

7

Воздушные змеи Амундсена действительно поднимали людей. Существует нечеткий снимок великого путешественника, поднятого на шесть метров одним из этих приспособлений (Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight. Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013, 21).

8

Нобиле, по-видимому, не знал, что у Амундсена есть такое удостоверение. Interview with Ove Hermansen, curator, friend of Nobile and his representative, June 2018.

9

Одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в 1881 году в Тумстоуне, на территории штата Аризона. В перестрелке сошлись представители власти и группа слабо организованных преступников. – Прим. ред.

10

Колонизация Арктики сопровождалась «внутренней колонизацией». Норвежцы стали поощрять заселение крайнего севера страны и ассимиляцию коренного населения – саамов. См.: Wilfrid Greaves, «Colonialism, Statehood and Sámi in Norden and Norwegian High North,» in Human and Societal Security in the Circumpolar Arctic [Boston: Brill Nijhoff, 2018], 100–121, https://doi.org/10.1163/9789004363045_006.

11

Норвежские притязания на Шпицберген (Свальбард) основывались на упоминании в летописи XII века [ «Книга о заселении Исландии»] земли Svalbarði, лежащей в четырех днях плавания от Исландии (Andrew McKay, «Svalbard History: The Fascinating Tale of Arctic Wilderness,» Life in Norway, October 1, 2020, https://www.lifeinnorway.net/svalbard-history/).

12

Этот юридический статус – «ничейная земля» – у Шпицбергена сохранялся до 1920 года. – Прим. науч. ред.

13

Многие норвежцы опасаются, что жить этому поселку осталось недолго. Норвежское правительство, сделавшее экономическую ставку на научные исследования и туризм, решило сократить угледобычу на Шпицбергене и привлекает рабочую силу даже из Филиппин и Таиланда (в Лонгйире можно найти превосходную тайскую еду). И все же шахты и шахтеры, как и прежде, очень наглядно демонстрируют, кто хозяин архипелага, странам наподобие России, чье желание заполучить Шпицберген усиливается по мере таяния полярных льдов и роста стратегического значения северных островов (Atle Staalesen, «End Comes to 100 Years of Norwegian Coal Mining at Svalbard,» The Barents Observer, October 12, 2017, https://thebarentsobserver.com/en/arctic/2017/10/end-comes-100-years-norwegian-coal-mining-svalbard).

14

Существовала в 1016–1035 годах. – Прим. пер.

15

Судебный орган, учрежденный под эгидой Лиги Наций в 1920 году. – Прим. ред.

16

Секстанты, применявшиеся первыми авиаторами, обычно снабжались искусственным горизонтом, к которому прибегали, когда разглядеть настоящий горизонт было невозможно. Некоторые из них были специально разработаны для использования в открытой кабине. Гнездо такого секстанта для астрономической навигации имелось в ранней модели Boeing 747 (Guy Gratton, «Why the Sun Is Setting on the Boeing 747,» The Conversation, February 1, 2016, https://phys.org/news/2016–02-sun-boeing.html).

17

Пилотов-дирижаблистов «меньше, чем космонавтов, а женщин в этой профессии почти нет», – пишет Синтия Дрешер. В Германии накануне Второй мировой войны женщины пробили стеклянный потолок и сели за штурвал самолета. Полеты на аппаратах легче воздуха стали приемлемым для порядочной женщины родом занятий, объясняет Гийом де Сион. Управление дирижаблем тем не менее совершенно другое дело, и всего одна женщина сумела пройти обучение этой профессии, но и тогда она получила лишь почетное пилотское свидетельство (Guillaume de Syon, Zeppelin!: Germany and the Airship, 1900–1939. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2007, 65). Теперь положение несколько улучшилось. В США в последние двадцать лет дирижабль водили по меньшей мере три женщины, в том числе Тейлор Дин, управлявшая одним из мягких дирижаблей компании Goodyear (Cynthia Drescher, Pilot Kristen Arambula on building a career with Goodyear Blimps, The Runway Girl Network, November 8, accessed March 20, 2021, https://runwaygirlnetwork.com/2016/11/08/pilot-kristen-arambula-on-building-a-career-with-goodyear-blimps/).

18

Крокко отличался беспокойным умом. В начале 1920-х годов он испытывал гидросамолет на озере Браччано, размышлял над проектом вертолета, конструировал самолеты-снаряды, строил аэродинамические трубы и обдумывал проблему космической навигации. В то время внимание Крокко впервые обратилось к полетам в космос, реактивной тяге, ракетному топливу («Gaetano Crocco – Italian Aerospace Pioneer,» SciHi Blog, October 26, 2015, http://scihi.org/gaetano-crocco-italian-aerospace-pioneer/).

19

Существует снимок испанского гидроавианосца Dédalo, направляющегося в 1925 году на помощь десанту в Эль-Хосейме. Это событие ознаменовало начало последнего этапа войны на севере Марокко между берберскими племенами и испанскими колонизаторами. Но Dédalo отличался от иных гидроавианосцев. Половину судна занимали гидросамолеты, а на второй высилась причальная мачта, к которой был пришвартован один из купленных испанцами дирижаблей Нобиле. В 1922 году, при принятии в состав флота, на Dédalo имелся ангар для двух аппаратов Нобиле (Las Sufridas, Heroicas Alas de España, Blanco y Negro Madrid, September 20, 1925, 88, https://www.abc.es/archivo/periodicos/blanco-negro-19250920–88.html).

20

Британцы были удовлетворены проектом Нобиле меньше, чем испанцы. Они отправили купленный дирижабль из Рима в октябре 1918 года (первый рейс из Италии в Англию для летательного аппарата любого типа) и в сентябре следующего года списали его на слом. Британцы жаловались, что моторы дирижабля работают ненадежно и непредсказуемо. Собственные модели, естественно, они считали более удачными (SR1, Non-British Constructed but Owned Airships, Airship Heritage Trust, accessed June 20, 2021, https://www.airshipsonline.com/aitships/index.html).

21

Увы, талантливый конструктор, в отличие от своего бывшего наставника Крокко, в то время не разделял его интерес к аппаратам тяжелее воздуха.

22

Один человек выпрыгнул, но из-за недостаточной высоты парашют не раскрылся. Неясно, погиб он при ударе или сразу после, но огненного ада этот человек избежал (Nancy E. Sheppard, The Airship Roma Disaster in Hampton Roads [Charleston, SC: History Press, 2016], chap. 11, Kindle).

23

Пер. Ю. Добровольской. – Прим. пер.

24

От лат. dux, «вождь». – Прим. пер.

25

28 июня 1940 года Бальбо заплатил высокую цену за свою храбрость: над линией фронта в ливийском Тобруке его случайно сбили свои же (Claudio G. Segrè, Italo Balbo: A Fascist Life [Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987], 399). Обстоятельства смерти Бальбо остаются загадочными – что вполне соответствует его личности (Segrè, 403). Мало кто поверил официальной версии, гласившей, что Бальбо разбился во время «бомбардировки противника»: мог ли так погибнуть очень опытный летчик и ветеран? Англичане объявили, что Бальбо погиб не в бою, что еще больше запутывало ситуацию. Ходили слухи, что он нашел свою смерть по пути в Египет, где намеревался основать итальянское правительство в изгнании, или что Муссолини устранил явного соперника.

26

В 1857 году Штайнер первым совершил попытку перелететь в Канаду через озеро Эри – именно это помогло ему прославиться. Плохая погодная обстановка вынудила его оставить воздушный шар, спрыгнув в воду, и позднее обломки летательного аппарата были обнаружены в Канаде (Chris Bateman, «That Time a Giant Gas Balloon Dazzled Toronto,» blogTO, October 19, 2013, https://www.blogto.com/city/2013/10/that_time_a_giant_gas_balloon_dazzled_toronto/).

27

После встречи с графом дела Штайнера шли не так уж хорошо. В последний раз его имя упоминается в газете в 1875 году: тогда ему приписали 315 полетов на воздушном шаре. Занятно, что в патенте Boeing 1989 года на улучшение метода производства водорода содержалась ссылка на один из патентов Штайнера (Sarah Hopkins, America's Champion Aeronaut in the Civil War: Daredevil Balloonist John H. Steiner, Military Images, Autumn 2015, https://militaryimages.atavist.com/americas-champion-aeronaut-in-the-civil-war-autumn-2015).

28

Компания DELAG построила гавань западнее города, в старом поместье Ребшток. В господском доме расположилась штаб-квартира авиакомпании (см.: Rebstockpark – History with a Future, Rebstockpark, July 2003, https://www.rebstockpark-ffm.de/rebstock_e.htm). Нынешний аэропорт Франкфурта открылся в 1936 году. Тогда пассажирская авиация переживала подъем. База таких дирижаблей, как «Граф Цеппелин» и «Гинденбург», разместилась к югу от аэропорта. Современный музей Zeppelinheim находится близ того места, где взлетали и садились цеппелины и где для наземного персонала и экипажей построили жилье (Information on the Museum, Zeppelin-Museum in Zeppelinheim, April 16, 2021, http://www.zeppelin-museum-zeppelinheim.de/html/en_museum.html).

29

В романе «Война в воздухе» Г. Дж. Уэллса (1908) немецкие дирижабли перелетают Атлантический океан и неожиданно атакуют Нью-Йорк, превращая в руины такие достопримечательности, как Юнион-сквер и Бродвей.

30

По иронии уязвимость цеппелинов для развивающейся английской ПВО привела к постройке немцами парка тяжелых бомбардировщиков, способных достичь Лондона или Манчестера. Англичане в ответ обзавелись собственными бомбардировщиками. Крупные самолеты дальнего радиуса действия стали главными конкурентами дирижабля.

31

Историю попыток Эккенера добиться расположения Амундсена можно проследить по публикациям The New York Times. В номере от 21 июня 1925 года читаем: «Эккенер намекает на возможность путешествия на цеппелине вместе с Р. Амундсеном». 23 июня: «Амундсену предлагают цеппелин: Эккенер просит исследователя присоединиться к новой экспедиции». Наконец, 12 июля стало казаться, что Эккенер добился своего: «Полет цеппелина к полюсу состоится: Амундсен и Эккенер встретятся в этом месяце, чтобы составить план». Но этого не произошло.

32

Было еще много подобных полетов. 14 сентября 1922 года американский военный дирижабль C-2 под командованием майора Стросса совершил первый для судов этого типа трансконтинентальный перелет с авиабазы Лэнгли (Вирджиния) на аэродром Россфилд (Калифорния).

33

Великобритания и ее владения обозначались на картах красным цветом. – Прим. ред.

34

В автобиографии Шют рассказал о соперничестве двух групп. Его свидетельство стало примером того, почему правительству лучше не участвовать в подобных проектах. Недавно выяснилось, что две группы контактировали активнее, чем прежде считалось. См.: Peter Davison, «The R.101 Story: A Review Based on Primary Source Material and First Hand Accounts,» Journal of Aeronautical History, Paper No. 2015/02, https://www.aerosociety.com/media/4840/the-r101-story-a-review-based-on-primary-source-material.pdf.

35

Это справедливо и в отношении новейших проектов. «С точки зрения эволюции, большинство современных дирижаблей примерно сопоставимо с деревянными бипланами в начале Первой мировой войны, – объясняет д-р Жиль Кэмплин, председатель Airship Association и редактор издаваемого Airship Heritage Trust журнала Dirigible. – Сейчас мало кто понимает, как немного появилось дирижаблей после первой попытки превратить в 1784 году аэростат в дирижабль. В небо поднялось примерно 1200 дирижаблей… Сравните это удивительно малое количество с сотнями тысяч, даже миллионами самолетов, взмывшими в воздух после первого полета братьев Райт на [косе] Кити-Хок в 1903 году».

36

Трансатлантический перелет был совершен в рамах репарационной передачи германского цеппелина США. Дирижабль стартовал 12 октября 1924 года в Фридрихсхафене (Германия), а прибыл в Лейкхерст (Нью-Джерси, США) 15 октября 1924 года. – Прим. науч. ред.

37

Де Пинедо не особенно спешил. В 1925 году он за четыре месяца преодолел 18 000 километров. По пути авиатор сделал сорок восемь остановок (особенно долгие – в Мельбурне и Сиднее, где имелись общины итальянских эмигрантов). На обратном пути де Пинедо выбрал более короткий путь, и полет занял у него двадцать два дня. Так он помог проложить маршруты на Ближнем и Среднем Востоке и в Азии.

38

Дирижабль N-1 (будущая «Норвегия») не одно и то же, что N-1 конструкции Крокко. Нобиле построил свой аппарат в 1925 году, а Крокко в 1908-м. – Прим. науч. ред.

39

В наши дни по следам Каньи и Нобиле прошел итальянец Микеле Понтрандольфо. Путешественник совершил более пятнадцати полярных экспедиций, во многих случаях в одиночку. В 2006 году он самостоятельно достиг магнитного полюса.

40

Ближайший помощник Амундсена летчик Яльмар Рисер-Ларсен даже поднялся с Нобиле в воздух на двухместном экспериментальном дирижабле Mr, самом маленьком в мире. Тот выглядел как привязанная к воздушному шару ванна (Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight. Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013, 93).

41

Скотта не следует считать жертвой газетчиков. Он пользовался оглаской как способом «получить свободу действий, заставить потенциальных конкурентов отступиться, фактически заявить на полюс права – собственные и Великобритании» (Stephen R. Brown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen. Boston: De Capo Press, 2012).

42

Линдбек стала первой в Норвегии военной корреспонденткой. Она прославилась своими репортажами о приходе к власти Муссолини и укрепила репутацию материалами о поджоге германского Рейхстага в 1932 году и Гражданской войне в Испании [в 1936–1939 годах]. Увы, в возрасте пятидесяти шести лет она совершила самоубийство.

43

«Что именно предполагает эта должность?» – спросила Линдбек нанимателя. «Только чтобы вы умели печатать на пишущей машинке», – ответил он. «Это совершенно меня устраивает, – объявила она. – Поскольку машинописи я не знаю, просто придется научиться» (Lise Lindbæk, Brennende Jord. Oslo: Tiden,1958, translated by Kathryn Pearson, 49).

44

И через двадцать лет, уже после падения фашистского режима, Умберто Нобиле чувствовал потребность оправдать свою манеру управления «фиатом» в тот день и говорил, что «проблема просто в том, что норвежцы слишком медленно водят» (interview with Ove Hermansen, Copenhagen, June 2018).

45

Боманн-Ларсен указывает, что желание Нобиле взять Линдбек на «Норвегию» в качестве переводчицы норвежские члены экипажа восприняли как попытку внедрить человека, который, по Рисер-Ларсену, доносил бы на них. См.: Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 41, Kindle.

46

От англ. most rigid, «наиболее жесткий». – Прим. пер.

47

Жесткий пассажирский дирижабль «Эсперия», построенный на верфях германской компании Zeppelin Luftschiffbau в 1919 году, изначально назывался LZ 120 Bodensee и работал на коммерческих пассажирских рейсах компании DELAG, совершая пассажирские перевозки между Берлином и Фридрихсхафеном. В качестве военных репараций цеппелин был передан итальянскому флоту, где был переименован в «Эсперию». – Прим. науч. ред.

48

Богатая пятидесятилетняя ирландка Вайолет Гибсон стреляла в Муссолини и промахнулась (пострадал только его нос). Полицейским удалось спасти Гибсон от толпы, но причину ее поступка выяснить так и не удалось. Муссолини просто сказал: «Подумать только: женщина!» Позднее по его настоянию Гибсон освободили, не предъявив обвинений, и выслали в Англию. Остаток жизни она провела в психиатрической лечебнице.

49

В 1923–1929 годах город назывался Троцком. – Прим. пер.

50

Вероятно, имеется в виду бывший дворец Шереметьевых (Фонтанный дом). Всесоюзный арктический институт переехал туда только летом 1931 года, а до этого находился на Васильевском острове (Съездовская улица, дом № 1/3). – Прим. ред.

51

«Быстро на нос!» (итал.)

52

Нобиле расстался с собакой на несколько мучительных минут. Они снова нашли друг друга, когда путешественник отказался позировать фотографам без нее («Nobile Sails Home with Five of Crew,» The New York Times, July 25, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/07/25/issue.html).

53

В 1933 году Итало Бальбо привел группу из двадцати пяти больших гидросамолетов через Северную Атлантику на Всемирную выставку в Чикаго и обратно. Блистательный фашистский лидер удостоился парада в Нью-Йорке, получил из рук Рузвельта крест «За выдающиеся летные заслуги» и попал на обложку журнала Time.

Сто тысяч чикагцев явились посмотреть на впечатляющий пролет над городом итальянских гидропланов и их посадку на озере Мичиган. В честь Бальбо организовали парады на Мичиган-авеню, назвали улицу и даже день. Сам Муссолини преподнес «городу ветров» в дар древнеримскую колонну (теперь это единственное напоминание о выставке 1933 года), на постаменте которой по-английски и по-итальянски написано: «Эта колонна двадцать веков назад была воздвигнута на берегу в Остии, порту императорского Рима, чтобы свидетельствовать об удачах и победах римских трирем. Фашистская Италия под эгидой Бенито Муссолини передает Чикаго этот символ и памятник в честь Атлантической эскадрильи Бальбо, которая с римской отвагой перелетела океан в одиннадцатый год фашистской эры» (Christopher Borrelli, "Future of Balbo Monument, a Gift from Mussolini, Uncertain," Chicago Tribune, August 18, 2017, http://www.chicagotribune.com/entertainment/ct-ent-balbo-monument-20170817-story.html).

54

Ныне Слупск, после 1945 года принадлежит Польше. – Прим. ред.

55

Италия до сих пор действует в Арктике. В Кингсбее открыта итальянская исследовательская станция «Дирижабль „Италия“» (Dirigibile Italia). Итальянская компания Eni добывает нефть на месторождении Голиаф в Баренцевом море, у побережья Норвегии. В 2017 году президент Трамп позволил Eni производить разведку в Северном Ледовитом океане, у берегов Аляски.

56

Свободнонесущее крыло в авиации – это крыло самолета, не требующее внешних подкосов, растяжек или расчалок для поддержки его структуры и обеспечения жесткости. Вся нагрузка воспринимается и передается непосредственно конструкцией самого крыла. Такой тип крыла улучшает аэродинамику самолета, снижая лобовое сопротивление, а также делает внешний вид самолета более эстетичным. – Прим. науч. ред.

57

Мир на плато не сохранился надолго. В начале Второй мировой войны Карст, тогда принадлежавший Югославии, заняли войска стран «оси» – Италии, Германии и Венгрии, и его население подверглось этническим чисткам. Позднее начались жестокие столкновения партизан-коммунистов с фашистским ополчением, а в конце войны противники, сводившие счеты друг с другом, устроили кровавую бойню. Теперь этот регион известен как центр деятельности ультраправых. См.: Robert Macfarlane, Underland: A Deep Time Journey [London: Penguin, 2020], chap. 7, Kindle.

58

Высшая награда Королевского географического общества, учрежденная в 1831 году и вручаемая «за поощрение и популяризацию географии, науки и открытий». – Прим. ред.

59

Давай, давай, тише, давай! (итал.)

60

На борту дирижабля «Италия», отправившегося 23 мая 1928 года к Северному полюсу, было шестнадцать человек – члены экипажа и участники экспедиции: начальник экспедиции генерал Умберто Нобиле, зам. начальника капитан Адальберто Мариано, корвет-капитан Филиппо Цаппи, старший лейтенант Альфредо Вильери, младший лейтенант Этторе Ардуино, радист Джузеппе Бьяджи, инженер Феличе Трояни, старший механик Натале Чечони, механик Ренато Алессандрини, мотористы Винченцо Помелла, Калисто Чокка, Аттилио Каратти, физик Альдо Понтремоли, журналист Уго Лаго, чешский физик Франтишек Бегоунек, шведский метеоролог Финн Мальмгрен и собака Нобиле – Титина. – Прим. науч. ред.

61

В католическом гимне Amazing Grace / «Удивительная благодать» фраза glorious sunlight переводится как «славное солнечное сияние», что в контексте повествования, вероятно, означает знамение. – Прим. науч. ред.

62

Время, которое было условлено для связи на коротких волнах с судном «Читта ди Милано». – Прим. ред.

63

Для этого шары сбрасывали с дирижабля и измеряли время их падения. – Прим. ред.

64

По новым данным, произошло именно это: «Италия» потерпела крушение в зоне молчания (о чем не догадывались Нобиле и его товарищи), а геомагнитные и солнечные бури в ионосфере (космическая погода) усилили этот эффект (Rachel Fritts, Space Weather Lessons from a 1928 Dirigible Debacle, Eos, 101, July 1, 2020, https://doi.org/10.1029/2020EO146304).

65

С. Синякович в книге «Тайны географических открытий» (Серия «Энциклопедия тайн и сенсаций». Т. 14. Минск: Литература, 1998) приводит более точное описание этого события: «3 июня 1929 г. двадцатилетний тракторист, а по совместительству киномеханик и радиолюбитель Николай Шмидт из глухого села Вознесенье-Вохма (нынешней Костромской области) и его семнадцатилетний приятель Миша Смирнов внезапно услыхали среди шума и треска в эфире сигналы бедствия из Арктики. Слабенький передатчик Бьяджи издавал едва различимый писк, принятый текст оказался крайне неразборчив, координаты перепутаны, но самое главное было понято. В Москву из дальнего костромского леспромхоза полетела в Общество друзей радио срочная телеграмма Николая Шмидта (своего передатчика у него тогда не было). Миновали еще сутки, и московский радиолюбитель Иван Палкин сумел не только расслышать, но и запеленговать итальянский радиопередатчик – льдина с бедствующими обрела точные координаты». – Прим. науч. ред.

66

Позднее Мерканти поехал в Кингсбей и сам убедился в некомпетентности фашистов и дурном руководстве спасательной операцией.

67

Одна страна отказалась участвовать в этом благородном состязании: Великобритания. Лондонские газеты, начавшие критиковать правительство за бездействие, задавали неудобный вопрос: «Что сделала Англия?» Существовал простой ответ: «Англия не сделала ничего, хотя у нее имеются более совершенные, чем у многих стран, самолеты и дирижабли, которые в этом случае очень бы пригодились… Спасение экипажа „Италии“ – задача, достойная совместных усилий Европы. У английской общественности нет ни малейшего представления, что обсуждает кабинет министров, и она ждет объяснений» (Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia [Lidingö: privately printed by author, 2003], 71).

Если отложить в сторону преувеличения, оставался очевидный факт. Англичане располагали людьми, самолетами и судами, которые могли бы серьезно усилить операцию по спасению Нобиле и его спутников. Английские гидросамолеты дальнего радиуса действия идеально подходили для поисково-спасательных работ в Арктике, особенно вкупе с плавучими базами для гидросамолетов, которые с легкостью спускали самолеты на воду и поднимали их.

68

Следующее наблюдение может показаться парадоксальным, но, по словам английского профессора Николаса Лоусона (председателя Комиссии по аэродинамике и авиационным измерениям, главы Национального летающего лабораторного центра), его легко объяснить. Если есть волны, то есть и ветер, а взлетающему против ветра самолету требуется меньшая длина разбега. В этих условиях самолет скоро начинает прыгать по верхушкам волн, сопротивление поплавков уменьшается и судно быстрее поднимается в воздух.

69

De Havilland DH.60 Moth, популярный английский маленький двухместный биплан. – Прим. пер.

70

Пер. Ю. Добровольской. – Прим. пер.

71

В дальнейшем Бойд стала «серьезным ученым». В 1930-х годах она возглавила четыре научные экспедиции к сравнительно малоисследованному восточному побережью Гренландии и заслужила довольно уместное прозвище Вождь (Chief). В начале Второй мировой американские военные сочли ее лучшим в своей отрасли специалистом, и во время войны Бойд выполнила в Арктике ряд тайных заданий. В их число (вспомним еще раз Амундсена) входил выбор мест для военно-воздушных баз (Audrey Amidon, Women of the Polar Archives: The Films and Stories of Marie Peary Stafford and Louise Boyd, Prologue 42, no. 2 [Summer 2010], https://www.archives.gov/publications/prologue/2010/summer/polar-women.html). Бойд умерла в Сан-Франциско в 1972 году.

Известие о том, что «Вождя больше нет», быстро разошлось (геолог Финн Боннер цит. по: Anna Kafarowski, The Polar Adventures of a Rich American Dame: A Life of Louise Arner Boyd [Toronto: Dundurn, 2017], 298). Все крупные газеты опубликовали некрологи. Бойд разорилась, семейный особняк был продан. Она завещала, чтобы ее кремировали, а прах развеяли в Арктике. Близкий друг Бойд согласился доставить его на мыс Барроу (Аляска), где она столько раз взлетала и садилась. Официальных сведений, где был развеян прах, нет (Anna Kafarowski, The Polar Adventures, 298–299).

72

В котором оно утверждало, что не знает, по каким мотивам генерал покинул дрейфующую льдину первым. – Прим. пер.

73

Нобиле отказали в ознакомлении с материалами комиссии. – Прим. пер.

74

Были и другие инциденты. В октябре 1930 года во время бури английский дирижабль R-101 врезался в землю. Погибло 48 человек. Эта катастрофа стала крупнейшей в истории гражданского дирижабля. Гробы доставили в Лондон с военным эскортом и выставили в Вестминстер-холле, старейшем здании парламента. Тысячи людей пришли с ними проститься. После военные торжественно провезли гробы по улицам Лондона, запруженным молчаливой толпой, и с вокзала Юстон поездом доставили в Кардингтон. Там 48 погибших с воинскими почестями похоронили в братской могиле (многие остались неопознанными). В то утро в соборе Святого Павла, «Валгалле империи», провели поминальную службу (The Nation Bows Its Head, British Pathé, 1930, uploaded April 13, 2014, https://www.youtube.com/watch?v=30_jgv5e3I0). Флаг, который нес R-101 в момент крушения, висит в приходской церкви. Эта катастрофа привела к роспуску Имперской воздухоплавательной службы, разборке R-100 (удачного проекта) и потере интереса к дирижаблям среди англичан на много десятилетий. Современные водители, как правило, не обращают внимания на памятник из белого мрамора у дороги в Кардингтоне.

75

Пер. Ю. Добровольской. – Прим. пер.

76

Дирижабль СССР-В6 «Осоавиахим» совершил первый длительный и дальнобойный перелет из Москвы по кольцевому рейсу (Москва – Ленинград и обратно) 21–22 апреля 1935 года. Вояж занял 30 часов 30 минут. Другой полет по кольцевому маршруту протяженностью 2200 километров (Москва – Архангельск – Москва) состоялся 16–18 мая 1935 года и продлился 40 часов. Кораблем и экипажем командовал Паньков. – Прим. науч. ред.

77

29 сентября 1937 года «СССР-В6» вылетел из Долгопрудного и, преодолев расстояние в 4800 километров, приземлился здесь же через 130 часов 27 минут. Полетный маршрут был кольцевым: Долгопрудный – Новгород – Белозерск – Горький – Ростов – Брянск – Курск – Воронеж – Пенза – Долгопрудный. Этот полет по длительности беспосадочного перелета побил сначала рекорд итальянского дирижабля «Норвегия», который в 1926 году осуществил беспосадочный перелет от Шпицбергена – через Северный полюс – до Аляски в течение 71 часа. А также английского дирижабля R-34, который в июле 1919 года совершил беспосадочный перелет через Атлантический океан за 108 часов 12 минут, и «Графа Цеппелина», который в августе 1929 года в рамках кругосветного путешествия совершил беспосадочный перелет из Токио в Лос-Анджелес за 111 часов 44 минуты.

Рекордный полет советского «СССР-В6» не был секретным и широко обсуждался не только в советской, но и в зарубежной прессе. В тот исторический период рекорды FAI по длительности пребывания в воздухе для самолетов и дирижаблей уже не входили в перечень мировых, поэтому результат «СССР-В6» не имеет соответствующего формального статуса и именуется неофициальным рекордом. – Прим. науч. ред.

78

Британский истребитель времен Второй мировой войны. – Прим. ред.

Комментарии

1

Philip Pullman, Northern Lights, bk. 1, His Dark Materials (London: Penguin Random House, 2015), chap. 8, Kindle. Рус. пер.: Пулман Ф. Северное сияние / Пер. с англ. В. Голышева. – М.: АСТ, 2022.

2

Pullman, chap. 8.

3

Roald Berg, «Gender in Polar Air: Roald Amundsen and His Aeronautics,» Acta Borealia 23, no. 2 (2006): 130–144, http://dx.doi.org/10.1080/08003830601026818.

4

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 153.

5

Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 5–15, 6, https://doi.org/10.3402/polar.v24i1.6249.

6

Gregg A. Bendrick, Scott A. Beckett, and Elizabeth B. Klerman, «Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia,» Polar Research 35, no. 1 (2016): 27–105, https://www.tandfonline.com/doi/full/10.3402/polar.v35.27105.

7

Nobile, With the Italia, 141.

8

Nobile, 141.

9

Nobile, 84.

10

Nobile, 143.

11

Nobile, 23.

12

Nobile, 148.

13

Nobile, 54.

14

Stephen R. Brown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen (Boston: De Capo Press, 2012), 283.

15

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 12, Kindle. Рус. пер.: Буманн-Ларсен Т. Амундсен / Пер. с норв. Т. Доброницкой и Н. Федорова. – М.: Молодая гвардия, 2005.

16

Bomann-Larsen, chap. 12.

17

Bomann-Larsen, chap. 12.

18

Roald Amundsen, My Life as an Explorer (London: Forgotten Books, 2018), 70. Рус. пер.: Амундсен Р. Моя жизнь. Южный полюс / Пер. с англ. Л. Жданова, М. Дьяконова. – М.: Бомбора, 2019.

19

Brown, Last Viking, 122.

20

Roland Huntford, The Last Place on Earth: Scott and Amundsen's Race to the South Pole (London: Hachette Digital, 1999), chap. 30, Kindle.

21

Shane McCorristine, The Spectral Arctic: A History of Ghosts & Dreams in Polar Exploration (London: UCL Press, 2018), 12.

22

Huntford, Last Place on Earth, chap. 30.

23

Brown, Last Viking, xxi.

24

Roald Berg, «Gender in Polar Air: Roald Amundsen and His Aeronautics,» Acta Borealia 23, no. 2 (2006): 130–144, 139, http://dx.doi.org/10.1080/08003830601026818.

25

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 28.

26

Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013), 22.

27

Cameron, 24.

28

Steinar Aas, «The Amundsen-Ellsworth-Nobile Transpolar Flight and Its Aftermath in Norway,» Nord University, Bodø, Norway, lecture notes, Rome, May 2018.

29

Cameron, From Pole to Pole, 28.

30

Tony Reichhardt, «The First Arctic Flight – in 1914,» Air & Space, September 12, 2014, https://www.airspacemag.com/daily-planet/first-arctic-flight-1914–180952688/.

31

Cameron, From Pole to Pole, 35.

32

Berg, «Gender in Polar Air,» 138.

33

«The Maud Expedition (1918–1925),» Fram – The Polar Exploration Museum, accessed March 21, 2021, https://frammuseum.no/polar-history/expeditions/the-maud-expedition-1918–1925/.

34

Brown, Last Viking, xviii.

35

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 1.

36

Cameron, From Pole to Pole, 47.

37

Cameron, 48.

38

Cameron, 50.

39

«Son of the Vikings Navigates the Northwest Passage,» New York Times, December 10, 1905.

40

New York Times, September 6, 1924.

41

Amundsen, My Life, 116.

42

Brown, Last Viking, 246.

43

Brown, 108.

44

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 21.

45

McKee, 22.

46

Berg, «Gender in Polar Air,» 139.

47

Beekman H. Pool, Polar Extremes: The World of Lincoln Ellsworth (Fairbanks: University of Alaska Press, 2002), 29.

48

Brown, Last Viking, 252.

49

Brown, 249.

50

Brown, 250.

51

Interview with Professor Steinar Aas, June 26, 2018; Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 5–15, 6, https://doi.org/10.3402/polar.v24i1.6249.

52

Aas, 6.

53

Dag Avango, «Svalbard Archaeology,» Michigan Technological University, May 10, 2018, http://www.svalbardarchaeology.org/history.html.

54

Avango.

55

Avango.

56

Avango.

57

«The History of the Norwegian Polar Institute,» last updated February 20, 2018, https://www.npolar.no/en/history/.

58

Avango, «Svalbard Archaeology.»

59

«The History of the Norwegian Polar Institute.»

60

«'Swedish Activism' in WWI,» Radio Sweden, August 6, 2014, https://sverigesradio.se/sida/artikel.aspx?programid=2054&artikel=5931605.

61

«The History of the Norwegian Polar Institute.»

62

Frank Jacobs, «The Cold War That Wasn't: Norway Annexes Greenland,» Big Think, March 4, 2016, https://bigthink.com/strange-maps/the-cold-war-that-wasnt-norway-annexes-greenland.

63

Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 5–15, 5, https://doi.org/10.3402/polar.v24i1.6249.

64

McCorristine, Spectral Arctic, 2.

65

McCorristine, 14.

66

McCorristine, 26.

67

McCorristine, 24.

68

McCorristine, 181.

69

McCorristine, 206.

70

McCorristine, 176–179.

71

Andrew C. Revkin, The North Pole Was Here: Puzzles and Perils at the Top of the World (Boston: Kingfisher, 2006), 27.

72

Revkin, 29–30.

73

Revkin, 30.

74

Revkin, 27.

75

Quoted in Constance Martin, «Arctic Profile Elisha Kent Kane (1820–1857),» Arctic Institute of North America, Calgary, AB, http://pubs.aina.ucalgary.ca/arctic/Arctic37–2–178.pdf.

76

Martin, 178.

77

David Chapin, «'Science Weeps, Humanity Weeps, the World Weeps': America Mourns Elisha Kent Kane,» Pennsylvania Magazine of History and Biography 123, no. 4 (1999): 282, 278, http://www.jstor.org/stable/20093316.

78

Revkin, North Pole Was Here, 35.

79

Lyle Zapato, «Here's What They Expect to Find at the North Pole,» ZPi, January 11, 2015, https://zapatopi.net/blog/?post=201501116510.the_reed_hollow_earth_exploring_club.

80

Brisbane Telegraph, October 1909, https://trove.nla.gov.au/newspaper/article/177856617.

81

Stanley A. Freed, «Fate of the Crocker Land Expedition,» Natural History, June 2012. http://www.naturalhistorymag.com/features/092248/fate-of-the-crocker-land-expedition.

82

Simon Worrall, «The Mysterious Discovery of a Continent That Wasn't There,» National Geographic, December 18, 2016, https://news.nationalgeographic.com/2016/12/crocker-land-peary-arctic-continent/.

83

Worrall.

84

Worrall.

85

Worrall.

86

Worrall.

87

«Norway Not U. S. to Get Arctic Lands,» New York Times, March 4, 1924, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1924/03/04/119035792.html?pageNumber=2.

88

Brown, Last Viking, 250.

89

«'Wal' (Whale) Flying Boat by Dornier,» Russian Aviation Museum, accessed May 10, 2018, http://ram-home.com/ram-old/wal.html.

90

«Wal.»

91

Brown, Last Viking, 257.

92

Brown, 238.

93

Cameron, From Pole to Pole, 64.

94

Cameron, 63–64.

95

Berg, «Gender in Polar Air,» 138.

96

Cameron, From Pole to Pole, 67.

97

Jeff Maynard, Antarctica's Lost Aviator: The Epic Adventure to Explore the Last Frontier on Earth (New York: Pegasus Books, 2019), 16.

98

Maynard, 16.

99

«Expeditions: The N24/N25 Flight Towards the North Pole (1925),» Fram – The Polar Exploration Museum, accessed March 20, 2021, https://frammuseum.no/polar-history/expeditions/the-n24-n25-flight-towards-the-north-pole-1925/.

100

Brown, Last Viking, 258.

101

Maynard, Antarctica's Lost Aviator, 17.

102

Brown, Last Viking, 258.

103

Brown, 258.

104

Maynard, Antarctica's Lost Aviator, 18.

105

Cameron, From Pole to Pole, 71.

106

Cameron, 72.

107

Cameron, 73.

108

Cameron, 74.

109

«Amundsen Missing 112 Hours in Arctic,» New York Times, May 26, 1925, https://www.nytimes.com/1925/05/26/archives/amundsen-missing-112-hours-in-arctic-our-navy-may-act-threatened.html.

110

«Coolidge Favors Amundsen Relief Should He Need It,» New York Times, May 27, 1925, https://www.nytimes.com/1925/05/27/archives/coolidge-favors-amundsen-relief-should-he-need-it-president-would.html.

111

«Coolidge.»

112

«Coolidge.»

113

Maynard, Antarctica's Lost Aviator, 18.

114

Cameron, From Pole to Pole, 75.

115

Lincoln Ellsworth, «Arctic Flying Experiences by Airplane and Airship,» in Problems of Polar Research, American Geographical Society Special Publication No. 7, ed. W. L. G. Joerg (New York: American Geographical Society, 1928), 412.

116

Maynard, Antarctica's Lost Aviator, 18.

117

Ellsworth, «Arctic Flying Experiences,» 412.

118

Cameron, From Pole to Pole, 75.

119

Cameron, 76.

120

Brown, Last Viking, 264.

121

Aas, «The Amundsen-Ellsworth-Nobile Transpolar Flight.»

122

The Amundsen Polar Flight (British Pathé, 1925), YouTube, uploaded April 7, 2012, https://www.youtube.com/watch?v=aLeLohOIsD4.

123

Roald Berg, «Gender in Polar Air: Roald Amundsen and his Aeronautics,» Acta Borealia 23, no. 2 (2006): 130–144, 138, http://dx.doi.org/10.1080/08003830601026818.

124

Jonathan Jones, «The 1926 Painting That Foresaw How London Would Look Today,» Guardian, January 15, 2015, https://www.theguardian.com/cities/2015/jan/15/1926-painting-foresaw-london-look-today-artistic-vision-montague-black.

125

Christopher Gray, «Not Just a Perch for King Kong,» New York Times, September 26, 2010.

126

Gray.

127

Gray.

128

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 26.

129

Leonardo Bizzaro, «I dirigibili, il tricolore e la tenda rossa: Il Polo Nord di Umberto Nobile, pilota aristocratico,» trans. Mark Piesing and Maurizio Fantato, La Repubblica, May 13, 2016, https://www.repubblica.it/ambiente/2016/05/13/news/nobile_spedizione-139724411/.

130

«Eboli ricorda il 130° anniversario della nascita di Umberto Nobile,» trans. Mark Piesing and Maurizio Fantato, Politica de Mente, January 22, 2015, http://www.massimo.delmese.net/81145/eboli-ricorda-il-130-anniversario-della-nascita-di-umberto-nobile/.

131

Bizzaro, «I dirigibili, il tricolore e la tenda rossa.»

132

McKee, Ice Crash, 27.

133

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2017), 30.

134

«Gaetano Crocco – Italian Aerospace Pioneer,» SciHi Blog, October 26, 2015, http://scihi.org/gaetano-crocco-italian-aerospace-pioneer/.

135

«Gaetano Crocco.»

136

«Gaetano Crocco.»

137

«The Experience of Air Power in Libya,» Pathfinder: Air Power Development Centre Bulletin, no. 152 (March 2011), http://airpower.airforce.gov.au/APDC/media/PDF-Files/Pathfinder/PF152-The-Experience-of-Air-Power-in-Libya.pdf.

138

Sven Lindqvist, A History of Bombing, trans. Linda Haverty Rugg (London: Granta, 2012), 82.

139

Lindqvist, 78.

140

«The Experience of Air Power.»

141

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 10.

142

Umberto D'Aquino, «Crocco, Gaetano Arturo,» Dizionario biografico degli Italiani, vol. 31 (1985), Treccani, http://www.treccani.it/enciclopedia/gaetano-arturo-crocco_%28Dizionario-Biografico%29/.

143

Cross, Disaster at the Pole, 11.

144

McKee, Ice Crash, 27.

145

McKee, 309.

146

Umberto Nobile, «Semirigid versus Rigid Airship,» Aviation Week, December 12, 1921, 683.

147

Nancy E. Sheppard, The Airship Roma Disaster in Hampton Roads (Charleston, SC: History Press, 2016), chap. 1, Kindle.

148

Nobile, «Semirigid versus Rigid Airship.»

149

Sheppard, chap. 1.

150

Sheppard, chap. 1.

151

Sheppard, chap. 1.

152

Sheppard, chap. 1.

153

The Wrecked Roma (British Pathé, 1922), YouTube, uploaded April 13, 2014, https://www.youtube.com/watch?v=Lt0kxp8IxIg.

154

Sheppard, Airship Roma, epilogue.

155

Sheppard, appendix.

156

Ovidio Ferrante, Umberto Nobile (Rome: Claudio Tatangelo Editore, 1985), 162, translated by Kirsty Seymour-Ure.

157

Ferrante, 122.

158

«The Goodyear Semirigid Airship,» Aviation Week, October 16, 1922, 517.

159

Casualties of World War I chart, Facing History and Ourselves, accessed October 5, 2019, https://www.facinghistory.org/weimar-republic-fragility-democracy/politics/casualties-world-war-i-country-politics-world-war-i.

160

Luca Gorgolini, «Prisoners of War (Italy),» International Encyclopedia of the First World War, 1914–1918 online, accessed October 5, 2019, https://encyclopedia.1914–1918-online.net/article/prisoners_of_war_italy.

161

«Italian Delegates Return to Paris Peace Conference,» History, accessed October 5, 2019, https://www.history.com/this-day-in-history/italian-delegates-return-to-paris-peace-conference.

162

Nicholas Farrell, Mussolini: A New Life (London: Sharpe Books, 2018), chap. 7, Kindle.

163

Farrell, chap. 7.

164

Farrell, chap. 8.

165

Farrell, chap. 10.

166

Umberto Nobile, Posso Dire La Verita, trans. Mark Piesing and Maurizio Fantato (Rome: Arnoldo Mondadori, 1945), 23.

167

Nobile, 24.

168

Nobile, «Semirigid versus Rigid Airship.»

169

Nobile, 25.

170

Cross, Disaster at the Pole, 13.

171

Cross, 15.

172

Cross, 16.

173

Cross, 17.

174

Interview with Ove Hermansen, Copenhagen, June 2018. Хермансен (1933–2019) был авиадиспетчером в отставке, историком и писателем, составителем уникального архива Умберто Нобиле (теперь хранится в Норвежском полярном институте), его другом (с 1966 года) и представителем в странах Скандинавии в вопросах истории авиации.

175

Cross, Disaster at the Pole, 18.

176

Claudio G. Segrè, Italo Balbo: A Fascist Life (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987), 5.

177

Cross, Disaster at the Pole, 18.

178

Cross, 18.

179

Cross, 19.

180

Introduction and notes by Rhoda R. Gilman, «Zeppelin in Minnesota: The Count's Own Story,» translated by Maria Bach Dunn, Minnesota History Magazine, Summer 1967, http://collections.mnhs.org/MNHistoryMagazine/articles/40/v40i06p265–278.pdf.

181

Sarah Hopkins, «America's Champion Aeronaut in the Civil War: Daredevil Balloonist John H. Steiner,» Military Images, Autumn 2015, https://militaryimages.atavist.com/americas-champion-aeronaut-in-the-civil-war-autumn-2015.

182

Curt Brown, «Balloon Ride over St. Paul Fueled Count Zeppelin's Dream,» Star Tribune (Minneapolis), February 10, 2019, http://www.startribune.com/balloon-ride-over-st-paul-fueled-count-zeppelin-s-dream/505616692/?refresh=true.

183

Hugo Eckener, My Zeppelins, trans. Douglas Robinson (London; Putnam, 1958), 15.

184

«Alte PostKarte Polar Expedition Polaires Cook Peary,» OldThing, accessed December 10, 2019, https://oldthing.de/ALTE-POSTKARTE-POLAR-EXPEDITION-POLAIRES-COOK-PEARY-Zeppelin-cpa-postcard-Ansichtskarte-AK-0029867744.

185

John McCannon, «Sharing the Northern Skies: German-Soviet Scientific Cooperation and the 1931 Flight of the Graf Zeppelin to the Soviet Arctic,» Russian History 30, no. 4 (Winter 2003): 407, https://www.jstor.org/stable/24660765.

186

«The Race to the Pole 3: Ny-Ålesund,» Spitsbergen-Svalbard.com, accessed December 10, 2019, https://www.spitsbergen-svalbard.com/spitsbergen-information/history/amundsen.html.

187

McCannon, «Sharing the Northern Skies,» 403–431.

188

Aviation historian Ian Castle quoted in «World War One: How the German Zeppelin Wrought Terror,» BBC News, August 4, 2014, https://www.bbc.co.uk/news/uk-england-27517166.

189

Hugo Eckener, My Zeppelins (London; Putnam, 1958), translated by Douglas Robinson, 18.

190

«DELAG: The World's First Airline,» Airships.net, accessed August 7, 2018, https://www.airships.net/delag-passenger-zeppelins/.

191

Eckener, My Zeppelins, 201.

192

John Duggan and Henry Cord Meyer, «Airships in International Political Competition, 1924–1928,» in Airships in International Affairs, 1890–1940 (London: Palgrave Macmillan UK, 2001), 107.

193

Duggan and Meyer, 108.

194

«Zeppelin Bid for Amundsen,» New York Times, June 23, 1925, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1925/06/23/99345853.pdf.

195

Lieut.-Col. W. Lockwood Marsh, «Twenty-One Years of Airship Progress,» Flight, January 3, 1930, 85.

196

Long Branch Mike, «Empire of the Air: The Imperial Airship Service,» London Reconnections, August 18, 2016, https://www.londonreconnections.com/2016/empire-of-the-air-the-imperial-airship-service/.

197

Long Branch Mike.

198

Long Branch Mike.

199

Long Branch Mike.

200

Airship Sheds, United Kingdom – Howden, Airship Heritage Trust, accessed August 20, 2018, https://airshipsonline.com/sheds/Howden.html.

201

Duggan and Meyer, «Airships,» 111.

202

Imperial Airship Scheme 1930–1935 map, Airship Heritage Trust, accessed August 20, 2018, https://www.airshipsonline.com/airships/imperial/images/Imperial%20Map.gif.

203

«Imperial Airship Scheme,» Airship Heritage Trust, accessed August 20, 2018, https://www.airshipsonline.com/airships/imperial/index.html.

204

Cardington Sheds (@CardingtonSheds), «R101, Cotton end. THE Bell Public House,» Twitter, April 10, 2021, 10:46 a. m., https://twitter.com/CardingtonSheds/status/1380819366384656384.

205

Cardington Sheds (@CardingtonSheds), «R101,» Twitter, December 31, 2020, 10:02 p. m., https://twitter.com/CardingtonSheds/status/1344765995651641344.

206

Cardington Sheds (@CardingtonSheds). «Еще один ангар в Кардингтоне, который выглядит так же хорошо, как ангар для воздушных шаров. Помещения с лебедкой причальной мачты в Кардингтоне, откуда 4 октября 1930 года отправился R-101. Медленно ржавеют в безвестности. Тоже нужно спасти…». Twitter, April 26, 2021, 9:38 a. m., https://twitter.com/CardingtonSheds/status/1386600465115267075.

207

«Spectators Didn't Realise Danger They Were In,» Oxford Mail, February 28, 2012, https://www.oxfordmail.co.uk/news/8879493.spectators-didnt-realise-danger/.

208

Marsh, «Twenty-One Years,» 85.

209

Marsh, 85–86.

210

«Graf Zeppelin History,» Airships.net, accessed August 20, 2018, https://www.airships.net/lz127-graf-zeppelin/history/.

211

Owen Edwards, «Holiday Delivery from the Graf Zeppelin,» Smithsonian Magazine, December 2009, https://www.smithsonianmag.com/arts-culture/holiday-delivery-from-the-graf-zeppelin-147375125/.

212

«Hindenburg's Transatlantic Service to North America, LZ-129 Hindenburg: A Detailed History,» Airships.net, accessed March 20, 2021, https://www.airships.net/hindenburg/lz129-hindenburg-detailed-history/.

213

«The Hindenburg's Interior: Passenger Decks,» Airships.net, accessed April 20, 2021, https://www.airships.net/hindenburg/interiors/.

214

«Interiors R 101,» Airship Heritage Trust, accessed March 20, 2021, https://www.airshipsonline.com/airships/interior/R101Interior.htm.

215

«The Hindenburg's Interior.»

216

Natasha Frost, «The Brief, Wondrous, High-Flying Era of Zeppelin Dining,» Atlas Obscura, October 18, 2017, https://www.atlasobscura.com/articles/zeppelin-hindenburg-dining-food-aviation-blimp.

217

Frost.

218

John Toland, The Great Dirigibles: Their Triumphs and Disasters, quoted in Natasha Frost, «The Brief, Wondrous, High-Flying Era of Zeppelin Dining,» Atlas Obscura, October 18, 2017, https://www.atlasobscura.com/articles/zeppelin-hindenburg-dining-food-aviation-blimp.

219

Дэн Гроссман, историк дирижаблей и автор книги Zeppelin Hindenburg: An Illustrated History, цит. по: Natasha Frost, «The Brief, Wondrous, High-Flying Era of Zeppelin Dining,» Atlas Obscura, October 18, 2017, https://www.atlasobscura.com/articles/zeppelin-hindenburg-dining-food-aviation-blimp.

220

Grossman.

221

Umberto Nobile, My Polar Flights: An Account of the Voyages of the Airships Italia and Norge, trans. Francis Fleetwood (London: Frederick Muller, 1961), 15.

222

Alex Graham, «Fascism, Futurism & Aviation,» review of Fascism, Aviation and Mythical Modernity, by Fernando Esposito, Counter-Currents, February 6, 2018, https://www.counter-currents.com/2018/02/fascism-futurism-and-aviation/.

223

McKee, Ice Crash, 27

224

McKee, 25.

225

«Amundsen Sees Mussolini,» New York Times, April 8, 1924, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1924/04/08/104247211.html?pageNumber=3.

226

Roald Amundsen, My Life as an Explorer (London: Forgotten Books, 1927), 122.

227

Brown, Last Viking, 122.

228

Brown, 122.

229

«Massed Attack on Polar Region Begins Soon,» New York Times, March 7, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/03/07/100055799.html?pageNumber=203.

230

Olga A. Krasnikova, «To the Arctic in a Balloon,» Science First Hand 3, no. 45 (2016), https://scfh.ru/en/papers/to-the-arctic-in-a-balloon/. Красникова О. А. В Арктику на воздушном шаре // Наука из первых рук. 2015. № 2 (62).

231

McKee, Ice Crash, 50.

232

«Amundsen Arrives Tells Plan to Fly to Pole in Dirigible,» New York Times, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1925/10/10/issue.html.

233

Roald Amundsen's House, 1908–1928, Museene I Akerhus, accessed July 20, 2019, https://mia.no/follomuseum/story.

234

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 4, Kindle.

235

Bomann-Larsen, chap. 21.

236

Malcolm Fife, British Airship Bases of the Twentieth Century (Stroud: Fronthill Media, 2015), 231.

237

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Fronthill Media, 2017), 55.

238

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 40 and 41.

239

Gregg A. Bendrick and Sergio Alessandrini, «No Second-in-Command: Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia Revisited,» Polar Research 38 (2019): 13, https://doi.org/10.33265/polar.v38.3467.

240

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 6.

241

Bomann-Larsen, chap. 41.

242

Bomann-Larsen, chap. 41.

243

Bomann-Larsen, chap. 41.

244

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 30.

245

Nicholas Farrell, Mussolini: A New Life (London: Sharpe Books, 2018), chap. 7, Kindle.

246

Amundsen, My Life as an Explorer (London: Forgotten Books, 1927), 133.

247

McKee, Ice Crash, 32–33.

248

Amundsen, My Life, 133.

249

Amundsen, 154.

250

McKee, Ice Crash, 35.

251

Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013), 89.

252

McKee, Ice Crash, 38.

253

McKee, 34.

254

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 42.

255

Lise Lindbæk, Brennende Jord, trans. Kathryn Pearson (Oslo: Tiden, 1958), 51.

256

Lindbæk, 52.

257

Lindbæk, 52.

258

Lindbæk, 52.

259

Lindbæk, 52.

260

Lindbæk, 52.

261

Lindbæk, 52.

262

Lindbæk, 52.

263

Lindbæk, 52.

264

McKee, Ice Crash, 37.

265

Interview with Ove Hermansen, curator, friend of Nobile and his representative, June 2018.

266

Amundsen, My Life, 138.

267

Amundsen, 139.

268

Amundsen, 140.

269

Amundsen, 140.

270

Amundsen, 140.

271

Stephen R. Bown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen (Boston: De Capo Press, 2012), 271.

272

Brown, 269–270.

273

Brown, 271.

274

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 343.

275

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York; The Lyons Press, 2000), 27.

276

Umberto Nobile, My Polar Flights: An Account of the Voyages of the Airships Italia and Norge, trans. Francis Fleetwood (London: Frederick Muller, 1961), 17.

277

McKee, Ice Crash, 50.

278

McKee, 41.

279

Cameron, From Pole to Pole, 94.

280

Amundsen, My Life, 150.

281

Amundsen, 156.

282

McKee, Ice Crash, 45.

283

Lise Lindbæk, Brennende Jord, trans. Kathryn Pearson (Oslo: Tiden,1958), 54.

284

Lindbæk, 55.

285

Lindbæk, 56.

286

Flight International, September 4, 1924, 550.

287

Lindbæk, Brennende Jord, 56.

288

Lindbæk, 56.

289

Lindbæk, 56.

290

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 42, Kindle.

291

«2,000 Mile Range for Norge's Radio,» New York Times, May 12, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/05/12/98376975.pdf.

292

«2,000 Mile Range for Norge's Radio.»

293

Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013), 91.

294

«Map of the Imperial Airship Scheme,» Imperial Airship Scheme, accessed March 26, 2021, https://www.airshipsonline.com/airships/imperial/images/Imperial%20Map.gif.

295

Lindbæk, Brennende Jord, 57.

296

Lindbæk, 57.

297

Roald Amundsen and Lincoln Ellsworth, The First Flight Across the Polar Sea (London: Hutchinson & Co, 1929), фото: некоторые участники экспедиции после аудиенции у папы римского, 60.

298

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 41.

299

Bomann-Larsen, chap. 41.

300

Lindbæk, Brennende Jord, 57.

301

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 41.

302

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 50.

303

Mark Piesing, «The Giant Hangar Built for an Arctic Airship,» BBC Future, September 12, 2018, http://www.bbc.com/future/story/20180911-the-giant-hangar-built-for-an-arctic-airship.

304

Piesing.

305

Piesing.

306

Amundsen and Ellsworth, The First Flight Across the Polar Sea, 50.

307

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 45.

308

McKee, 45.

309

Roald Amundsen, My Life as an Explorer (London: Forgotten Books, 1927), 162.

310

Lindbæk, Brennende Jord, 58.

311

McKee, Ice Crash, 46.

312

Umberto Nobile, My Polar Flights: An Account of the Voyages of the Airships Italia and Norge, trans. Francis Fleetwood (London: Frederick Muller, 1961), 31.

313

Nobile, 31–32.

314

Amundsen, My Life, 163.

315

Amundsen, 164.

316

McKee, Ice Crash, 47.

317

Lindbæk, Brennende Jord, 58.

318

«Norfolk Village Celebrates First Transatlantic Flight, 100 Years On,» BBC News, July 13, 2019, https://www.bbc.co.uk/news/uk-england-norfolk-48954974.

319

The scale of RNAS Pulham can be sensed in this Pathé film of the arrival of the R-34. R-34 Airship (1919), YouTube, uploaded April 13, 2914, https://youtu.be/lvp8XqNmHps.

320

Nobile, My Polar Flight, 35.

321

Nobile, 38.

322

Nobile, 38.

323

Nobile, 39.

324

«2,000 Mile Range for Norge's Radio.»

325

Nobile, My Polar Flight, 40.

326

Nobile, 42.

327

Nobile, 43–44.

328

Nobile, 38.

329

Stephen R. Bown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen (Boston: De Capo Press, 2012), 286.

330

Bown, 289.

331

Bown, 285.

332

Hanne E. F. Nielsen, «Hoofprints in Antarctica: Byrd, Media, and the Golden Guernseys,» The Polar Journal 6, no. 2 (2016): 342, https://doi.org/10.1080/2154896X.2016.1253825.

333

Andrea Thompson, «Did Admiral Byrd Fly over the North Pole or Not?» Live Science, April 15, 2013, https://www.livescience.com/28727-byrd-didn-t-fly-over-north-pole.html.

334

Raimund E. Goerler, ed., To the Pole: The Diary and Notebook of Richard E. Byrd, 1925–1927 (Columbus: Ohio State University Press, 1998), 44.

335

Goerler, 41.

336

«1925 Fokker F. VII Tri-motor Airplane, 'Josephine Ford,' Flown over the North Pole by Richard Byrd,» The Henry Ford, accessed April 28, 2018, https://www.thehenryford.org/collections-and-research/digital-collections/artifact/54447#slide=gs-376858.

337

Goerler, To the Pole, 43.

338

Goerler, 43.

339

Goerler, 43.

340

Goerler, 51.

341

Goerler, 54.

342

Roald Amundsen, «The Rows about the Norge,» World's Work, no. 397, August 1927, 397.

343

Goerler, To the Pole, 58.

344

Goerler, 75.

345

Goerler, 54.

346

Amundsen, «Rows,» 397.

347

Amundsen, 397.

348

Goerler, To the Pole, 54.

349

Amundsen, «Rows,» 398.

350

Amundsen, 398.

351

Goerler, To the Pole, 78.

352

Goerler, 50.

353

Thompson, «Did Admiral Byrd Fly?»

354

Goerler, To the Pole, 55.

355

Lisle A. Rose, Explorer: The Life of Richard E. Byrd (Columbia, Missouri: University of Missouri Press, 2008), 123.

356

Edwin P. Hoyt, The Adventures of Admiral Byrd: The Last Explorer (New York: John Day, 1968), 126.

357

Goerler, To the Pole, 50–51.

358

Goerler, 115.

359

31. Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013), 129.

360

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 41, Kindle.

361

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 61.

362

Amundsen, «Rows,» 399.

363

McKee, Ice Crash, 62.

364

Amundsen, «Rows,» 399.

365

McKee, Ice Crash, 62.

366

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 29.

367

McKee, Ice Crash, 65.

368

Umberto Nobile, My Polar Flights: An Account of the Voyages of the Airships Italia and Norge, trans. Francis Fleetwood (London: Frederick Muller, 1961), 60.

369

Roald Amundsen and Lincoln Ellsworth, The First Flight Across the Polar Sea (London: Hutchinson & Co, 1929), 117.

370

Nobile, My Polar Flights, 61.

371

Amundsen, «Rows,» 401.

372

McKee, Ice Crash, 65.

373

Cross, Disaster at the Pole, 30.

374

Cross, 30.

375

McKee, Ice Crash, 67.

376

Amundsen, «Rows,» 401–402.

377

Nobile, My Polar Flights, 67.

378

Nobile, 65.

379

Nobile, 67.

380

Nobile, 69.

381

Nobile, 69.

382

Nobile, 69.

383

Nobile, 70.

384

Nobile, 72.

385

Nobile, 72.

386

Nobile, 73.

387

Nobile, 73.

388

Nobile, 74–75.

389

Nobile, 75.

390

Nobile, 76.

391

Amundsen, «Rows,» 401.

392

Nobile, My Polar Flights, 79.

393

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 346.

394

Nobile, 346.

395

Nobile, My Polar Flights, 95.

396

Nobile, 89.

397

W. T. Whitlock, «Cleveland Airport Ohio,» Aviation Week, August 10, 1926. http://archive.aviationweek.com/issue/19260816/#!&pid=300.

398

McKee, Ice Crash, 82.

399

«Nobile Acclaimed on Arrival Here,» New York Times, July 15, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/07/15/98491563.pdf.

400

«Nobile Sails Home with Five of Crew,» New York Times, July 25, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/07/25/issue.html.

401

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 347.

402

Benito Mussolini introducing Umberto Nobile, photo by Mondadori via Getty Images, accessed March 20, 2021, https://www.gettyimages.co.uk/detail/news-photo/the-president-of-the-council-of-ministers-of-the-kingdom-of-news-photo/186168141.

403

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 87.

404

Nobile, With the Italia, 347.

405

Nobile, 22.

406

Umberto Nobile, «The Dirigible and Polar Exploration,» Journal of the American Geographic Society, The Problems of Polar Research, 1928, 419.

407

Nobile, 425.

408

Editorial, Aviation 22, no. 14 (April 4, 1927), https://archive.aviationweek.com/issue/19270404#!&pid=660.

409

Nobile, «The Dirigible,» 425.

410

Joe Jackson, Atlantic Fever: Lindbergh, His Competitors, and the Race to Cross the Atlantic (London: Picador; Reprint edition, 2013), Transatlantic Timeline, Kindle.

411

Louis Pizzitola, Hearst over Hollywood: Power, Passion, and Propaganda in the Movies (New York: Columbia University Press, 2003), chap. 14, Kindle.

412

Pizzitola, chap. 41.

413

Stewart B. Nelson, «Airships in the Arctic,» Arctic 46, no. 3 (September 1993): 276–283, 282, http://pubs.aina.ucalgary.ca/arctic/Arctic46–3–278.pdf.

414

John Duggan and Henry Cord Meyer, «Airships in International Political Competition, 1924–1928,» in Airships in International Affairs, 1890–1940 (London: Palgrave Macmillan UK, 2001), 107.

415

«Amundsen through with Polar Flights,» New York Times, June 28, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/06/28/104208997.pdf?pdf_redirect=true&ip=0.

416

Nobile, With the Italia, 24.

417

Master Carpenter Ferdinand Arild, «Vil Nobile kjope hangaren I Kings Bay?» («Will Nobile Buy the Hangar at Kings Bay?»), Oslo Aftenavis, 1926, the personal collection of Ove Hermansen, curator, friend of Nobile and his representative.

418

«Nobile Acclaimed on Arrival,» New York Times, July 15, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/07/15/98491563.pdf.

419

Christopher Borrelli, «Future of Balbo Monument, a Gift from Mussolini, Uncertain,» Chicago Tribune, August 18, 2017, http://www.chicagotribune.com/entertainment/ct-ent-balbo-monument-20170817-story.html.

420

Stefano Esposito, «Italo Balbo, a Complex and Controversial Figure, from Italy to Grant Park,» Chicago Sun-Times, June 26, 2018, https://chicago.suntimes.com/news/italo-balbo-history-italy-grant-park-drive-ida-wells-congress-parkway/.

421

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Fronthill Media, 2017), 67–68.

422

N-3, Japan, photo, Bain News Service, May 24, 1927, https://www.flickr.com/photos/library_of_congress/26775146275/in/photostream/.

423

Cameron, Umberto Nobile, 68.

424

Cameron, 68.

425

McKee, Ice Crash, 89.

426

Robbin Laird, «The History of the Italian Air Ministry Building,» SLDinfo.com, November 7, 2013, https://sldinfo.com/2013/11/the-history-of-the-italian-air-ministry-building/.

427

Claudio G. Segrè, Italo Balbo: A Fascist Life (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987), 192–193.

428

«Savoia-Marchetti S.55 × Flying Boat Update,» Warbird Digest, March 1, 2018, http://warbirdsnews.com/aviation-museum-news/savoia-marchetti-s-55-x-flying-boat.update.html.

429

Derek O'Connor, «Italy's Consummate Showman: Italo Balbo,» HistoryNet, accessed October 17, 2018, https://www.historynet.com/italys-consummate-showman-italo-balbo.htm.

430

McKee, Ice Crash, 95.

431

Umberto Nobile, My Polar Flights: An Account of the Voyages of the Airships Italia and Norge, trans. Francis Fleetwood (London: Frederick Muller, 1961), 101.

432

Nobile, 101–102.

433

McKee, Ice Crash, 90.

434

Nobile, With the Italia, 29.

435

Nobile, 29.

436

Nobile, 29.

437

Nobile, 29.

438

Nobile, 80.

439

Nobile, 29.

440

Claudio Sicolo, Historiographical Contributions, Italia 90th Anniversary Memorial Conference, Società Geografica Italiana, May 24, 2018, Rome, transcript, 34.

441

Sicolo, 33.

442

Sicolo, 33.

443

Sicolo, 33.

444

Nobile, With the Italia, 31.

445

McKee, Ice Crash, 100.

446

Nobile, With the Italia, 75.

447

Umberto Nobile, Chapter VI: Five Years in Russia, manuscript in the archives of the Norwegian Polar Institute, Tromsø, 319.

448

McKee, Ice Crash, 100.

449

Sicolo, Historiographical Contributions.

450

Sicolo.

451

Sicolo.

452

Nobile, With the Italia, 48.

453

Nobile, 44.

454

McKee, Ice Crash, 50.

455

Nobile, With the Italia, 50.

456

Gregg A. Bendrick and Sergio Alessandrini, «No Second-in-Command: Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia Revisited,» Polar Research 38 (2019): 16–17, https://doi.org/10.33265/polar.v38.3467.

457

Nobile, With the Italia, 64.

458

Nobile, 65.

459

Nobile, 77.

460

Nobile, 77.

461

Nobile, 77.

462

Nobile, 78.

463

«Seddin,» Abandoned, Forgotten and Little-Known Airfields in Europe, accessed March 20, 2021, https://www.forgottenairfields.com/airfield-seddin-633.html.

464

Nobile, With the Italia, 78.

465

Nobile, 78.

466

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 44, Kindle.

467

World's Work, no. 397, August 1927, contents page.

468

Roald Amundsen, «The Rows about the Norge,» World's Work, no. 397, August 1927, 389.

469

Amundsen, 391.

470

McKee, Ice Crash, 93.

471

Von Uwe Klußmann, «Conquering the Capital: The Ruthless Rise of the Nazis in Berlin,» Spiegel International, November 29, 2012, https://www.spiegel.de/international/germany/how-the-nazis-succeeded-in-taking-power-in-red-berlin-a-866793.html.

472

McKee, Ice Crash, 98.

473

McKee, 99.

474

McKee, 97.

475

McKee, 98.

476

McKee, 98.

477

Nobile, With the Italia, 83.

478

Nobile, 84.

479

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 82.

480

«The Italian Polar Expedition,» New York Times, April 27, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/04/27/91506055.html?pageNumber=24.

481

Nobile, With the Italia, 82.

482

Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 5–15, 6, https://doi.org/10.3402/polar.v24i1.6249.

483

Aas, 6.

484

Nobile, With the Italia, 89.

485

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 110.

486

Nobile, With the Italia, 90

487

«Rivals in the Arctic,» New York Times, February 14, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/02/14/91473804.html?pageNumber=22.

488

«Rivals in the Arctic.»

489

Hubert Wilkins, «The Flight from Alaska to Spitsbergen, 1928, and the Preliminary Flights of 1926 and 1927,» Geographical Review 18, no. 4 (1928): 527–555, https://doi.org/doi:10.2307/207946.

490

Wilkins, 537.

491

Wilkins, 538.

492

North Pole Flight, 1928 (Hollywood Daily Citizen), The Newsreel Archive, YouTube, uploaded January 18, 2009, https://www.youtube.com/watch?v=1RoO2NBVxE0.

493

Bryan R. Swopes, «15–21 April 1928,» This Day in Aviation, April 21, 2020, https://www.thisdayinaviation.com/15–16-april-1928/.

494

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 53.

495

Jane Dunford, «The Wind Makes Karst People Stay in, and Gives Them Character» (interview with Nick Hunt), Guardian, January 12, 2018, https://www.theguardian.com/travel/2018/jan/12/karst-plateau-bora-wind-slovenia-italy-nick-hunt.

496

Cross, Disaster at the Pole, 53.

497

Cross, 53.

498

Nobile, With the Italia, 91.

499

McKee, Ice Crash, 112.

500

Nobile, With the Italia, 92.

501

Nobile, 92.

502

«Nobile Ship Fights Fury of the Elements,» New York Times, April 16, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/04/16/91499308.pdf.

503

«The Italian Polar Expedition.» New York Times, April 27, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/04/27/91506055.pdf?pdf_redirect=true&ip=0.

504

«The Italian Polar Expedition.»

505

«Would Make Italia Proof Against Hail,» New York Times, April 18, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/04/18/91500846.pdf.

506

Cross, Disaster at the Pole, 56.

507

Captain Wilkins and Lt. Eielson Stand Near an Aircraft in Spitsbergen, Svalbard after Completing a Trans-Arctic Flight, Paramount News, Critical Past, accessed September 23, 2019, http://www.criticalpast.com/video/65675070313_George-Hubert-Wilkins_Carl-Benjamin-Eielson_civilian-garb_Lockheed-Vega-aircraft.

508

Amundsen quoted in Richard A. Hindle, «The Impossible Flight,» Wilkins Foundation, accessed March 21, 2021, https://wilkinsfoundation.org.au/research/The-Impossible-Flight.pdf.

509

«Nobile Thinks Wilkins May Have Missed Land,» New York Times, April 25, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/04/25/91504170.html?pageNumber=2.

510

«The Italian Polar Expedition.»

511

«The Italian Polar Expedition.»

512

Cross, Disaster at the Pole, 56.

513

Cross, 57.

514

Lise Lindbæk, Brennende Jord, trans. Kathryn Pearson (Oslo: Tiden, 1958), 62.

515

Cross, Disaster at the Pole, 57.

516

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2017), 474.

517

McKee, Ice Crash, 114.

518

Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia The Search for Nobile and Amundsen A Diary and Postal History (Lidingö: privately printed by author, 2003), 5–6.

519

41 Cross, Disaster at the Pole, 59.

520

Goldberg, Drama in the Arctic, 6.

521

Cameron, Umberto Nobile, 75.

522

McKee, Ice Crash, 114.

523

Cross, Disaster at the Pole, 61.

524

Nobile, With the Italia, 102.

525

McKee, Ice Crash, 115.

526

Cameron, Umberto Nobile, 77.

527

Goldberg, Drama in the Arctic, 7.

528

Cross, Disaster at the Pole, 63.

529

Cross, 64.

530

Nobile, With the Italia, 103.

531

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 64.

532

Cross, Disaster at the Pole, 65.

533

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 104.

534

Nobile, 104.

535

Nobile, 104.

536

Nobile, 105.

537

Cross, Disaster at the Pole, 65.

538

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Books, 1979), 140.

539

McKee, 129.

540

McKee, 142.

541

McKee, 139.

542

McKee, 129.

543

McKee, 129.

544

McKee, 127.

545

McKee, 127.

546

McKee, 129.

547

Nobile, With the Italia, 108.

548

Cross, Disaster at the Pole, 66.

549

Nobile, With the Italia, 107.

550

McKee, Ice Crash, 129.

551

Nobile, With the Italia, 109.

552

Nobile, 109.

553

Nobile, 110.

554

McKee, Ice Crash, 130.

555

McKee, 132.

556

Nobile, With the Italia, 117.

557

Nobile, 116.

558

Nobile, 117.

559

McKee, Ice Crash, 135.

560

Nobile, With the Italia, 118–119.

561

McKee, Ice Crash, 136.

562

McKee, 137.

563

McKee, 138.

564

McKee, 139.

565

McKee, 139.

566

McKee, 140.

567

Cross, Disaster at the Pole, 67.

568

Cross, 68.

569

Cross, 69.

570

Cross, 69.

571

McKee, Ice Crash, 144.

572

McKee, 145.

573

McKee, 147.

574

McKee, 147.

575

Cross, Disaster at the Pole, 69.

576

McKee, Ice Crash, 151.

577

McKee, 151.

578

McKee, 151.

579

Nobile, With the Italia, 140.

580

Nobile, 140.

581

Nobile, 140.

582

Nobile, 141.

583

McKee, Ice Crash, 141.

584

McKee, 156.

585

Nobile, With the Italia, 144.

586

Cross, Disaster at the Pole, 75.

587

McKee, Ice Crash, 159–160.

588

Gregg A. Bendrick and Sergio Alessandrini, «No Second-in-Command: Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia Revisited,» Polar Research 38 (2019): 22, https://doi.org/10.33265/polar.v38.3467.

589

Cross, Disaster at the Pole, 74.

590

Nobile, With the Italia, 145.

591

Cross, Disaster at the Pole, 75.

592

Nobile, With the Italia, 146.

593

Nobile, 147.

594

Cross, Disaster at the Pole, 76.

595

McKee, Ice Crash, 161.

596

Nobile, With the Italia, 149.

597

Gregg A. Bendrick, Scott A. Beckett, and Elizabeth B. Klerman, «Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia,» Polar Research 35, no. 1 (2016): 1, https://www.tandfonline.com/doi/full/10.3402/polar.v35.27105.

598

На основе Nobile, With Italia, 150: «Не оставалось ничего другого, как немедленно заглушить все моторы, и я это сделал, ни секунды не колеблясь» (Нобиле У. Крылья над полюсом: История покорения Арктики воздушным путем. Пер. с итал. А. Чернова и Э. Черновой. М.: Мысль. 1984).

599

Nobile, With the Italia, 151.

600

Bendrick, Beckett, and Klerman, «Human Fatigue,» 12.

601

Nobile, With the Italia, 153.

602

Nobile, 155.

603

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2017), 166–167.

604

Cross, Disaster at the Pole, 83.

605

Nobile, With the Italia, 153.

606

McKee, Ice Crash, 83.

607

McKee, 166.

608

McKee, 168.

609

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 155.

610

Nobile, 155.

611

Nobile, 155.

612

Nobile, 156.

613

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 90.

614

Nobile, With the Italia, 157.

615

Nobile, 157.

616

Nobile, 159.

617

Cross, Disaster at the Pole, 91–92.

618

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 187.

619

Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia The Search for Nobile and Amundsen A Diary and Postal History (Lidingö: privately printed by author, 2003), 12–13.

620

Goldberg, 12–13.

621

Cross, Disaster at the Pole, 127.

622

Cross, 127.

623

Nobile, With the Italia, 165.

624

Cross, Disaster at the Pole, 102–103.

625

Nobile, With the Italia, 160.

626

Cross, Disaster at the Pole, 107.

627

Cross, 107.

628

Nobile, With the Italia, 173.

629

Cross, Disaster at the Pole, 104.

630

Nobile, With the Italia, 161.

631

Cross, Disaster at the Pole, 104.

632

Cross, 104.

633

Nobile, With the Italia, 167.

634

Nobile, 167.

635

Cross, Disaster at the Pole, 105.

636

Nobile, With the Italia, 168.

637

McKee, Ice Crash, 182.

638

McKee, 188.

639

Giudici, The Tragedy, 16.

640

Goldberg, Drama in the Arctic, 25.

641

McKee, Ice Crash, 189.

642

Cross, Disaster at the Pole, 125.

643

"Byrd Allows Italia 100 Hours to Cruise," New York Times, May 27, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/05/27/95580163.pdf.

644

McKee, Ice Crash, 183.

645

McKee, 183–184.

646

Derek O'Connor, «Italy's Consummate Showman: Italo Balbo,» HistoryNet, accessed March 20, 2021, https://www.historynet.com/italys-consummate-showman-italo-balbo.htm.

647

Claudio G. Segrè, Italo Balbo: A Fascist Life (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987), 196.

648

Segrè, 198.

649

O'Connor, «Italy's Consumate Showman.»

650

Segrè, Italo Balbo, 199.

651

Nobile, With the Italia, 172.

652

Cross, Disaster at the Pole, 125.

653

Cross, 126.

654

Cross, 109.

655

McKee, Ice Crash, 192.

656

Italian solider and explorer Umberto Nobile (1885–1978), photo, Getty Images, accessed January 15, 2020, https://www.gettyimages.co.uk/detail/news-photo/italian-solider-and-explorer-umberto-nobile-lies-amid-news-photo/56767222.

657

Nobile, With the Italia, 174.

658

Nobile, 175.

659

McKee, Ice Crash, 195.

660

McKee, 195.

661

Claudio Sicolo, «Airship Italia: New Discoveries in Umberto Nobile's Polar Expedition of 1928,» Historical Museum of the Military Air Force in Vigna di Valle, Italy, 2018, https://www.academia.edu/36236534/Airship_Italia_new_discoveries_about_the_radio_on_board.

662

McKee, Ice Crash, 196.

663

McKee, 197.

664

McKee, 197.

665

Davide Giudici, The Tragedy of the Italia (New York: Appleton and Company, 1929), 15.

666

Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia The Search for Nobile and Amundsen A Diary and Postal History (Lidingö: privately printed by author, 2003), 5.

667

McKee, Ice Crash, 189.

668

Неопубликованное исследование Уве Хермансена, куратора, друга Нобиле и его представителя.

669

Karen May and George Lewis, «The Deaths of Roald Amundsen and the Crew of the Latham 47,» Polar Record 51, no. 1 (January 2015): 1–15, 2, https://www.cambridge.org/core/services/aop-cambridge-core/content/view/4BCCFDBCC7B30A4BC9F666CD27436139/S0032247413000375a.pdf/deaths_of_roald_amundsen_and_the_crew_of_the_latham_47.pdf.

670

Giudici, Tragedy of the Italia, 29–30.

671

May and Lewis, «Deaths of Roald Amundsen,» 3.

672

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 46, Kindle.

673

Bomann-Larsen, chap. 46.

674

Bomann-Larsen, chap. 46.

675

Bomann-Larsen, chap. 46.

676

Bomann-Larsen, chap. 46.

677

Bomann-Larsen, chap. 46.

678

Nobile, With the Italia, 191.

679

Nobile, 191.

680

Nobile, 193.

681

McKee, Ice Crash, 198.

682

McKee, 199.

683

Nobile, With the Italia, 196.

684

McKee, Ice Crash, 200.

685

Nobile, With the Italia, 198–199.

686

McKee, Ice Crash, 202–204.

687

McKee, 205.

688

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 278.

689

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 226.

690

Cross, 226.

691

Cross, 228.

692

Cross, 147.

693

Cross, 148.

694

McKee, Ice Crash, 207.

695

McKee, 207.

696

McKee, 208.

697

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 229.

698

McKee, Ice Crash, 208.

699

McKee, 209.

700

McKee, 211.

701

Nobile, With the Italia, 233.

702

Nobile, 233.

703

McKee, Ice Crash, 214.

704

Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia The Search for Nobile and Amundsen A Diary and Postal History (Lidingö: privately printed by author, 2003), 20.

705

Goldberg, 17.

706

Davide Giudici, The Tragedy of the Italia (New York: Appleton and Company, 1929), 13.

707

McKee, Ice Crash, 215.

708

McKee, 215.

709

McKee, 216.

710

McKee, 216

711

McKee, 216.

712

McKee, 217.

713

McKee, 217.

714

McKee, 218.

715

McKee, 217.

716

McKee, 218.

717

Cross, Disaster at the Pole, 132.

718

Cross, 132.

719

McKee, Ice Crash, 300.

720

Claudio G. Segrè, Italo Balbo: A Fascist Life (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987), 218.

721

Cross, Disaster at the Pole, 131.

722

Cross, 168–169.

723

McKee, Ice Crash, 213.

724

Cross, Disaster at the Pole, 171.

725

Cross, 171.

726

Cross, 172.

727

Cross, 172.

728

Cross, 172.

729

McKee, Ice Crash, 219.

730

Nobile, With the Italia, 247.

731

Nobile, 247.

732

Icebreaker Krassin, Saint-Petersburg.com, accessed March 20, 2021, http://www.saint-petersburg.com/museums/icebreaker-krasin/.

733

Giudici, Tragedy of the Italia, 25.

734

Giudici, 36.

735

Giudici, 38.

736

Giudici, 42.

737

Giudici, 38.

738

Giudici, 40.

739

Giudici, 100.

740

Cross, Disaster at the Pole, 230.

741

Cross, 230.

742

Cross, 231.

743

Giudici, Tragedy of the Italia, 101.

744

Giudici, 102.

745

Cross, Disaster at the Pole, 160.

746

Cross, 159.

747

Cross, 160.

748

Cross, 161.

749

Cross, 161.

750

Cross, 161.

751

Cross, 161.

752

Piero Bosco and Ian R. Stone, «Black Feathers in Svalbard: The Alpini Expeditions, 1928,» Polar Record 40 (no. 4): 303–8, 304 https://doi.org/10.1017/S0032247404003651.

753

Cross, Disaster at the Pole, 162.

754

Cross, 162

755

Cross, 163.

756

Cross, 163.

757

Tor Bomann-Larsen, Roald Amundsen, trans. Ingrid Christophersen (Stroud, UK: History Press, 2011), chap. 47.

758

Karen May and George Lewis, «The Deaths of Roald Amundsen and the Crew of the Latham 47,» Polar Record 51, no. 1 (January 2015): 1–15, 5–6, https://www.cambridge.org/core/services/aop-cambridge-core/content/view/4BCCFDBCC7B30A4BC9F666CD27436139/S0032247413000375a.pdf/deaths_of_roald_amundsen_and_the_crew_of_the_latham_47.pdf.

759

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 47.

760

Giudici, Tragedy of the Italia, 25.

761

McKee, Ice Crash, 225.

762

McKee, 221–227.

763

McKee, 225.

764

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 47.

765

Bomann-Larsen, chap. 47.

766

Bomann-Larsen, chap. 47.

767

May and Lewis, «The Deaths of Roald Amundsen,» 8.

768

Bomann-Larsen, Roald Amundsen, chap. 47.

769

Bomann-Larsen, chap. 47.

770

Garth James Cameron, From Pole to Pole: Roald Amundsen's Journey by Flight (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2013), 166.

771

Stephen R. Bown, The Last Viking: The Life of Roald Amundsen (Boston: De Capo Press, 2012), 322.

772

May and Lewis, «Deaths of Roald Amundsen,» 5.

773

Nobile, With the Italia, 248.

774

Cross, Disaster at the Pole, 174.

775

Cross, 175.

776

Cross, 175.

777

Cross, 176.

778

Cross, 176.

779

Cross, 177.

780

New York Times, June 20, 1920, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/06/20/issue.html.

781

Polar Airship «Italia» Lost? (British Pathé, 1928), YouTube, uploaded August 27, 2014, https://www.youtube.com/watch?v=YnnA7K2utoI.

782

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 180.

783

Cross, 184.

784

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Books, 1979), 234.

785

Cross, Disaster at the Pole, 182.

786

Fred Goldberg, Drama in the Arctic: S.O.S. Italia (Lidingö: privately printed by author, 2003), 77.

787

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 266–267.

788

Cross, Disaster at the Pole, 187.

789

Cross, 188.

790

Cross, 190.

791

Polar Airship «Italia» Lost?

792

Cross, Disaster at the Pole, 192.

793

Cross, 191.

794

Arctic explorers' personalities, 1928, photo, Getty Images, accessed March 20, 2021, https://www.gettyimages.ca/detail/news-photo/arctic-explorers-personalities-pic-1928-north-pole-news-photo/80748969.

795

«Nobile Insured for $34,210 for Dirigible Polar Trip,» New York Times, April 8, 1928, https://nyti.ms/2psTZCp.

796

Cross, Disaster at the Pole, 192.

797

Cross, 193.

798

Cross, 193.

799

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 281.

800

Cross, Disaster at the Pole, 194.

801

Nobile, With the Italia, 282.

802

Nobile, 282.

803

Nobile, 282–283.

804

Nobile, 195.

805

McKee, Ice Crash, 244.

806

Nobile, With the Italia, 283.

807

McKee, Ice Crash, 244.

808

Arctic explorers' personalities.

809

Nobile, With the Italia, 283.

810

Cross, Disaster at the Pole, 196.

811

Cross, 197.

812

Cross, 203.

813

Nobile, With the Italia, 313.

814

«Woman Joins Arctic Search,» Night Journal, Lincoln, Nebraska, July 3, 1928, quoted in Joanna Kafarowski, The Polar Adventures of a Rich American Dame: A Life of Louise Arner Boyd (Toronto: Dundurn, 2017), 101.

815

Kafarowski, 102.

816

Transcript, Louise Arner Boyd: First Woman to Lead Arctic Expeditions, Unladylike 2020: Unsung Women Who Changed America, PBS, https://www.pbs.org/wnet/americanmasters/louise-arner-boyd-first-woman-lead-arctic-expeditions-wetprz/14106/.

817

Nobile, With the Italia, 291.

818

Claudio Sicolo, Historiographical Contributions, Italia 90th Anniversary Memorial Conference, Società Geografica Italiana, May 24, 2018, Rome, transcript, 38.

819

Sicolo, 38.

820

Nobile, With the Italia, 290.

821

McKee, Ice Crash, 250.

822

Nobile, With the Italia, 290.

823

Cross, Disaster at the Pole, 208.

824

Nobile, With the Italia, 290.

825

Cross, Disaster at the Pole, 209.

826

McKee, Ice Crash, 250.

827

Cross, Disaster at the Pole, 211.

828

McKee, Ice Crash, 251.

829

Cross, Disaster at the Pole, 210.

830

Cross, 210.

831

Nobile, With the Italia, 291.

832

Nobile, 296.

833

Nobile, 297.

834

Nobile, 298.

835

McKee, Ice Crash, 253.

836

Sicolo, Historiographical Contributions, 40.

837

Sicolo, 41.

838

McKee, Ice Crash, 254.

839

Cross, Disaster at the Pole, 213.

840

Cross, 216.

841

Cross, 212.

842

Nobile, With the Italia, 292.

843

McKee, Ice Crash, 252.

844

Louise Boyd 1928 Expedition, US National Archive, YouTube, uploaded July 12, 2010, https://www.youtube.com/watch?v=sSgnfd9l3C4.

845

Kafarowski, Polar Adventures, 50.

846

Kafarowski, 55.

847

Kafarowski, 64.

848

Kafarowski, 67.

849

«American Girl Shot 11 Bears in Arctic,» New York Times, September 26, 1926, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1926/09/26/issue.html.

850

Kafarowski, Polar Adventures, 105.

851

Nobile, With the Italia, 312.

852

McKee, Ice Crash, 291.

853

Cross, Disaster at the Pole, 232.

854

Davide Giudici, The Tragedy of the Italia (New York: Appleton and Company, 1929), 103.

855

Giudici, 105.

856

Cross, Disaster at the Pole, 236.

857

Cross, 237.

858

Cross, 238.

859

Cross, 239.

860

Cross, 240.

861

Cross, 240.

862

Cross, 243.

863

Cross, 243.

864

Cross, 244.

865

Cross, 244.

866

Cross, 245.

867

Cross, 247.

868

Cross, 248.

869

McKee, Ice Crash, 265.

870

Nobile, With the Italia, 309.

871

Cross, Disaster at the Pole, 221.

872

Cross, 249.

873

Cross, 249.

874

Cross, 250.

875

Cross, 222.

876

Cross, 223.

877

McKee, Ice Crash, 265.

878

Cross, Disaster at the Pole, 223.

879

McKee, Ice Crash, 265.

880

Cross, Disaster at the Pole, 224.

881

Cross, 251.

882

Eugene Lyons, Assignment in Utopia (New York: Harcourt, Brace and Company, 1937), 152.

883

Davide Giudici, The Tragedy of the Italia (New York: Appleton and Company, 1929), 37.

884

Wilbur Cross, Disaster at the Pole: The Crash of the Airship Italia – a Harrowing True Tale of Arctic Endurance and Survival (New York: The Lyons Press, 2000), 255.

885

Giudici, Tragedy of the Italia, 38.

886

Giudici, 40.

887

Giudici, 47.

888

Giudici, 60.

889

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 262.

890

Giudici, Tragedy of the Italia, 66.

891

Giudici, 69.

892

Cross, Disaster at the Pole, 259–260.

893

Guidici, Tragedy of the Italia, 72.

894

Guidici, 74.

895

Guidici, 75.

896

Guidici, 77.

897

Guidici, 78.

898

Giudici, 83.

899

Giudici, 84.

900

Giudici, 85.

901

Giudici, 91.

902

Giudici, 92.

903

Giudici, 94.

904

Cross, Disaster at the Pole, 269.

905

An extract from Maurice Parijanine, The Krassin, quoted in «An Arctic Tragedy,» The Age (Australia), March 9, 1929, 4, https://www.newspapers.com/image/119624470/?terms=Zappi&match=1.

906

Giudici, 95.

907

McKee, Ice Crash, 273.

908

McKee, 274.

909

McKee, 275.

910

Bill Schutt, Eat Me: A Natural and Unnatural History of Cannibalism (London: Wellcome Collection, Main edition, Jan. 2017), 116–117.

911

«Rumors Cause High Feeling,» The Huntington Herald, July 28, 1928, 1, https://www.newspapers.com/image/40261302/?terms=Cannibalism&match=1.

912

«Nobile Aides Accused of Cannibalism on Icy Trek,» Oakland Tribune, July 23, 1928, 1, https://www.newspapers.com/image/95894513/?terms=Cannibalism&match=1.

913

Garth James Cameron, Umberto Nobile and the Arctic Search for the Airship Italia (Stroud, UK: Pen & Sword Discover, 2017), 140.

914

McKee, Ice Crash, 276.

915

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood (London: Allen & Unwin, 1930), 334.

916

McKee, Ice Crash, 276.

917

Nobile, With the Italia, 334.

918

«Malmgren's Mother Accepts Zeppi Story,» New York Times, July 30, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/07/30/95590770.pdf.

919

Umberto Nobile and Finn Malmgren's mother, photo, North Pole Expedition Museum, Longyearbyen, Svalbard, Norway.

920

Interview with Ove Hermansen, curator, friend of Nobile and his representative, June 2018.

921

McKee, Ice Crash, 272.

922

Cross, Disaster at the Pole, 252.

923

Cross, 252.

924

McKee, Ice Crash, 281.

925

McKee, 281.

926

McKee, 282.

927

Guidici, Tragedy of the Italia, 118.

928

Guidici, 116.

929

McKee, Ice Crash, 290.

930

Guidici, Tragedy of the Italia, 118.

931

McKee, Ice Crash, 284.

932

Guidici, Tragedy of the Italia, 180.

933

Guidici, 181.

934

Cross, Disaster at the Pole, 277.

935

Audrey Amidon, «Women of the Polar Archives: The Films and Stories of Marie Peary Stafford and Louise Boyd,» Prologue 42, no. 2 (Summer 2010), https://www.archives.gov/publications/prologue/2010/summer/polar-women.html.

936

Joanna Kafarowski, The Polar Adventures of a Rich American Dame: A Life of Louise Arner Boyd (Toronto: Dundurn, 2017), 120.

937

Shane McCorristine, The Spectral Arctic: A History of Dreams and Ghosts in Polar Exploration (London: UCL Press, 2018), 50.

938

«Soviet Expert Proposes Reviving of Amundsen,» New York Times, September 29, 1935, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1935/09/29/issue.html.

939

Anita Li, «Norwegian Explorer Roald Amundsen Didn't Father Son in Nunavut, Tests Reveal,» Toronto Star, January 30, 2012, https://www.thestar.com/news/canada/2012/01/30/norwegian_explorer_roald_amundsen_didnt_father_son_in_nunavut_tests_reveal.html.

940

Christoph Seidler, «The Search for Amundsen: Dive Robot to Aid in Search for Legendary Polar Explorer,» Spiegel International, February 2, 2009, 16.39, http://www.spiegel.de/international/zeitgeist/the-search-for-amundsen-dive-robot-to-aid-in-search-for-legendary-polar-explorer-a-609863.html.

941

Lyons, Assignment in Utopia, 137.

942

Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 5–15, 7, https://www.tandfonline.com/doi/pdf/10.3402/polar.v24i1.6249.

943

«The Norwegians Give up Hunt for Amundsen,» New York Times, July 29, 1928, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1928/07/29/121605355.pdf.

944

Aas, «New Perspectives,» 7.

945

Aas, 7.

946

Umberto Nobile, With the Italia to the North Pole, trans. Frank Fleetwood London: Allen & Unwin, 1930), 338.

947

Umberto Nobile, Epilogue to the story of the «Italia» expedition, manuscript, archives of the Norwegian Polar Institute, Tromsø, i.

948

Nobile, ii.

949

«The Norwegians Give Up.»

950

Nobile, With the Italia, 341.

951

«The Norwegians Give Up.»

952

Nobile, Epilogue, 1.

953

Nobile, With the Italia, 341.

954

Nobile, 342.

955

«The Norwegians Give Up.»

956

Nobile, Epilogue, 1.

957

Nobile, 3.

958

Nobile, 4.

959

Nobile, 5.

960

Nobile, 5.

961

Nobile, 6.

962

Nobile, 7.

963

Nobile, 8.

964

Nobile, 8.

965

Nobile, 9.

966

Nobile, 10.

967

Nobile, 11.

968

Nobile, 12.

969

Nobile, 13.

970

Nobile, 14.

971

Nobile, 15.

972

Nobile, 16.

973

Nobile, 17.

974

Nobile, 18.

975

Nobile, 18.

976

Nobile, 18.

977

Nobile, 19.

978

Nobile, 19.

979

Nobile, 20.

980

Hugo Eckener, My Zeppelins (London: Putnam & Co. Ltd., 1958), 124.

981

Eckener, 76.

982

Eckener, 129.

983

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 307.

984

Umberto Nobile, Chapter VI: Five Years in Russia, manuscript in the archives of the Norwegian Polar Institute, Tromsø, 266.

985

«Nobile under Knife in Russia,» New York Times, March 2, 1933.

986

Umberto Nobile, Chapter VI: Five Years in Russia, manuscript in the archives of the Norwegian Polar Institute, Tromsø, 286.

987

«Nobile in Serious Condition,» New York Times, March 3, 1933, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1933/03/03/99213635.html?pageNumber=16.

988

Nobile, Five Years, 287.

989

«Gen. Nobile Dead, Says Rome Report,» New York Times, April 23, 1933, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1933/04/22/105388181.html?pageNumber=13.

990

Nobile, Five Years, 268.

991

Nobile, 272.

992

Nobile, 269.

993

Nobile, 309.

994

Nobile, 319.

995

Alexander McKee, Ice Crash: Disaster in the Arctic, 1928 (London: Souvenir Press, 1979), 309.

996

«Umberto Nobile Joins Faculty of Lewis Holy Name School of Aeronautics,» advert, Aviation, July 1939, 119, https://archive.aviationweek.com/search?QueryTerm=Umberto+Nobile&DocType=All&sort=.

997

Gregg A. Bendrick, Scott A. Beckett, and Elizabeth B. Klerman, «Human Fatigue and the Crash of the Airship Italia,» Polar Research 35, no. 1 (2016): 27–105, 8, https://www.tandfonline.com/doi/full/10.3402/polar.v35.27105.

998

McKee, Ice Crash, 312.

999

«Gaetano Crocco – Italian Aerospace Pioneer,» SciHi Blog, October 26, 2015, http://scihi.org/gaetano-crocco-italian-aerospace-pioneer/.

1000

Ben Evans and David M. Harland, NASA's Voyager Missions: Exploring the Outer Solar System and Beyond (London: Springer, 2004), 283.

1001

Evans and Harland, 42.

1002

Steinar Aas, «New Perspectives on the Italia Tragedy and Umberto Nobile,» Polar Research 24, nos. 1–2 (2005): 8–9, https://doi.org/10.3402/polar.v24i1.6249.

Content

Марк Пайсинг
Крушение «Италии»: История арктической экспедиции Умберто Нобиле

Введение Однажды на Севере

Пролог Северный Ледовитый океан, 25 мая 1928 года

Глава 1 «Разве вы не погибли?»

Глава 2 «В итальянских ВВС нет места примадоннам»

Глава 3 «Вы знаете, где Амундсен?»

Глава 4 «Она наверняка будет доносить о наших разговорах»

Глава 5 «Самое сенсационное состязание в истории человечества»

Глава 6 «Пусть отправляется! Наконец-то мы от него избавимся»

Глава 7 «Дело наше опасное… Но мы пустимся в это путешествие именно потому, что оно опасно»

Глава 8 «Да поможет нам Бог!»

Глава 9 «Мы умрем, когда будет угодно Господу»

Глава 10 «Делайте что хотите, а я собираюсь искать Нобиле»

Глава 11 «К поискам в Арктике присоединяется женщина»

Глава 12 «Когда я умру, можете меня съесть – но не раньше»

Глава 13 «Долой Нобиле! Смерть Нобиле!»

Глава 14 «Это, несмотря на роскошь, настоящее путешествие»

Эпилог Москва, Кремль, 1933

Благодарности

Сноски