Эмилия Галаган

Уходящие из города

Эпиграф: «гражданины здесь не проживают, и персоны тут не зарегистрированы» (с) мужик, за которым пришли

© Галаган Эмилия, текст, 2024

© Межова Юлия, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть 1. Чему научила нас трагедия У. Шекспира «Ромео и Джульетта»?

Я думаю, что Ромео и Джульетта были не правы. Ромео разлюбил свою другую девушку, и Джульетту он так же разлюбил бы со временем. А так он умер, и все. В жизни у каждого может быть не одна любовь, не стоит из-за этого умирать. Выдавать девушек силой замуж в 14 лет – это тупость.

Сергей Г.

Мне жалко всех героев, но особенно мне понравился Меркуцио. Жаль, что его убили. Веселый парень, шутил, смеялся и погиб из-за ерунды. И девушки у него не было. Ромео и Джульетта любили друг друга, им было из-за чего умирать, а он просто умер. Такие, как этот Тибальд, все время только портят всем жизнь. Ромео правильно его убил, потому что надо останавливать борзых [зачеркнуто] наглых людей.

Влад Яковлев

Я думаю, что смысл трагедии «Ромео и Джульетта» в том, что однажды ты встречаешь человека, ради которого можешь даже умереть. Ты ничего не боишься, влезаешь в чужой сад, куда-то там бежишь и что-то делаешь такое, чего вообще никогда бы не подумал, что сделаешь. Становишься смелым и не боишься даже смерти. Все люди рано или поздно умрут, не понимаю, почему все так держатся за жизнь? Тебя могут убить на войне или грохнуть какие-нибудь бандиты [зачеркнуто] или собьет машина [зачеркнуто] а умереть из-за того, что тебя разлучают с тем, кого ты любишь, по-моему [пропуск]

Я считаю, что «Ромео и Джульетта» – великое произведение о любви. В нем много настоящих чувств и есть отображение правды.

Андрей К.

Я думаю, что в том, что произошло с Ромео и Джульеттой, виноваты их родители – Монтекки и Капулетти. Они вели междоусобную войну по неизвестным причинам. Этот раздор длился много лет. Гибли люди. А влюбленные показали своим семьям, как ужасна вражда. Ценой своих жизней они примирили две враждующие семьи. Заставили всех людей задуматься о том, что любовь и добро главнее зла и ненависти, что надо прощать друг друга и жить в мире, а не вести постоянную войну. Очень жалко, что для того, чтоб люди что-то поняли, нужно, чтоб обязательно кто-то погиб.

Луиза Извозчикова

Человека можно полюбить, даже если его любить нельзя. Если даже тебе говорят, что он плохой, что он какой-то не такой, что тебе не стоит с ним общаться. Можно полюбить человека за одну секунду, потому что, как пишет Шекспир,

Ее сиянье факелы затмило.

Она, подобно яркому бериллу

В ушах арапки, чересчур светла

Для мира безобразия и зла.

Когда видишь такого человека, то уже неважно, что он из враждебной семьи и что тебе запрещают его любить. Я думаю, Шекспир хотел показать, что нельзя запрещать любить.

Лола Ш.

В гибели Ромео и Джульетты виноваты родители и их конфликт. Не надо было вести междоусобную войну.

Мать Джульетты ведет себя неправильно. Нельзя выдавать девушек замуж силой. Джульетта была бы несчастлива с Парисом, она его совсем не любит. А родителям все равно. Одна кормилица ее жалеет, как бабушка. [зачеркнуто]

Я думаю, что [зачеркнуто] Шекспир стремился показать, что [недописано]

Зато в их жизни была любовь, настоящее красивое чувство, а можно прожить сто лет и не любить никого, только есть и спать. Никому не нужна такая жизнь. Поэтому мне понравилась трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта».

Олеся Скворцова

Полина нарисовала капустообразную розочку и написала:

Джульетта говорит, что роза пахнет розой, розой назови ее или нет. Вот вам роза от меня! Было бы интересно, если бы действительно можно было бы назвать розу другим именем – и она стала бы пахнуть по-другому. Типа называешь ее как-нибудь уруфка, и она пахнет как-то совсем-совсем необычно. Как ничто другое.

Мне очень жаль Ромео и Джульетту, их маму и папу и всех других людей из этой книги.

Олег списал абзац из учебника и сделал три ошибки.

Слова

Полина знала, что ей придется уйти.

Совсем маленькой, только научившись говорить, она стала впускать в себя те другие слова – взрослые говорили: сочинять. Ей казалось, что те, другие слова просто появляются у нее в голове, там же, где живут слова прочие, выученные раньше, растут, как грибы у крыльца, беловато-коричневые, ломкие, со злым запахом.

Полина была уверена, что все должны понимать те другие слова, потому что она их понимает. Говорила:

– Мама, на тартуфке растет уруфка! (Под окнами, на клумбе, распустилась бледно-желтая роза; откуда там этот куст – неведомо, уж точно не мать посадила: не до того ей.)

Мать спрашивала:

– Что? Не понимаю…

Полина говорила:

– Зыфрики играют! (Кузнечики стрекочут.)

Мать возмущалась:

– Говори нормально!

Полине было обидно за те другие слова, и она плакала. А потом решила прятать их в себе до случая, знала: слова пригодятся. Да, часть их умрет в неволе, высохнет, как муха между оконными рамами, но какие-то все-таки сохранятся и потом, в нужный момент, прозвучат, пойдут неуверенно, как на слишком высоких каблуках, оглядываясь и смущаясь, туда, где их всегда ждали…

Первого папу, которого Полина запомнила, звали папа Саша. Потом были папа Коля и папа Андрей, а дальше уже на «папу» Полину не вынуждали: она выросла и понимала, что перед ней очередной отчим.

Папа Саша Полинку любил бодрой, неглубокой любовью, без примесей чего-то плохого (про плохое она знала: оно случится, если кто-то захочет заглянуть к тебе в трусики или если наступишь ногой на стык плит, которыми вымощена дорожка, или если ночью посмотришь в зеркало). Поля его тоже любила. Папа Саша любил читать газеты. У него были короткие, стриженные ежиком седые волосы, почти прозрачные глаза, которые он всегда щурил, как от солнца, и привычка держать между зубами спичку, перекатывая ее из одного уголка рта в другой. Дома папа Саша всегда ходил в белой майке и темно-синих штанах. По крайней мере, таким Поля его запомнила. Он ушел, когда ей было лет пять, так что она могла и перепутать. Именно папа Саша заметил, что его падчерица легко запоминает то, что ей говорят, слово в слово. Когда вся семья смотрела телевизор, особенно новости, Полина любила повторять все, что говорила диктор. Маму это злило, и она шикала на дочь, а папа Саша смеялся. Потом он стал разучивать с Полиной статьи из газет. Особенно ему нравилась криминальная хроника. Полина, водруженная на табуретку, вещала, как радио:

– Сегодня в девять часов вечера на улице Пролетарской было совершено разбойное нападение. Двое неизвестных напали на работника завода Гидроэлектропривод, пырнув его ножом в живот. Пострадавший скончался на месте от большой кровопотери. Представители правоохранительных органов утверждают, что подобные преступления стали не редкостью для этого района, и подчеркнули, что ими будут приняты решительные меры для урегулирования ситуации…

Полина тарабанила текст легко и свободно, а папа Саша с мамой хватались за животы от хохота.

– Ой… ой, не могу! Во дает! Как там? Представители правоохранителей? Я-то сам еле выговорю, а она так и чешет, так и чешет! А я ведь всего два раза ей это вслух прочитал!

– Вот дает девка! И в кого, скажи? Вроде папашка ее был дурак дураком, да и я еле школу окончила… Полька, а Полька, ты в кого такая? Может, в роддоме подменили тебя? – смеялась мама. – Да нет, вроде моя порода: нос наш точно… и улыбка наша!

Поля смеялась вместе с мамой, тем же самым смехом, только в детской версии. Поля была вся их – мамина и пап Сашина, никто ее не подменял.

После того как папа Саша ушел, криминальную хронику Полина больше не читала. Папа Коля был скучный и Полину вообще не замечал. К нему иногда приходили другие мужики, они вместе сидели и пили, а мама приносила им с кухни вареную картошку в большой эмалированной миске.

Когда мама родила Егорку, папа Коля исчез. Вначале они с мамой долго орали друг на друга, особенно по ночам, потому что Егорка много плакал, а папа Коля кричал, что ему рано вставать на работу. Мама кричала, что ей тоже вставать, а он вообще алкаш, так что молчал бы. А Егорка кричал, что у него болит живот, что ему неудобно лежать, что он не понимает, как так вышло, что он оказался здесь, ведь ему обещали что-то хорошее и красивое – но тот, кто обещал, не отвечал, поэтому приходилось Поле. Она подходила к его кроватке, смотрела на него сквозь прутья и говорила с ним, доставая из головы самые тайные слова, неслышные. А мама кричала:

– Полька, не лезь хоть ты под руку, иди спать, бога ради! Тебе в сад скоро вставать!

Вставать Поле не нравилось ужасно, потому что было темно и все те злые, которых много в темноте, дразнились, подхихикивая: «Нет тебе снов, нет тебе слов». Полина старалась их не замечать, потому что обычных слов они не понимали, а тратить на них сокровища – жирно будет, как говорила мама, когда Поля тянулась вилкой за второй котлеткой. В садике ей нравилось. Она хотела играть со всеми – с детьми, с игрушками, с воспитательницей, с местным растрепанным и вечно недовольным домовым. Детям нравилось, что Поля умеет рассказывать всякое подслушанное – у посторонних и потусторонних. Дети ничего не понимали, но им казалось, будто они украли у взрослых что-то очень ценное, отбежали на безопасное расстояние и дразнятся, а взрослые никак не могут этого отобрать и только ругаются от досады. Больше всего Поле нравилось играть с Владом, которому нельзя было бегать. Они строили города из песка и рисовали карты волшебной страны.

– А как мы туда попадем? – спрашивал он.

– Просто будем идти и идти, – говорила Поля. – У тебя волшебная нога. Она приведет. А я буду с тобой за компанию!

Влад ничего не понимал, но, как и всякий человек, пусть и маленький, веровал в абсурдное, а потому готовился идти и идти, вперед и вперед.

Перед новогодним утренником Полина быстро выучила слова за всех, даже за воспитательницу, и так старательно суфлировала, что затмила собой даже Деда Мороза, которого играл дворник Михалыч. Но если в детском саду Поля блистала, то в школе ей пришлось сложнее: букв было слишком много, и они, в отличие от слов, оказались настроены недружелюбно, как городские дети-задаваки, которые не хотят играть с такими, как она, «с Балбесовки». Поле не нравилось, что буквы постоянно вертелись в разные стороны и не хотели смотреть друг на дружку. Например, эти две дурочки «б» и «в», которые почему-то стояли друг за другом («б» буравила взглядом затылок «в»), вместо того чтобы развернуться лицом к лицу и вместе сесть пить чай (тем более что вместо стола можно взять букву «т»).

Полина не любила писать, ее буквы выходили мятыми и звучать должны были как жеваная магнитофонная лента. Конечно, она все-таки научилась читать, писать и перебираться из класса в класс – благо память легко позволяла зазубривать даже то, чего она не понимала – правда, и забывала Полина легко и навсегда, как будто все прочитанное, как поезд на железнодорожной станции «Сортировочная», стояло у нее в голове каких-то две-три минуты, а потом уносилось вдаль, стуча колесами и гудя «ту-ту!».

Но не все можно вызубрить – существует еще и математика. Для того чтобы понять ее, нужно было открыть в голове заветную дверку, а Полина не могла этого сделать: тогда оттуда сбежали бы остатки тех других слов, запертых до особого случая. Так что с математикой у Полины не ладилось, но это их обеих (и Полину, и математику) не слишком печалило (печалило разве что Кторию Санну, математичку, носившую химическую завивку, очки в толстой оправе и пушистые мохеровые свитера). У Влада, с которым Полина училась в одном классе и сидела за одной партой, с математикой дела обстояли не лучше, поэтому они с Полиной развлекались тем, что читали учебник по алгебре, заменяя все существительные словом «жопа», так что у них получалось: «Начертите жопу АBСD. Проведите жопу к жопе АВ», и они ухохатывались, утыкаясь лицами в парту. На литературе Полина всегда с выражением читала стихи, что очень нравилось Ольге Борисовне, их учительнице, высокой и худой даме в черном, из-за чрезмерной экспрессивности постоянно махавшей, как мельница, тонкими руками в узких рукавах.

Когда они в седьмом классе ставили отрывок из «Ромео и Джульетты», Борисовна даже выбора не оставила, сказав:

– Полина, ты Джульетта!

Полина спросила:

– А можно, Лола тоже кем-то будет?

Тогда Полина уже дружила с толстой Лолой Шараповой (к глубокому, очень глубокому разочарованию Влада, который ничем этого не показывал, предпочитая гордо страдать молча).

– Пусть будет кормилицей.

Влад хотел играть Ромео, но Ольга Борисовна воспротивилась:

– Мелковат. Джульетта на полголовы выше. – И назначила на роль Ромео Андрея Куйнашева. Наверное, потому что у него было вечно серьезное лицо, а Ромео предстояло умереть. Так или иначе, текст он выучил, хотя читал безо всякого выражения, словно колотил палкой по пустым консервным банкам.

Все говорили, что Полина была такой милой Джульеттой, что хотелось плакать. И плакали, плакали все: и Ольга Борисовна, и Ктория Санна, и похмельный историк, и беспалый трудовик, и директор школы. Жаль только, что Полинина мама не пришла на спектакль, потому что возилась с маленькой Лизкой, очередной сестричкой, прижитой от очередного отчима. Но это ничего, Полина не обиделась. Она вообще никогда не обижалась, ни на кого.

Полина их всех ужасно любила.

«Милые, милые папа Саша, папа Коля, отчим, Егорка, Лизка, мама, Влад, Лола – и все-все. Мне так жаль, что пришлось уйти! Так бесконечно жаль! Но это было нужно. Я должна была вернуться туда, куда шла, и донести слова. Но мне так бесконечно жаль…»

И потом, когда незадолго до выпускного Полина пропала навсегда, – все тоже плакали…

Мы ищем тебя

Вечера, когда отключали электричество, запомнились Андрею острее всего; тогда, в девяностые, в Заводске это часто случалось. Людям будто давали понять, что света в мире не так много, как хотелось бы, и приучали выживать во тьме. И ее, тьму, приучали к людям, к этой странной добыче, одновременно пугливой и дерзкой. Тьма неуверенно трогала их медвежьей лапой, пока не зная, съедобны ли: вон болтают чудно и смешно ручками-ножками машут.

Главным источником света для Андрея была мама.

Со свечами не ладилось: мама, даже если покупала их, в нужный момент не могла найти, не помнила, куда положила, и металась по квартире в темноте, натыкаясь на все подряд, пока не отчаивалась. И потом: найдешь свечи – ищи спички, которые тоже, как назло, куда-то пропали…

После бесплодных поисков мама садилась к Андрею на кровать, обнимала его и начинала рассказывать. У нее был дар говорить как по писаному, легко сочинять истории, выдыхать их как воздух. А еще она читала стихи и умела петь. У нее была гитара, и хотя в темноте играть у мамы получалось плохо (да и при свете тоже), она все равно пела песни про походы, лес, елки, лыжи и всякое такое. Отец тоже любил послушать, как мама поет, и подпевал, мимо нот, как будто пытался пьяным надеть пиджак и не мог попасть в рукав. От его пения мама смеялась, и ее смех был похож на елочную гирлянду, мерцающую разноцветными лампочками.

Андрей чувствовал себя таким счастливым, что пусть бы света вообще не было больше никогда. Хотя без света не работал телик, а телик Андрей любил, особенно фильмы про приключения.

Однажды, когда они втроем так тихонько светились в темноте, к ним в дверь постучали. Мама сказала папе:

– Дима, не надо!

Ее круглые очки тревожно блеснули стеклами.

Но папа все равно пошел открывать. Не мог поступить иначе: он же мужчина. Если что, он должен был сразиться с захватчиком. Мама побежала за ним: она же женщина, и без нее захватчика не победить. И Андрей побежал за ними в надежде, что все-таки они вдвоем не справятся и тогда на сцену выйдет настоящий герой.

Но это был не захватчик, а Нелли Артамоновна – их соседка сверху. Маленькая бабулька с белыми-белыми волосами и морщинистым личиком. Она всегда и всем говорила «вы», даже Андрею, который тогда ходил в детсад; за эту честь, явно чрезмерную, он и запомнил ее на всю жизнь.

И вот тогда она сказала:

– Простите, что потревожила, умоляю! У меня беда! – Она сжала сухонькие маленькие ручки и прижала их к сердцу. – Снежок сбежал через форточку! Он замерзнет на улице! Помогите его разыскать, я прошу вас!

Папа тут же надел куртку, и мама – пальто, даже Андрей стал быстро одеваться.

– Он домашний, совсем домашний котик! Он заблудится и замерзнет!

– Особые приметы? – деловито спросил папа.

– Беленький! – выпалила Нелли Артамоновна. – Серое пятнышко на спинке.

Папа вздохнул. Весь двор был покрыт снегом, на котором белый кот особенно заметен.

– Давайте разделимся! – предложил Андрей. (Очевидно, сказалось влияние не-отечественного кинематографа.)

– Вы с мамой смотрите в той стороне, – согласился папа. – А мы пойдем в эту!.. Обойдем весь двор и встретимся у беседки, чтобы провести оперативное совещание.

Андрей с мамой пошли вдоль дома.

– Кис-кис-кис-кис! – шептала мама. – Кисонька, ты где?

Пару раз на ее зов выглянули из подвала несколько бродячих котов, но, не увидев у мамы в руках еды, оскорбленно спрятались обратно.

Андрей шел-шел, а потом взял и задрал голову, а там…

– Следы! – вдруг звонко вскрикнула мама. – Следы! Вот ты где!

Ее руки раздвигали голые ветки куста, среди которых можно было разглядеть два круглых желтых глаза и серое пятнышко.

– Иди сюда, иди! – говорила мама, но кот шипел и забирался еще глубже в куст. – Ай, чуть глаз не выколола. Очки! Упали! Где?

Тонкие черные ветви только казались слабой преградой, они кололи и царапали маму и Андрея, который пытался ей помочь.

Папа и Нелли Артамоновна подоспели вовремя. Они принялись подбираться к коту с другой стороны куста. В конце концов мама, как самая настойчивая, схватила беглеца за холку, за то самое серое пятнышко, и выдернула из веток. Кот попытался извернуться и вырвался бы, если бы его тут же не перехватил папа – и не голыми руками, а курткой, которую он накинул на кота, как мешок.

Снежок бился в папиной куртке с отчаянием плененного дикого зверя, мама смеялась, поправляя растрепанные ветками волосы (очки она уже нашла, они повисли на ветке, зацепившись дужкой), а Нелли Артамоновна повторяла:

– Спасибо! Ах, негодник, оцарапал вас!

Они зашли в дом и отправились к соседке – праздновать счастливое возвращение сокровища. Нелли Артамоновна долго извинялась, что к чаю ничего нет, только черный хлеб: у нее хватает только на хлеб для себя, а для Снежка она берет куриные лапы и головы. Андрей с родителями пили слабый старушечий чай из белоснежных аккуратных чашечек, а миленький пушистик Снежок с ужасающим хрустом разгрыз куриную голову, издавая утробное рычание. (Если вы не знаете, кого в этом мире бояться, бойтесь котов!)

Когда они вернулись домой, мама сказала:

– Какая нищета, хуже, чем у нас, давай ей чем-нибудь поможем!

Папа поцеловал ее в макушку, как делал всегда, просто потому что мама была ниже его ростом.

В ту ночь во сне Андрей увидел то, что потом ему очень часто снилось, но никогда больше не встречалось в реальности: огромную бело-голубую летающую тарелку, повисшую в черном небе над их двором.

Пока они с родителями искали кота, инопланетяне искали их.

Быть может, у них было какое-то важное послание для всего мира, но получить его Андрей не смог: отвлекся на Снежка в кусте. Слишком по-детски, слишком по-человечески…

Собрано

Кубик Рубика не игрушка, а наказание.

У Влада он был в детстве. Уже тогда Влад понимал: это подарок «на отвали», чтоб он чем-то занимался и не мешал взрослым разговаривать. Славка умел собирать кубик – он делал это легко, быстро, но всегда одинаково. Проще говоря, знал способ. А Влад никак не мог его запомнить, а никто не объяснял, наоборот, Славка собирал кубик нарочно как можно быстрее, чтоб Влад не успел сообразить, что за чем.

– Если я объясню, какой толк будет в том, что ты повторишь за мной? Свои мозги развивать надо!

Вообще, из слов окружающих выходило, что Владу надо развивать все:

– Тебе надо развивать аккуратность. И координацию, – говорили, когда Влад проливал воду, наливая из кувшина в стакан.

– Тебе надо развивать внимательность, – когда уходил из дома без ключа.

– …и чувство вкуса, – когда он искренне не понимал, почему нельзя пойти на улицу в пижаме с Микки-Маусом.

Влада поглощала черная тоска при мысли, что в нем столько всего надо развивать, а от тоски хотелось хоть чем-то себя занять – сгодился и кубик Рубика. Ну и во взрослые разговоры не лез, пока вертел.

От других детей (в частности, от Полины, своей подруги со времен детского сада) Влад слышал, что они учили стихи (и не только) и рассказывали их, стоя на табуретке. Это было так странно, что он даже не смог понять, как к этому относиться. Его мама едва ли стала бы слушать стихи – и уж тем более едва ли стала бы слушать Влада. Мама даже Славку не особенно слушала, хотя тот много читал и, если говорил, то что-нибудь умное, например про причину вымирания динозавров. Мама все время была занята: Владов отец сгинул и мама тащила семью одна, торгуя шмотками на вещевом рынке.

Кубик Рубика Владу нравился и в то же время бесил. Когда он впервые собрал одну грань, он ужасно гордился собой. Но на этом его успех закончился: Влад решился просто оборвать с граней кубика липкие квадратики и переклеить их так, как будто он его собрал. Результат надругательства выглядел ужасно, и вдобавок все пальцы стали липкими от противного белого клея.

– Мне казалось, что уж эту игрушку нельзя испортить, – сказал Славка. – Но ты справился, поздравляю!

У Влада не хватило смелости попросить у мамы новый кубик Рубика – не имея представления о цене вещей, Влад боялся, что кубик стоит целое состояние, и мама, как обычно в такой ситуации, скажет:

– Ты думаешь, я деньги печатаю?

Поэтому Влад научился представлять, как крутит кубик, собирал его в своей голове, сбивался, снова представлял и даже, ему казалось, придумывал схему сборки, но когда пытался еще раз мысленно повторить все повороты – понимал, что ошибся. В какой-то момент он стал таким молчаливым, что это встревожило маму – она стала его тормошить:

– О чем ты там думаешь? Ты хоть не с задержкой в развитии? И так проблемный! Сидит, сопит и ушами дергает – вот горюшко!

Влад только вздыхал, вращая мысленный кубик.

Через несколько лет у них со Славкой появился тетрис. Разумеется, первые пару недель Славка играл сам, не выпуская игрушку из рук, но потом ему надоело – и наконец-то возможность поиграть появилась у Влада. Но вытеснить кубик Рубика из его сознания тетрису было не дано: всякий раз, когда Влад думал о чем-то слишком сложном, в мыслях у него сам собой начинал вертеться кубик Рубика.

Потом, став взрослым и вообразив себя философом, Влад пришел к мысли, что все в мире имеет какой-то свой цвет и все события, происходящие с людьми, могут быть приравнены к сборке кубика Рубика. Может быть, вы сейчас здесь – потому что кто-то пытается собрать красную грань; и вы пока временно переброшены на другую сторону. Но в идеале однажды вы должны встать в окружении других красных квадратиков. Просто крайне сложно сделать так, чтоб совпали все грани и никто не оказался зажатым в угол на поверхности чужого цвета. Может, бог собирает мир именно так – как Влад когда-то пытался мысленно сложить кубик Рубика. Хотя, скорее всего, бог больше похож на Славку, который делает это легко и быстро, но считает, что мы должны развить свой интеллект и собрать все сами, а у нас почему-то не получается.

Забери М

Мать сказала:

– Не скучай! Я приду и заберу тебя вечером! Пока-пока! – В голосе у нее было радостное нетерпение и желание поскорее уйти от запаха творожной запеканки и переваренных макарон. И пахло от нее духами, остро-розово пахло красотой и свободой.

Олеська молчала. Воспитательница сладко прощебетала:

– Смотри в окно, сейчас ты увидишь маму!

Олеся увидела, как мать идет к калитке, на ней был темно-синий плащ, какой-то слишком большой и громоздкий, черные волосы трепал ветер – пока-пока. Мать удалялась, но запах духов все еще витал здесь, мать все еще была здесь, невидимая, и Олеся не отходила от окна, как приклеенная, а когда ее попытались отвести к другим детям, стала кричать и вырываться, проявляя неожиданную для такого маленького существа силу.

Дети завтракали. Запахи еды понемногу вытеснили аромат духов – но не для Олеси. Она чувствовала его дольше всех, впервые столкнувшись с магией памяти, создающей то, чего нет, и убеждающей нас в его неоспоримой реальности. Духи были лучшей стороной матери, духи не бросили ее, остались рядом.

– Олесенька, пойдем на улицу, поиграем… там, может, твоя мама подойдет, – сказала наконец воспитательница.

Уловка сработала: Олеся отошла от окна. Ее взяли за руку и повели во двор. Девочка понемногу размерзлась – поиграла со всеми, поела, легла спать на тихом часу.

Мать забрала ее самой последней – потом такое случалось часто, и вечернюю маму Олеся вообще не особенно любила, уже тогда начав улавливать в ней, помимо запаха духов, другой запах.

– Привет, Олесенок! Что вы сегодня делали?

– Рисовали солнышко…

– Какая красота!

Тогда же вместе с запахом духов Олеся научилась улавливать фальшь: от природы критичная, она даже в пять лет понимала, что никакая это – ее рисунок – не красота, что получилось у нее криво и косо, у других детей – лучше.

Вечерняя мать уводила ее домой; и все, чего хотелось Олесе, чтоб поскорее пришла мать утренняя. Но довольно быстро утренняя мать стала не лучше вечерней с ее противным «какая красота»: никаких пока-пока, бросила девчонку, развернулась и ушла, а потом и вовсе уговорила переехать в Заводск Олеськину бабушку, на которую повесила все заботы о ребенке, и никогда больше Олеся не стояла у окна рядом с «призраком из духов».

Бабушка прожила с ними несколько лет, а потом уехала, и все. Никто больше с ними не жил. Олеськин отец исчез, испарился с легким хлопком еще до ее рождения.

– Нашел себе ш-ш-ш… и уш-шел! – говорила мать об отце.

Мать не любила шалав, но никогда не могла произнести это слово. С ее точки зрения, оно было слишком мерзко, чтоб произнести его вслух. Не ее губами и языком говорить такое.

Когда Олеська училась в первом классе, они с бабушкой съездили на море. Это было в декабре (сохранилось фото: бабушка и Олеська стоят на галечном пляже, обе в зимней одежде, в лицо Олеське светит яркое южное солнце, она морщится, как от боли). Единственный раз, когда Олеська ездила на море зимой, и единственный, когда Олеська куда-то ездила с бабушкой. Они пробыли там несколько недель. Ходили по берегу и смотрели – море было странное, слишком большое и слишком опасное: отбегало и потом набрасывалось на ноги, словно хотело схватить и утащить куда-то. Море, море, утащи м-м… утащи м-м-м…

Вечером они ходили на танцы – классические вечера «Для тех, кому за…»: веселый маленький старичок играл на баяне, а другая «молодежь преклонных лет» плясала. Олеська сидела на стуле у стены и наблюдала за парами. Бабушка носила темные платья из жесткой ткани и, стараясь привнести в свой облик нотку элегантности, прикалывала к груди брошь или надевала бусы из искусственного жемчуга. А еще рисовала себе брови-ниточки (от своих у нее мало что осталось) и чуть-чуть трогала помадой губы. У бабушки был кавалер – очень седой высокий дедушка. Иногда она танцевала с другим – лысым и очень сутулым. Олеське больше нравился седой, потому что после танцев он галантно целовал бабушке руку.

Когда они вернулись в Заводск, Олеся рассказала о танцевальных вечерах маме. Та очень рассердилась, кричала бабушке:

– В вашем-то возрасте, мама! Какой пример вы подали Олесе?! Обжимались там, как последняя ш-ш-ш…

У бабушки потом очень сильно блестели глаза, и она весь день то и дело замирала столбом, прижав к груди сцепленные в замок руки. В том же году у маминой сестры родился ребенок и бабушка переехала к ней – помогать нянчить малютку. Олеська так ненавидела этого малютку, что… нет, она бы никогда никому не сделала ничего плохого.

Она пообещала себе, что никогда никого не… Она не такая. Не такая, как…

После того как мать первый раз побила ее, Олеся залезла под бабушкину кровать и пролежала там целый день. Она не хотела, чтоб мама видела, как она плачет. Она говорила себе, что больше не будет плакать. Никогда. Она так говорила себе всегда, когда плакала. Всегда, когда мать ее била. Била скакалкой. Олеська через нее прыгала совсем маленькой, вначале у нее не получалось, а потом стало все лучше и лучше… Получалось по-всякому: высоко, и низко, и даже со скрещенными ногами… А потом мать стала использовать скакалку иначе, чем это было задумано.

В первый раз – за духи. Олеська брызнула на себя совсем немножечко, пару капель. Хотелось пахнуть, как мама. После побоев запах сирени она возненавидела на всю жизнь. «Цветы России». Мерзость.

Каждый вечер мать накручивала волосы на бигуди. Волосы она красила в черный. Это старило, делало цвет лица желтее, но все-таки шло ей – душе ее подходило, а разве не главная цель всего, что делает женщина со своей внешностью, это стать наконец-таки похожей на свою душу?

Мать рисовала себе ярко-красные губы, красила ресницы жирно, с комками. Рисовала стрелки. Разглагольствовала.

– Надо выглядеть прилично, – говорила она. – Даже на необитаемом острове. Даже если тебя примется жрать крокодил, надо выглядеть прилично.

Уж скорее она сама сожрала бы крокодила.

Олеська стояла в углу комнаты, теребила подол и бросала на мать восхищенные взгляды. Она хотела быть такой, как мать. Очень хотела! Но когда Олеська украла мамину помаду и накрасила губы – из зеркала на нее посмотрело страшное лицо с раной вместо рта, – мать снова побила ее.

Схватила за волосы, потом вытащила из комнаты в коридор, туда, поближе к кладовке, где лежала скакалка… Олеська, кажется (ее воспоминания были дерганые, конвульсивные, вспышкообразные; нельзя сказать точно, что было, чего не было, а что ей хотелось, чтоб было), пиналась и вырывалась.

– Мама, мама, не надо! Мама, пожалуйста!

Кажется, Олеська плакала. Кричала и плакала до того, как… мать всегда била по голому телу. Штаны с трусами спускала и била. Когда она била, Олеська не плакала. Ей было стыдно своей голой попы (она же не маленькая, не такая маленькая, чтоб ей вытирали зад; ей не хотелось светить голой попой).

Стыд перекрывал боль в момент удара.

Болеть начинало только после того, как она натягивала трусы.

Олеська забивалась под бабушкину кровать и лежала там. Под кроватью было хорошо. Мама всегда мыла там пол очень тщательно. Она считала, что в доме не должно быть пыли. Нигде.

Пару раз Олеська спрашивала маму, почему отец не выходит на связь – не звонит и не пишет, жив ли он вообще? Но мать только бросила:

– Жив, что ему сделается? Ему просто плевать на тебя. Есть дела поважнее…

Олеська спрашивала, можно ли ему написать или позвонить, особенно это стало важным, когда маме перестали платить зарплату и начались голодные дни, переходившие в голодные месяцы. Но мать говорила:

– Унижаться? Перед тем, кто тебя бросил? Да ни за что! Нужно иметь гордость!

Однажды, когда Олеська, придя домой, стояла перед закрытой дверью, она услышала, как в квартире звонит телефон. Сердце вдруг сорвалось с цепи – взять трубку, скорее, взять трубку, – но она искала и все никак не могла найти ключ от квартиры (наверное, он завалился за подкладку в сумке), а потом не могла попасть в замочную скважину и провернуть ключ – а когда уже влетела в квартиру, сняла трубку – там были только гудки.

Вечером того же дня Олеська рассказала об этом маме.

– Мам, звонок был… похоже, междугород… вдруг это папа?

– Папа? Что?! Он и номер-то этот забыл навсегда! Ему все равно, живые мы или сдохли тут с голоду! Как ты не понимаешь?!

Больше о папе Олеська не говорила.

Но кое-что она знала наверняка. То, что однажды сказала мама бабушке в каком-то обычном, обрывочном разговоре. Олеська была тогда совсем маленькая, но уже достаточно умная, чтобы уметь слышать главное.

– Слабак он и трус. И мухи не обидит. Тьфу на него! Пусть сидит со своей ш-ш…

Интересно, ее, Олеську, обидеть проще, чем муху – или нет?

Она начала краситься в шестом классе. Красилась в подъезде, из-за этого приходилось выходить в школу на десять-пятнадцать минут раньше. Лу, ее лучшая подружка, держала зеркало. Олеська украла у мамы тушь, тени и помаду. Разумеется, факт воровства обнаружился. Тогда Олеська была уже достаточно взрослой, чтоб срывать с нее трусы и хлестать скакалкой – и мать надавала ей пощечин. Из-за проклятого факта взрослости Олеська не стала прятаться под бабушкину кровать, поэтому стояла и смотрела на мать.

У матери в глазах как будто бились, ударяясь о лед, рыбы. Они умирали, им не хватало воздуха. Весной они всплывут кверху брюхом.

Олеська просто смотрела.

Нет. Кажется, все-таки плакала.

Море, забери м-м-м, утащи м-м-м…

Неуклюжая снежинка

Лу никогда не понимала, почему Олеська так сильно ей завидует. Сама Лу считала себя если не несчастнейшим существом в мире, то уж точно достойным жалости. Всегда последняя на уроке физкультуры, беспомощная и неуклюжая.

Мама отдала ее в школу с шести лет.

– Лишний год играть в игрушки – зачем? Читать и писать умеет. В саду ей не место.

– Слабенькая она у вас, – сказала воспитательница. – Болеет часто. А школа – это нагрузка…

– Справится, – отрезала мама. – Она, когда болеет, книжки читает. Так что ей болезни даже на пользу.

Лу и правда рано научилась читать и стала читать много и быстро: главным образом потому, что мама никогда не дочитывала книжки, которые начинала читать ей вслух, просто бросала на середине и говорила: «Ну хватит, когда-нибудь дочитаю», и оставляла книгу с закладкой на столе. Лу, мучимая любопытством, бросалась к книге и дочитывала ее сама. Разумеется, это была мамина уловка, но поняла это Лу, только став значительно старше: она вообще плохо понимала хитрости. Из-за болезней Лу редко ходила в сад и ни с кем там не подружилась: ее тихий голос терялся в гомоне других детей, да и самые популярные игры – догонялки и прятки – не вызывали особого интереса. Детсад Лу не любила, но грядущей школы боялась панически. Обрывки увиденных по телевизору фильмов и истории из книг рисовали в ее воображении школу образца прошлого века – с суровой классной дамой и непременными розгами. Лу плакала по ночам и думала: хоть бы умереть во сне и никогда-никогда не идти туда!

На линейке 1 «А» класс – дети и родители – ютился на крошечном пятачке возле школы: пестрые букеты, вздымавшиеся выше голов первоклашек, банты, похожие на цветы, белые передники и звонкие голоса. Был славный, теплый день, играла музыка:

– Мы желаем счастья вам, счастья в этом мире большом!

Лу не верила в то, что какие-то чужие люди желают ей счастья: мама учила ее не доверять слишком доброжелательным взрослым, пусть и поющим. Одна девочка и один мальчик из их класса плакали. Девочку (потом оказалось, что ее звали Лола) все вокруг пытались утешить, на мальчика (его звали Влад) не обращали внимания, и он весь покраснел от рева, а еще у него то и дело дергалось правое (Лу уже различала право и лево) ухо. Лу редко сталкивалась с таким шумным проявлением эмоций и, растерявшись, переводила взгляд с одного заплаканного лица на другое. Острые углы целлофана, в который был завернут ее букет, больно впивались в ладонь.

– Учительница слишком молодая, не справится, – сказала мама вечером. – Может, попробовать тебя в другой класс перевести?

– Не надо, – попросила Лу. – Мне нравится.

Учительницу звали чубушниковым именем Майя Петровна. Она всегда говорила звонко и празднично, как утреннее радио, никого не била розгами, а еще… иногда могла подойти и тихонько погладить Лу по голове, если видела, что она старается – а Лу старалась всегда – и в тетради у нее чисто и аккуратно. От этого Лу становилось так хорошо и легко, как никогда не бывало: казалось, что она вместе с тяжелым, неудобным стулом, на котором сидела, приподнималась над землей, совсем чуть-чуть, на самую капелюшечку. Тогда же, в первом классе, мама отдала Лу на курсы английского. Из-за них по субботам Лу приходилось ездить на другой конец города. Лу нравились курсы, там, как и в школе, было интересно и несложно – давали раскрашивать картинки с английскими словами, включали смешные мультики. Лу только очень уставала от езды в автобусе, от плохой погоды, от ранней темноты, от сердитых людей, от маминого недовольного выражения лица.

Помимо этого, Лу занималась еще и танцами, раз в неделю после уроков. Танцы Лу не нравились, но она просто старалась делать то же самое, что и остальные дети. То есть ей казалось, что она делает то же, но часто она обнаруживала, что оказалась не совсем там, где должна была стоять, а другие дети налетают на нее, как книгочеи на фонарные столбы.

В третьем классе ее рисунок занял второе место в школьном конкурсе, и мама даже похвалила ее, хотя и спросила:

– А почему не первое?

Лу не нашлась что ответить.

Мама покачала головой, что значило «а следовало бы задуматься».

В голове Лу выстраивались целые гипотезы о том, что означали мамины поджатые губы, взгляд куда-то в сторону, надломленная бровь или невнятное «хмм». Лу знала, что ее мама работает в городской администрации, и поэтому она, Лу, должна стараться быть достойной такой матери. Отец Лу исправно платил алименты и ничем другим себя не проявлял – ни в ее детские годы, ни после; слава богу, быть достойным еще и его от Лу никто не требовал, иначе неизвестно, чем бы это могло закончиться.

На новогоднем утреннике Лу вместе с другими девочками из танцевального кружка исполняли танец Снежинок. Репетировали чуть ли не с сентября, так что даже Лу запомнила последовательность движений. Мать сшила ей юбку-клеш из нескольких слоев тонкой, полупрозрачной ткани. В центре спортзала установили огромную елку; дети сидели на лавочках, вдоль стены. Под елкой что-то вещал Дед Мороз, который, как обычно, потерял Снегурочку, и теперь детям надо было кричать что есть мочи, чтобы она услышала и пришла. На свою беду, снежинка Лу выбрала неудачное место для приземления. Лавка, на которой она сидела, была слишком близко придвинута к стене, так что в спину Лу впивались острые ребра радиатора отопления. В детском саду топили так, что батарея была раскалена едва ли не докрасна. Отодвинуть лавку – нельзя, пересесть – некуда, а в спину припекало так, что аж больно. Лу постаралась примоститься на самый краешек лавки, но так сидеть оказалось неудобно: покрытая лаком поверхность скользила, и Лу упрямо съезжала с нее. Она ерзала и ерзала, пока Дед Мороз не воскликнул:

– Найти Снегурочку мне помогут те, кто высоко летает и много видит – Снежинки!

Это была кодовая фраза, услышав которую, Снежинки сорвались со своих мест. Заиграла музыка, девочки закружились. Белая юбка Лу вздулась колоколом. Взяться за руки и пробежать круг. Потрясти руками. Присесть, замереть. И вскочить, вжух! Как будто совершаешь чудо. Лу была счастлива: она не запуталась в танце, а после его окончания ей повезло – села на другое место, подальше от батареи.

В тот день на нее сошла лавина материнского гнева:

– Все дети как дети. Сидят ровненько. Даже мальчишки. Ну, кто-то в носу ковыряет. И только эта! Сидит, ломается, как в припадке. Позор! Это ради этого я шила тебе эту юбку и переводила ткань?

– Там была батарея… за мной, – попыталась объяснить Лу. – Она мешала. Спину жгла.

– А другим не мешала?

– Не знаю…

– Послушай меня. Жарко тебе, больно, холодно или голодно – ты должна сохранять лицо. Не корчиться, как Жанна д’Арк на костре.

– Как кто?

– Не корчиться, а сидеть ровно! – мама сказала это, почти повысив голос. – Ты меня разочаровала.

Лу посмотрела на маму. Мама была такая же, как Лу, просто немножко выше. (Они обе были небольшого роста, обе натуральные блондинки с мелкими чертами лица.) И Лу, маленькая девочка со спутанными, прилипшими к потному лбу кудряшками, впервые подумала про свою мать: «Ты тоже меня разочаровала. Никогда не буду такой, как ты». Подумала – и тут же спрятала эту мысль в ту секретную коробочку, в которой все дети хранят запретные идеи вроде той, что, когда они вырастут, обязательно будут питаться только чипсами и колой.

Потом, когда у Лу наконец-то появилась подруга и они стали секретничать и обсуждать все или почти все, Лу всякий раз терялась, если Олеська говорила:

– Мне бы такую маму, как твоя…

Перед глазами проплывали конкурсы рисунков, и олимпиады по математике, и английский по выходным, и этот проклятый автобус, и вечное недовольство – а с другой стороны – Олеська, которая еле-еле училась, ходила на дискотеки, красилась, пусть и в подъезде, – и Лу думала: «Да забери ты ее себе…», но ничего не говорила, потому что была очень воспитанной, как Кролик из «Винни-Пуха».

Король котов

Лолиным маленьким секретом было то, что кота сшил папа. Во втором классе на трудах задали сшить кота. Выкройка была в рабочей тетради. Только взглянув на нее, Лола поняла: нет, ей с этим не справиться. Целых четыре лапы! И хвост! И ушки на макушке! Неподъемно.

Лола всегда делала уроки сама. Мама гордилась этим, но так, изредка – когда вообще вспоминала, что у нее есть дочь. Мама ходила на курсы бухгалтеров, на английский и на какие-то политические собрания. Шить котов она точно не умела. Еще она очень плохо умела готовить, зато старалась приготовить побольше – огромную кастрюлю каши или супа. Правда, каша обычно была подгоревшая или сыроватая, а суп слишком жидкий. Если суп получался густой, то мама добавляла в него воды, и тогда выходило совсем уныло. Бабушка готовила хорошо, но иногда и на нее случалась проруха, например, как в тот раз, когда она насыпала в суп сахара. Тогда у них было совсем мало денег, и они съели суп и таким, папа даже пошутил, что у них теперь точно будет сладкая жизнь.

Сам папа готовил редко, только если к продукту требовался особый подход. Например, однажды он принес живую рыбу в пакете, полном воды. Лола, тогда еще совсем маленькая, подумала, что папа просто зачерпнул воду в речке пакетом – и там оказалась рыба. После этого она много раз пыталась вычерпнуть рыбу в любой лужице, принимая за добычу то листик, то веточку. Папа долго возился с рыбой, которая отчаянно билась в раковине, ему на помощь пришли мама, бабушка и Лола, выражавшие главным образом эмоциональную поддержку, и после длительных совместных усилий рыба была убита и превращена в горку золотистых, аппетитно пахнущих брусочков. Прежде чем позволить Лоле съесть кусочек, папа тщательно выбирал из него кости. Вкусно, но мало. Возни, криков, бултыхания было гораздо больше. Иногда Лола представляла, что рыба плавает внутри нее, в темноте желудка, и бьет хвостом, и от этого у Лолы начинается икота.

Лола любила хлеб. Просто хлеб без ничего. Иногда брала его с собой, носила в кармане и ела, отщипывая понемножку. В школьной столовой можно было взять много хлеба, спрятать в рюкзак и есть на переменах. Один раз Лола слепила из хлеба человечка и съела его – надо тщательно пережевать, чтоб маленькая ножка или ручка не стучали у нее внутри: «Выпусти, выпусти!» Потом она вырезала человечка из ластика, нарисовала ему рот и нос и тоже немного обгрызла непонятно зачем. С этим человечком-калечкой можно без слов разговаривать на уроках, когда противно-громкая Майя Петровна рассказывает что-то неинтересное. Или у доски стоит Олег – глупый и хмурый – или Сашка – тоже глупый, но веселый, ничего не понимает, крошит мел. Или отличница Лу, маленькая и тихоголосая, отвечает заученный наизусть текст учебника. Скука!..

В школе вообще все время скучно – от этого и есть хочется. Или нервно – и от этого тоже есть хочется. А нервнее всего на физре и переменах. Олег и Сашка дразнятся:

– Лолка – корова, дай молока! Дай за сиську дернуть!

Олег сам толстый, у него, между прочим, тоже сиськи заметны. Но кто ему такое скажет, он же большущий, сильный, он на борьбу ходит. И все равно один раз Лола накинулась на него и даже повалила на землю, такая была злая, но Майя Петровна их растащила. Лола махала кулаками и рычала, вся красная, с выпученными глазами.

В школу вызвали родителей, но за родителей всегда отдувался один папа (мама ведь ходила на курсы и на политику). Потом папа сказал:

– Лолка, ну ты даешь! Зачем набросилась на парня?!

– Я хотела его убить!

– Убить?! – Папа расхохотался. – Ого, какая ты грозная!

– Он дразнился!

– Правда хотела убить? Точно? Совсем убить? Чтоб его похоронили, закопали в землю и никогда больше не откапывали?

– Да!

Папа потрепал ее по голове.

– Ну хорошо. Подумай, как ты могла сделать это не так заметно.

Лола подумала. Можно было слепить человечка из хлеба и съесть его. Или взять человечка из ластика и истыкать его остро заточенным карандашом или ручкой. Съеденный ранее человечек из хлеба внутри нее говорил: «Давай, Лола, я тут один, мне грустно! Тут, кроме меня, только рыба, но с ней не поговорить!» Но Лола сказала: «Нетушки, сиди дальше один». Она чувствовала, что с этим поеданием всего шутки плохи. Робин-Бобин Барабек съел пятнадцать человек, и ничем хорошим для него это не закончилось.

– Лола, у тебя есть друзья? – спрашивал папа.

– Есть, – врала Лола.

Не было у нее друзей: мальчишки – глупые и злые, да и девчонки такие же. Ну, конечно, Лу училась на отлично, но все равно была глупая, просто потому что дружила с противной Олеськой. Когда папа подарил Лоле красивый розовый пенал и все хотели посмотреть на него, даже в очередь выстроились, Олеська специально сделала вид, что он ей не нравится, и состроила такое надменное лицо, что у Лолы все внутри закипело. Тогда Лола ударила Олеську этим пеналом по голове – чтоб не зазнавалась. Еще была Полина, всегда растрепанная, с лицом, разрисованным ручкой, она сидела за одной партой с Владом, хромым дурачком, и все время с ним хихикала, а еще Дашка-второгодница, которая читала по складам, хотя была выше всех. Ну их, дружить с ними, ага.

На трудах дети мастерили поделки и открытки, которые у Лолы получались криво и косо. Одно развлечение: от клея слипались пальцы, можно было обдирать белые пленочки, воображая, как будто с тебя слезает кожа. Осенью папа приносил ей шишки и желуди для поделок и помогал сушить гербарий, но это были мелочи в сравнении с таким заданием, как пошив кота.

– Папа! Мне нужен кот! Или я объявлю забастовку до исполнения моих законных требований!

– Ого! Откуда знаешь такие слова?

– От мамы!

– Ну… – вздохнув, папа почесал выбритую налысо голову. – Кот так кот. Пошли, выманим его из подвала сосиской.

– Не живой! Сшитый!

– Аллах велик, хорошо, что не чучело!

Кота сшили из старого Лолиного пальто. Лола стояла и смотрела, как папа вырезает выкройки, как обводит их мелом, как аккуратно кроит ткань, захватив чуть-чуть лишнего – припуск на шов – и как стежок за стежком… у папы были такие большие руки, а иголка такая крохотная-крохотная. Иногда она вспыхивала на свету, как звездочка.

– Пап! – Лола подошла и обняла его.

– Ай! – Он уколол палец. – Не мешай. Иди спать, а то на уроках будешь зевать.

– Мне интересно смотреть…

– Ну так и шила бы сама…

– Давай я спать лягу, а ты рядом сиди.

– Ну что ты как маленькая…

Но папа сел рядом в кресло, а Лола лежала в кровати и засыпала. Мама должна была прийти поздно, у нее снова были занятия.

Утром кот ждал Лолу на столе. Какой же он был красивый! Папа не стал пришивать ему пуговицы вместо глаз, а аккуратно вышил желтыми нитками два золотисто-желтых глаза с черными зрачками. И беленький носик. И огромные усы! Это был самый красивый кот из всех, пошитых из старого красного пальто.

Лоле не только поставили пятерку – разрисованная ручкой Полина, которая сшила совсем кривого кота о трех лапах (четвертую ей просто лень стало дошивать), сказала:

– У Олеси – принц котов, у Луизы – принцесса котов, а у Лолы король котов. А у меня просто бомжик-котик, сбитый машиной. – И засмеялась.

Наверное, Лоле должно было стать стыдно, что кота сшил папа, но нет – она гордилась этим. Кот говорил: «Я всех сделаю, только попроси!» – и Лола знала, что он чертовски прав. У нее лучший папа, лучший кот, лучший пенал, а кто этого не признает, тот просто дурачок.

Голая

Март был любимым месяцем Влада, несмотря на жижу под ногами. В марте – особенное солнце.

Такое солнце он всегда называл «голым», а если вдруг кто-то слышал от Влада что-то типа: «Да, погодка ниче: солнце голое», – и начинал смеяться, Влад оправдывался (у него была неизживаемая привычка оправдываться, если сказал что-то не то):

– Да это с детства. Солнце голое – значит, без облаков, я так сказал еще в садике, и все смеялись, ну и это стало потом чем-то типа семейной шутки.

На самом деле все обстояло немножко (то есть множко) не так.

Если идти по Советской мимо старого универмага, можно заметить красивый розовый дом, с нарядными балкончиками. Он как-то выделяется из советскости Советской – наверное, дореволюционный. Этот дом до сих пор не изменился со времен Владова детства, фасад подновляют, все-таки главная улица. В общем, мимо этого дома мать водила Влада в детскую поликлинику. Тогда мать таскала его на ЛФК и на специальные процедуры по прогреванию колена. Влад любил ЛФК за то, что там над ним никто не смеялся, занятия проводила старенькая медсестра, которая всех называла «деточка», а так ласково к Владу не обращалась даже мама.

До поликлиники можно было ехать в автобусе четыре остановки, но мать считала, что лучше пройтись пешком:

– И так сидишь дома целыми днями… Хоть свежего воздуха глотнешь, задохлик.

В ту зиму Влад и правда никуда не ходил, кроме ЛФК, потому что сильно не успевал по всем предметам, да и писал очень криво и непонятно, и поэтому приходилось по нескольку раз переписывать домашнее задание. Учился Влад туго; уже тогда было понятно, что он не из тех детей, которые сочетают физическую слабость с могучим интеллектом.

В общем, мать водила его на ЛФК всю зиму. На Советской тогда еще росло много деревьев, Влад помнил их в белых шапках, и сугробы по краям тротуаров, и желтый песок, которым посыпали дорожки, и холод, из-за которого, приходя домой, Влад чувствовал себя закостеневшим, а отмерзая – уставшим настолько, что хотелось только спать. Он засыпал на диване под шум телевизора и только чувствовал, что мать переносит его в кровать и укрывает одеялом.

Зима менялась, то отступая, то вновь наваливаясь. В тот день все было как всегда, они шли на ЛФК, мать чуть быстрее, Влад медленнее, по Советской как раз мимо того старого дома, и вдруг мать сказала:

– Ах ты ж! Голая! – И посмотрела куда-то вверх.

Влад тоже задрал голову, но увидел только что-то большое, розовато-белое на балкончике дома, разглядеть ничего не смог: в глаза ярко ударило солнце.

Мать тут же прикрыла его глаза ладонью.

– Пшли быстрее!

Влад отвел в сторону мамину руку и снова посмотрел вверх, но ничего так и не разглядел: солнце светило оглушительно, как оркестр духовых инструментов.

– Пшли, пшли, не оглядывайся! – Мать тащила его прочь.

Он оглядывался, но так ничего и не увидел, как ни всматривался в удаляющийся балкончик.

О том, что одна из жиличек этого дома не совсем здорова на голову и иногда (как обострение случается – весной да осенью) выходит на балкон в чем мать родила, Влад услышал позже от кого-то из знакомых, но сам ту женщину так никогда и не увидел.

Но тот день запал ему в душу – март, ничего от весны, кроме ослепительного света, и голое солнце, выкатившееся в пустое небо; бесстыжее, безумное солнце.

Весна начинается с голого солнца, с чего-то ужасно неприличного, но заставляющего улыбаться. С чего-то похожего на ту сумасшедшую или – на Полину.

Знамя

Сергей рано понял, что родители – сами дети: уж больно разнилось их поведение с ним и с бабушкой и дедушкой. С ним родители были строго-равнодушны, а вот перед бабушкой и дедушкой постоянно заискивали, даже голоса начинали звучать иначе. Перед приходом бабушки (папа звал ее исключительно Маргарита Иванна, а дедушку – Леонтий Палыч) мама прятала лежавшие на столе книжки – роман с обнимающейся парочкой на обложке, сонник и Карнеги – в тумбочку, прятала и коробки от видеокассет, если там было что-то неприличное или даже если не было – то ли по привычке, то ли на всякий случай. Один раз не успела, забыла, и Сережа, тогда еще маленький, едва научившийся говорить, попытался унести подальше от бабушкиных глаз яркий журнал, но не справился – не отвлек, а привлек внимание. Он навсегда запомнил взгляд, которым бабушка посмотрела на маму:

– Это что? Как вы допустили? Ребенок – и такое?

И мама, молодая-золотая, вся съежилась и потускнела:

– Мама, ну вы что… мама, ну он же несмышленый, он читать не умеет… мама, ну…

– Если вы держите дома подобное, могли бы хотя бы не подпускать к этому ребенка!

– Мама, ну пожалуйста!..

Тогда-то Сергей и понял: бабушка угрожала им двоим, ему и маме. Поэтому он зарыдал, завопил во весь голос, спасая маму так, как мог спасти ее, будучи маленьким существом, не умеющим ни сурово сводить брови к переносице, ни произносить грозные речи, ни стучать кулаком по столу. Но именно такое оружие сработало: детский рев сперва заглушил бабушкины возмущенные выступления и перетянул на себя внимание мамы, которая запричитала: «тише, тише» и принялась покачивать его на руках, как совсем маленького. Конфликт был погашен. Потом Сергей слышал, как мама со смехом рассказывала папе:

– Сережка схватил… да, картинки там яркие, привлекли внимание… дети любят яркое… он его схватил и потащил… и прямо перед ней, представляешь? Ну у нее и лицо было! – Мама смеялась легко и весело. Она даже не догадывалась, что Сергей схватил журнал потому, что хотел ей помочь, а уж вовсе не из-за ярких картинок.

Мама и папа всегда смеялись над бабушкой и дедушкой, когда их не было, но Сергея это не обманывало – он прекрасно видел родительский страх: в присутствии старшего поколения родители Сергея съеживались до размеров детсадовцев. Позже Сергей понял, что родители целиком зависели от бабушки и дедушки: мать работала секретарем у какого-то большого начальника (бабушка договорилась, чтоб ее туда взяли, этот начальник был при СССР коллегой дедушки), отец числился каким-то сотрудником в администрации, из числа тех, кто получает зарплату просто за то, что делает вид, что что-то делает (и это место ему тоже нашла бабушка). Квартира, в которой они жили, была куплена на бабушкины деньги. Родители по-своему любили друг друга, но Сергей быстро понял, что и источником этой любви было их совместное противостояние бабушке. Мама и папа были похожи на школьников, которые вместе прогуливают уроки и боятся попасться на глаза родителям; однажды Сергей услышал меткую формулировку: «Коллектив сплачивается общей ненавистью к начальству». Он и сам был членом этого коллектива – мама, папа, Сережа – и его это устраивало.

Но чем старше он становился, тем острее ощущалось в такой системе что-то ненормальное, раздражающее. То ли он сам стал умнее, то ли старшее поколение сдало, но постепенно в поведении взрослых все больше просвечивала глупость. Лысеющий папа и седеющая мама, все так же смущающиеся перед бабушкой, выглядели в глазах Сергея как идиоты. Его всякий раз перекашивало, когда отец позволял бабушке поправить на нем галстук («Спасибо, что бы я без вас делал, Маргарита Иванна… позвольте поцеловать вашу ручку!»), а мама, делая круглые глаза, лепетала что-то вроде: «Ой, мамочка, а я и не знала, что вот так правильно складывать рубашки!»

– Смотрите, что я нашел! – Отец вошел в комнату с какой-то палкой. – В туалете за бачком! Сто лет там не прибирались!

Отцов бодрый вид и огромная, обмотанная тряпкой и облепленная пылью палка, наверное, должны были выглядеть смешно: «Смотрите, мама, мы без вас даже прибраться не можем, у нас какая-то палка в туалете, хи-хи».

– Ого! – Потянув за край тряпки, отец размотал его: оказалось, что это и не палка вовсе, а древко флага.

– Мы с ним на демонстрации ходили, – сказала мама и улыбнулась. – Еще в детстве. Я и не думала, что он цел…

– Пылищи-то… – Бабушка покачала головой. – Неряхи!

– Теперь-то он, конечно… куда? – Папа демонстративно поскреб лысину, изображая задумчивость. – Я и не помню его, кстати… Разве что… пошить из него авоську? – Он сделал вид, будто сжимает в ладони ручки сумки и идет, легонько размахивая ей.

Мама прыснула от смеха; вот ей папин юмор всегда нравился, искренне нравился, возможно, это был второй фактор, помимо обоюдной нелюбви к бабушке, который объединял их.

– Или, может, – папа, поощренный тем, что его шутка зашла, стал развивать свою идею, – трусы семейные из него пошить? Хорошие получились бы труселя! Кр-расные!

И тут бабушка сорвалась. Сергей упустил момент, когда в ней начало проявляться недовольство, обычно он всегда замечал вскипающий в человеке гнев и умел в последний миг предотвратить взрыв, но тут образ кругленького бати в красных трусах, нарисовавшийся перед глазами, отвлек.

– Трусы? Сергей! Ты что такое несешь?! Ты в свое уме?! Это – знамя! Знамя, которое реяло над Рейхстагом…

– Ну, не то самое, Маргарита Иванна… – Отец весь покраснел, а точнее стал почти свекольного цвета, даже лысина.

– То самое! Это – символ! Как вы не понимаете?! Что вы несете? Кого я вырастила?!

– Мама, мама, это шутка… – залепетала мама, легонько прикасаясь к бабушкиному локтю. Это было то робкое прикосновение, которое готово к тому, что локоть сейчас отдернут, а то и двинут им в зубы.

– Шутники! Скоморохи! Какой стыд! И при ребенке! Какой вы подаете пример?!

– Бабушка, не переживайте, я понимаю, что советский флаг… является святыней, – Сергей быстро нашелся, слова легко сложились так, как было надо. – …для нашего народа.

Бабушка коснулась рукой лба, потом глубоко вздохнула, прикрыв глаза (ее морщинистые веки делали глаза похожими на глаза ящерицы; «ящерицы моргают, а змеи нет», – пронеслось в голове у Сергея, к чему, непонятно).

– Вы не понимаете, – сказала она тихо, – как мне больно, как стыдно за вас. Хорошо, что твой отец, – бабушка посмотрела на маму, – этого не слышит.

Дедушка Леонтий Палыч вздремнул в кресле в соседней комнате, его не стали будить, а сами пошли пить чай, шум и крик в кухне его не разбудили: дедушка был совершенно глухой. Выждав несколько секунд, чтобы каждый совладал с эмоциями, Сергей заговорил о том, что у них в школе проводят олимпиаду по краеведению и во время подготовки он выучил много интересной информации о том, как мужественно боролись жители Заводска с фашистами в годы Великой Отечественной войны; пересказал несколько самых героических случаев. Мать и отец смотрели на него с благодарностью, а он на них – с недоумением: «Вот как надо, неужели непонятно?!»

Потом, когда бабушка ушла, флаг засунули туда, откуда достали – за туалетный бачок.

Улетели

Они училась в то время, когда еще выдавали учебники с Лениным, но рассказы о нем уже не читали – пролистывали, приучая детей к великой науке игнорирования: если что-то перестало быть важным, можно просто сделать вид, что этого нет. У дальней стены класса в шкафу на полках стояли пластинки. В той жизни, которая была раньше, пластинки, наверное, слушали. Но к началу девяностых проигрыватель из класса уже исчез. Пластинки привлекли Полину тем, что были вставлены в красивые разноцветные конверты. Многие – с подписями, но часто – столь причудливыми, что трудно разобрать (у Полины вообще с буквами были сложные отношения: едва она запомнила, как они выглядят, так они начали, как будто издеваясь, видоизменяться по-всякому: это называлось «шрифты»).

– Знаешь, что это? – сказала Полина девочке, которая подошла к ней. – Это почтовые ящики фей.

Девочка не спросила у нее, откуда такая информация: о подобном способе проверки достоверности сведений она и подумать не могла – ей было восемь лет, и она поверила.

Это была Олеська Скворцова. Полина запомнила ее по злобно-жалобному взгляду и очень бледному лицу с челкой до бровей (зимой Олеся съездила в санаторий и стала чуть менее бледной, но взгляд не изменился). Еще у Олеси был красивый фартук с «крылышками» на бретельках. Полина выдумала фей в ту секунду, как Олеська к ней подошла – эти крылышки надоумили.

– Раз это почта, значит, им можно написать письмо? – спросила Олеся. Протянула руку, вытащила конверт, сине-голубой с изображением рояля в центре.

Олеське он не понравился, и она поставила его на место. Достала другой – с красивой коротко стриженной светловолосой женщиной на фоне розово-лиловых разводов. Олеська явно залюбовалась ей.

– Ей можно написать?

Поля уверенно сказала:

– Да. Конечно. Можно. Только…

– Что?

– Надо… писать обязательно зеленым цветом! И… никто из взрослых не должен знать!

Полина сказала это для того, чтобы остановить Олесю: пока та будет искать, чем написать записку, уже обо всем забудет. А про взрослых добавила на всякий случай – чтоб Олеська не насвистела об этой выдумке: за вранье Полине могло и влететь. Но как Полина ни надеялась, что все забудется, ничего не вышло: на следующий день Олеська спрятала в конверт записку, а через два дня в классе уже возникла новая религия. Разумеется, правило тут же кто-то нарушил, и мало того – нарушил успешно. Влад сказал, что написал свою записку обычной ручкой, но ее точно прочли и желание его исполнили!

– Я написал: хочу «Турбо»[1] – и вчера мне мама целый блок привезла!

– Ну ты даешь! Разве ж это желание! «Ту-урбо»! Тебе бы его привезли все равно! При чем тут феи! – Олег чуть со стула не упал (он любил кататься на стуле). – Вот я загадал: стать президентом!

Владик засмеялся:

– Разве феи такое могут? Я тоже сейчас напишу, и что тогда?

Он выдрал из тетрадки обрывок листа и принялся калякать на нем. Писал Владик очень плохо, его еле перевели во второй класс (впрочем, как и Полину).

– И я! – крикнула вдруг маленькая отличница Лу. – И я! – Она стала отрывать кусок от бумажки, аккуратно, при помощи линейки, но все же очень торопливо.

– Поздно! Кто первый написал, тот и будет президентом… и это буду я! И вас всех, и тебя, Влад, первого я посажу в тюрьму! Потому что вы на мою власть покушаетесь! А это недопустимо в демократическом суверенном государстве!

Олег жил с бабушкой, которая все время смотрела новости; его родители мотались по заработкам и почти не уделяли ему внимания.

Полина наблюдала за происходящим с восторгом и ужасом. Страннее всего было то, что записки и правда пропадали из конвертов. Полина не очень понимала, куда они деваются, пока однажды не услышала обиженное:

– Это не твоя! Это не твоя фея! – Олеська прямо-таки выдирала конверт с блондинкой из рук у Лолы Шараповой.

Толстая Лола разжала пальцы, но на лице у нее промелькнуло что-то такое… такое…

– Ты меня поцарапала, – мрачно произнесла Лола и показала красный след на руке. – Феи не исполняют желания таких злых, как ты.

– Исполняют! Исполняют! Исполняют! – Олеська метала глазами молнии.

Хмурая Лола отошла к своей парте, села и открыла учебник.

Записки из Олеськиного конверта перестали исчезать. А назавтра ее вызвали на математике и поставили трояк. Олеська вообще соображала неплохо (ну, в сравнении с Полиной), но в тот раз как-то растерялась. После этого Полина уже не видела, чтобы она оставляла записки, а однажды даже подслушала, как Лу сказала Олеське:

– Это же понарошку! Игра такая!

А Олеська в ответ пробубнила что-то вроде:

– …цкая игра!

Полина боялась, что кто-то, склонный разрушать волшебство (или обиженный на фей за неисполненное желание), расскажет обо всем Майе Петровне, и тогда случится грандиозное разоблачение магии, а возможно, и Полины. Но все закончилось внезапно: в конце года 2 «А» сказали, что в следующем году они переезжают в другой кабинет.

– Не-е-ет! А феи?! – раздался полный отчаяния вопль самого искреннего адепта фей – Владика.

– Кто?

Майя Петровна, педагогически зеленая, а оттого уверенная, что у детей от нее нет секретов, была очень удивлена. У нее даже уши покраснели от напряжения, когда все, перекрикивая друг друга, стали рассказывать ей о феях. В гуле голосов, в отрывочных репликах ничего толком разобрать было нельзя: каждый кричал свое – какое желание феи исполнили, какое – зажмотили. Имя Полины не всплыло ни разу, никто не сказал: «Это все Красноперекопская придумала» – за это время культ фей стал поистине народным.

Майя Петровна выслушала, покачала головой, поулыбалась и звонко, как всегда, сказала:

– Дети, вы такие большие, а все еще… думаете, что вам кто-то должен все время помогать? Давайте вы все дружно попрощаетесь с феями, поблагодарите их и пожелаете им всего самого хорошего! Феи – для маленьких, а вы уже большие! Вам надо уметь справляться со всем самим! Быть сильными и смелыми!

Это было так красиво и грустно. Полинин стыд за вранье испарился с легким шипением, от которого защипало в глазах. Она утирала слезы и видела: остальные тоже плачут. Всхлипывала маленькая Лу. Ревела толстая Лола. Пустил слезу даже будущий президент Олег. Никто не хотел быть большим, сильным и смелым – все хотели фей. Только Олеська, кажется, не проронила ни слезинки.

Они переехали в другой кабинет, оставив фей умирать со скуки без исполнения желаний и проигрывателя. (Полина надеялась, что на каникулах феи смогут хотя бы гулять по подоконнику среди цветочных горшков и грустно смотреть в окно; а в следующем году их ждут другие подопечные.)

В начале нового учебного года Лола как бы крадучись подошла к Полине и с заговорщическим видом показала отбитый от какого-то прибора циферблат со стрелкой, беспорядочно крутящейся по кругу.

– Смотри, что я нашла! Стрелка указывает туда, где живут феи… – сказала она важно.

– А мне кажется, это… – в Полине уже созрела новая игра, – прибор для измерения ума и глупости! Один конец стрелки указывает на ум, а другой – на глупость! Вот! – Полина приложила циферблат к голове Лолы. – Получаем: двадцать на шестьдесят!

– Чего?!

– Ума и глупости, конечно!

– Да ну тебя!

– Шестьдесят ума и двадцать глупости!

Через пять минут весь класс (даже отличница Лу) уже выстроился в очередь. Полина прикладывала ко лбу каждого прибор, а Лола с важным видом записывала в тетрадь показатели:

– Владик – двадцать на шестьдесят! Олег – шестьдесят на двадцать!

– А если я математику подучу, то он выше покажет? – нервничал кто-то.

– А почему у меня меньше, чем у Сашки? Он еле-еле читает! Потрясите прибор, он просто сбился! Ну как градусник!

И они трясли; стрелка дергалась, как крылышко феи.

Август

У августа полные карманы воспоминаний. Кто крайний, тот всегда больше всех помнит. Это его функция в мироздании, так же как у самого мелкого на физре – сказать «расчет окончен», после того как все рассчитались по номерам. В их классе самой мелкой была Луизка Извозчикова, а самым высоким – Андрей Куйнашев; Лола и Полина – посередине.

А еще в августе в Заводске что ни квартира, то мини-консервный заводик. Прут из деревни помидоры, перцы, яблоки, сливы, алычу и прочее, что выросло. Заготовки делают. Бабушка колдует над кастрюлей с бурлящим варевом, ни дать ни взять ведьма из сказки. Лола лезет под руку:

– Это слива, да? А можно попробовать?

– Куда? Кипяток!!! Пшла отседова!

– А на улицу можно?

– Во дворе!

– Мы с Полиной! Коляску с малой катать будем! Можно?

Лола с Полиной вышагивают по частному сектору, именуемому в народе Балбесовкой (одна из центральных улиц носит имя героя Гражданской войны А. В. Балабаса, уроженца здешних мест; непочтительные потомки превратили его в Балбеса и весь район обозвали Балбесовкой), катят перед собой здоровенную красную коляску, в которой спит Лизон. Полину мамка выперла из дому, чтобы под ногами не мешалась (может, Полинина мамка, как Лолина бабушка, варит варенье?), да еще и младенца в нагрузку дала. Малая лежит там, в глубине коляски, белый червячок в яблоке, занавешена куском тюля от мух. Спит, изредка просыпается и начинает хныкать, тогда Полина трясет коляску, в надежде ее успокоить, малая орет, от тряски ее ор дробится на смешные обрывки, девчонки хохочут, трясут сильнее, пока малая не затыкается.

Полина живет в Балбесовке. Тут маленькие домики, сады, огороды – в общем, почти деревня. Иногда даже куры дорогу перебегают. Или телеги по дороге проезжают. С яблонь, что высунули ветки за заборы, порой падают яблоки. Девчата насобирали их довольно много – кладут в низ коляски. Дойдут до колонки, вымоют и съедят.

Лола любит круглые желтоватые яблоки, похожие на ее имя, а Полина – в красную полосочку, рябенькие.

Лоле нравится Полинин смех, а Полине – Серега Герасимов.

У Лолы два больших карих глаза, а у Полины миллион миллионов веснушек. У Лолы моднючие розовые сланцы (завидуйте, дуры балбесовские), а у Полины жалкие босоножки с обрезанными задниками.

Лола поднимает с земли большое бело-желтое яблоко. Один бок у него отбит до коричневого. Но пахнет оно так, что у Лолы тихонько тренькает в желудке.

Малая хнычет, и Полина заводит песню, переделанный хит Меладзе:

Ты натура утолщенная,

Батя твой в колхозе пашет трактористом,

Васькой рыжим увлеченная,

На обед съедаешь только восемь мисок…

Лола без понятия, что там ест героиня песни (досадный логический пробел), но девчонкам нравится орать во весь голос:

Девушкам из сельского общества

Просто избежать одино-о-о-очества!

Лоле и Полине кажется, что они очень остроумные и местные девки за своими заборами сейчас просто зеленеют от такой потрясающей сатиры на их нравы. Хоть бы не вышли драться (такое тут иногда бывало). Но вместо этого из-за поворота показываются Олег, Сашка и еще какие-то ребята.

– Ой, какая встреча!

У Полины хорошо получается удивляться, хотя удивляться нечему: ребята тут часто гуляют, и Полине нравится вступать с ними в перепалки.

– Привет, ребята! – Лола одергивает шорты, обрезанные из старых джинсов (она сама захотела покороче, но сейчас ей немного стыдно: ноги кажутся толстыми, как у слона).

– Привет! – говорит Сашка. Он невысокий, лопоухий, и у него под мышкой книги. Его перевели в пятый класс только при том условии, что он будет ходить летом на дополнительные занятия: он еле-еле вывозит школьную программу, но его родители сумели договориться с директором.

– А кто это тут у нас? – Олег подходит к коляске и по-хозяйски отодвигает тюль.

– Это Лизон.

– Лизун?

– Лизон. Ну, мы ее так зовем. По приколу, – уточнила Полина. Она всегда была за прикол, везде и во всем.

– И… – Олег делает паузу. – Кто счастливый отец?

– Чего? – Полина сделала большие глаза (хотя они и так у нее большие – зеленовато-голубые, цвет трава-небо), снова фальшиво удивляясь.

– А мне интересно, кто мать, – влез в разговор Сашка, – ты, – он кивнул на Лолу, – или она?

– Чего? – Лола, в отличие от Полины, злилась по-настоящему. – Да пошел ты! Это сестра ее!

– Ну коне-е-ечно… А я-то думал, что ты просто жирная! – бросил вдруг Сашка.

– Дебил! – Яблоко прилетело ему прямо в спину. Прекрасное, ароматное яблоко. Которое Лола хотела съесть. Больше не хотела.

Полина развернула коляску.

Какое-то время они шли молча, а потом Полина сказала:

– Ты не жирная!

Поникшая Лола ничего не ответила. Она думала о том, что лучше б она осталась дома: варенье уже остыло, можно было намазать им горбушку черного хлеба и слопать. А так пришлось общаться с этими дураками.

– Ло-л! – Полина тронула ее за плечо. – Ты чего? Ну хочешь, отомстим им? У меня есть идея. Только нужно много бумаги. Ножницы и клей. А еще трафарет.

Над большой местью трудились весь вечер. А на следующий день на каждом столбе в Балбесовке висело объявление: «Продам мешок сахара. Недорого».

Все отчаянные домохозяйки, убивавшиеся над горами яблок, слив, алычи и прочего плодово-ягодного добра, обрывали телефоны Сашки и Олега.

Когда Лола думала об этом, у нее теплело на сердце и даже тоскливое предсентябрьское настроение не могло ослабить удовольствие от мести.

Жизнь других

Побывав в гостях у Лу, Олеська впервые с восторгом и ужасом поняла: можно жить иначе.

У них в подъезде стояла вонь, стены были изрисованы, а перила отломаны. Дерматин на двери вздулся, как прыщ, звонок работал плохо, срываясь. Звук у него был надтреснутый, нездоровый, как будто больной ангиной старался говорить погромче – через боль.

Здесь же приятно пахло строительной пылью, на лестничных клетках было чисто, в лифте – целы все кнопки, хотя кабинка все же лишена невинности: в одном месте нацарапано «хуй».

– Это я! – Олесин голос прозвучал звонко и празднично, наверное, потому, что она надела новые туфли.

Дверь открылась, Лу робко – она все делала робко – выглянула, кивнула и впустила Олесю в квартиру. Она сняла куртку, разулась, оставшись в носках – тапочек Лу не предложила – прошла по гладкому линолеуму в глубь квартиры. Чистота и простор.

Дома Олеся тоже старалась поддерживать чистоту, беспорядок и грязь не должны были захватить ее жилище, перебравшись через порог квартиры, но у Лу все было иначе, потому что – новое. Да, обои дурацкие: в мелкий цветочек и пол – линолеум с расцветкой, имитирующей паркет (в старых домах на Благодатной есть настоящий паркет; в квартире у Олеськи – доски, крашенные в коричневый цвет, кое-где кусочки краски отслаивались, образуя проплешины), зато – много света, удивительно много. Олеська привыкла жить на четвертом этаже, да еще и деревья за окнами, вечный полумрак, а тут – двенадцатый этаж, в окнах – небо, не прикрытое занавесками, чистое и звонкое.

Лу была в белой футболке и домашних широких хлопковых штанах, похожих на восточные шаровары. Светлые кудряшки, выбивающиеся из хвостика, торчали в разные стороны – и сияли. Лу – слабое светочувствительное растение, начинавшее болеть, едва лишившись солнца – но и расцветавшее за считаные мгновения, едва его лучи касались ее лица. Маленькая, слишком худая (хотя, будем честными, нельзя быть слишком худой, промелькнуло в голове у Олеси, чем меньше вес, тем лучше), бледная, с белесыми бровями и ресницами, Лу в школе казалась неказистой, учитывая, что учились они во вторую смену и света на нее попадало мало. Олеська часто сравнивала свою внешность с другими девочками, отыскивая у всех недостатки, а с Лу вышло иначе – в ней пришлось отыскивать достоинства. Непривычное для Олеськи занятие, но она справилась.

– Вот! – Олеська достала из сумки тетрадь. – Спасибо! Я только график не поняла… не стала перечерчивать, все равно физичка не поверит, что я сама смогла бы…

– Спасибо.

– Это тебе спасибо, это я у тебе списываю.

– Спасибо, что возвращаешь тетрадку.

Олеське не хотелось играть в пинг-понг благодарности, поэтому она сказала:

– Пожалуйста, – вышло как-то издевательски, и она тут же добавила: – У тебя все прямо идеально начерчено. Не знаю, правильно или нет, но очень красиво. Как на картине.

– Мне нравится чертить. По черчению я даже в олимпиаде участвовала в прошлом году. – Лу кивнула куда-то в сторону, и Олеська перевела взгляд на стену.

«Первое место в городской олимпиаде по черчению…», а рядом «Первое место в областной олимпиаде по информатике», чуть ниже: «Гран-при фестиваля детского чего-то там…», не видно. Чуть ниже: «Похвальная грамота ученице 6-го «А» класса…», «За отличные успехи в учебе…»

Весь угол заклеен этим.

Олеська ухмыльнулась: «Может, тут и за первый класс грамота есть? Или за конкурс рисунков в детском саду? За забег в мешках в летнем лагере? За то, что дальше всех плюнула, сидя на заборе, 25 мая 1995 года?»

Лу застенчиво улыбалась.

– Мама все мои грамоты на стенку вешает. Я иногда думаю, что вот эта стенка закончится, и придется обклеивать кухню.

– Или туалет, – не удержалась Олеська.

– Или его.

Лу непробиваема для иронии; ее, кажется, невозможно обидеть – не потому, что она всех прощает, а потому что она даже не подозревает, что ее хотели обидеть. Олеське стало самую капельку стыдно. «Она как маленькая, – подумала она. – Как будто ей лет пять или шесть. Вот Полине какой-нибудь так уже все восемнадцать, и по уму, и по фигуре, а этой самое место в детском саду…»

– Ты молодец, – сказала Олеська примирительно, – я бы ни за что не смогла так хорошо учиться.

«Да и не захотела бы», – соврала Олеська самой себе: всегда ведь проще верить, что ты способный, но ленивый или слишком равнодушный к учебе, чем честно признать, что ни за что не добрался бы даже до четверки по математике – хоть бы и расплющился над учебниками.

– Мама всегда хотела, чтоб я чего-то добилась, – сказала Лу. – И я стараюсь. Но тут много грамот за вторые и третьи места на самом деле, – добавила она, как будто извиняясь. Один раз, – она понизила голос так, что стало понятно: признается в чем-то постыдном, – я заняла третье место в конкурсе, где участвовало всего семь человек. Представляешь! Во-он висит грамота, я специально ее так повесила, чтоб не сильно бросалась в глаза, и все равно все время ее замечаю…

Олеська подумала, что дружить с Лу выгодно не только в плане списывания.

– Давай вместе в школу ходить, – предложила она. – Я сейчас, пока шла, подумала, что тебе ведь по пути будет… будем встречаться у моего подъезда.

Лу улыбнулась и кивнула.

– Я тоже так думала, когда видела, как ты в школу идешь. Поодиночке грустно, вдвоем веселее. И можно уроки обсудить.

Олеська считала, что дружит с Лу из корыстных побуждений. Ну а что – дружить с кем-то надо, не с Полиной же (красотка выискалась, вечно ржет как кобыла, и кому это может нравиться?) и не с Лолой (толстая, все время что-то жрет, мнит о себе до фига, типа богатенькая) или со скучной дылдой Надькой. А Лу и учится отлично, и не пытается строить из себя невесть что, и вообще из нее хоть веревки вей.

Олеське нравилось воображать себя этакой Миледи из «Трех мушкетеров», безжалостно использующей людей для своих целей. Особенно остро хотелось ей использовать мужчин, крутить-вертеть влюбленными в нее кавалерами, но для этого, увы, пока возможностей не предоставлялось: кавалеры влюбляться не желали. Но это дело времени, все еще будет. Для полноты картины Миледи нужна камеристка – неприметная на ее фоне, зато верная и преданная до последнего вздоха. Простодушная Лу как раз подходит на эту роль.

На самом же деле, как водится, все было сложнее – среди всех моментальных снимков, сделанных к тому времени памятью, были те, которые Олеся прятала от самой себя.

Пол под бабушкиной кроватью.

Бабушка со стиснутыми на груди руками.

Мать, лежащая на диване, пьяная до беспамятства. Волосы у нее растрепаны, и Олеська берет расческу и начинает их аккуратно причесывать: мама должна быть красивая. Накануне мать сильно ее избила, но рука с расческой почему-то движется нежно, с любовью, стараясь не потянуть волосок, не сделать больно…

Забыть, забыть, никогда не вспоминать.

Олеська никогда и никому не призналась бы, что главной причиной, по которой она дружила с Лу, терпела ее нытье, прощала ее трусливость и слабость, вечные сомнения в себе и оторванность от реальности, было вот что: Лу никогда не смогла бы ударить. Не из принципа, не по убеждениям, а просто в силу своей природы. Даже с пистолетом у виска Лу никогда не смогла бы ударить. И это был единственный человек, которого Олеська могла подпустить к себе на расстояние удара.

Огонь, вода и дядя Боря-сантехник

Влад часто падал на ровном месте. Однажды даже рухнул посреди проезжей части – неудачно поставил ногу, кости в колене разъехались, боль стрельнула вверх, по бедру, и он рухнул на асфальт. Повезло, что успел встать и доковылять до обочины, не попав под колеса: автомобили там ездили на большой скорости (честно говоря, Влад перебегал дорогу в неположенном месте), размазали бы его по асфальту, как человек – комара на стене, оставив только пятно на обоях.

Врачи толком не знали, что это такое, на снимке вроде колено как колено, а функционирует с перебоями.

Вообще болезни к Владу так и липли.

В шестом классе тот ужасный грипп. Владу стало плохо на алгебре. Обычно ему и так было не очень хорошо на алгебре, но тут он сидел и чувствовал, что голова полна чем-то невероятно тяжелым (тяжелее алгебры, гораздо тяжелее), так и тянет положить ее на открытую тетрадку.

– Ктория Санна! – Полина подняла руку. – Яковлев какой-то вареный! У него лоб горит! Можно я его в медпункт отведу?!

Полина повела Влада вначале в медпункт, а потом – домой. Полина тоже терпеть не могла алгебру. Еще с ними хотела отпроситься Лола Шарапова, но Ктория Санна ее не отпустила.

Полина шла рядом с Владом, что-то щебетала, но Влад не мог понять что. И тогда она сказала:

– Ты и правда заболел, совсем не смеешься!

Он хотел ей улыбнуться, но вместо этого споткнулся и упал. Опять колено! До дома еле доковылял, так болело.

Почти всю вторую четверть Влад проболел. Вначале было тяжело из-за высокой температуры, а потом мама не выпускала его из дому из-за того, что он слишком много кашлял. Славка, который по ночам читал с фонариком или рассматривал карты с голыми женщинами, врал маме, что он такой невыспавшийся из-за того, что Влад кашлял всю ночь.

Влад спал плохо, часто просыпался и снова погружался в забытье. Странные недописанные сны, будто и не сны вовсе, а всего лишь наброски снов, мучили его своей незавершенностью.

…вот он идет по школе, по коридору второго этажа, вдоль стены из прозрачно-зеленых стеклоблоков, и ему кажется, что кто-то идет за ней, но из-за того, что стекло неровное, с выпуклостями, этот кто-то кажется ломаным – длинный, худой, волнистый…

…или что он пишет диктант в кабинете русского, сидя за своей партой, пишет старательно, но почему-то ему попадается слишком длинное слово, и он выводит и выводит букву за буквой, а слово все не кончается – и Влад думает о том, как же он будет переносить это слово на другую строку, но строка не кончается тоже…

…или что они бегут вниз по лестнице, бегут вместе с Полиной, и вдруг она падает – хотя на самом деле Полина никогда не падает, она ловкая, подвижная, у нее пятерка по физкультуре, – падает и кричит, громко, страшно, и Влад ощущает, что у него ужасно болит нога, что колено просто разрывается от боли, как будто этот крик наполняет его болью…

Иногда, проснувшись и открыв глаза, он видел, как из стены, что напротив, выплывала огромная рыба, ее чешуя едва-едва поблескивала в темноте, рыба неслышно проплывала над Владом и исчезала в соседней стене, с ее плавников капала вода, на лоб, на щеки, на руки, лежавшие поверх одеяла, у рыбы были непонятно-страшные глаза, от нее пахло тиной и смертью; иногда выкатывалось огромное горящее колесо, пролетало над его кроватью, обдавая нестерпимым жаром, и Влад боялся, что сейчас загорится одеяло; а иногда и вовсе из стены выходил сантехник дядя Боря в грязно-синей робе, с гаечным ключом в руках и говорил:

– Эт она у тя заржавела прост… ща раскрутим, сменим прокладку и все хыршо бут…

Влад понимал, что он – про ногу.

– Или, мож, сломать все к чертям да наново сварить? Пойду за сварочным аппаратом!

И дядя Боря уходил в другую стену, а Влад ждал, ни жив ни мертв, когда он придет, чтобы сломать его ногу, а потом сварить заново, и представлял уродливые наплывы сварки на белой кости, и разорванное красное мясо, кое-где обугленное жаром, которое надо будет как-то зашить…

Однажды, когда все это рассосалось на пару минут, Влад услышал, как мама говорит по телефону:

– Нет, он еще болеет. А это кто? Полина? Да, передам.

Мама, конечно, не передала, что Полина звонила: забыла. Его друг Андрей Куйнашев тоже говорил, что звонил, но его звонков Влад не запомнил. Когда ему стало легче, Андрей навестил его и рассказал, что в школе за это время ничего интересного не произошло, все так же скучно и уныло (Куйнаш был сам унылый, если честно), только инглиш сейчас никто не ведет: какая-то беда с англичанкой. Приходит Борисовна и дает задание по учебнику, но никто не проверяет, что они там сделали, поэтому можно беситься весь урок.

– Может, только Скворцова и Извозчикова делают. В этой четверти, наверно, и оценок ставить не будут.

Но Влад все равно хотел поскорее прийти в школу: со слов Андрея выходило, что его место рядом с Полиной уже заняла Лола. Надо прийти и выдворить эту наглую жируху. Надо снова сесть рядом с Полиной. Увидеть, как она смеется. Посмотреть на ее веснушки, которые у нее заметны даже зимой.

Когда Влад вернулся, у них уже появилась новая англичанка. Она была… такая, другая. Не как Мария Иммануиловна – маленькая боевая бабуля, которая вела инглиш до этого. Новая англичанка была высокая, с темными густыми волосами и огромными глазами. Такие большущие темные глаза в их классе только у Лолы, но у той они навыкате, как у жабы, а у англичанки глаза другие: в них будто было эхо, как в колодце.

– Ты как, Влад? – спросила Полина.

– Да хорошо.

– Нога болит?

– Нет, нет…

Англичанка так посмотрела на него, что он сразу понял: она знает. У нее был такой взгляд: «Я знаю, Владик, что тебе больно, можешь ничего не говорить», – и от этого стало хорошо. Нельзя говорить о том, что тебе больно: это не по-мужски. Поэтому у женщины должны быть именно такие глаза – чтобы в них было написано: я знаю, что тебе больно. Тогда можно не врать, а просто молчать и все. Влад никогда не думал, что молчать может быть так хорошо. Смотреть на человека и молчать.

– Ваша учительница заболела. Ужасное несчастье, сломала шейку бедра. Возраст. Поэтому до конца года у вас английский буду вести я. Запишите, меня зовут Асмик Ованесовна.

– Ка-а-а-к? – пронеслось по рядам.

Она записала свое имя на доске. Почему-то доска, до этого бывшая бледной и выцветшей, как будто потемнела, и белые буквы на ней выделялись четче (потом Влад узнал, что для этого англичанка специально протерла доску сладкой водой; такой вот простой приемчик, не магия).

Кто-то присвистнул. В школе был завхоз Евгений Адольфович по прозвищу Капут, но тут наметилась новая обладательница титула «самое странное имя».

– Асмик по-армянски значит «жасмин», – сказала она и улыбнулась.

Влад посмотрел на нее и ни с того ни с сего подумал: «Бедная Мария Иммануиловна! Вдруг она больше не сможет ходить? Она ведь совсем старенькая…»

Он никогда в жизни не думал о ком-то, кому плохо. Никогда! И тут такое! Что с ним случилось? Он не до конца поправился? Сошел с ума? Что?!

Полина что-то шептала ему на ухо, хотела, видимо, рассмешить, но он даже не слышал.

Только после звонка Влад немного пришел в себя. Андрей, подошедший к нему в коридоре, громко сказал:

– И какой у нас будет английский? То старая жидовка вела, то какая-то хачиха…

Влад изо всех сил толкнул его, так что Андрей (он не ожидал удара: никогда ни с кем не дрался, да и вообще – с чего бы Владу, который был на полголовы ниже, на него нападать?) потерял равновесие и впилился плечом в стену, а Влад прошел мимо, вперед, вперед, вдоль того коридора, где стена из стеклоблоков, где ходил этот длинный, ломаный, а может, и не ходил…

– Э, ты чего, совсем?

Андрей догнал его, схватил за рукав, но Влад вырвался и побежал, вперед, вперед, по лестнице, вниз, вниз… а потом – боль, крик – его, его, только его крик – и полет по ступенькам, и разорванный свитер, и брюки в грязи, и содранная с ладоней кожа… Хорошо хоть башку не расшиб (хотя мозгов-то нет, чего бояться?).

– Стой, стой, дебил! Да что с тобой? Взбесился или как? Драться зачем полез?

Тормознутый Куйнаш не понимал, что происходит.

Надо сломать, а потом наново сварить, тогда все, может, заработает, как надо.

Буду резать, буду бить

В седьмом классе Олеся две недели носила в рюкзаке нож. Маленькая девочка (ножки-ручки как спички, жиденькие волосы, остренький носик) с ножом в рюкзаке – образ то ли из черной комедии, то ли из дешевого фильма ужасов.

Тогда их историк, сильно пьющий опустившийся мужик, завел привычку отпускать их с урока, говоря: «Идите… в парк, пошуршите листьями». Лу придумала, что будет здорово устроить пикник, как в кино: развести костерок, пожарить сосисок на палочках, попить чая из термоса.

Лу и Олеська договорились, что каждая возьмет что-то из дому – бутербродов, яблок, спички. Олеська, никогда до этого не бывавшая на подобного рода мероприятиях, подумала, что веточки, на которые они будут нанизывать хлеб, наверное, надо будет заточить, и положила в рюкзак нож. Лучше всего для этих целей подошел бы складной маленький ножик, который назывался забавным старинным словом «перочинный», но такого у них в доме не водилось. Вообще домашнее хозяйство у них велось плохо, и нож был только один – здоровенный и тупой, даже хлеб резавший с трудом. (О том, что ножи надо точить, Олеська не знала; мать была слишком равнодушна к таким вещам, она только зуб на кого-то могла точить.)

Но в тот день математичка Ктория Санна (в желтом пиджаке и черной юбке, на шее черный в желтый горох платок – Олеська всегда легко запоминала, кто во что одет; шея у Ктории Санны была ужасно дряблая, вызывала ассоциации с куриной кожей) поставила Лу четверку, а не пятерку, как обычно, из-за этого Лу, как это у нее часто случалось, расстроилась до слез (тихо сидела, понурив голову, и слезы капали на открытую тетрадь) – и пикник отменился. Олеська не любила утешать Лу и обычно делала вид, что не видит, как та плачет. Потом, став старше, Олеська поняла, что Лу была ей очень благодарна за это невмешательство: равнодушие Олеськи выглядело для нее как тактичность.

Дома, разбирая рюкзак, она достала хлеб, яблоко, спички… нож. Подержала его в руке несколько секунд – и резко полоснула воздух. На лезвии блеснул живой блик света. Что-то было в нем такое завораживающее, что Олеська положила нож обратно в рюкзак – руки сами сделали это.

На следующий день в школе она весь день думала о том, что у нее есть нож. Нож, о котором никто не знает. Который можно достать – и он разорвет пространство, как молния. Нож, который способен рассечь кожу и плоть. Нож, способный убить (хотя этот конкретный нож едва ли; он был тупой, как Олег, или еще тупее). Это было особое чувство обладания. Олеська смотрела на себя в зеркало и видела кого-то другого: не слабую девочку, а девочку с ножом. И это меняло все: в ее глазах были те же блики, что и на лезвии.

Она не могла выложить нож, хотя каждый день собиралась это сделать. В конце концов его кто-то мог увидеть: Лу, одноклассники, учителя. Это создало бы проблемы. Но в какой-то момент нож подчинил ее волю – да, это был старый кухонный нож с деревянной засаленной рукояткой, но и она была всего лишь школьницей, никогда не державшей в руках оружия. Внезапно в жалком бытовом приборе проснулась древняя магия. Кто-то умен, кто-то богат, кто-то красив, а у тебя есть нож (разве не главнее всех – тот, у кого есть нож?). Если ты достаточно смел для того, чтобы носить нож, в тебе найдется и решимость пустить его в дело. Никто не знает, что у тебя есть власть, но она у тебя есть, и ты можешь упиваться каждой секундой этого обладания. Разве власть не упоительнее вдвойне, когда она тайная?

«Ты все сможешь, можешь, можешь», – нашептывал нож, и Олеся верила. Она чувствовала могущество, равного которому не знала никогда в жизни.

Нож прорвал подкладку и грозился разорвать и сам рюкзак.

Однажды, когда она надевала рюкзак, острый кончик ножа больно уколол ее в бок между ребрами.

Это привело ее в чувство. Тем же вечером ей хватило сил достать нож и наконец-то отнести на кухню. Олеська спрятала его в ящике стола. Когда она закрывала его, ей показалось, что она отвернулась от силы, которая в ответ обдала ее презрением.

Чужая дочь

«Учеба – это твоя работа. Мой долг – зарабатывать деньги, а твой – учиться, – говорила мать. – Не просто ходить в школу, а учиться!» «Учиться» на мамином языке значило «учиться на отлично», хотя вслух мать этого не говорила, даже наоборот, любила иногда бросить что-то типа «Лучше честно заработанная четверка, чем липовая пятерка». На практике, однако, честно заработанная четверка вызывала у нее презрительную гримасу: «Ты могла бы и лучше». Лу хотелось сказать, что нет, не могла, что и так старалась изо всех сил, но она знала, что мать скажет что-то вроде: «Ты достойна пятерки, не выдумывай. Просто будь увереннее в себе и учись старательнее!» Поэтому Лу никогда не спорила и искренне старалась, из-за чего ни на что, кроме учебы, ее времени не хватало. Только иногда ненадолго она позволяла себе тихо позавидовать Олеське, которая, наплевав на программу по литературе, читала любовные романы, Шараповой, которая кучу времени проводила в магазине своих родителей, Куйнашеву и Герасимову, гонявшим в футбол, и даже Красноперекопской, которую мать использовала как няньку для своих многочисленных отпрысков. Телевизор Лу почти не смотрела – только слушала из-за стенки, пока делала уроки. Уроки она всегда учила в той очередности, в которой они должны были идти на следующий день: так ей удавалось дисциплинировать себя и не откладывать напоследок самое сложное.

– Я должна что-то сказать тебе, Педро…

…так и не поняла, какой корень в слове «помни», но с остальными, кажется, справилась…

– Что ты должна сказать мне, Марисабель?

…на контурной карте месторождения бурого угля – отмечены.

– О, Марисабель, говори же…

…а вот задача по физике какая-то непробиваемая!

– Хосе не твой сын!

Все, конец серии. Завтра мы узнаем, кто отец Хосе, а вот узнать, с какой скоростью летит снаряд в задаче 393, нужно уже сегодня.

Надо сосредоточиться. Вроде бы Лу все решила верно, но с ответом в конце учебника все равно наблюдалось несхождение. Нужно разобраться, откуда взялась такая цифра, перебрать все варианты, благо не так уж много существует арифметических действий, а потом уже посмотреть, в какую формулу это все вписывается… Но почему-то даже этот проверенный способ не приносил результата: Лу исписала черновик в поисках верного действия, но так и не смогла его нащупать. Может, сложить все цифры, извлечь из суммы квадратный корень, а потом… Интересно, чей сын Хосе, неужели главного злодея сериала дона Альберто? Лу погрызла ручку, вздохнула и решила снова заглянуть в конец учебника… так, задача 393… Как? Ответ такой же, какой у нее получился в самый первый раз! Не может быть! Иногда Лу казалось, что какая-то злая воля наводит на нее гипноз, из-за которого она перестает соображать. Ну откуда она взяла тот ответ, под который уже минут двадцать пытается подогнать свое решение? Откуда вылезла эта чертова цифра? Привиделась ей, что ли? А, вот. Задача 339. Все ясно. Лу перечеркнула все ненужные вычисления и принялась переписывать в чистовик свое первое – и верное, как оказалось, – решение. Это все Марисабель виновата. Спит со всеми подряд, а Лу страдает из-за ее неупорядоченной половой жизни. Но теперь хотя бы все в порядке с уроками, все сделано, можно не переживать.

Лу жила далековато от школы (дальше, чем она, забралась только Красноперекопская – той вообще надо было добираться до школы на автобусе или идти минут сорок по ужасно криминогенной Балбесовке), в новом высотном доме, который местные называли «свечкой». Обычно Лу выходила из дому за полчаса до уроков, чтоб точно не опоздать, переходила дорогу, шла вдоль стены девятиэтажек, заворачивала во двор, где жила Олеся, а потом они вдвоем шли в школу. Но случались дни, когда все складывалось не по плану – как сегодня.

– А-ай, бля!

На крыльце магазина с высоким крыльцом (его все так называли, другого названия у него не было), держась руками за перила, стояла женщина. Рядом с ней, на ступеньках, лежал костыль и валялась хозяйственная сумка. Лу понимала, что опоздает, если остановится, но и пройти мимо не смогла.

– Вам помочь?

Женщина кивнула. Лу подобрала костыль и подала его женщине. Та неловко ухватилась за него, перенесла вес на перекладину костыля, скрипнула зубами, крякнула:

– У-уй, ебать! – И начала медленно спускаться по лестнице.

Лу подняла сумку, из нее что-то текло – похоже, внутри разбилась бутылка молока. От женщины тошнотворно воняло алкоголем. Лу знала этот запах: однажды им ей в лицо дохнула Олеськина мама, но та была воспитанной и приветливой, а эта… Одета дама была в растянутую футболку, невразумительного вида ветровку и джинсы, узковатые и коротковатые для ее роста и комплекции, из-за чего некрасиво выпирал живот. На ногах – темные, спустившиеся гармошкой носки и летние туфли; одна нога заметно толще другой, видимо, из-за болезни. Лицо у женщины было бугристое, деформированное, а когда она говорила, становилось заметно, что зубов с одной стороны у нее почти нет, видны только розовые скользкие десны.

– Где вы живете? – спросила Лу.

Очевидно, что в одиночку женщина не донесет сумку до дома. Непонятно, почему она вообще додумалась идти за покупками в таком состоянии. И как она взобралась на крыльцо до этого. И зачем. И почему от нее разит спиртным в будний день до обеда. Но задавать такие вопросы неприлично, поэтому Лу спросила только: «Где вы живете?»

– До лавки… до лавки доведи! – пролаяла женщина.

Лу завертела головой. Ближайшая скамейка была в метрах в ста. Лу развернулась в ее сторону и, стараясь идти не слишком быстро, чтоб женщина не отставала, сделала несколько шагов.

– Су-ка! – вдруг рявкнула женщина, сделав шаг. – Сука ебаная! Когда ж ты сдохнешь?

Лу вздрогнула всем телом, но сумку все-таки не выпустила, догадавшись, что речь все-таки не о ней, не о Лу.

– Су-ка! Старая су-ка! Когда ты отъебешься от меня?

Сумка была, по меркам Лу, тяжелая, вдобавок с нее то и дело на ногу капало что-то противное. Скамейка уже маячила впереди, но женщина замотала головой:

– Н-нет! Туда! – И кивнула в сторону дворов.

Передвигались они медленно, и у Лу тянуло в желудке: опоздает, она точно опоздает на урок.

– Никак не сдыхает, сволочь! Каждый день мучит! Тварь! Восемьдесят лет! И не сдохнет! Су-ука! Су-ука!

Женщина орала так, как будто ее тошнило осколками стекла – мат разрывал в кровь глотку.

Лу никогда не ругалась. Да, мальчики и даже девочки в их классе… даже Олеська иногда что-то такое роняла сквозь зубы, когда Лу криво держала зеркальце, но Лу делала вид, что не слышит. Но такого мерзкого мата до этого она не слышала ни разу, ее будто макнули головой даже не в унитаз, а в ужасный балбесовский сортир. Лу старалась не слушать криков, но стоило ей абстрагироваться от реальности, как она теряла бдительность – и на ногу ей тут же капало гадким из сумки.

– Пи-идор!

Поняв, что объект ненависти женщины сменился, Лу обернулась и увидела, что на их пути оказался дворник, шваркавший полустертой метлой по асфальту.

– Пылюку поднял! В глаза летит!

Лу наконец дошла до скамейки во дворе и поставила возле нее сумку. Женщина ковыляла к ней, тихо бурча. У нее, сообразила Лу, кто-то внезапно выкручивал до упора рычаг громкости, а потом снова сбавлял ее, и процесс этот регулировала даже не она сама, а какая-то другая, владевшая ей, сила.

– Ты б это… посидела со мной, – сказала женщина, наконец доковыляв до Лу. – Пожалуйста.

Это «пожалуйста» как будто перечеркнуло все отвращение – Лу поняла, что и правда готова сесть сейчас рядом с этой неприятно пахнущей как физически, так и морально теткой. Сесть и выслушать ее. Разобраться, что у нее случилось, кто ее так обидел, так искалечил, кому она желала смерти и почему? Но надо было идти в школу. И Лу сказала:

– Я не могу. Простите. У меня уроки.

Женщина понимающе, пусть и с оттенком обиды, кивнула, а Лу развернулась и быстрым шагом пошла прочь. Она понимала, что женщина не смотрит ей в спину, что она тут же забыла о ее существовании, но Лу все равно унесла ее образ с собой, потому что в душу ее всегда прочно впечатывались все, кого она встречала, кого слышала – от Марисабель до вот таких… Лу припустила бегом, понеслась мимо девятиэтажек, нырнула в арку, промчалась мимо дома Олеськи (ох, наверное, та долго ждала ее, а потом пошла в школу одна, злая), добежала наконец до школы, влетела в нее – уже тихую, потому что начался урок, – задыхаясь, пробежала через холл, потом по лестнице, потом по коридору, потом…

Лу уважала всех учителей, даже сильно пьющего неопрятного историка, но к учительнице по русскому языку Ольге Борисовне она питала нечто вроде священного ужаса. Ольга Борисовна говорила громко и резко, так некоторые люди разворачивают шоколад, нарочито шелестя фольгой. Если кто-то опаздывал на урок – неважно, языка или литературы – она требовала прочесть стихотворение наизусть, любое, какое знаешь. Чаще всего опаздывала Красноперекопская, то ли из-за безалаберности, то ли из-за того, что жила очень далеко, то ли потому, что просто обожала читать стихи. У Полины от природы была великолепная память и отличные актерские способности. Один раз, когда она читала «Три пальмы» Лермонтова, Лу даже расплакалась. За каждый «штрафной» стих Полина получала пятерку в журнал и аплодисменты от всего класса. Олег однажды выкрутился, зачитав какой-то матерный рэпчик. Получил осуждающий взгляд Борисовны, но не двойку: правило есть правило, и формально он его не нарушил. Лу читать стихи наизусть не любила – голос у нее тихий, манера говорить монотонная, а еще она ужасно стеснялась аудитории и сбивалась, если что-то отвлекало ее внимание (Влад Яковлев, сидевший за первой партой, как нарочно все время корчил рожи). Чтение стихов у доски было для Лу своего рода пыткой, минутой на раскаленной сковороде.

…она открыла дверь в класс и спросила (дрожащим голосом проблеяла, уж будем честны):

– Ольга Борисовна, можно?

– Извозчикова? Заходи. Стой. Что ты нам прочтешь?

Лу надеялась, что судьба смилостивится над ней, но – нет (с чего бы?). Она вышла к доске, выдохнула и – окаменела. Дверь памяти распахнулась – и за ней открылась пустота. Огромное пространство, словно ангар для самолета, но в нем ничего, только эхо играло обрывками фраз: «Пи-идор! Чтоб ты…», «Марисабель, говори!..», «Учеба – это твоя работа!»… Лу молчала. Сердце все еще бешено стучало, но постепенно его ритм выравнивался. Пауза затянулась.

Наконец Ольга Борисовна сказала:

– Извозчикова, мы все тебе благодарны за эту минуту молчания. Мы отлично насладились тишиной. Садись, два.

Из-за этой двойки у Лу вышла неожиданная тройка за четверть.

– Тройка? По литературе? – Мать посмотрела на Лу даже не со злостью, а с недоумением. – Это что за саботаж?

Не зная, что сказать и как объяснить случившееся, Лу потупилась. Мать продолжала ее отчитывать:

– Я не понимаю! Как ты до такого докатилась? Что с тобой не так?

И Лу, уже едва сдерживая слезы, выкрикнула:

– Со мной все так! Я ни в чем не виновата! Я… я не твоя дочь!!!

Она разрыдалась и бросилась в свою комнату, а мать кричала из-за двери:

– Эй, не моя дочь, в эти каникулы – никаких карманных денег! Никаких походов в кино и кафе-мороженое! Поняла, не моя дочь? Никаких журналов с постерами, никаких жевачек! Сиди и читай классику, не моя дочь, ясно?!

Охваченная бесконечным отчаянием, Лу сидела на кровати и плакала, плакала, плакала, пока из-за стены не донеслась знакомая мелодия, возвещающая о том, что сейчас начнется история про Хосе и Марисабель. У этих двоих все непременно наладится – и гораздо быстрее, чем у Лу.

Призраки города З.

Влад не понимал, как можно общаться с такими, как Славка. Чего интересного? Читает постоянно – раньше про динозавров, сейчас вот про космос. И нет бы что-то прикольное – ну типа как в кино, про драки на световых мечах, нет, он читает скучные книжки, как рождаются нейтронные звезды и прочее.

Влад как-то сказал брату:

– Вот бы полететь на какую-нибудь далекую планету… ну, Юпитер там, Сатурн! Вернешься, и все друзья с твоих рассказов офигеют…

Но Славка обломал весь кайф:

– Пока долетишь – помрешь. И назад уже не успеешь. Никак.

Тогда Влад спросил:

– А пришельцы есть?

А Славка ответил:

– Скорее всего, нет. Даже если на других планетах есть разумная жизнь, то вероятность того, что их обитатели достигли того же уровня развития, что и мы, и выйдут с нами на контакт – очень, я бы даже сказал – исчезающе мала.

– Жалко. А вот мой друг Андрей видел летающую тарелку…

– А алкаш Михалыч чертей ловил. Это ничего не значит. Всем что-нибудь да мерещилось.

Влад, вспомнив, как ему самому показалось, будто за туалетным бачком кто-то сидит – маленький, темный, с горящими злыми глазками, а потом выяснилось, что это ведро для мытья пола, на которое наброшена тряпка, – притих и обиженно засопел.

– Зачем тебе тогда космос? – не выдержал он наконец. – Если там никого нет?

– Потому что это интересно. Отстань, Владик.

– Даже в лесу кто-то есть. Звери, птицы. Бабочки летают. В земле червяки всякие. А в космосе что? Куски камня летают как попало. И холодно.

– Технически в космосе не холодно, это миф, порожденный…

– Отстань, Славик.

Влад лучше с пацанами на стройку бы пошел или пошарился в заброшке. Но долбаная нога сильно болела, и никуда идти было нельзя, так что приходилось сидеть дома со Славкой. Мама уехала за товаром, вернется поздно. Да еще есть хочется! Еды в доме часто не бывало. Ну то есть как… Мама оставляла деньги, а еду надо было покупать и готовить самостоятельно. Влад умел два блюда: пельмени вареные и пельмени жареные, а Славка мог еще и яичницу с помидорами. Но в этот раз пельменей не было. То есть был, но один – одиноко примерзший к углу морозилки. Еще в дверке холодильника стоял кетчуп в красной пластиковой бутылке, а в хлебнице Влад нашел несколько почти каменных сухарей. Бутерброд из хлеба и кетчупа Влад съел, глядя в телик. Нормальный фильм шел только по пятому каналу, который у них плохо ловило, с помехами. Но кино с помехами – лучше, чем вообще никакого, а бутерброд с кетчупом – лучше, чем пустой желудок. Владу нравились фильмы, где герой – ловкий и сильный – вырубает врагов пачками с ноги, как Ван Дамм, а если он при этом еще и веселый, как Джеки Чан, то это вообще круто. Когда Джеки ловко засунул врага в бетономешалку, Влад заржал в голос. Фильм закончился, как всегда, в конце показывали неудачные дубли – и Влад просто умирал со смеху. Даже забыл на какой-то момент, что он один (не совсем, конечно, но Славка все равно в своей книжке, считай, что в космосе) и что голодный.

Но стоило титрам оборваться, и Влад ощутил голод во всей его оглушительности.

– Сла-ав! Я пойду за пельменями сгоняю!

– Ты время видел? Закрыто все!

– Я в лунник сгоняю!

– Не лень в такую даль тащиться? Мама скоро будет!

– Она тоже голодная будет.

– Деньги-то есть?

– Не было бы, не пошел.

Это Влад сказал уже в дверях, когда застегивал куртку. На улице стояла обычная ноябрьская срань, когда сначала выпадает снег, который тут же тает, а потом его схватывает мороз и превращает грязь в камень – на пару дней, до ближайшей оттепели, когда все снова плывет. Трусливая гадкая погодка: вроде собралась морозить – и тут же сдалась, как мелкий, который вначале хвастался, что он крутой, а потом получил по носу и разнюнился. У погоды должен быть стальной характер, мужской: морозишь – значит, морозь. Влад вспомнил, как прошлой зимой лизнул качели и еле-еле оторвал язык, даже кровью плевался. Сейчас на качелях никто не катался, даже ветер. Пустой была и беседка, где обычно собирались мужики: дядь Вася, Михалыч и дядя Марат. Играли в домино, громко стучали по столу и ругались. Бабули, сидевшие на лавочке, смотрели на них осуждающе. Но сейчас во дворе тусили лишь темнота со своим корешем холодом.

Влад шел, прихрамывая, через дворы, в сторону круглосуточного магазина. Конечно, дорога получалась гораздо дольше, чем до их продуктового с высоким крыльцом, но тот уже давно закрыт. Ничего, ради пельменей можно и пострадать. Нога побаливала, но терпимо. Вот и недострой, где они с пацанами часто шарились днем. Сейчас стройка выглядела необъяснимо жутковато. В чем заключалась жуть, пожалуй, можно было сказать, если присмотреться, но всматриваться в эту темную махину не хотелось категорически. Влад ускорил шаг, и боль в ноге стала острее.

В луннике он взял пачку пельменей и чипсы, чтоб перекусить, пока пельмени варятся, и поковылял обратно. При каждом шаге от колена вверх по бедру бежала волна боли. Сумерки сгустились, поглотив всех прохожих. По дороге в магазин Влад встретил нескольких человек, на обратном пути – никого. Как в космосе. Зато никто не увидит, как Влад позорно тащится домой, никто не услышит, как скрипит его но… нет, это что-то едет. Старый велик или коляска… Так скрипят колеса.

Влад уже приближался к недострою, когда заметил впереди перекошенную фигурку мужика с тачкой. А, все ясно. Это дядь Вася.

Дядь Вася строил на даче сарай и поэтому весь прошлый год воровал на стройке кирпичи. Делал каждую ночь пару ходок. Про это знали все, потому что его многие видели. Вначале он носил кирпичи в сумке, а потом… потом он заболел, и серьезно, его забрали по скорой и сделали операцию: аппендицит. Он нескоро вернулся домой и стал какой-то перекошенный, одно плечо заметно выше другого, все время держится за бок и ойкает, говорит: колет, больно. Потом он приспособил тачку, чтоб дальше кирпичи воровать, достроить сарай хотел очень… ну и…

Влад замер.

Дядь Вася ж помер! Еще в прошлом году. Как-то привез домой кирпичи – лег и помер. Потом оказалось, что доктора у него внутри забыли ножницы. Это они его и кололи.

У Влада резко перестала болеть нога. Он шел, не чувствуя ног вообще.

Скрип, скрип, скрип…

Впереди шел перекошенный дядя Вася и катил свою тележку. Тележку, кстати, он украл у кого-то в соседнем доме. Про дядь Васю говорили, будто сам он по пьяни признавался: если ничего за день не украду – ночью спать не могу.

А сарай он так и не достроил. Там, наверно, такое же запустение сейчас, как на этой стройке. Пацаны лазят всякие.

Дядь Вася докатил тележку до подъезда и остановился. Влад замер, закрыл глаза и начал считать. Раз, два, три… тридцать пять, тридцать шесть. И тут вдруг резко заболела нога, как будто гвоздь в колено вбили. Он открыл глаза – никого. Вошел в подъезд.

Мама еще не вернулась. Влад поставил кастрюлю с водой на огонь, открыл чипсы.

Славка заглянул в кухню:

– О, пельмешки! Мазик взял?

– Не-а. Я с кетчупом буду.

– Ну ты тупой, Владик.

– В космосе полно призраков.

Славка закатил глаза, засунул руку в пакет с чипсами, забросил в рот целую горсть и захрустел.

– С сыром… надо было… брать… дурак и есть дурак…

Влад смотрел на огонь под кастрюлей. В его голубоватом сиянии тоже было что-то призрачное. Где-то в темноте ехала домой мама. Маленький «жигуленок» несся сквозь холодную ночь, бесстрашный и отчаянный, как космический корабль, который обязательно должен вернуться на Землю.

Сам смогу

Вначале отец вышел в отставку, а потом мама попала в больницу с аппендицитом («Ничего страшного, Андрюша, я училась на врача когда-то… даже помню, как он выглядит, этот аппендикс…»), маленькую Ленку отправили к дальним родственникам. Отец, и до этого прикладывавшийся к бутылке, запил.

У него были глаза дохлой рыбины и вечно приоткрытый рот.

За стеклом в серванте стояло семейное фото: красивая мама в нарядном платье, Андрей – серьезный малыш, сидящий на коленях у мамы, – отец в военной форме, еще советской, стоит сзади, положив маме руки на плечи. Он пил, сидя за столом и глядя на них, иногда – обращался невнятно к маме:

– Понимаешь, Тань, я же думал, я… главный… а оно вишь как… ты же понимаешь… я ему так и сказал… не какой-то хер, а советский офицер! Вот что!

Андрей молчал и злился. Драма жизни – уход с величайшего поста всех времен и народов – служения родине, которая до этого пинала батю по гарнизонам, как мелкаши полусдутый мячик на «квадрате». Отец растравлял свою обиду, как будто надеялся, что она перерастет в ярость и даст ему сил бороться, но обида становилась глубже и глубже, превращаясь в алкогольное море – без дна, от которого можно оттолкнуться. (Все пьющие свято верят в это спасительное дно, а его – нет.)

Когда мама звонила домой, с ней разговаривал Андрей, нарочито бодро отчитывался об их с отцом жизни, а мама говорила: «Хорошо, сыночка, ты у меня умница». Долго говорить она не могла: у телефона всегда была очередь, хотя бы из одного человека, а мама не могла никого задерживать. Один раз, когда Андрей сказал, что придет ее навестить, она прочла несколько строчек стихотворения:

Приходи на меня посмотреть.

Приходи. Я живая. Мне больно.[2]

Она коротко засмеялась, кто-то что-то ей сказал – Андрей не расслышал, что именно, – и она замолчала на несколько секунд. Наверное, ей стало неловко от того, что она такая другая среди всех этих хмурых тетенек – их страдание было не стихами, а застиранными домашними халатами в цветочек.

– Приходи. Одевайся тепло, – сказала она после молчания. – Целую тебя и папу.

Андрей с отцом жили без мамы каких-то две недели, бесконечные и холодные. Денег не было,

надвигался Новый год. Праздновать не хотелось: мама лежала под капельницами, изрезанная, беспомощная, вначале врачи говорили, что отпустят ее домой на праздник, но потом она как-то неудачно повернулась, и у нее разошелся шов, ну и решили, что лучше ей побыть в больнице.

Когда сын навещал ее, она ругала его за то, что он в осенней куртке, и за то, что он такой тощий, хотя тощим он был всегда, не похудел, это точно. В последний день перед каникулами в школе к Андрею подошла Лола Шарапова, сказала: «Держи», – и протянула пухлый конверт. Он попятился, спрятал руки за спину, но большая и толстая Лола была не из тех, кому отказывают – она грозно наступала на него, пока не защемила в угол («Помогите!»), а там все-таки всучила конверт, а точнее – запихнула ему за ворот свитера.

В конверте, помимо денег, лежала открытка – ее подписали все двадцать три ученика 7 «А». Эту открытку с жирным снегирем на елочной ветке Андрей засунул под стекло в серванте, рядом с семейной фотографией Куйнашевых.

Денег хватило на новогодний ужин и подарок для мамы – красивую записную книжку. Пусть будет. Для стихов. Маме нравится их переписывать и хранить.

Звонил Влад, звонил Олег, звонил Сашка – все говорили одно: скинулся весь класс, кто сколько смог, все желают его маме скорейшего выздоровления, и он, если хочет, может прийти встречать Новый год с ними.

Андрей слушал, что-то мычал в ответ и боялся пустить слезу.

Накануне у них в районе как раз открылся новый магазин, настоящий супермаркет самообслуживания. Туда тащились все – поглазеть – и спорили, долго ли протянет такое чудо. «Это за границей такое можно, а у нас народ ушлый – потибрят все, до чего дотянутся», – говорили мужички, предсказывая супермаркету скорый конец.

На отца Андрей наткнулся во дворе. Точнее, услышал, как он ругается с кем-то:

– Ты чё такое сказал?! А ну, повтори?

Звук удара, потом еще и звук падения тела.

Батя уже поднялся на карачки, когда Андрей подошел к нему. Встать ему удалось без посторонней помощи, даже без опоры на сына. Брюки на коленях намокли, а из носа выглядывала большая темно-красная капля.

– А-а-андр-юх!..

«Встал, значит, сам справится», – Андрей развернулся и пошел мимо, в сторону нового магазина. Можно было бы зайти в старенький лунник, принадлежавший отцу Лолы Шараповой, но любопытство тащило Андрея к дивномагу. Он шел быстро, надеясь, что отец от него отстанет, но тот, покачиваясь, тащился за Андреем, как на привязи. Охранник на входе в магазин покосился на батю, но пропустил. Магазин оказался вовсе не супер – маленький и тесный, да еще и Новый год скоро, вот все и приперлись. Люди с корзинками толкались, мешая друг другу, Андрей шел вдоль стеллажей, думая, что купить, а отец плелся сзади, налетая на людей и временами громко ругаясь.

– Ты что там, ты… вообще тупой, да? – услышал Андрей и тут же резко повернулся. Отец стоял возле какого-то мужика восточной внешности. – Скажи, как там тя, Ахмедка? Ты тупой?

– Па-ап!

– Скажи, вот зачем? Ты не понимаешь, что ты столько не сожрешь, скотина? Или вас там много, маленьких Ахмедок? Вот служил у нас один т-такой, т-тупой, как…

Андрей подошел к нему, схватил за руку и потащил за собой.

– Ты к-куда? Я п-пообщаться хочу! Я…

– Тебя побили уже раз!

– И что? Побили раз, два, три, а я все равно… знаешь, кто я, Андрюх?

– Ты нос свой видел? – это был тупой вопрос (как бы он увидел свой нос без зеркала?), но Андрей начал злиться и послал к черту логику.

– А что – нос? – Отец дотронулся до носа. – Аи-и-и!

– Пошли! Знаю я, кто ты… не какой-то хер, а советский офицер!..

На кассе Андрей увидел, как отец кладет на ленту рядом с бутылкой водки несколько чупа-чупсов. Это проявление любви показалось ему таким обидным, что появилось навязчивое желание врезать отцу по расквашенному носу. Денег у бати не было ни копейки. Платил Андрей.

Дома Андрей от злости на самого себя сел чистить картошку. Всегда ненавидел это дело: получались какие-то дурацкие кубики. Но он все-таки справился, начистил целую кастрюлю, сварил, потом выпотрошил соленую селедку, покрошил лук – в общем, приготовил хороший ужин.

Отец сидел у телика, приложив к носу кусок льда из морозилки, виновато смотрел на семейное фото и говорил:

– Я думал, я главный, а оно вот как… я думал…

– Пап, иди есть!

В начале у него не было особого аппетита.

– Ешь, бать, ешь, а то ничего не останется!

Он стал есть, Андрей включил телик. Там президент, набычившись, говорил про то, что он устал и уходит. Батя посмотрел на него, сморщился, как от первой рюмки водки, и злобно бросил:

– Да чтоб ты сдох! Уходи! А я останусь, сука, понял! Я главный! – шарахнул кулаком по столу и вышел из комнаты на балкон, покурить.

«Нет, – подумал Андрей, – главный не ты, не Ельцин, главная – мама». Маленькая женщина, знавшая наизусть много стихов.

Андрей кусал губу, перед глазами расплывался телеэкран, тоска поднималась откуда-то из глубины – из такой, что он даже не догадывался, что в его душе она есть, такая глубина.

Он понял, как плохо отцу.

К моменту возвращения мамы отец выбрался из запоя, даже помог Андрею навести порядок в квартире.

Именно в те дни конца 1999 года, когда мама болела, Андрей Куйнашев и освоил домашнее хозяйство: готовку простых блюд, уборку и прочие вещи, скучные, но необходимые для того, чтоб в отсутствие женщины не превращаться в скотину.

День рождения Полины

Лоле никогда не нравилось собственное лицо – круглое, толстое. Щеки эти! Весь жир в них копится, в них, да еще в задней части туловища. (У человека жопы нет; у жизни есть, а у человека нет! Все, расходимся.)

Пиджак еле застегивался, а когда Лола приседала, чтобы завязать шнурки, в брюхо впивался ремень от джинсов – не вздохнуть. Лоле покупали любую одежду, которая ей нравилась, но толку от этого не было никакого: на ней все сидело плохо. А еще – эти ужасные, жесткие черные волосы. Не только на голове… бреешь-бреешь, а они растут, как щетина у свиньи. Бабушка один раз принесла с рынка сало, в его шкурке были остатки волос. Лолу чуть не стошнило от одного его вида. «Я – кусок волосатого сала», – подумала она тогда. Если б от слез можно было похудеть, Лола была бы уже тростиночкой, но, судя по всему, так система не работала. После рыданий болела голова и еще сильнее хотелось есть.

Весной, ближе к каникулам, папа, увидев Лолин смурной вид, дал ей денег – и Лола с Полиной пошли на рынок, где перемеряли кучу всего – Лола, чтобы купить, а Полина просто за компанию. В конце концов Лола выбрала легкую болоньевую курточку небесно-голубого цвета; удивительно, но эта курточка ей и правда шла. Даже когда продавщица стала говорить что-то типа:

– Ой, прямо как на вас шили! – Лола не стала морщиться, хотя прекрасно понимала, что это враки от кривой собаки.

Деньги еще оставались, и поэтому Лола решилась на то, о чем раньше только мечтала: покрасить волосы. Перейти в стан блондинок, и хотя бы этим стать ближе к Полине. В парикмахерской вначале назвали одну цену, но в итоге насчитали в два раза больше («Что вы хотите, девушка, на вас же столько порошка ушло!»). Лола посмотрела на мастериц сердито – она не любила, когда дурят, – но ругаться не стала. Хотелось быть светлой, а светлые не бросаются на всех подряд, как свирепые псы из Балбесовки, когда их на ночь спустили с цепей. В тот момент, когда с ее головы сняли полотенце, освобождая ярко-желтые космы, Лола подумала: «Я – солнце», а парикмахерша поспешила успокоить: «Не пугайтесь, сейчас тонировку сделаем, и желтизна уйдет». И действительно, стало еще лучше, не так вырвиглазно, настоящие локоны из кино. Не девочка, а кукла наследника Тутти!

Можно было идти на день рождения к Полине. Она позвала всех, даже Олега. Пришли, правда, не все – заучка Лу и нелюдимый Андрей Куйнаш предложение проигнорировали. Праздновали во дворе, в беседке, увитой виноградом. Сейчас он выглядел жалко, унылые серые плети, но скоро уже появятся листья, а там и мелкие цветочки, и ягоды… Осенью Полинина мама и отчим гнали из него вино, вроде даже приторговывали. Ребята ели торт и пили фанту, а под столом кое-кто из парней подливал в стаканчики водку. Не все, правда, пили. Леська Скворцова, например, наотрез отказалась. Олег и Сашка быстро захмелели и стали рассказывать анекдоты, задирать Владика Яковлева, которого бесило, когда они вполголоса напевали «Ехали уроды на поминки». Лолу их шутки обычно не смешили, но тут – из-за первого в жизни алкоголя, ударившего в голову (новую, светлую голову!), – она несколько раз громко хихикнула (нет, не хрюкнула!). Леська, сидевшая рядом, посмотрела на нее с осуждением – из-под челочки, острыми темными глазками.

– Давайте потанцуем! – предложила Полина.

Танцы были неотъемлемой частью любого праздника. Лола танцевать не умела и не любила: она и так к своему телу еле-еле привыкла, а тут еще двигаться нужно. В детстве, совсем маленькой, она танцевала, у нее есть фото, где они с папой – папа большой и толстый, а она маленькая и толстая – на пляже танцуют какую-то «ковырялочку»: руки в боки, пятка-носок, отковыривать песок… Но это не по-настоящему. На дискотеках Лола сидела в углу. Полина любила танцевать, так же как бегать, прыгать, играть в волейбол и лазить через заборы. Один раз она потрясла Лолу тем, что повторила танец, который исполняли девчонки из заставки «Звездного часа» – повторила, стоя спиной к телику. Идеально, не перепутав ни одного движения, выполняя каждое из них синхронно с теми смешными девчонками, будто была одной из них.

Полина включила магнитофон, поставила «Танцевальный рай», несмотря на отчаянные просьбы Олега и Сашки врубить что-то «крутое» (они принесли какие-то свои сборники – с матерными хитами). Лоле казалось, что Полинины руки, ноги, взлетающие вверх пряди волос чертят в воздухе какие-то знаки; так же любовалась Лола людьми, которые размашисто ставили свою подпись на бумаге. Музыка дергалась, Полина танцевала. Она была не по погоде легко одета: в джинсах и коротком топике, а точнее – обрезанной и завязанной узлом на животе майке, без лифчика; Лоле стало стыдно, что она заметила Полинины соски. Только бы сейчас не начался медляк, тогда ее точно кто-то обнимет и почувствует сквозь ткань…

– Иди, потанцуй, Лолка, – наклонился к ней Сашка. – Потряси жиром. Хоть поржем.

Лола сделала вид, что ничего не слышит: она больше не лезла в драку, как в младшей школе, хотя и немного бесилась внутри. Как назло, ее предчувствие оказалось вещим: медляк. Заиграла «Потому что нельзя быть на свете красивой такой».

Ребята стали разбиваться на парочки: Полину пригласил Олег, Олеську – Сашка; Влад демонстративно делал вид, что занят распитием фанты и поглощением торта. Куда ему, хромому, танцевать? На Лолу он бросал взгляды, полные ненависти, заливался краской и нервно прикрывал рукой дергающееся ухо. Песня была очень, очень, очень длинная, такая, что Олегова рука успела опуститься с Полининой талии до попы – и опять вернуться на талию, и опять опуститься, и опять… целых четыре раза. Лоле хотелось плакать. Когда песня окончилась, Олеська, танцевавшая с Сашкой (тот вел себя не в пример приличнее Олега), возвращаясь на свое место за столом, нагнулась к Лоле и прошептала:

– Что, джентльмены больше не предпочитают блондинок?

Лола встала и пошла к выходу. Она коротко попрощалась с Полиной; надо свалить побыстрее, а то еще Яковлев, которому тоже пора бы уходить, навяжется в попутчики. Заплакала она только тогда, когда поняла, что никто за ней не увязался – она одна. В сердце вгрызалась боль от всего сразу – от Сашки, от Олеськи, от Влада, который наверняка был даже рад, что хромой: по крайней мере ему не пришлось танцевать с Лолой… От своего уродства. От Полининой красоты.

Маршрутка. Сквозь слезы Лола разглядела тридцать восьмой номер (шел в ее сторону) и

плюхнулась на заднее сиденье. На следующей остановке в маршрутку залез мужик, выглядевший весьма по-балбесовски: мято, грязно и пьяно. Сел напротив нее и сразу, едва маршрутка тронулась, влетел головой в Лолин живот; ее едва не вырвало всем деньрожденным меню – фантой, тортом и водкой. Лола тут же пересела так, чтоб напротив мужика было пустое место, но это не помогло: он умел летать и по диагонали.

– Ох и красотка ты, девонька! – сказал мужик, чуть не попав в Лолины объятия на очередном повороте. – Вишь, как меня к тебе тянет!

Вытерпеть еще и это она не смогла: заорала «Остановите!» и выскочила наружу. И только тут заметила, что села она не на тридцать восьмую, а на тридцать первую! Как спутала восьмерку с единицей – непонятно, но спохватилась вовремя: еще чуть-чуть, и тридцать первая маршрутка увезла бы ее в такие глубины Балбесовки, откуда целым и невредимым еще никто не возвращался.

Темнело. Лола плелась домой и думала о том, что в ночи она, как в парандже. Дома ее ждали ужин, папа и телевизор. Голубая куртка папе очень понравилась, он сказал, что Лола теперь как солнышко в небе.

Красавица и чудовища

О том, что мать пила, очень долго не знал никто, кроме Олеси.

Мать не появлялась на людях в непотребном виде, не валялась пьяная под подъездом, как их соседка, выигравшая когда-то в лотерею большую сумму, а потом позорно опустившаяся – что должно было вознести, низвергло.

Мать пила дома, одна. Даже бутылку в магазине покупала украдкой и ловко прятала в сумочку (общеизвестно: главное требование к дамской сумочке – чтоб в нее без проблем умещалась бутылка водки). Сумочка у матери была красивая, из модной лакированной кожи. Однажды, когда мать лежала дома пьяная, Олеська вытряхнула из сумочки все материнские вещи (зеркальце, кошелек, кучу мятых носовых платков), положила свои учебники и пошла в школу. Мать надавала ей вечером оплеух, но миг торжества – Леська, такая красивая, шла по школе с модной сумочкой, – определенно этого стоил. Потом сумочка стала ветшать: лак на уголках облупился, нежные шелковые внутренности изодрались в лохмотья. Новую мать так и не купила: алкоголь отучил замечать детали.

Напившись, мать плакала, звонила бабушке (та обычно бросала трубку, услышав на том конце нетрезвый голос, а потом и вовсе умерла), орала, перекрикивая гудки:

– Ты виновата! Ты!

Однажды Олеська выглянула из кухни в коридор, где стояла тумбочка с телефоном, и посмотрела на пьяную мать, пытающуюся доораться до покойницы – так, что, казалось, должны были слышать все – от первого этажа дома до девятого круга ада. Было в Олеськином взгляде что-то такое (она сама потом не раз убеждалась – людям от него часто становилось неловко и стыдно), что мать бросила трубку и накинулась на нее, схватила за волосы и потащила через всю квартиру:

– Ска! Ска! – мать комкала ругательство, зажевывая одну букву; так ругаются маленькие дети и приличные девочки, а мать все еще считала себя приличной. Потом и это прошло: деградация прогрессировала.

Олеська вырывалась, из глаз лились слезы, но она молчала – все люди и не-люди от первого этажа и до последнего круга ада не должны были слышать, как она кричит. В молчании было преодоление – или его иллюзия.

На выходных мать напивалась до отключки, сидя перед теликом. Потом приходила в себя и снова пила, пока не заканчивалась выпивка. Когда алкоголь подходил к концу, мать начинала потихоньку выплывать, мрачно слонялась по дому, плохо вписываясь в повороты, несколько дней ничего не ела, а потом делала генеральную уборку, надраивая даже хрусталь в шкафу и зеркала. Правда, хрусталя раз от разу становилось меньше: она часто что-то разбивала, а потом долго и тщательно убирала осколки.

Олеська больше всего боялась за зеркало в комнате: это зеркало ее любило. Олеська знала о своих недостатках: маленькие глаза, тонкие губы, огромный лоб, который приходилось скрывать челкой. Недостаточно длинные ноги. Некрасивые коленки. Выпуклостей в нужных местах совсем нет. Но в том зеркале, только в нем, Олеська была красивой. Пока мать лежала пьяным бревном, Олеська часами стояла перед зеркалом, играя в гляделки с отражением. Из зеркала на нее смотрела тонкая и прямая, как стрела, девушка с загадочным и властным взглядом темно-карих глаз, с изящными руками, тонкой шеей и выступающими ключицами… там она была одновременно кружевом и кинжалом – тем, кем хотела быть.

Олеся часто думала о красоте – ее в мире так мало. Красоте надо быть сильной, потому что люди к ней – грязными сапожищами, матерными криками, грязными руками. Лола Шарапова читает книгу и жрет бутерброд с колбасой, перелистывает страницы жирными пальцами. Полина Красноперекопская ковыряет в носу прямо на уроке и вытирает пальцы о парту. Как-то раз Олеська услышала, как Полина громко, на весь коридор, крикнула:

– О, менстры пришли! Ло-ол, у тебя прокладки не будет?

Мальчишки в столовке швырялись едой, а если кто-то не доедал булочку, то обязательно впихивал ее в стакан с компотом. Эти раздувшиеся булочки в стаканах напоминали заспиртованных толстых белых жаб из кабинета биологии, и от их вида становилось дурно.

Школьная еда вызывала у Олеси отвращение, но есть приходилось: дома не было ничего. Иногда после выходных Олеся шла в школу только с одной мыслью – про столовую. Надо что-то вкинуть в себя, чтоб не умереть. Это странное горькое и злое чувство внутри, даже не голод, а ненависть. Она ненавидела всех-всех: мать, бабушку, одноклассников и учителей, людей на улицах, машины, небо, деревья, голубей и кошек. Ненавидела всех, кроме, пожалуй, Лу. (Лу расклеивалась от малейшего дуновения ветерка: осенью и зимой – простуды, весной – приступы аллергии; это хилое создание ненависть могла бы убить.) Хотя если Лу криво держала зеркальце, когда Олеська красилась в подъезде, то у Олеськи вырывалось:

– Кос-сая, что ли?

Ненависть подступала к самому горлу, но не выплескивалась, а заполняла Олеську, как бутылку – под самую крышечку, в какие-то моменты ей даже казалось, что ее слюна становилась горькой (а если плюнуть, то окажется, что она черная).

После обеда, когда Олеська вкидывала в себя немного столовской еды, становилось легче. Она начинала слышать, о чем говорят на уроках, ледяные ладони теплели.

За весь седьмой класс мать не купила ей ни одной вещи. Большую часть года Олеська проходила в одном и том же свитере, дурацком и детском. Красный, с вислоухой собачкой на груди – если б эта собачка была живой, Олеська выколола бы ей глаза. Из-за того что теплая куртка стала мала, зимой пришлось ходить в пальто. Оно было тонкое, осеннее, но это неважно: если быстро идти, не замерзнешь. Всегда нужно идти достаточно быстро.

– Олесь, моей маме на работе… дубленку отдали, а мне она не нравится. Может, померяешь?

– Дубленку?

– Розовую…

– А ты сама точно не хочешь носить?

– Нет, мне не нравится. Тяжелая, длинная, в ногах путается…

Весь день Олеська думала только об одном: хоть бы подошла. Лу очень маленькая и худая, иногда ей велики даже вещи из «Детского мира». Лу любила безразмерные свитера и широкие джинсы, а чтоб ее не унесло ветром, носила ботинки на толстой подошве. И потом: Лу сказала – розовая. Вдруг цвет совсем детский, типа «бубль-гум»? Вот будет обидно!

Когда Олеська увидела дубленку, то пережила восторг, равного которому в ее жизни еще не было.

Элегантная – приталенная, подчеркивающая фигуру, с мехом на рукавах. Нижние пуговицы не застегивались (в бедрах Олеська была чуть шире Лу), но это ничего. Может, она специально их не застегивает, чтоб было удобнее ходить.

Вместо оборванки в старом осеннем пальто, из коротких рукавов которого торчат раскрасневшиеся руки, перед зеркалом стояла прекрасная девушка. Что дубленка розовая, было почти незаметно: цвет очень-очень бледный. Интересно, как он называется? Наверное, как-то красиво вроде «зимняя роза».

Олеська шла домой от Лу медленно-медленно. Дубленка обязывала идти походкой царицы, а царицы не носятся как ужаленные; они ступают торжественно, как первый снег. Она заметила, что у них во дворе поставили скамейки и добавилось два новых кота: серый полосатый и рыжий. Оба довольно плюгавые и тощие, они все же посмотрели на нее уважительно, прежде чем продолжить жадно поглощать вынесенные сердобольными бабками объедки. Даже они понимали: Олеська была вся в красоте. Она была красота. Мужики, забивавшие козла в беседке, тоже проводили ее глазами. Один даже свистнул, но она не обернулась.

Дома ее ждала мать: вонь изо рта, мешки под глазами, морщины, в которые забились косметика и грязь. Уродство, с которым не хотелось соприкасаться. Снимая ботинки в коридоре, Олеська дала себе клятву: все красивое в этом мире должно принадлежать ей. Так должно быть по справедливости, по тому праву, что она терпит бесконечное уродство: мать, мерзких одноклассников, лужи во дворе и облезлых дворовых котов и алкашей в беседке. Так будет, потому что она так решила. А она королева.

Здравствуй, Дедушка Мороз

Отец говорил, что дядь Валера – настоящий друг, из тех, кто, рискуя жизнью, вытащит из-под огня, и это была не метафора, учитывая, что служили они в горячих точках и рожа у дяди Валеры была какая-то обгорелая, в шрамах. Оба они, отец и дядя Валера, искали в мирной жизни работу, но находили только проблемы на свои воячьи головы.

Андрей учился в третьем классе, когда в их районе открылся круглосуточный магазинчик, в народе именуемый лунником. Магазинчик этот принадлежал Равилю Шарапову, отцу Лолы, одноклассницы Андрея. Толстая Лола таскала с собой в школьном рюкзаке «сникерсы» и комки хлеба. Однажды Олег вытряхнул содержимое ее рюкзака на пол, а она спокойно все подобрала: тетрадки, учебники, ручки, карандаши, конфеты, хлеб, – а потом стукнула Олега по голове этим рюкзаком что есть силы. Над ней смеялись; но не Андрей, он вообще редко над кем-то смеялся: не умел почему-то.

Тогда, перед Новым годом (столько всего почему-то происходит перед Новым годом!), отец пришел и сказал:

– Я тут халтуру нашел на пару дней. Заплатить обещали.

Мама обрадовалась:

– Как хорошо! Новый год на носу, а у нас шаром покати! А где?

– Да тут… надо магазин посторожить, татарин с женой товар завезли, а по документам еще не все утрясли, и торговать им вроде как пока нельзя… а оставишь товар без присмотра – народ вынесет…

– Страшно, Дим… А вдруг кто и правда полезет…

– Пару раз шмальну холостыми – разбегутся.

– А ты там хоть не замерзнешь?..

– Обогреватель или тулуп всяко дадут…

– А еды… с собой тебе собрать?

– Там-то хватает всякого. Равиль только просил записывать, сколько и чего съедено, а так…

– Да ну, будешь сухомяткой давиться, еще чего! Я супчику тебе сварю! В термос налью!

Андрей не видел маму счастливее, чем в те мгновения, когда папа говорил: «Я нашел работу». Таких мгновений было много, потому что отец как находил работу, так и терял ее, а потом снова находил – и всякий раз мама радовалась так, будто папа на ее глазах пронзил мечом огромного дракона и спас ее. Потом отец, конечно же, работы лишался, мама плакала, а он стоял виноватый и говорил что-то типа: «Ну найдется что-то еще… ну, не надо, не надо…»

Отец ушел охранять лунник, пообещав, что встречать Новый год обязательно придет домой, и не с пустыми руками, а Андрей с мамой остались дома одни – и это было хорошо. В углу, поблескивая мишурой, стояла маленькая елочка, а по телевизору шли новогодние фильмы. Мама возилась на кухне. Она очень старалась наготовить всякого вкусного, даже торт испекла.

– Помоги-ка! – Она всучила Андрею ручной миксер. – Крути ручку! Крути-крути, не спи!

Андрей засматривался на то, как в кино Шурик бегал за грабителями по складу (надо было смеяться, но Андрей с детства не умел ни смешить, ни веселиться), забывал крутить ручку и сидел, замерев, пока мама снова не одергивала его.

Отец вернулся перед боем курантов. Мама с Андреем уже сидели за столом. Она надела свое любимое зеленое платье и сережки, похожие на маленькие коричневые раковинки.

Папа пришел в тулупе, помятый, и от него пахло так, что Андрей сразу понял, что случилось.

– Таня, я… в общем, вот…

Он достал из-за пазухи и усадил на краешек стола розового медведя. Игрушку для совсем маленьких, Андрей давно из таких вырос.

– И?

– И все, Тань…

– Как?

– Ну еще… – Отец достал оттуда же, из-за пазухи, блок сигарет. – Надолго хватит!

– Надолго? Хватит? Я… я… я же в долг взяла… я даже… даже для подарка тебе в долг взяла… Он тебя обманул, этот татарин, да?

– Нет, Танюш, нет… Это… так вышло… я же говорил, что все, что я съем, потом… а там была водка, и я…

– Ты сидел там и пил? Один?

– Не один! С Валерой…

Мама охнула:

– Как он узнал?

– Да как-то почуял, я не знаю… я вышел – и он навстречу, спрашивает, как и что… ну я что? Мы же друзья, я ему и рассказал… а он такой: а давай вместе посидим, чего ты один будешь? Вспомним, ну… В общем, есть же что вспомнить, как служили… поговорить о жизни, о России…

– За бутылкой?

– Ну а как, Тань, еще можно говорить о России? Съели, что ты дала, очень вкусно, Валера сказал: золотые руки у твоей жены, я вот не женился, так жалею, так жалею…

– Господи, Дима!..

Мама стояла и смотрела на папу. Такая красивая, такая ровная и зеленая-зеленая. Она больше ничего не сказала. Ничего. Потом села и стала смотреть на елку: как переливаются игрушки и дрожит дождик.

– Валера… ты ж знаешь, он бычара здор-ровый… пьет и пьет… я же что, я свою меру знаю, а он пьет и пьет… и закусывает… и говорит… как-то у него это одновременно получается, не знаю как, в три горла просто… Развалили страну, то-се… Коммунизм, то-се… А потом я как-то не очень помню, но пришел татарин этот, которого магазин… Там все бутылки, что мы выпили, внутри и стояли… И пакетики от этих… ну, чем закусывали… и банки открытые от шпрот… ну, короче, он все посчитал и дал мне… вот и хватило только на сигареты и на этого… Андрюх, ну как, нравится подарок?

Андрей посмотрел на папу, взял медведя и прижал к себе. Мама вздохнула и сказала:

– Ты, наверное, торт не будешь…

А папа ответил:

– Да нет… ну то есть буду… то есть если можно…

Мама улыбнулась так горько, что у Андрея внутри больно царапнуло, а у папы дернулся уголок рта.

– Отчего ж нельзя? – сказала она. – Тулуп только сними…

– А… да, жарковато, да… Валерка, знаешь, он друг… А много ли их, друзей?

– По улице моей который год, – тихо продекламировала мама, – слышны шаги: друзья мои уходят…

Второй раз дядь Валера появился в их жизни спустя несколько лет, когда мама сидела в декрете с Ленкой. У отца снова не было работы, и перед Новым годом мама набрала в долг у всех, у кого только можно, но снова наготовила разного и испекла торт.

Папа в тот вечер никуда не уходил, помогал маме при нарезке салатов. А мама говорила ему что-то вроде:

– Дима, пожалуйста, не ешь колбасу, хоть что-то должно попасть в салат!

Ленка слонялась по квартире – недавно научилась ходить – и действовала всем на нервы, но прикрикивала мама почему-то на Андрея:

– Андрюш, смотри, чтоб она не ходила босиком! Чтоб носочки на ней были!

Толстенькая, косолапая Ленка сжимала в руках дурацкого розового медведя. Она все время грызла его ухо, из-за чего оно было все обслюнявленное. На экране телевизора Кевин устраивал ловушки для бандитов, которых Андрею, если честно, было немного жалко. И тут позвонили в дверь.

На пороге стоял Дед Мороз. Невероятных размеров дядька в красной шубе и шапке, со здоровенной белой бородой, с посохом в руках и мешком за плечами.

– Тут живут девочка Леночка и мальчик Андрюша? – спросил он мощным басом.

Если бы Андрей мог поверить в Деда Мороза, то точно поверил бы, что это он, собственной персоной.

– Здесь. Проходите.

Когда гость прошел в комнату, Андрей заметил, что на ногах у него обычные ботинки, не валенки. Если, конечно, можно сказать «обычные» про ботинки 46-го, наверное, размера.

– Я пришел поздравить вас с Но-о-овым го-о-одом!

Ленка перестала сосать ухо медведя. Андрей испугался, что она заревет, но она просто смотрела на Деда Мороза, раззявив рот. Так и стояла с распахнутым ртом и круглыми глазами, замерев посреди комнаты. А Дедушка Мороз рассказывал, как он шел к ним по зимнему лесу, как на него напали злые менты, то есть волки, а он им сказал пару ласковых, как ему хотелось зайти куда-нибудь посидеть и пообщаться с мужиками, но он шел, потому что надо было поздравить девочку Леночку и мальчика Андрюшу с Новым годом, что очень и очень важно, потому что многие дети в наше время не верят в Деда Мороза, а такое падение доверия населения к власти чревато серьезными последствиями для всех. Потом он достал из своего мешка огромную куклу, ростом почти с Ленку, с такими же, как у нее, круглыми глазами, ярко-голубыми и глупыми, и вся семья полчаса, наверное, трясла малую с извечным вопросом:

– Леночка, что надо сказать?

Но Ленка только смотрела на Дедушку Мороза, даже не на свой подарок, не моргая, как заколдованная. Тогда Дед, оставив ее в покое, снова заглянул в мешок и достал оттуда огромную книжищу:

– Не знаю, парень, что ты любишь, но брал как себе…

Это была энциклопедия «Военная техника России».

– Спасибо! – сказал Андрей. – И за Ленку тоже!

Дед Мороз подмигнул Андрею, потом маме с папой и ушел.

– Он с большими людьми работает теперь. Телохранитель, – пояснил потом отец маме. – Хорошие деньги имеет…

Мама покачала головой:

– Хороший человек, но страшно мне за него… Люди там нехорошие. Да и пить ему не надо.

– Не надо, но… у него ведь нет такой жены, ради кого ему не пить?

Мама засмеялась, и Андрей понял: нужно влюбляться именно в такую женщину, как мама, – ровную, как стрела, с такими же правдивыми глазами, чтобы просто смотрела – и ты больше не хотел пить, курить, шататься по дворам и лазать на стройку, прогуливая школу.

Назавтра в подъезде он увидел Олеську Скворцову. Он сперва подумал, что это к кому-то пришла Снегурочка (Олеська была в светло-розовой, почти белой дубленке) – не только ж к ним в квартиру сказочные персонажи являются.

– Привет! – сказал Андрей. – С Новым годом! А ты к кому?

– К Нелли Артамоновне. – Так звали бабулю со второго этажа. – Поздравить ее с Новым годом.

– А.

Она прошла мимо, и Андрей почувствовал себя виноватым: он-то сам ни за что бы не догадался проведать старушку, хотя живет по соседству. Но даже в чувстве вины было что-то красивое и светлое, словно в душе загорелась живым огнем маленькая свечка.

Дядя Валера потом уехал в Москву и, к сожалению, погиб: влип в бандитские разборки.

Ленке об этом никто не сказал. К ней однажды приходил настоящий Дед Мороз, вот что важно. А книгу про военную технику Андрей выменял Владу на собрание историй про Томека.

Аристократические способы повторной заварки чайного пакетика

На Новый год Олеся пришла к Нелли Артамоновне с тортом. Деньги она украла из маминой сумочки. Успела, пока мать не пропила их. Ну догадается (хотя вряд ли), ну побьет. В конце концов побьет же все равно, что бы Олеська ни делала.

Торт оказался скорее красивым, чем вкусным: приторно-сладкие кремовые розочки таяли во рту, оставляя маслянистый привкус. Олеся и Нелли Артамоновна пили чай из маленьких фарфоровых чашечек – бледно-желтый, заваренный бог знает в какой раз, не имевший ни вкуса, ни запаха. У Нелли Артамоновны руки чуть подрагивали, но она не проливала ни капли.

– Как вы поживаете, юная леди?

– Все хорошо.

– Как ваши успехи в школе?

– Хорошо.

– Но не отлично?

– Увы.

Олеська вздыхала; на самом деле она ничуть не печалилась о своих тройках, но понимала, что Нелли Артамоновну такая честность покоробила бы.

– Не грустите, Олесенька. Мы со Снежком считаем, что для девушки достаточно и того, что у нее чудесные темные глаза, которые когда-нибудь похитят сердце какого-нибудь смелого юноши… – старушка засмеялась, а потом закашлялась.

У нее самой глаза были почти прозрачные, бесцветные: куда ушел их цвет? Не растворился же сам? Нет, кто-то унес его, кто-то украл, как Олеська – мамины деньги.

Они познакомились поздней осенью, у магазинчика с высоким крыльцом. Вечером там не протолкнуться: жители окрестных девятиэтажек по пути с работы заскакивают за продуктами. Обычно люди пересчитывают сдачу, стоя на крыльце (и в тот раз там мялся какой-то мужик – пересчитал мелочь, удрученно вздохнул, засунул кошелек во внутренний карман куртки, а потом стал рыться по карманам, очевидно, в поисках сигарет и зажигалки), но Нелли Артамоновна почему-то достала кошелек, еще не зайдя в магазин. Может, в кошельке была сломана застежка, а может, рука дрогнула – но монетки со звоном высыпались на бетонное крыльцо. Старушка будто остолбенела – растерялась или ей было тяжело нагибаться. Олеське согнуться не стоило труда, она быстро присела, собрала монетки – холодные, как льдинки.

– Вы нашли не все. Не хватает… трех рублей.

– Куда-то закатились, наверное, – сказала Олеська. – Не переживайте, пожалуйста. Я вам дам три рубля.

– Большое спасибо, – в голосе старушки облегчение мешалось со стыдом.

– Что-то я тут больше ничего не вижу… – Мужик, не помогавший собирать мелочь, но внимательно осматривавший серый бетон вокруг себя (он даже в сторону отошел: вдруг особо ретивая монетка каким-то хитрым образом закатилась ему под ботинок). – Кажется, все собрали…

– Трех рублей не хватает! Я к своим восьмидесяти годам прекрасно умею считать деньги! – теперь стыд маскировала показная гордость.

– Я вам верю. – Олеська приоткрыла тяжелую дверь магазина. – Пойдемте.

Она была восхищена тем упорством, с которым старушка играла свою роль. Впав в нищету, не стала побирушкой (иногда возле магазина стояли нищие, Олеська никогда не подавала им – она бы и руки не подала таким людям, не то что денег), не рылась по помойкам, а придумала и поставила этот маленький спектакль. Эта пожилая леди нарисовала себе брови, подкрасила губы, и в глазах у нее были воля и смысл. Она не сдалась.

Так они и подружились. Нелли Артамоновна жила в том же подъезде, что и Андрей Куйнашев, этажом выше него. У нее был белый кот Снежок, независимый, но добрый. Первого января он запрыгнул к Олеське на колени и дал себя погладить: хотел усыпить ее бдительность, вскочить на стол и слизать кремовые розочки с торта, но был разоблачен и отправлен на пол.

– Вы в этот раз нарядная.

– Да. Родители купили мне дубленку.

– Ваше прежнее пальто было не слишком подходящим для наших зим…

– Да.

Старушка помолчала и, вздохнув, сказала:

– Когда-то у меня была прелестная кроличья шубка. Мне подарил ее муж. Но, знаете, когда мы расстались, я ее кому-то отдала: стало неприятно носить вещь, подаренную человеком, которого я разлюбила…

Олеська слушала и замирала. Она никогда не сталкивалась с чем-то подобным. Нелли Артамоновна говорила о поступках, которым не было места в том мире, в котором она жила. Подумать только: шуба! Вещь, на которую копили годами, ради которой могли украсть или убить (если шуба достаточно хороша, то почему бы и не обокрасть кого-то противного вроде Лолки Шараповой?). Обладать шубой – и отдать ее? Разве так можно? Отдать шубу – потому что прошла любовь? Любовь… При мысли о том, что любовь прекраснее шубы, на Олеську опускалось облако истомы, внутренний голос шептал горячо, настойчиво: да, да, да, это то, ради чего стоит жить – получить все сокровища мира, чтобы швырнуть их в лицо, когда перестанешь любить. Она боялась этого голоса: понимала, что он похож на тот, который утаскивал мать в бутылку, голос, идущий со дна, из обители русалок и утопленников. Боялась, но слушала блаженно, плавясь, как сладкая кремовая розочка.

– Хотите посмотреть альбомы с фотографиями сокровищ Эрмитажа, юная леди?

– Да, конечно!

Драгоценные камни прекрасны, но прекраснее вдвойне их делает то, что многие из них обагрены кровью. (Благодаря этой книге Олеська смогла блеснуть на уроке литературы, рассказав, что за смерть Грибоедова персидский султан подарил императору алмаз «Шах». Борисовна была в восторге.) Она любовалась камнями, узорами на срезах, глубиной цвета и линиями огранки, смотрела на чудесные золотые украшения, на матовое и сияющее серебро и представляла, что все это – ее. Потом к этим украшениям прибавлялись изящные, как лебеди, туфли, летящие шелковые платья и мягкие шубки… Снежок снова вспрыгнул к ней на колени.

Олеся спрятала альбом в книжный шкаф и решила посмотреть и другие книги. Хотя художественная литература ее совсем не привлекала, она любила изображать некоторый интерес, чтобы не казаться пустышкой (она знала, что пустышек Нелли Артамоновна терпеть не может). Олеся достала какую-то книгу, чтобы с задумчивым видом пролистать ее, – на пол упала бумажка, видимо, служившая закладкой. Пожелтевший от времени обрывок тетрадного листа.

– Тут что-то написано! Можно прочесть?

– Ах, где мои очки?.. Сейчас… читайте, дорогая, я вам доверяю! Ах, да где же…

Покрыты инеем кусты,

Качну я ветку слева,

И вся в снежинках будешь ты

Стоять, как королева,

И долго будут при луне

Дрожать они, не тая,

Но и без них ты снишься мне,

Хорошая, простая.[3]

– О! – Нелли Артамоновна нашла на столе, под газетами, футляр и достала оттуда очки. – О, это же мой Володя!

– Ваш муж?

Портрет покойного мужа Нелли Артамоновны висел на стене. Трудно было связать образ этого мужчины (высокий лоб с залысинами, простая, широкая улыбка и очень умные, слишком умные для такой улыбки глаза) с этой седой старушкой; он был молод, она в летах – но он был черно-белым и навеки замершим, а она жила, двигалась и говорила.

– О да… Муж. Он тогда очень, очень сильно любил меня, буквально носил на руках… он был председателем писательской организации… и, знаете, именно он написал стихи к нашему гимну… да-да, не удивляйтесь, во-он тот человек с портрета… я имею в виду ту песню, которую раньше исполняли на всех городских мероприятиях… нет, я не претендую на звание жены Сергея Михалкова, это было бы нескромно. – Она засмеялась… – Как там было?

Чудесный город,

Что стоит среди лесов…

Пронзенный эхом

Детских голосов…

Живи, цвети, Заводск советский…

Но это Олеське было совсем неинтересно.

– Это его вы разлюбили? – спросила она.

Нелли Артамоновна вздохнула:

– Да. Я полюбила другого, и мы развелись. Как он страдал! Как грозился покончить с собой! А вскоре сам умер. Бестолковый был, не следил за здоровьем… Хорошо, что это случилось до того, как его поэзия стала неактуальна. Этого бы он точно не пережил! Я так давно не слышала его стихов. Боже мой… Как давно это было!.. Я пережила его почти на тридцать лет!..

Олеська слушала ее слова и замирала от восторга. Настоящая история о страсти! Такой сильной, что ее отблеск не погас даже спустя тридцать лет! Перед этим отблеском она готова была склонить голову. Так человек, которого посвящают в рыцари, преклоняет колено перед королем. Наверное, в тот день Олеську посвятили в рыцари.

Она украла стихотворение, записанное на желтой бумажке. Она сделала его закладкой в своем блокноте, хранила его так, как хотела бы, чтобы кто-то хранил ее собственный образ, – как великое сокровище, равное драгоценностям Эрмитажа.

Потом, после смерти Нелли Артамоновны, в ее квартиру приехали какие-то дальние родственники и вывезли все, даже ветхую мебель. Скорее всего, на свалку. Не осталось ничего – ни книг, ни портрета забытого поэта, ни историй о великой любви и страсти. Только одно стихотворение в блокноте у Олеси, ее единственная кража (деньги, похищенные из материнского кошелька, сама Олеська таковой не считала).

Любовь, как дым, исчезает. Остается лишь память, и от нее, как и от дыма, слезятся глаза.

Невидимый гость

Книжки остались после того мужика.

Славка как-то раз сказал:

– Знаешь, что его наколки означают?

Влад не знал, но Славка ничего объяснять не стал, просто посмотрел на брата как обычно, то есть как на дурачка – и все.

Мужик прожил у них на даче полгода, хотя вообще жить в том доме зимой было нельзя. Они и летом там не ночевали: домик хлипенький, без печки, а по ночам холодно. Тот мужик приволок откуда-то буржуйку. Чем он ее топил, бог весть, наверное, воровал у соседей дрова (саму-то печь точно у кого-то скоммуниздил, не на рынке же купил). В воображении Влада печку он топил трупами убитых и обворованных людей. Если бы Влад рискнул покопаться в золе, то точно нашел бы там обломки зубов и костей. И как только он обнаружил бы зуб (может, золотой) и осознал, что происходит, как зазвучала бы тревожная музыка и за его спиной появился огромный силуэт, который держал в руках доску с торчащим из нее гвоздем…

Все мы выросли на таком кино – разве нет?

Когда-то покойному деду дали участок от железной дороги. Тут вся земля нарезана на такие узкие полосы, что нельзя ни слова сказать так, чтоб тебя никто из соседей не услышал. На участке умещался домик (скорее, бытовка), сортир, несколько яблонь, которые никогда не плодоносили, одна алыча, которая, наоборот, плодоносила каждый год как бешеная, три куста разномастной смородины, ненавистная до глубины души всякому мыслящему человеку облепиха, несколько грядок с овощами… и все.

Влад слышал, что у многих есть настоящие большие огороды, неоглядные картофельные плантации, на которых сами их хозяева трудятся, точно рабы. Но это было точно не про них. Когда мама возилась бы с этой картошкой? Она круглый год работала, ездила за товаром, стояла на рынке. Вообще удивительно, что она хоть что-то тут сажала. Наверное, хотела, чтоб у них со Славкой были на столе какие-никакие витамины. Хотя ту же алычу они не любили и обычно, насобирав пару ведер, шли к трассе, чтоб продать, – как раз хватало на пачку чипсов для Влада и банку пива для Славки.

Их отец пропал в 1995 году. Вообще люди из Заводска пропадали часто – детей, по слухам, воровала страшная цыганка в парке, девицы сбегали из дома, а потом обнаруживались кто в борделе, кто в канаве, мужики вот так же, как Владов отец, уезжали зашибить деньгу и не возвращались.

Мать несколько раз ездила в Москву, однажды даже на опознание трупа – оказался неподходящий. Вначале она много и громко плакала и говорила по телефону подругам, что она готова ко всему, что главное – определенность, а неопределенность сводит с ума. Потом перестала: у нее было очень много работы. Раньше они с отцом вместе работали в институте. В комнате висит фото: люди возле каких-то чертежных досок, сборище смешных очкариков; мать там еще худая, даже не верится, что это она (Влад сколько ее помнит, она в два обхвата).

Влад не слишком скучал по отцу, однажды вообще поймал себя на мысли, что если уж кому-то из их семьи суждено пропасть, то пусть это будет папа, а не мама. Вокруг мамы вертелось все, она всем рулила, все знала и все могла. Она не говорила, что ей тяжело, что она слабая. Единственное, что она ругала, – неопределенность.

Под Новый год, первый праздник без отца, они со Славкой собрали елочку, повесили на нее игрушки, мать позвала в гости тетю Таню, мать Андрюхи Куйнаша, и Влад их обеих сфотографировал. Вот снимок: похожая на стрекозу тетя Таня в больших очках и в зеленом платье и Владова мать – в кудрях (варила бигуди в кастрюле, а потом, обжигаясь, накручивала на них волосы – странное зрелище, вот и запомнилось) и с суровым, каменным лицом. Понимала ли она сама, как нелепо выглядят ее кукольные локоны? Это ж как танк елочной мишурой обмотать.

Вскоре после Нового года объявился тот мужик.

Мать говорила с ним через приоткрытую дверь, не впуская в квартиру, а потом передала через щель ключи и назвала адрес. Влад спросил у нее, кто это, но она сказала только:

– Ему нужно помочь. – И все на этом.

Больше на пороге их городской квартиры мужик не появлялся.

Весной они со Славкой обнаружили в дачном домике буржуйку и целую гору каких-то вещей, в том числе и книг в мягких обложках. Славка прочитал одну или две, а Влад, кажется, все. Это были детективы про ментов и бандитов с постоянными разборками, драками, перестрелками.

Влад даже толком не видел того мужика, но часто думал о том, как он сидел тут, читал эти книжки, а потом жег их в буржуйке (если не было, конечно, трупов, которыми он обычно топил печь). Влад знал точно, что этот мужик был кем-то страшным и опасным, прятался в их крошечном дачном домике от врагов, которые искали его, чтобы убить. Вот так и папка наверняка где-то прячется, чтобы его не нашли и не убили. Иногда отец снился Владу (они вдвоем поутру идут на рыбалку, или отец расспрашивает Влада о том, что было сегодня в школе), но даже из снов он имел свойство внезапно улетучиваться: в какой-то момент оказывалось, что это – никакой не папка, это сантехник дядя Боря или дядя Вася, тыривший кирпичи со стройки, или кто-то еще из тех мужиков, которые сидят в беседке возле их дома, или вообще историк, неопрятный сильно пьющий дядька, который никому никогда не нравился. Все они то и дело влезали в голову Влада вместо отца, которого в ней совсем не было, хотя Влад помнил его лицо и знал даже, что на него похож: отец тоже ростом не вышел (наверное, в школе, как и Влад, за первой партой сидел), лопоухий и широко, простодушно улыбается. Но в памяти Влада отец просто стоял столбом, неуместный, как гость, который пришел и замер на пороге, не решаясь садиться за стол и не зная, что сказать хозяевам.

Влад понял, что мама знает больше, чем они со Славкой, в тот вечер, когда она другим, незнакомым голосом тихо спросила:

– Витя?

Просто открылась дверь.

Славку бесило, что Влад часто хлопал дверьми (а точнее, старший хотел поглумиться над младшим и построить его). Лещи от брата сделали свое дело, и Влад вообще перестал закрывать двери – просто прикрывал, так что оставалась небольшая щель.

В тот день мама была дома (Влад только-только оправился от болезни: огненное колесо, огромная рыба и сантехник дядя Боря оставили его в покое), она подошла к окну, приоткрыла форточку, чтоб проветрить комнату, – образовался сквозняк.

Незапертая до конца дверь в комнату приоткрылась, слабо скрипнув.

– Витя?..

Влад встал и захлопнул дверь, изо всех сил. Сквозняки и призраки в доме – беда.

Летом того же года потерялась сестра Андрея. Влад вместе с другими ребятами бегали, искали – до самой темноты, и пока они носились по дворам и расспрашивали прохожих, у Влада в голове все сошлось: всему виной тот мужик!

Он был маньяк. Похищал и убивал людей. Сжигал трупы в печке. А в итоге все думали на кого попало: на цыган, на чеченцев, на инопланетян. А это все он. Сидел в их домике и жег всех. А кого-то прикапывал.

Может, из их трупов теперь клубника и салат растут.

Почему он это делал, Влад не знал. Поди пойми человека, который смог прожить несколько месяцев в крошечной бытовке, читая дешевые детективы.

Влад много думал о том, каково это. И тогда же начал писать «Дневник убийцы» – самое первое свое произведение, самое настоящее.

Рыбы-черти

В их районе жила одна женщина, у которой когда-то давно, еще в начале девяностых, пропала дочь; девочку потом нашли в парке, изнасилованную и мертвую. Какого-то дурачка посадили, а та женщина стала пить и немного тронулась умом, всегда ходила в мятой и грязной одежде и в ярко-розовой шапке с помпоном, иногда что-то неразборчивое говорила детям, но те боялись ее и смеялись над ней.

Мама часто напоминала Андрею: «В парк ни ногой!» Среди детей ходила страшилка про цыганку, которая ворует детей в парке. Старая страшная цыганка с белыми глазами, которая гипнотизировала детей и уводила в табор. У них начисто стиралась память, их обряжали в цветастые тряпки и отдавали побирушкам, которые таскали их за собой. А если таких детей и находили, то они никогда не узнавали ни маму, ни папу – никого, только смотрели не моргая и не говоря ни слова. Глаза у них были белые.

Когда пропала Ленка, Андрей уже не верил в цыганку, но от этого было только хуже.

Они тусовались во дворе, на «слоне»: Андрей, Влад и Славка. Славка рассказывал, какую он недавно прочел интересную книгу про космос, даже обещал Андрею дать почитать, а Влад просто стоял, пиная одну из железных опор «слона».

– А правда, что в черной дыре время идет в обратную сторону?

– Этого никто не знает, это тайна, как и темная материя…

Пока Андрей думал о космосе, Ленка пропала. Играла в песочнице с кучей других детей – и бац – нет ее!

Вначале Андрей заскочил в соседний двор. Там тоже были качели, песочница и всякое такое – вдруг туда ушла? Нет! Андрей запаниковал. Славка и Влад побежали по дворам, крича:

– Ленка, Ленка!

И Андрей побежал. У него внутри крутился кем-то запущенный волчок: Андрей не мог стоять, бестолково метался по дворам, орал и орал, пока в горле не запершило. Они втроем обежали весь квартал – Ленку никто не видел.

– Андрей! – это была мама.

В ту же секунду Андрея охватило такое чувство вины, будто его засунули в печь. Да, как в сказке, где ведьма жрала детей – сажала на лопату и засовывала в печь; то же самое ощутил Андрей – всюду пламя.

– Андрей, когда ты ее видел в последний раз? Когда она пропала?

Мама выскочила из дома в халате и тапочках, волосы скручены в узел на макушке, так что много прядей выбилось из него и торчало в разные стороны. В другой ситуации она не вышла бы на улицу в таком затрапезном виде. Никогда бы не вышла, если б не пропала Ленка.

– Когда она пропала?

– Я не з… где-то час назад…

– Дима, Дим! – Тут Андрей увидел и папу, он стоял в отдалении от мамы, в домашних растянутых штанах и куртке, наброшенной поверх майки. – Час назад, говорит, пропала! Дим, что делать-то?

– Я в милицию позвонил. Сказали: подъедут. Я сейчас в сторону парка пойду, а вы тут по дворам пройдитесь. Кричите, спрашивайте! Вдруг кто что видел.

– Дим, на ней белое платьице в красный горошек, на ногах красные сандалики маленькие, волосы резинкой схвачены…

Папа кивнул и пошел в другую сторону.

– Теть Тань, мы к луннику сгоняем и возле стройки посмотрим. Вдруг она с кем-то на стройку увязалась. Там всегда большие собираются, – сказал Славка. – Владик бегать не может, он тут походит.

– А я дальние дворы посмотрю! – сказал Андрей и рванул в подворотню.

– Не потеряйся сам! – крикнула мама ему вслед. – Андрей! Слышишь?! Андрей! Лучше не иди один!!!

Но он летел подальше от ее глаз, крича: «Ленка, Ленка», так ему хотелось не видеть маминого лица. Как он мог не усмотреть за сестрой? Он несся через дворы, спрашивал людей, и многие даже соглашались ему помочь, тоже куда-то подрывались идти, бежать, искать, кричали: «Лена, Лена, Лена Куйнашева! Тебя ищет брат! Лена!» Он бежал и бежал, из двора во двор, заскочил в магазинчик с высоким крыльцом, там всегда толпились какие-то люди, спросил кассиршу, спросил покупателей, но никто не видел девочки в платье в горошек.

Андрею казалось, что осталось пройти всего пару дворов, но они все не кончались и не кончались, вот он забегает в арку: перед ним двор – в центре песочница, качели, лавочки, деревья – нет людей, но это нормально, уже ведь поздний вечер, даже по летним меркам, в домах горят окна. Тут и спросить-то некого, пусто; бежит дальше, в арку – и попадает в такой же двор, точно такой же, даже качели такие же сломанные, но…

Андрей остановился. Это место, которое у них называли «рыбы-черти», иногда просто «рыбы» – такой странный двор, внутри которого еще один двор, и говорят, что иногда там случается такое… оказывается: в том дворе еще один двор и еще один двор. Короче, бесконечные дворы. Многие рассказывали, как блуждали там по часу, а то и больше, кто-то, говорили, и навечно остался. Даже отец как-то пришел домой белый, как холодильник, и рухнул без слов на диван. Назавтра стал втирать, что зашел в «рыбы-черти» и влип на три или четыре часа. Андрей тогда подумал, что отец просто спьяну заблудился в тех кварталах, там куча одинаковых домов, неудивительно, что в сумерках да по пьяни можно блуждать часами…

Говорили, что выбраться из «рыб-чертей» можно, только если начать считать окна, считать и замечать – что в них, какие занавески, какие цветы в горшках, какие кошки на подоконниках, какие лица за стеклом. Внимательно рассмотреть каждое окно – и шагнуть в подворотню. Тогда «рыбы-черти» выпустят. По крайней мере так рассказывали.

Андрей остановился и стал считать окна. Кто здесь жил вообще? Что за люди?

Вон там, на подоконнике, кактусы, много…

«рыбы-черти», отпустите, у меня сестра пропала…

…в следующем окне лампа с большим красным абажуром…

сестра Ленка, пусть она найдется, пожалуйста…

…вроде бы стоит какой-то человек; да, мужик курит в форточку…

сестра Ленка, маленькая, в платье в горошек, глупая, молчит или ревет…

…видны бельевые веревки, на которых сушатся ползунки, пеленки…

мама не вынесет, если с ней что-то случилось…

…ко внешней раме приколочен ящик, в который зимой складывают продукты, у них тоже такой есть…

только все хорошо стало, отец почти не пьет, мама не болеет – и вот…

…занавески в ромашки…

пожалуйста, «рыбы-черти», если уже решили не отпускать меня, так пусть найдется хоть Ленка…

Андрей старался обратить внимание на каждое окно и в какой-то момент даже успокоился, сфокусировавшись на светлых и темных квадратах. А потом вбежал в подворотню.

Выскочил из дворов к трассе, за которой начиналась Балбесовка. Идти туда?

– Андрей, Андрей! – К нему летел запыхавшийся Славка. – Стой, подожди! Уф, аж в боку колет! Нашли твою сеструху! Я тебя уже час ищу! Боялся, что ты в частный сектор ушел, там в такое время опасно: самогонщики знаешь каких алабаев держат? А на ночь с цепей спускают!

Ленку увела к себе подружка, с которой они вместе лепили куличики, притащила ее домой, давай ей волосы чесать, прически всякие делать. Ленка сидела молча, как живая игрушка. А там такая семейка: родители пьющие, куча детей, одного чужого и не замечали, пока Ленка не стала реветь, устав быть моделью. А она если уж заревела, то фиг ее успокоишь, будет реветь, и реветь, и реветь, и хоть колесом ходи, а минут десять истерики гарантировано. Ну, пока она проревелась, пока добились от нее, что она Лена Куйнашева – говорит-то она хорошо, просто иногда из нее слова не вытянешь, упрется и молчит – характер.

Ни мать, ни отец Андрея не ругали.

Но именно после того, как сперва потерялась, а потом нашлась Ленка, мама стала ходить в церковь.

Первые пару раз с ними ходил отец, но потом перестал, и его мама не заставляла. А Андрея с Ленкой стала таскать каждое воскресенье. И тогда он понял, что та история все-таки не прошла бесследно.

– Я так молилась… не зная слов молитв, ко Господу воззвала! И случилось чудо!..

Мама становилась другой. Даже под гитару они с отцом больше не пели. «Рыбы-черти» все-таки взяли плату.

Муза

Полина плохо умела слушать, пару слов – и для нее все, что говорит человек, становилось какой-то музыкой, бульканьем, треньканьем.

Наверно, это из-за матери: она всегда так много говорила – про свою жизнь, про то, что она убирает-моет, а никто этого не ценит, про мужиков-козлов, – что Полина привыкла не слушать.

Полина не умела слушать, но умела смотреть.

Все красивые.

У Лолы очень красивый профиль, нос и подбородок вырезаны уверенной линией. Когда Лола задумывается, на ее лицо как будто опускается тень. Она и так смуглая, но когда думает о чем-то серьезном, как будто становится еще темнее, такого красивого цвета, почти как важная грозовая туча.

Все красивые.

Полина смотрит на Кторию Санну, которая чертит мелом на доске толстые белые линии. Математичка в большой шерстяной полосатой кофте, под носом у нее растут едва заметные маленькие усики, так что она напоминает большую кошку.

Владик, с которым Полина сидит за одной партой, спросил:

– Полин, ты чего не пишешь?

Полина ответила:

– Стихи сочиняю!

Зачем она это сказала, она и сама не поняла, но с ней часто такое случалось; так начинались чудеса.

– Ух ты! А что? Расскажи…

Все красивые. У Влада чуть раскосые глаза, оттопыренные уши и плохие зубы. Полине казалось, что когда он станет старше, у него во взгляде появится настоящий демонизм, и он будет похож на человека с сердцем змеи.

– Ну… Смотри…

Полина задумалась на секунду, а потом продекламировала:

Как-то раз пошли мы в лес…

И Олег на дуб залез!

Владик засмеялся.

– А дальше?

– Дальше – ты!

– Я?! – У него загорелись глаза. – Тогда… зацепился он за сук… укусил его барсук… и ему пришел каюк!

Полина подивилась такой кровожадности Влада, но быстро поняла ее причину. Все красивые, но Олег вырос выше остальных. Он и его друг Сашка все время задирали Влада.

– Сашка… – начала Полина.

– …лез через забор, в спину получил топор!

В их классе обнаружился настоящий поэт.

– Владик… ты прямо Пушкин! Обалдеть! Вот это да! А про Сережу можешь?

– Могу! Вот: Серега, Серега… такой недотрога… ммм…

– Ну?

– Тебе отпилили мы ногу!

Полина покатилась от смеха. А Влад тем временем принялся что-то кропать на листке: его подхватило вдохновение. Он бормотал стихи себе под нос, но Полина уже ничего не слышала – она купалась в радости, как дельфин.

– Яковлев! – Математичка подкралась незаметно. – Что ты там пишешь?

Листочек был изъят и отправился прямиком на учительский стол. А там уже вытягивала шею отличница-паинька Лу. На перемене Полина услышала, как они с Олеськой обсуждают:

– Да! Так и написано! Как прекрасна наша школа, каждый школьник идиот! И дальше вообще про всех! Даже про…

Окончания Полина не услышала: Олеська и Лу ее заметили и тут же замолчали. Олеська – черный лебедь – носила школьную форму и напоминала принцессу, которую хотят отдать замуж за нелюбимого, а она носит траур по рыцарю, который из-за нее погиб на поединке. На Лу был ангорский свитер, и от нее всюду летел пух, как от ангела. Полине нравилось, как Лу смешно оттягивает горловину и чешет шею, как будто ее душит тепло. Все красивые.

После уроков к Полине и Владу подошел Олег.

– Я слышал, вы тут с мелким стихи сочиняете…

– Ну да…

Олег очень сильный. Руки у него большие, кисти широкие, пальцы со сбитыми костяшками. И лицо… Подбородок мощный, скулы выступают, нос немного кривоват (уже, видимо, ломали). Взгляд воина, победителя, человека, который всегда получает то, что хочет.

– Что «ну да»? Не выделывайся тут…

– Ну писали, и что? – подскочил Влад. – Это я писал, я!

– Заткнись, уродец! – Олег отвесил Владику затрещину.

– А-ай!

– Это за меня! А это – за Сашку! – Он врезал ему еще раз. – А ты…

Он смерил Полину взглядом и вдруг выхватил у нее из рук рюкзак.

– Ребя-я-ят, футбо-о-ол!

От его удара рюкзак полетел по полу в другой конец коридора, и уже через секунду его пнул кто-то другой.

– Стойте, стойте!

Рюкзак летал так быстро, что Полина просто не успевала его схватить, хотя вообще была девушкой проворной, с пятеркой по физкультуре. Героем, подхватившим мятый, испачканный множеством ног рюкзак, стал Сережа. Полина смотрела на его взлохмаченные светлые волосы, на прозрачно-голубые глаза, на открытую улыбку – один из клыков чудь длиннее другого – и влюблялась как ненормальная.

Все красивые, но некоторые…

Полину окутало такое ощущение счастья, что она даже забыла о том, с чего все началось. Она больше не ходила по земле, а парила в нескольких сантиметрах от пола. Ей было легко, ей было жарко… Дома она надела майку и короткие шорты, как летом, хотя была еще весна и вечерами довольно прохладно.

После ужина Полина мыла на кухне посуду (мать всегда ругала ее за то, что она льет слишком много средства для мытья посуды, чтоб раковина была полна пены) и пела:

– Для любви не названа цена…

Отчим ел суп. Мама готовила невкусно, и он всегда был недоволен, когда ел. Обычно он ругался себе под нос, но тут ел тихо.

– Полька… хм-м-м… – пробормотал он. – Ох и выросла… девка!..

Вошла мать.

– Простудишься!

Она быстро сняла с плеч кофту, вязаную, колючую, и накинула на Полину, как на огонь. Та засмеялась:

– Не надо, ма! – но не стала скидывать кофту, чтоб не злить мать.

Все красивые. Вот и мать хороша, несмотря на возраст (не зря у Полины столько отчимов сменилось). Только глаза у матери тревожные, как будто ей все время страшно. Щеки впалые – у нее многих зубов нет – что-то добавляют такое… трагическое. И серьги эти идут ей, с маленькими камешками, нервно поблескивающими.

– Марш уроки делать! Сама домою! Развела тут болото!

– Белый шиповник, страсти виновник…

– И не пой! Поздно уже! Иди!

Считай, взашей Полину из кухни вытолкала. То «ты ничем матери не помогаешь, лентяйка», то вот это. А, пусть ее. Выходя, Полина поймала на себе взгляд отчима. У него были невероятно красивые и страшные глаза, а к губе прилипла полоска капусты.

Как ты красива сегодня

Большая красивая любовь была главной Олесиной мечтой.

Иногда она так крепко задумывалась об этом, что забывала обо всем на свете: и вода из ванны текла через край, и рука на диктанте выписывала бессмысленные крючки и петли, и фраза обрывалась и вместо слов с губ слетал глубокий неопределенный вздох – не тот вздох, каким школьник встречает лишнее упражнение в домашнем задании («Ну куда столько?!»), а вздох томления и ожидания поцелуев, объятий и огромных букетов роз, осыпанных капельками утренней росы.

Олеся знала, что ее мало кто воспринимал всерьез – невысокую, на пару сантиметров выше Лу (и то только потому, что Лу сутулилась), худенькую девочку в школьной форме (приходилось носить из-за безденежья). Олеся мечтала о туфлях на высоченных шпильках, о дорогой косметике и духах – они окутают ее властным запахом женщины, ради которой мужчины совершают подвиги. В реальности от нее пахло дешевым стиральным порошком. А еще к ней всегда обращались «девочка»: «Девочка, ты за проезд передавала?» или «Во-он, видите девочку в розовой дубленке? Я за ней занимала!» Это было так унизительно, что Олеся старалась испепелить взглядом любого, кто так говорил – чего старшие, конечно, не замечали. Одна только Нелли Артамоновна звала ее «юная леди», что ситуацию немного скрашивало, но отнюдь не исправляло.

Той весной произошло то, чего Олеся так долго ждала. Субботнее майское утро – вдвойне счастье – уроков не задано, потому что почти конец года, на улице свет и цветение. Олеся проснулась от того, что громко, на всю квартиру звонил телефон. Она не спешила вставать, обычно к телефону подходила мать, часто она грубо отшвыривала Олесю от телефона, когда та хотела взять трубку. Тот, кто первым подходил к телефону, был кем-то вроде главы семьи, и мать не хотела терять этот статус. А может, она боялась, что там, в трубке, прозвучит чей-то особенный голос, голос, которому Олеся сможет все рассказать о матери – о ее пьянстве, о пощечинах и подзатыльниках, о ночевках непонятно где… Никакого такого голоса никогда не раздавалось в трубке, но мать все равно стремилась завладеть ей первая, и, если Олеся лезла под руку, то могла и схлопотать. Но в то утро телефон звонил и звонил, а мать все не шла и не шла, поэтому Олеся проснулась, встала и поплелась в коридор, на ходу соображая: матери нет со вчерашнего вечера, значит, где-то запила и, наверное, вернется то ли в воскресенье, то ли в понедельник.

– Алло, – сказала Олеся в трубку сонным, а оттого не совсем своим голосом. – Я вас слушаю.

– Ой, простите, девушка… кажется, я ошибся, – ответил мужской голос на той стороне трубки. – Это ведь не квартира Ивановых?

– Нет, это другая квартира.

– Простите.

– Ничего страшного. – Олеся старалась вести себя как можно взрослее. – Вы, наверное, перепутали цифры. По какому номеру вы звоните?

Мужчина назвал номер. Олеся назвала свой. Возникла пауза. Олеся хотела было положить трубку, но голос на другой стороне вдруг спросил:

– Простите, а у вас идет дождь?

Олеся отошла от телефонной тумбы на всю длину шнура и выглянула в окно. Деревья стояли мокрые, но небо сияло чистотой, хоть в рекламе стирального порошка используй.

– Нет. Уже закончился.

– Спасибо, девушка. У вас очень красивый голос, – сказал незнакомец и положил трубку.

Ее счастье было таким огромным и таким невыразимым, что она не смогла усидеть дома: вышла на улицу и, кажется, бродила несколько часов по району, не разбирая дороги. Как будто сама судьба вздохнула – и Олеся полетела, как белоснежный лепесток, закружилась в вихрях воздуха, который нес ее – она знала, знала! – к великой любви. «Меня переполняло предвкушение чуда, хотя я и не знала, что стало тому причиной», – так сказала бы она об этом Нелли Артамоновне, но в тот момент едва ли подобрала бы слова: в голове клубился золотой дым.

Она вернулась домой обессиленная и ужасно голодная и неожиданно наткнулась на мать, которую не ждала раньше завтрашнего дня. Та была мертвецки пьяна и спала в комнате на кровати. Из-за мерзкого запаха пришлось открыть форточку. Даже это не испортило Олесе настроения, она оставила мать спать, перекусила парой кусков хлеба и пошла в школу.

Возможно, тот день погас бы, оставшись в памяти только короткой вспышкой ушедшей в никуда радости, если б после уроков не случилась потасовка: Олег и Сашка, как всегда, донимали Влада Яковлева, мелкого лопоухого дурачка, но в этот раз они прицепились еще и к Полине Красноперекопской, его соседке по парте. Честно говоря, Полина с Владом сами виноваты – довыделывались: сочиняли какие-то дурацкие стишки. Влад получил несколько затрещин, а Полина («Вульгарная особа, но что взять с деревенщины: они там, на Балбесовке, даже огороды сажают», – так сказала бы Олеся Нелли Артамоновне) попала под раздачу иначе: ее рюкзак Сашка и Олег принялись пинать по всему коридору второго этажа. «Такие низменные развлечения в духе нашего класса», – вновь мысленно отметила Олеся в стиле своей пожилой приятельницы. Конфликт утрясся бы сам собой, если б не вмешательство Сергея Герасимова, который подхватил извалянный в пыли рюкзак и протянул его Полине. А та взяла его и – внезапно – покраснела. Она влюбилась! Никто, кажется, не заметил этого, но Олеся мгновенно поняла: к ним пришла любовь!

К ним – а не к ней!

Она хотела бы ошибаться, но оказалась права. Уже в понедельник Олеська заметила, как они переглядывались, как перебрасывались записочками, как улыбалась Полина, как равнодушно слушала шутки своего дружка Яковлева. Олеся перестала обращать внимание на учителей, на учебу, на других одноклассников, включая Лу, впрочем, всегда тихую и неприметную. Олеся оказалась в мире, где все было черно-белым, кроме двух цветных фигур – Его и Ее. По странному стечению обстоятельств она очутилась там, где полагалось быть только им двоим. И чем дольше это длилось, тем больнее было Олесе.

Любовь пришла не к ней. Ее предвкушение оказалось самообманом.

Она как была, так и осталась маленькой, худой, некрасивой девочкой, которую никто никогда не полюбит.

То лето стало летом ее отчаяния. Отчаяния, которого никто не заметил. «Постыдно позволять кому-то видеть, что твое сердце разбито», – сказала бы она Нелли Артамоновне.

Куда идем мы с «ты это я»?

Когда Полина начала встречаться с Сережей, Лоле стало совсем грустно. Раньше, когда они возвращались из школы вдвоем, Лола рассказывала Полине всякое: про то, что Олеська вообще никого не ценит и не уважает, кроме себя самой, даже свою подружайку Лу; про то, как мама метнула в телевизор тарелку с супом, когда президент что-то не то сказал; про то, что было бы здорово, если бы в магазине продавали бабочек, которых можно было расписывать вручную и отпускать… хотя, конечно, все писали бы всякое гадкое, поэтому это такая себе идея. Однажды Полина сказала:

– А тебе не кажется иногда, когда мы говорим, что это два великих писателя беседуют?

Лола ответила:

– Да ну!..

Полина засмеялась. Шел очень мелкий дождик, почти не ощутимый, у них обеих намокли волосы, у Полины завилась кудряшка у лба. Лола посмотрела на нее, а потом почему-то смутилась и стала смотреть на фонарь у подъезда. Этот фонарь был похож на строгого доброго учителя, которого у них не было. (То есть теперь был – фонарь отлично справлялся с его ролью.)

Лола сказала Полине то, чего никому никогда не собиралась говорить:

– Я верю, что мой ребенок будет великим человеком. Когда он будет.

– Так и будет.

– Это будет девочка. Должно быть больше великих девочек.

В тот момент для Лолы не было никого важнее Полины, которая легонько сбила с кончика ее носа каплю – и снова засмеялась; кудряшка у ее лба засмеялась тоже. Лола хотела поцеловать эту кудряшку, но что-то ее удержало. Фонарь стоял, дождь моросил – и каждая капелька казалась искоркой, крошечной, но живой – потому что светилась.

А через две недели, когда плаксивая погода сменилась сухой и выдержанной, Полина начала встречаться с Сережей. Он стал провожать ее, а точнее – шел вместе с ними все три квартала от школы до остановки автобуса, на котором Полина ехала домой. Большую часть дороги Лола шла с ними, мрачно размышляя, какой Сергей бесячий – высоченный, лохматый, с белесыми бровями и ресницами и редкими зубами, прямо-таки жившими под девизом «в этой жизни каждый сам за себя». Полина говорила:

– Правда, у Сергея волосы очень красивые? Волнистые, светлые…

– Угу… (Лола представляла, как его бреют налысо, как призывника.)

– И глаза у него такие… бирюзовые! Под свитер его подходят, да?

– Н-да. (Толкнуть бы его под локоть в столовке, чтоб компот вылил на этот свитер… бирюзовый.)

– Тело атлета – на физре видела, видела?

Лола закатывала глаза: ну да, конечно, на физре побегать без футболки он любит, не то что убогий колченогий Влад. Тот, кстати, тоже был недоволен Полининым выбором, смотрел колюче и сопел обиженно.

Пока они шли от школы, Сергей то и дело вмешивался в разговор и всегда с таким подвохом, чтобы непременно выставить Лолу дурой. Один раз даже спросил:

– Тебя, Шарапова, провожать вообще какой смысл? Ты ж бомжиха! Это все знают! Хочешь докажу? Ты на какой улице живешь?

Шутка для пятого класса. Что бы она ни ответила, он должен был сказать: «Все нормальные люди живут в доме, а ты на улице, значит, бомжиха».

– На которой нет бомжей! – злобно выпалила Лола. – Ты еще попробуй мне предложи доказать, что я не проститутка!

– Да вот уж не стану: на тебя и бесплатно-то никто не позарится!

– Ну да, конечно, когда рядом идет такая женщина, как ты, Сережа, я точно проигрываю!

Они переругивались, делая вид, что на самом деле никто не обижен, и Сергей даже нес не только Полинину сменку, но и Лолину. Правда, он часто вертел этими мешками, как нунчаками, пинал их, подбрасывал и ловил, а иногда – и не ловил, и они летели на землю, в грязь.

Но обычно парочка ворковала, а Лола просто шла рядом, как лишняя. Она привыкла к роли наблюдателя и иногда за всю дорогу не говорила ни слова. Или, чтоб как-то уйти от всего происходящего, напевала себе под нос, иногда из современного:

Я – это ты, ты – это я,

И никого не надо нам.

Все, что сейчас есть у меня,

Я лишь тебе одной отдам…[4]

Иногда из детства:

Куда идем мы с Пятачком?

На мясокомбинат!

Ты ножик взял?

Конечно, нет!

Тогда идем назад!

Ей казалось, эти двое ее совсем не замечали, смеялись о чем-то своем, и золотистая голова Полины то и дело касалась плеча Сережи. Иногда Полина вспоминала о Лоле – чаще всего в те моменты, когда Сережа позволял себе что-то такое, что ей не нравилось. Тогда она говорила, так чисто и радостно (как ни крути, а так звонко и красиво у нее звучало только одно имя):

– Ло-ола, Лола! Ты здесь?! Чего ты там притихла? Тебя там маньяк не похитил?

Сергей смотрел на Лолу, как будто впервые замечая, а потом кривился, но добавлял:

– Шарапова, шевелись быстрее, что ты как обкумаренная, неужели домой не хочется?

Лола ускорялась, глядя на них несколько виновато:

– Задумалась…

От школы до дома вела выложенная бетонными плитами дорожка, довольно раздолбанная и вся в трещинах, а вдоль нее – деревья и фонари. Можно было пойти иначе – дворами, сперва пройти мимо гаражей, потом завернуть за угол – и так выруливаешь прямо к Лолиному подъезду.

– Дворами, мне кажется, ближе идти, – сказала Лола, просто чтоб что-то сказать.

– Да ну, одинаково, – тут же возразил Сережа, тоже просто чтоб возразить.

– Ближе. Но страшно, – продолжала упираться Лола. – Мало ли что там…

– И что там? Иди да проверь…

– Да мало ли кто… маньяк, может…

– Лол, какой маньяк?! Ты совсем дура?

– Сексуальный маньяк! Не слышал?

– Сексуа-а-альный! Ого! А ты-то чего испугалась? В этой-то шапке?

Лола столько раз отбивала реплики Сережи, что давно должна была привыкнуть к его подколкам, но тут ее терпение разошлось, как сломавшаяся застежка-молния. Лола решительно двинулась за гаражи.

– Ло-ол! – на Полинин крик она даже не обернулась.

Она шла так быстро, как могла, не глядя под ноги – вступила в дерьмо, вспугнула отливавшего мужика, который промычал что-то бессвязное и, покачнувшись, уперся рукой в стену гаража, обогнула эти чертовы жестяные будки, прошла вдоль стены дома и остановилась у подъезда, где принялась остервенело тереть ботинком о полумертвую рыжую траву – не хотелось нести дерьмо в дом.

– Ло-ол!

Полина была удивлена, Сережа – просто зол.

– Так быстрее, я права! – бросила Лола и быстро поднялась по ступенькам. – А ты, Герасимов, ходи дальше без шапки, надеюсь, уши твои уродские когда-нибудь отморозятся и отвалятся. Лучше б член отвалился, но и уши сойдут.

Больше она не возвращалась домой с Полиной и Сергеем: дожидалась, когда они уйдут, а потом шла одна, иногда сворачивая за гаражи. Никто не смел говорить ничего насчет ее шапки.

Сомнамбулический романс

В девятом классе они поехали в санаторий. Звучит прикольно, но на деле скучно и уныло: старый корпус, советская мебель, ужасные шкафчики с отваливающимися дверками, провисающие чуть ли не до пола кровати, которые многим парням были коротковаты – ступни торчали наружу, просунутые между железными прутьями спинок. Сергей жил в одной комнате с Владом и Андреем, в самом конце коридора. Девчонок поселили этажом выше.

– Так заведено испокон веков – чтоб кавалеры лазали в окна к дамам, рискуя сломать себе шею, – переигрывая, сказал пожилой воспитатель, встречавший их при заселении.

Сергей только пожал плечами: в окно к Полине он бы точно не полез. А если б и полез, то его, скорее всего, просто столкнула бы вниз Лолка Шарапова.

– Теоретически влезть в окно не так уж сложно, – начал умничать Влад, – если забраться на это дерево, а с него уже…

– На дерево не лезть ни в коем случае! – рявкнул приехавший вместе с ребятами физрук. – Оно, судя по всему, старое и сухое. Сук надломится, упадете – и вам пи… конец.

Все загоготали.

Дерево производило жутковатое впечатление. Это был дуб, наверное. Сергей не разбирался в деревьях. Если б на этом были листья, то, может, и получилось бы понять, дуб это или что-то другое; но листьев не было: в марте не до листьев. По виду так точно дуб – ствол толщиной в два обхвата, часть ветвей снизу спилили – наверное, они высохли, а может, кто-то реально по ним лазал. Сергей хотел пошутить про то, что этот дуб тут торчит со времен Толстого (в прошлом году они писали диктант, Борисовна сказала, что это знаменитый отрывок про дуб из «Войны и мира»), но не стал: стараясь сумничать, легче легкого обосраться и потом стать мишенью для чужих шуточек. Нет уж, увольте, это миссия Влада.

Хотя внутри здание было насквозь советским, снаружи еще можно было заметить, что это какой-то старинный особняк, правда, очень облезлый.

– Тут, наверное, была обсаженная деревьями подъездная дорожка, – заметил Влад, в этот раз не облажавшись.

– Да, тут были еще деревья, но слишком старые, могли упасть на дом, их все спилили, одно это осталось, – ответил воспитатель. Ей-богу, ему бы костюм из старых фильмов, и точно был бы дворецкий.

– Смотрите, у него – глаза! – неожиданно откуда-то выпрыгнула Полина. Сергей заметил ее красную куртку и растрепанные волосы (в хвост она их никогда не собирала). Пригревало, и куртку она расстегнула, под ней виднелся смешной полосатый свитер. Джинсы Полине были длинноваты и понизу уже выпачкались в грязи.

– Оно смотрит на нас, – эхом повторила выплывшая вслед за ней Лола Шарапова. Богатенькие родители купили ей модный серебристый пуховик, и она напоминала инопланетянку в скафандре.

– Я нравлюсь тебе, дерево? Я нравлюсь тебе? – Полина затанцевала вокруг дерева, взмахивая руками и кружась. Она была смешная и красивая одновременно, и кто-то из других, не из их класса, ребят сказал:

– Девочка на Алису из фильма похожа.

И, кажется, даже воспитатель кивнул. Все смотрели на нее и улыбались.

Сергей и сам закружился бы с ней, а потом поцеловал. Но ему всегда было неловко, не хотелось, чтоб кто-то знал… хотя все и так знали.

Ему не понравилось в санатории: стыдно признаться, но многое у Сергея получалось хуже других, например заправлять кровать. Ну, допустим, у Андрея отец бывший военный, вымуштровал его как надо, но даже Влад – и тот как-то умудрялся складки выровнять. А у Сергея получалось безнадежное убожество: простыня торчала – из-под пятницы суббота, как сказала бы бабушка Маргарита Иванна, а подушка… ну да, как лягушка, как в детском стишке. В ту огромную наволочку влезла бы даже Лолка вместе со своим пуховиком.

Кормили так себе: пюре водянистое, котлеты скорее из хлеба, чем из мяса. Из порции, бывало, только один горошек можно было есть без отвращения. Но – ели. Сергей, в первые дни тоскливо ковырявший вилкой в тарелке, уже через неделю стал есть как миленький: голод не тетка, а дурацкая фразочка взрослых про молодые, растущие организмы – это все-таки правда. Ну и Лолка всегда оставляла чистую тарелку, хотя уж она-то никогда не голодала. Из дома она привезла целый рюкзак со «Сникерсами», «Марсами» и «Баунти». Полина говорила, что у Лолы под подушкой всегда лежит что-то съедобное. Когда у нее закончились конфеты, она стала таскать из столовки хлеб. Офигеть – хлеб! Лолка и правда была ненормальная; вообще именно в санатории выяснилось, что у них в классе все какие-то с придурью. Например, у Андрея была иконка, которую он поставил на тумбочке. «Ты в бога веришь, что ли?» – спросил его Серега. «Мама дала», – ответил Андрей. Можно было, конечно, попробовать поприкалываться, но у Андрея такая вечно хмурая рожа, что ну его к черту, юмора точно не оценит. Влад привез колоду карт с голыми женщинами. Конечно, все парни их рассматривали, но привез-то он! Воспитатель их изъял и обещал отдать только в родительский день, из-за чего Владик проплакал полдня, как маленький, а потом достал тетрадку и стал в ней что-то строчить. Серега не мог не приколоться:

– Влад, а Влад! Чего это ты пишешь? Стихи, что ли? Покажи, что там у тебя?

– Отвали! – Влад принялся закрывать написанное рукой.

– Ну как хочешь. Не скажешь, буду всем говорить, что ты в Лолу Шарапову влюблен, мне-то что…

– Да не люблю я Шарапову! Она жирная! Отстань от меня!

– Мне нравится Олеся, – вдруг сказал Андрей.

– Чего-о? Куйнаш, вот это признание! – Сергей и Влад тут же переключились на него, но ничего больше из Андрея вытащить не удалось: если уж он решил молчать, то молчал как партизан.

Тем не менее слава главного шизика класса, так сказать, пальма первенства 9 «А», досталась ему, Сергею. Он ходил во сне. Когда был мелким, это случалось часто, родители тщательно запирали окно в его комнате, а то мало ли… Лунатики такие непредсказуемые, вдруг захочет прогуляться по карнизу или полетать? Уже классу к пятому ночные прогулки прекратились, стали темой для семейных шуток в стиле «вот был Сережка маленький…», но в санатории из-за незнакомой обстановки, видимо, что-то в голове клацнуло – и получите, распишитесь. Опять.

В первую же ночь Серега встал и принялся одеваться. Влад спросил:

– Серег, ты куда?

Сергей ответил:

– Автобус.

Надел брюки и босой вышел в коридор. Влад встал и пошел за ним. Сергей прошел мимо заснувшего на посту дежурного до самого конца коридора, а потом стал спускаться по лестнице. И вдруг замер. Тут его догнал Влад.

– Серег! Автобус приехал, пошли! – Он взял Сергея под руку и повел обратно. – Сейчас сядем, поедем, поспим в дороге… Как раз проснемся, когда домой приедем!

Он довел Сергея до кровати и сказал: «Ложись! Едем домой!» Герасимов послушно лег.

Это все Влад рассказывал назавтра утром, а сам Сергей ничегошеньки не помнил (он никогда не помнил свои ночные прогулки). Можно было обвинить Влада во вранье, но, когда он вел Сергея по коридору, их видел Олег, а в палате – проснувшийся от шума Андрей.

Ну и началось. Весь день приколы про автобус. От всех. Даже Полина, когда они украдкой встретились за корпусом, повисла на Сергее со смехом:

– Куда ты хотел уехать? И почему без меня?

Но он не успел обидеться и сказать: «И ты, Полина?», как она поцеловала его, а потом прошептала в ухо: «Никогда не уезжай без меня, слышишь!» И снова поцеловала, и еще, и еще, Полина вообще готова была целоваться часами… И тут она сказала:

– Мы с Лолой нашли синюю и белую краску и нарисуем на дереве глаза! Представляешь? Будет круто!

И умчалась.

Сергей ходил и той ночью, и следующей. Теперь весь этаж выходил поглазеть на него. Олег предложил поставить посреди коридора пустое железное ведро, чтоб Сергей споткнулся и оно загремело, но Владик сказал, что нельзя будить лунатика: у него может остановиться сердце. Он рассказал об этом Сергею с таким видом, словно спас ему жизнь, но Сергей угрюмо заметил:

– Ничего бы со мной не случилось. Я бы даже не проснулся. В детстве я однажды сильно ударился во сне и не заметил. Только по синяку на руке определил.

– Здоровый синяк был?

– Нехилый. С сигаретную пачку.

Сергей врал. Ему хотелось придать своим походам хоть какой-то героический вид. Но зря он так старался: назавтра он проснулся в чьей-то цветастой шапке и с лицом, расписанным помадой (написали, конечно, «хуй» и «лох», выбор небольшой).

Но самое странное случилось той ночью, когда…

…когда, как ему рассказали, он поцеловался в коридоре с Олеськой Скворцовой.

Она просто стояла и ждала, когда он выйдет. И он вышел. Шел, как всегда, босиком по полу, прямо по коридору, шел и шел. А она подошла к нему и поцеловала.

Это видели все. Влад, Андрей, Олег, Сашка, все ребята с этажа и даже многие девчонки. И Полина.

Сергей ничего не помнил, но, когда наутро ему рассказали – он представил все так живо и ярко, как будто кино посмотрел. Вначале он увидел себя со стороны – идущего по коридору босиком, в пижаме, всклокоченного (волосы справа торчком, обычно у него так всегда из-за того, что спит на правом боку), а навстречу вдруг выходит она – в белой ночной сорочке (воображение рисовало даже кружева по подолу, что едва ли соответствовало истине), подходит к нему вплотную, касается его руки своей легкой холодной ладонью… и он видит ее лицо, ровную челку до бровей, прямой точеный нос, тонкие губы полумесяцем и глаза, темно-карие, почти черные в темноте глаза… а потом она его целует, привстав на цыпочки…

Он видел эту сцену как наяву, потому что она повторилась. На дискотеке в пятницу, когда заиграла задолбавшая всех песня «Я – это ты», Сергей, сам не понимая толком, почему поступает так, подошел к Олесе. Она стояла у стены (никто ее не приглашал, даже Куйнаш, которому она нравилась, – стеснялся, наверное, или религия не позволяла), даже не глядела в его сторону. Сергей подошел, наклонился и поцеловал ее.

Она не оттолкнула его, взяла за руку – и они начали танцевать.

На них смотрели – все.

Полина ничего не сказала, ни тогда, ни потом; она как будто знала свое место, отступила, ушла в тень.

Утром, в день отъезда 9 «А», все увидели, что на дереве, всюду, куда могла дотянуться рука, в местах, где на коре были узоры в виде глаз, нарисованы настоящие глаза: белые, с ярко-голубой радужкой и черным зрачком. Дерево смотрело на людей – и от этого всем становилось как-то не по себе.

Сергей ему точно не нравился.

Правила ТБ при совершении оккультных практик

Их поселили вчетвером: Лу, Олесю, Шарапову и Красноперекопскую, которая тогда встречалась с Герасимовым, целовалась с ним за школой и тискалась на переменках (это заметила даже невнимательная Лу).

Лу сказала Олеське:

– Получается, у Полины первой из нашего класса появился парень…

Олеська бросила:

– Шлюха она.

– Почему?

– На всех смотрит влюбленными глазами. Даже на физрука. Знаешь такую книгу – «Лолита»? Вот точно она.

Лу знала про «Лолиту» и даже читала – Лу вообще читала все, что попадалось ей в руки. «Лолита» была мерзкой книгой, но, если говорить честно, самая мерзкая, самая страшная или глупая книга – отдых от математики или физики. Даже в санаторий Лу взяла кучу учебных пособий и пообещала маме, что решит все задачи, даже «звезданутые». Единственное, что нравилось Лу в учебе, – это переписывать решение из черновика в тетрадь и рисовать графики функций цветными ручками. Олеська часто сидела рядом и тоже что-то рисовала в тетрадке. Рисунки у нее получались красивые, лучше всего выходили черепа, кинжалы и сердца, пронзенные ими. С сердец капала кровь.

Шарапова взяла с собой много книг (точнее будет сказать: полиграфической продукции) – стопку тоненьких пестрых страшилок, толстенные «Заговоры сибирской целительницы» и кипу газет со сканвордами. Она хвасталась, что папа покупает ей все, что она хочет. Шарапова постоянно что-то читала и ела. У нее в кровати было полно фантиков от конфет и хлебных крошек. Олеська как-то сказала, что будь она на месте Шараповой, то зашила бы себе рот. У Олеськи была книга «Все для вас – девочки», правда, ее мама вырезала оттуда целый раздел про отношения полов, то есть про секс и все с ним связанное. Олеська уверяла, что все равно ту часть и не читала бы: ей по большей части интересна мода и как краситься. Иногда она доставала зеркальце, косметику и красилась, очень долго, старательно, внимательно вглядываясь в свое лицо.

– Олеська, ты спать собралась накрашенная, что ли? – насмешливо спрашивала ее Красноперекопская, а Олеська, даже не посмотрев в ее сторону, говорила:

– Стрелки тренируюсь рисовать.

– Да зачем тебе?

– Не твоего ума дело.

Красноперекопская с собой не брала ничего и вечером играла в тетрис или пыталась разгадывать сканворды, но обычно у нее это выглядело так:

– Архитектурный стиль… семь букв…

– Барокко! – Лу отвлеклась от задачи, чтобы потом осознать, что уже не понимает, пересекает ли плоскость альфа параллелепипед АВСDA’B’C’D’.

– Спасибо, Лу, ты умница!

– Что-то из медицины… Отец «шоковой терапии»… шесть букв, опять шесть…

– Может, Гайдар? – предположила Шарапова. – Мама что-то такое говорила… про свободный рынок, который сам себя контролирует… в общем, это скучное…

– Реально так! Ты просто гений, Лолка! Я вообще думала, что это писатель, а оно вот как… О, вообще жуть, какое-то километровое… создатель сис-с-скт… сисктинской капеллы! Раз, два, три…

– Микеланджело. – Олеська закатила глаза. – Полина, ты в этой жизни хоть что-то знаешь? Хоть чем-то интересуешься?

Но Красноперекопская не ответила на этот выпад, она посмотрела Олесе в лицо – и восторженно вскрикнула:

– Офигеть, какие стрелки ровные! Вот это да! Олеська, ты звезда!

А у самой глаза огромные, зелено-голубые, и кажется, что из них льется свет.

– Девочки, а давайте погадаем? – Шарапова открыла свою книгу заговоров. – На суженого-ряженого…

– Зачем? – Лу такое мало волновало: задача про плоскость АВ так и не была решена.

– Интересно, – равнодушно сказала Лола. – Разве нет?

– Давайте! По-моему, это круто!.. – Красноперекопская уже забыла про сканворд. – Узнать свою судьбу!.. И стр-рашно!..

– А мне не нравится! – Олеська все еще смотрела прямо в лицо Красноперекопской. – Что значит «суженый»?

– Тот, который по судьбе… – начала Лола.

– Да я понимаю, что не брюки суженные, я же не Полина! – Олеська сверкнула красиво подведенными глазами. У нее иногда взгляд, как у мамы Лу, – умный и злой. – Но что такое – судьба?

– То, что с тобой непременно произойдет, хочешь ты или нет, – пожала плечами Лола.

– Вот именно! А если я – не хочу? Если я хочу, чтоб произошло то, чего я хочу, а не то, что мне кем-то там суждено?!

– Тогда можно… – Лола сделала паузу, – можно попробовать… приворожить…

– Кого?

– Кого-то. Кого хочешь. Тут написано как…

Олеська уставилась на Шарапову так же пристально, как до этого – на Полину. Может, даже пристальнее.

– И вы не испугаетесь?

– А почему мы должны бояться? – Шарапова говорила спокойно, в ее коровьих глазах не было заметно страха.

– Ого! Это еще круче! – Полина вскочила с кровати. – Это ух! Давайте! Я готова!

– Лу, ты с нами?

Лу поняла, что задачу так и не решит. Она могла бы отказаться, но… если ты отказываешься делать то, что делают остальные, это всегда отделяет тебя от других, оставляет на необитаемом острове наедине с задачами – сиди и жди мимопроходящего корабля. Или людоедов с соседнего острова, которые тебя сожрут.

– С вами…

– Только пусть останется тайной, кто кого привораживает, хорошо? – Олеська вошла в раж. – Чтобы потом не трепать языками…

Лола пожала плечами с таким видом, что ей-то, дескать, все равно, кого там будет привораживать Олеська.

– Хорошо. Сейчас я вам все расскажу…

Чтоб раздобыть все необходимое для ритуала, на следующий день девчонки предприняли вылазку в соседний поселок – купить в церкви свечи (требовались именно церковные!).

Вечером, когда все было готово (ух, страшновато!), Лола сказала, что она продиктует текст заговора, девочки запишут его на бумажки, потом каждая проткнет палец иглой, капнет кровью на свою бумажку и сожжет ее на свече.

Лола начала диктовать – протяжным, низким голосом, нараспев:

– Призываю, призываю тебя, сила… сила страсти, сила огня…

У Лу по всему телу забегали мурашки и противно завибрировало в горле сдавленным смехом.

– …тьма, возьми, за руку приведи… тут пишем имя того, кого привораживаем…

И тут Лу поняла, что не знает. Не знает, кого писать. Сперва она думала, что напишет Влада, с которым они как-то играли в шахматы на физкультуре, но сейчас стало понятно, что он ей совсем не нравится: вспомнилась его кривоватая ухмылочка и как у него по-дурацки дергается правое ухо… И Лу написала первое, что пришло в голову: Тырбырпыр Гырдын, а потом задумалась и зачем-то дописала: Абувырович.

– Луизка, что ты там строчишь? – Подняв голову, Лу встретилась взглядом с Красноперекопской. Она беззаботно улыбалась, на лоб ей падала тонкая рыжеватая прядка. – Имя, фамилию, отчество, год рождения?

Лу промолчала. Все по команде проткнули пальцы иголками, а Олеська зачем-то полоснула по запястью лезвием – крови-и было! Пришлось перевязать ей руку, а потом отмывать следы преступления с пола и со стола.

Бумажки сожгли на свечах. Когда обрывок, на котором Лу написала свою тырбырпырщину, догорел, у нее камень с души упал: никто не узнает о ее позоре. Тырбырпыр Гырдын, ужас, что за бред?! Решала бы лучше свои задачи!

– А я приворожила физрука! – заявила Красноперекопская, как только они включили свет. – Вот это будет смехота, да?!

– Мы же договорились! – прикрикнула на нее Олеська. – Полина, ты…

– Вы можете ничего не рассказывать! – Полина бухнулась на кровать и взялась за свой тетрис. – Ваши амуры – ваше дело. Лолке подходит Владик, надеюсь, она его написала…

Лола никак не отреагировала, достала из тумбочки шоколадку и принялась есть.

– Снег пошел. – Олеська подошла к окну и отодвинула занавеску криво перебинтованной рукой (кровь медленно просачивалась сквозь бинты). – Последний снег в этом году, наверное.

– Да, – прошептала Лу. – И правда, последний.

– Красиво как… Земля в ночной сорочке, в рваных кружевах…

Лу хотела что-то сказать, но не придумала. У нее немного кружилась голова и горели щеки. Наверное, она заболела. Ночью ей снилось, что кто-то ходит по комнате, между кроватями, стоит у изголовья, смотрит на нее как-то долго, пронзительно и тоскливо, так что у нее начинает сосать под ложечкой, а потом вздыхает тяжело и обреченно.

– Лу, Лу… – Олеська растолкала ее посреди ночи. – Тихо, только молчи!

Белое лицо, ровная челка до бровей, темные глаза, глядящие страшно и перепуганно одновременно.

– Лу, я приворожила Серегу Герасимова…

– А я… одного из нашего двора… ты его не знаешь… Славу… думаешь, это… сработает?

– У меня: да, – твердо сказала Олеся и улыбнулась. – Спи, Лу, пусть тебе приснится твой Слава.

Потом оказалось, что Серега ходит во сне. Некоторые девочки спускались к парням на первый этаж, хотя воспитка ловила таких дерзких и ругалась. Лу туда не ходила: ей было неловко смотреть на бедного Серегу, ставшего всеобщим посмешищем. Через пару дней Лу поняла, что заболевает, только непонятно чем. Она не температурила, но у нее постоянно болела голова, а точнее… все время что-то мешало, необъяснимо. Олеська сказала:

– Лу, чего ты все время дергаешь шеей и косишься влево?

– Спина болит… – наврала Лу, сама не понимая, что за ерунда происходит: кажется, что слева кто-то стоит.

Математика и физика совсем забуксовали. Иногда, когда Лу лежала в кровати, ей казалось, что кто-то касается то ее руки, то ноги – очень легко, но все же ощутимо. Лу просыпалась посреди ночи и смотрела во тьму, долго, внимательно, не видя ничего, но ощущая на себе ответный взгляд.

Через неделю ее отпустили с уроков: отвечая у доски стихотворение, Лу сломалась. Ее как будто замкнуло: повторяла, как заевшая пластинка: «Я вам пишу, чего же боле? боле? боле? боле?»

Лу пришла в палату, легла на кровать и уставилась в потолок, белый как смерть.

– Физрук хлопнул меня по попе! – Вихрь по фамилии Красноперекопская влетел в комнату.

– Нашла чем гордиться! – Олеська вошла вслед за ней.

Лу смотрела, как она расстегивает дубленку, и думала: «…а я умираю».

– Лу, ты как?

Она выдавила из себя:

– Ничего.

Закрыла глаза. Где-то в глубине ее, встрепенувшись птицей, вспыхнули слова: «Тырбырпыр, пожалуйста, прости меня! Дорогой Тырбырпыр Гырдын Аб… как там тебя? Абувырович! Прости, пожалуйста, я тебя не люблю! Я никого не люблю! Я хочу решать задачи! Честное слово, я просто хочу решать задачи! Я одна дочь у матери! Она хоть и ругает меня, а любит! И отец у меня есть, и он меня любит! Если ты меня правда любишь, отстань! Мне это все неинтересно, клянусь! Я даже все это… про секс читала только для того, чтоб знать… я…»

– Лу, ты чего, чего? Лу, ну!

Лу обняла Олеську и, уткнувшись ей в плечо, заплакала.

Той ночью Олеська вышла в коридор первого этажа и поцеловала Сережу Герасимова. Они начали встречаться. Лу так и не поняла, расстроилась ли из-за этого Красноперекопская (она, видимо, вообще не умела страдать), но Олеське прилетела стра-а-ашная месть: кто-то (понятно кто) растоптал и размазал все содержимое ее косметички по полу в их комнате и написал помадой «сука», огро-о-омными буквами. Лу вместе с Олеськой оттирали разноцветные жирные следы от пола. Олеська делала это с видом свергнутой королевы – она сохранила бы ровную спину и на эшафоте. О себе Лу так никогда не подумала бы – она, кажется, жила под девизом «А ты не сдерживай слез, реви, реви», по крайней мере, после неудачного приворота Тырбырпыра Лу ревела каждую ночь.

Перед самым отъездом, оставшись на несколько минут одна в комнате, Лу тихо сказала:

– Не едь за мной. Если любишь, оставь меня в покое.

А уходя, услышала за спиной голос Шараповой:

– Отдохнули, называется. Пусть все, что тут было, тут и останется. Ключ, замок, язык.

Тупик № 1. Временная петля

Мама отправила девочку в магазин за молоком. В магазин она всегда шла с легким страхом – а вдруг что-то неправильно сделает? Это ведь не так просто: купить два пакета молока. Надо сначала посмотреть цену, прикинуть, хватит ли тебе, потом занять очередь в кассу, отстоять ее, четко сказать: «Два молока по шестнадцать копеек». Тетенька в кассе пробьет чек, с этим чеком становишься в другую очередь, уже в молочный отдел. Там продавщица заберет твой чек, наденет его на такой опасный железный штырь, на который уже нанизано много чеков, и отдаст тебе пару молочных треугольников.

Она шла к магазину по темному декабрьскому вечеру, десятилетняя, заметаемая мокрым снегом. Колючий шерстяной шарфик несколько раз обмотан вокруг шеи, шапка наползала на глаза. Шапка зеленая, бесформенная, того и гляди скажет «ква» и прыгнет с головы в сугроб. Девочка ненавидела эту шапку и этот шарфик: ей казалось, будто она у них в плену и это им надо в магазин за молоком, а не ей. Будь сейчас ее воля, она бы пошла не в этот дурацкий магазин, а к центральному универмагу, где призывно светится витрина с игрушками – ей хотелось стоять и любоваться на них, смотреть через окошко в сказку. Но мама не позволяла ей туда ходить: она справедливо считала, что потом девочка будет весь вечер лежать и плакать от тоски, в которой и признаться-то стыдно. Родители догадывались, что девочке хочется другой жизни – с красивыми игрушками и апельсиновой жвачкой. Отцу это не нравилось: дурацкие девчачьи капризы, она не видала войны и голода, вот и бесится с жиру; мама была мягче, ласково убеждала, что в будущем у каждого человека будет все, что ему нужно, а сейчас не стоит печалиться, нужно стремиться быть лучше и трудиться, чтобы это будущее поскорее настало. Девочка молча лежала лицом в подушку и рыдала, потому что всего этого ей хотелось – сейчас, а не когда-нибудь потом. Она думала о том, что взрослой она станет такой, как мама, и будет ходить на работу и накручивать волосы на бигуди при помощи резинок и бумажек. Зачем ей тогда кукла?

Она все-таки пришла к продуктовому магазину, поднялась на скользкое крыльцо, открыла дверь, и – что это? – ее ослепил свет, слишком яркий, резкий. Когда глаза привыкли, она увидела, что магазин совсем другой, прилавков вдоль стен больше нет, кассы почему-то у самого входа, все слишком цветное, пестрое, и люди, люди какие-то не те… Незнакомая женщина, невысокая, в темной куртке и смешной ярко-розовой шапке, из-под которой торчали во все стороны светлые волосы, дернула ее за рукав и, резко развернув к выходу, толкнула в спину. Девочку напугала эта наглость, она захотела стряхнуть с себя чужую руку – и поняла, что никто ее не держит. Она стоит в продуктовом магазине и вертится, как собака, которая пытается поймать собственный хвост. Магазин полупустой – тетенька на кассе и тетенька за прилавком, кажется, заметили, что она ведет себя как дурочка.

За неделю до Нового года женщина поняла: стоило бы чего-то прикупить. Холодильник стоял пустой, как ее голова. Когда ее о чем-то спрашивали, эта пустота шокировала ее саму – женщина смотрела в нее, как голодный человек в белое нутро пустой морозилки: на плите кипит вода в кастрюле, а что в нее бросать? Никаких, мать их, мыслей. Никаких, мать их, денег. Ничего. Женщина знала, что это конец. Ее уволили с работы. Другую теперь не найти, да она и не станет искать (если б поискала да поплакалась, ей бы помогли, пожалели, пристроили на рынок торговать чем-нибудь, подпрыгивать на морозе, прихлебывать чай из термоса и весело говорить: «Тепло, морозушка, тепло, батюшка» каждому покупателю). Нет, работать она не сможет – потому что не хочет. Ничего не хотелось. Поначалу ведь как было – даже зарплата стала оставаться. Да, вот так – получаешь деньги, а еще предыдущие не закончились (или это была не зарплата, а какие-то подачки от добрых людей?). На женщину смотрели искоса. Она перестала ходить в парикмахерскую, перестала краситься, а потом и менять одежду. Ее сторонились. Бывший муж… он не зря стал бывшим, конечно, но сперва пытался помогать, деньги в карманы совал, а у него самого негусто: завод-то стоит. Но он не мог помочь, он давно стал чужим, и лицо у него было ненастоящее, как фоторобот, и деньги его были как детские фантики. Мать часто звонила, уговаривала переехать к ней, жаловалась на старость и одиночество – отца не было на свете уже несколько лет: его свели в могилу старые травмы, еще с войны. Хорошо, что он не дожил до этого момента, плохо – что мать дожила. Женщина хорошо знала свою мать – та заботилась о ней, тихой, невинной ложью стараясь законопатить все щели реальности. Но это уже не могло помочь. Была выбита, снесена с петель дверь.

И все-таки перед Новым годом надо было купить хоть чего-то. Женщина надела куртку, ботинки. Шапку долго искала, не могла найти, наконец решила напялить Лизкину, такую розовую, дурацкую. А, плевать, кто там увидит. В магазине нахватала чего попало, бестолково, бессистемно. Пельменей, сыра, колбасы в нарезке, банку ананасов. На кассе рассчиталась. И вдруг у входа – девочка в зеленой шапке, наползающей на глаза. Девочка с глазами ее Лизки. Изумленная. Не дотумкала, что попала в будущее. И не надо! Женщина схватила ее за рукав, развернула к дверям, толкнула вперед, та обернулась, но не успела ничего понять – вылетела в дверь, а точнее как будто сквозь дверь. Женщина почувствовала, что кассирша и все посетители смотрят на нее. Думают, она просто чокнутая – кого-то вытолкала из магазина; а может, они вообще не заметили девочки, может, в их глазах она сейчас бестолково пинала воздух… И правда, была ли девочка – была ли она сама, много лет назад зашедшая в магазин за молоком? Или не было, да и ее самой сейчас – нет? Она по-дурацки скулит, кусает руку сквозь рукав куртки, проверяя, есть ли боль и окончательно вводя в замешательство покупателей. Сейчас кто-то из продавцов сделает женщине замечание – и она уйдет, чтоб снова вернуться. Теперь это будет ее магазин. В каждый магазин ходит хоть один городской сумасшедший, этакое благословение торговли – на Руси издревле считалось, раз юродивый что-то у тебя купил, дальше торговля хорошо пойдет, споро. Мир много раз менялся, но этой примете до сих пор верят – и женщину будут привечать здесь даже тогда, кода она окончательно опустится.

А сейчас она идет по городу, задирает голову в небо.

Она бы могла сказать той девочке в зеленой шапке, что она вырастет, выучится, найдет работу, родит чудесную дочку, а потом навсегда потеряет ее.

Женщина хорошо помнила себя, увиденную ее глазами, невысокую, в перекошенной куртке и розовой шапочке, из-под которой торчали волосы – в разные стороны резкие пряди – короткая стрижка отрастала и превращалась черт-те во что.

У Лизки было море игрушек; всеми правдами и неправдами ей была создана лучшая жизнь.

Лизка все время чего-то хотела, то Барби, то мужа для Барби, то домик для Барби, то собаку (этого ей так и не купили – ни мать, ни отец, а может, зря – может, надо было, собака бы не дала на нее напасть, набросилась бы или хотя бы залаяла, привлекла внимание… хотя там, в парке, в овраге – кто бы услышал?).

Женщина шла и думала: хорошо, что мы никогда и ничего не знаем наперед. Жизнь, как толстая продавщица из ее детства, нанизывает годы на опасный штырь.

Пусть бы она так нанизала все, что осталось, – одним махом, раз и готово.

Часть 2. Идет ли вперед эволюция человека?

Я думаю, что никакой эволюции человека нет и не будет, есть только деградация. Особенно это заметно по всяким алкоголикам и идиотам типа нашего [зачеркнуто, но можно рассмотреть, что там написано] Олега.

И музыка раньше была лучше, всякая классика и т. д. Хоть и скучно, но все равно красиво. Здания строили красивые. В Москве и Питере есть такие, у нас мало, у нас все дома одинаковые, что тоже говорит о том, что ничего не развивается.

Бабушка говорит, что в их время матом почти не ругались. А сейчас что?

Так что я ни в какую эволюцию не верю. Может, я неправильно написал что-то, но как понял тему, так и написал. Тем более вы сказали, что оценку ставить не будете.

Герасимов Сергей

Птичка польку танцевала

На лужайке в ранний час,

Хвост налево, нос направо,

Эта полька человек!

Не обижайтесь, ничего не могу придумать по этой теме, потому что мне совсем неинтересно.

Я не могу представить, что когда-нибудь умру. Думаю, я не умру никогда!

У меня есть две младшие сестры, я с ними смотрю мультики. Они умнеют на глазах, Лиза недавно спросила, можно ли надеть на облачко подгузник, чтоб оно не писалось.

Так что, может, люди и эволюционируют.

К-ская Полина

[она всегда сокращала свою фамилию, полностью писать было лень]

Люди точно не будут никуда эволюционировать, так как создадут роботов и они всех убьют.

Роботы из железа и точно сильнее людей. Человека легко убить, каким бы накачанным он ни был. А робота сложно. И ноги у него железные. И думает он быстро, и говорит железным голосом.

Потом роботы будут воевать друг с другом.

[рисунок робота, который стреляет в разбегающихся людей]

Влад Яковлев

Я думаю, что люди эволюционируют

[зачеркнуто, много вымаранного]

эволюционируют, как в книге Герберта Уэллса «Машина времени», где были описаны…

[пропущена строка]

Я бы хотела видеть тех красивых, утонченных существ, которые будут жить через много сотен лет. Но, с другой стороны, мне грустно, что они решат, что мы уродливые и противные. Хотя это правда. [последнее предложение зачеркнуто]

А может, там дальше будут уже не люди, а ангелы и демоны. Не совсем, но что-то такое. Сильные и бессмертные. Хотя это похоже на сказку.

Я не знаю, эволюционируют люди или нет. Это научный вопрос.

Скворцова Олеся

Однажды ночью я смотрел по телевизору фильм. На землю упала такая штуковина, из-за которой обезьяны начали умнеть, развиваться, драться друг с другом палками. А потом через много лет такую же штуку нашли на Луне и еще где-то. Космонавты полетели посмотреть, что это такое.

Я не досмотрел, потому что заснул, но [не дописано]

Я думаю, они летели и летели в космос, чтобы встретить инопланетян.

Может быть, человек уже развился до нужного уровня и инопланетяне скоро выйдут с нами на связь. Может, они уже смотрят за нами и ждут.

Так что человек эволюционирует правильно. Все должно быть: и атомная бомба, и полеты в космос. Так люди умнеют, а значит, эволюционируют.

Андрей Куйнашев

Я думаю, что люди могут эволюционировать. Человек еще не совершенное существо. Со временем люди смогут видеть невидимое, например призраков и домовых.

Еще люди научатся летать. Менять свой внешний вид силой мысли. Общаться при помощи передачи образов из головы в голову. И каждый, кто хочет уметь петь, сможет петь [зачеркнуто]

Я думаю, это все когда-нибудь случится. Среди людей уже есть те, кто умеет делать всякие необычные вещи: ходить по гвоздям, предсказывать будущее и т. д. Эти люди эволюционировали быстрее, а в будущем мы все так сможем.

Лола Шарапова

Люди эволюционируют, но только не в России!

Только если я стану президентом все будет хорошо.

Олег [даже фамилию не написал, оболтус]

Я верю в то, что люди эволюционируют, потому что в мире все постоянно меняется, поэтому логично, что и люди тоже изменятся. Я читала повесть Герберта Уэллса «Машина времени», там герой переместился в очень отдаленное будущее, где люди превратились в непохожих друг на друга существ – элоев и морлоков. Меня напугала эта книга, но я не думаю, что все будет именно так, ведь люди, которые развились до достаточно высокого уровня, понимают, что надо помогать тем, кто уровнем ниже, и так все общество развивается. Думаю, что со временем все люди смогут развивать свои таланты, будут построены такие предприятия, которые не потребуют много тяжелого труда и не будут вредить экологии, люди эволюционируют в прекрасных и добрых существ, которые смогут жить, не причиняя никому боли и страданий, будут питаться солнечным светом. [про солнечный свет зачеркнуто] И создадут искусственную еду, чтобы не убивать животных.

Луиза Извозчикова

Юность

«Я была не последней, кто ее видел», – мысль опустилась, как занавес.

На выставку Лола попала случайно: ждала дочь, у которой были занятия в кружке театрального мастерства. Планировала постоять на крыльце, но пошел дождь, вот и спряталась в доме культуры. А тут эта фотовыставка, никому особенно не интересная, только какой-то скучающий мужичонка средних лет так же, как и она, слонялся по залу. Скорее всего, отец, ожидающий чадо с занятий.

– Хорошая работа! – сказал он, очевидно, рассчитывая завязать диалог. Такие мужички часто говорливы без меры, но совершенно безобидны.

Лола не ответила.

Она смотрела на черно-белый снимок. В прошлое.

Девушка на автобусной остановке. Идет дождь, но она выглянула из-под навеса, вся вытянулась, высматривая транспорт. Там что-то едет, впереди: свет фар прорезал тьму. Девушка хочет разглядеть номер автобуса. Тот ли это, который отвезет ее домой? Или не ее маршрут. Или вообще фура – пролетит мимо, обдаст брызгами. Или остановится – и отзывчивый водитель предложит повезти… Силуэт девушки черный в свете фар, лица не разглядеть, волосы висят мокрыми прядями. На ней мини-юбка, футболка и кожаная куртка, которая ей велика. Огромная тяжелая кожанка, которая делает ее фигуру еще более хрупкой.

Это Полина.

Фото называлось «Юность». Конечно, юность. Ей только исполнилось восемнадцать.

Полина тогда засиделась у Лолы, рассказала о том, что у нее было с этим… Максимом. Да, так его звали.

– Прикинь, по нему как будто током ударило!.. Я даже подумала, что у меня там как розетка… Он сунул, и его коротнуло!

Лола слушала, распахнув глаза.

– Сильно больно?

– Не-е. Прошлым летом я на гвоздь наступила, это больно. А это – так, фигня.

Лола понимала, что Полина бахвалится. Мерцает, как огонек свечи, – подпрыгивает, машет руками, кусает губы: переживает. Лола смотрела на ее растрепанные волосы, на улыбку, открывающую десны, высокую улыбку, как ее называла Лола, – эта улыбка напоминала обрывистый берег реки, с которого надо прыгнуть, чтоб упасть в бурлящую холодную воду.

Родители не дома: у них тогда был круглосуточный магазинчик, съедавший все внимание. Потом, через несколько лет, он сгорел.

Полина любила мужчин. Ей нравились все, даже пьяница историк казался милым. Однажды на уроке он шел между рядами парт, а она достала из рюкзака флакон туалетной воды (у мамки небось стащила) и украдкой побрызгала за его спиной:

– Пусть жена подумает, что у него кто-то есть! Устроит сцену, накричит! А он такой: «Нет, ты что!..» А потом они…

Лола усомнилась:

– Думаешь, у него есть жена?

– А почему нет?

– Он вечно с похмелья, мятый, немытый…

– Ну, глаза у него красивые… И нос. Классный нос.

Для Полины все были классными. Привлекательными. Талантливыми.

– Макс, знаешь, какой… у-у-у… ты видела его байк?

– Не люблю мотоциклы!

– Лола, ты что? Это же зверь! Несешься на нем, и волосы развеваются! Летишь такая, у-у-у! Ты летящий вдаль, вдаль ангел!..

– Это все как-то неправильно. Ты не думаешь, что ты с ним просто, чтоб забыть Сережу?

Лола знала, что попала в цель, но Полина ни за что не стала бы об этом разговаривать.

– Ты все усложняешь! Зачем? С Сережей было одно, с Максимом вообще другое! Приключения! Огонь!

Макса Лола видела только раз. Полина и Лола гуляли вечером, катая в коляске очередную младшую Полинину сестричку (дочь матери и отчима), и тут прикатил какой-то тип на вонючей тарахтелке.

– Ма-а-кс! – Полина расцвела. – Ты тут… катаешься?

Лола не запомнила, что он сказал, вообще ни одной его реплики (да ну его в самом деле, еще помнить его!). Только длинные волосы, собранные в хвост, и щеку, усыпанную прыщами.

– Лол! Я тут вспомнила… забыла в киоске передник забрать, а его постирать надо! Смотаюсь – туда и обратно, ладно! Макс, подкинешь?

Она вскарабкалась на мотоцикл и крепко обхватила Максима руками за талию. И они рванули. В тот вечер Лола страшно переживала. Хоть бы они не разбились. Хоть бы малая не проснулась и не пришлось ее укачивать. Тем более – темнело. Лола знала, что киоск, в котором Полина подрабатывала на выходных, продавая хот-доги, недалеко. Туда можно было и пешком сходить, обернулись бы минут за сорок… ну, за час…

Полины не было до самой темноты. Она вернулась своим ходом, раскрасневшаяся, сжимая в руке фартук.

– Ло-ол! – крикнула она. – Прости-и-и!

Лола хотела огрызнуться, но тут заплакала малая.

Вот и сейчас Полина сидела перед ней, говорила и говорила, и у Лолы не хватало смелости остановить этот сияющий поток. В девятом классе Полина встречалась с Сережей Герасимовым, которого у нее отбила стерва Олеська. «И к лучшему, – думала Лола, – не нужен был Полине этот скользкий Сережка». Вообще Лола считала, что Полине не нужен никто, кроме нее, но в этом она не призналась бы даже самой себе. Все было хорошо, пока не нарисовался этот Макс, который, как понимала Лола, просто воспользовался Полининым желанием влюбиться.

– Макс такой… Он мне свою куртку отдал. Я ныла, что холодно.

– Так и правда холодно… ты вечно так легко одеваешься…

– Она им пахнет! Так офигенно! И стильно, правда? Согласись, очень круто смотрится!

Полина вертелась, подпрыгивала, позировала невидимому фотографу. Но Лолу не оставляли мрачные предчувствия:

– Полин, а вы предохранялись?

– Ды ты чего, в первый раз залететь нельзя! Ой, Лолка, ты такая смешная! Пойду я уже, наверное. Темно…

Она всегда засиживалась допоздна. Домой – на Балбесовку – Полине надо было ехать на автобусе или маршрутке. Иногда Полина не успевала на последний автобус и шла пешком вдоль трассы или ловила попутку. Лолу это очень пугало, но она никогда не предлагала Полине остаться – и за это Лола ощущала свою вину, потом, спустя годы. Даже тогда, когда о Полине, кажется, забыли все.

«Поэтому Полина ушла от нас. От меня. Ушла, как обычно. Но навсегда. Не я была последней, кто ее видел… но что это меняет?»

Лола подумала, что надо обязательно написать фотографу, хотя заранее знала, что он ответит: «Не помню, когда сделал это фото. Просто девушка на остановке. Не знал, что она пропала. А вы вообще уверены, что это она?»

Уверена.

Первая (или нет, смотря как считать)

В ночь на первое сентября на школьном крыльце кто-то написал краской из баллончика: «Тариков – лох». Надпись никто не пытался смыть или закрасить, все так и ходили по ней, пока ее не стерли шаги сотен ног.

Тариков – это фамилия директора.

Выразить свое мнение по поводу его личности мог кто угодно: классический случай, когда проводить расследование невозможно из-за того, что подозреваемых слишком много. Директор был человеком беззлобным – для злобы в школе держали двух завучей, – но отличался пристрастием ко всякого рода инициативам: фестивалям, забегам, конкурсам (особой ненавистью у школьников пользовалась олимпиада по краеведению). У него был даже свой проект школьного дневника, заказанный в типографии (скидывались на печать, разумеется, сами ученики): на каждой странице мудрые мысли, отобранные лично директором из книги «Афоризмы и цитаты великих людей прошлого» (себя Тарик, видимо, относил к великим людям настоящего). Но самым одиозным новшеством было введение обязательного ношения беджиков с именем ученика и классом. С беджиками школьники воевали истово и отчаянно. Имя должно быть птицей в руке, льдинкой на языке или еще чем-то, но точно не надписью у тебя на груди.

– Не хочу я носить беджик! Может, у меня фамилия смешная! – выступал, как Ленин на броневике, Влад Яковлев. – У мамы есть знакомая тетка с фамилией Бздых!

– А у моей мамы! У начальницы ее! Фамилия – По-опа! – Полина подпрыгивала на каждом слове, подпрыгивал и завиток у ее виска – рыжеватый лучик.

– Вот-вот! – Владу нравилось, что мнение Полины совпадает с его собственным; хотя никакого мнения у Полины не было, ее просто забавляли прикольные фамилии.

Полина и Лола сделали себе беджики с надписями «Мисс Мурпл» и «Мисс Бурпл», процитировав «Крутое пике», Влад на своем написал «Тариков – лох», процитировав неизвестного хулигана, осквернившего школьное крыльцо. Поначалу все нервно хихикали, озирались, дергали шеями, ожидая наказания, а потом забыли, кто-то даже умудрился свой беджик потерять. И никому за это ничего не было, потому что у Тарикова неожиданно загорелась над головой новая лампочка: обязать учителей сделать рейтинги учеников в классе. Каждый учитель выделял по своему предмету пятерку лучших, сдавал информацию классному руководителю, а классный руководитель в свою очередь формировал список «лучших из лучших».

Случилось странное – первой ученицей в 9 «А» оказалась Лола Шарапова, обошедшая на одну десятую балла Луизу Извозчикову. Магия среднего арифметического – Лола, не блиставшая ни в чем, внезапно обошла всех. (На самом деле виной всему была внезапная двойка, которую Луиза схлопотала по русской литературе: опоздала на урок и не смогла прочесть стихотворение наизусть.) Первым ученикам полагался подарок, для вручения которого Лолу вызвали в кабинет директора. Там, правда, ее встретил не сам Тариков, а Ольга Борисовна, училка по русскому. У тощей дерганной Борисовны был острый глаз хищной птицы, но даже она не заметила беджика с надписью «Мисс Бурпл» на груди у Лолы.

– Поздравляю! – только и сказала Борисовна, протянув Лоле книгу «Великие люди нашего города» (ею же премировали победителей в олимпиаде по краеведению). – Приготовься к появлению первых врагов!

Лоле стало неловко и в то же время смешно. Каких врагов?! Кому какое дело до того, что она стала первой ученицей, к тому же наградой за это была копеечная книжка!

Но знавшая жизнь Борисовна оказалась права. Назавтра, стоило Лоле сделать ошибку, решая у доски задачу по математике, как она услышала за спиной:

– В таблице умножения путается… первая ученица! – это была, конечно, Олеська.

Такая же беда случилась на химии, когда Лола неправильно записала формулу, а в другой раз географичка разочарованно протянула:

– Не тянет на ответ первой ученицы.

Это еще не все – в холле установили стенд с фотографиями первых учеников, и буквально через пару дней кто-то подрисовал Лоле то, что неизбежно подрисовывают всем фотографиям. Первому ученику из 11 «Б» добавили еще и надпись «сосу» поперек лба.

Однажды Лола услышала, как Олеська сказала своей неразлучной подружке Лу:

– В школе на первых местах те, кто потом будет улицы подметать… вот ты поступишь на эту… как ее…

– Прикладную математику…

– А толстая Лолка будет торговать всяким хламом в магазине своих родителей!

Лу тихонько хихикнула. Если бы у Лолы было ее фото, она подошла бы к стенду и приклеила его туда. И отдала бы ей идиотскую книжку про лучших людей нашего города (хотя у Лу, победительницы олимпиады по краеведению, такая книжка, конечно, тоже была). Так взяла бы и отдала – прям по голове ее, умной-кудрявой.

Первым всегда оказываешься случайно, но мстят тебе за это так, будто ты специально унизил всех остальных. Ну или не мстят, а тупо отрываются на тебе просто так, от нефиг делать.

Но ко всему привыкаешь, даже к тому, что ты мисс Бурпл: через неделю Лола уже спокойно ходила мимо своей изуродованной фотографии. Приближались экзамены, тут уж не до таких мелочей, как пририсованный ко рту член. История с первым местом закончилась бы и забылась, если б однажды после уроков Лола не заскочила в школьную библиотеку.

Дины Ивановны, библиотекарши, на месте не оказалось – зато там обнаружилась Надька, ее дочка и Лолина одноклассница.

Лола мало общалась с Надькой, все учебные годы та тихо сидела за задней партой, плелась в числе троечников, не проваливаясь в двойки только потому, что умела прогулять ту самую контрольную, которая поставила бы крест на ее тройке в четверти. С класса эдак седьмого Надька красила волосы, все время в разные цвета, то в рыжий, то в черный, то в платиновый блонд, но всякий раз ее яркая стрижка жила недолго, буквально за месяц превращаясь в тоскливое недоразумение цвета половой тряпки. Что-то похожее было и с косметикой: Надька активно ей пользовалась, но от этого ее лицо не становилось заметнее, даже жирно нарисованные черные брови не добавляли ему выразительности. На Надьке лежало непробиваемое проклятие незаметности: станцуй она голая на столе в кабинете директора, об этом все равно говорили бы меньше, чем о том, что в столовском пюре недавно нашли таракана.

Надька сидела, закрыв лицо руками. На пальцах – много дешевых железных колец, которые продавались в киосках и на рынке. Лола слышала, что от них пальцы чернеют.

– Надь… Дина Ивановна… мама твоя, где?

Надя плакала. Лола присела рядом, не зная, стоит ли начинать разговор.

– Это из-за… матешки?

Недавно у них была четвертная контрольная. Надька замотала головой и задергала плечами. Ах да, она же эту контрольную по своему обыкновению прогуляла.

– С мамой поссорились?

Снова нет.

– Ну я тогда это… завтра зайду…

И тут Надя отняла руки от лица, перепачканного, как у девушки из древней песни, в слезах и губной помаде.

– Ло-олка, мне так страшно!

– Надь, что случилось?

– Я опухоль у себя нащупала, Лол! Мама говорит: к врачу надо идти! А я боюсь! Все экзамены будут сдавать, а я… в больнице лежать! На эту… на химию ходить?

Лола смотрела на Надькино размазанное лицо; слов не находилось.

– А если уже поздно? Если – все, неоперабельно? Как, помнишь, у этой, у училки младших классов… фотка ее в коридоре стояла, с гвоздичками…

Лола помнила. Это был единственный за историю школы случай, когда фотке ничего не пририсовали. Учительница была совсем молоденькая, как их Майя Петровна. Бедные осиротевшие младшеклашки.

– Лол, а если я буду первая? Вот Полина у нас первая… ну, красавица, «Мисс весна». Ты первая ученица по всем предметам, Куйнашев всегда первым кросс пробегает, а я… я буду первая, кто умрет? Первая, кто умрет в 9 «А»?

Надька опять закрыла лицо руками и заскулила. Тут открылась дверь – вошла Дина Ивановна. В отличие от очень высокой Нади, ее мать была маленького роста, тоже довольно ярко красилась и носила странные серьги, в этот раз – в виде ярко-красных пластиковых спиралей, внутри которых на цепочке болтались красные шары.

Лола подумала, что, наверное, каждый рожден хоть в чем-то быть первым. И действительно, как ни крути, кто-то из ее одноклассников будет первым, кто умрет. Так же, как в жизни каждого из нас был первый умерший знакомый: утопший в реке алкаш, выпавшая из окна при развешивании белья соседка, та учительница начальных классов… Почему бы тому, кто никогда ни в чем не был первым, не стать первым в смерти?

Потом Лола узнала, что склонная к ипохондрии Дина Ивановна убедила дочь, что та ужасно больна; в ходе обследования выяснилось, что Надька здорова как лошадь. Ее кошмар (а может, и своего рода тайное желание) не сбылся.

А первым, кто умер из их класса, оказался Сашка Трошкин, который в первое лето после школьного выпуска въехал в бетонный забор на мопеде, подаренном родителями в честь поступления в вуз. (Полину умершей Лола не могла посчитать, нет, нет, Полина просто ушла, улетела, не обещав вернуться.)

Надька так и не стала первой ни в чем, и больше с ней никаких историй не происходило.

Накатило

Как-то раз в седьмом классе Олесе не повезло: выпало дежурить вместе с Олегом. Лу заболела, иначе, конечно, с Олесей дежурила бы именно она, и тогда они вдвоем возились бы до полуночи, отдраивая все до блеска: Олеся была аккуратисткой, а Лу просто не умела сказать: «И так сойдет!» – и уйти домой, хлопнув дверью класса. Но Лу отсутствовала, и поэтому Олесе в напарники выдали Олега. Борисовна, русичка-истеричка, приказала им тщательно отмыть парты, расписанные так, что их можно было читать, как учебник. В основном на партах была написана всякая мерзость, которую Олеська старалась не замечать: после нее становилось противно и хотелось ударить кого-то по лицу (непонятно кого, но ударить очень хотелось; на худой конец саму себя по щекам отхлестать).

Дежурным всучили по банке «Пемолюкса», ворох тряпок и ведро воды. И время – работайте, дети, солнце уже село (на дворе зима, учились во вторую смену), но это неважно, все равно работайте.

И Олеська работала, а Олег, конечно же, нет.

– О-о-о, смотри, Скворцова, это че – трусцы? – Он развернул одну из кипы тряпок. – Ха-ха-ха, смотри, реально! Это чьего-то бати, что ль?

Олег махал у Олеси перед носом обрывком (половиной) семейных трусов и хохотал так, будто это смешно.

– Иди работай, – сказала она как можно строже. – Мой ряд у стены, твой – у окна, центральный – пополам.

– Деловая, – бросил Олег и пошел вразвалочку к «своему» ряду. На Олеге были темно-синие спортивные штаны, он на все уроки так ходил, и ему даже перестали писать в дневник замечания, так как это не приносило результатов. Поверх штанов натянут серый шерстяной свитер. На вкус Олеси – максимальное уродство, какое только может быть на свете, такую одежду не спасло бы даже прекрасное лицо с тонкими чертами и слегка вьющиеся волосы, как у Сергея Герасимова. Но никакого прекрасного лица у Олега не было: круглая бритая налысо голова, челочка, а глаза как будто криво пришиты.

Он не дошел до «своего» ряда парт, посмотрел на ту, что стояла ближе всего к нему, и громко прочел:

Ебите баб

На мягком сене.

С приветом всем,

Сергей Есенин.

И заржал, конечно.

– Чего смешного? – Олеська с усилием оттирала с парты какую-то мерзость вроде той, что он прочел. – Иди работай!

– Ну ты ску-учная! – Олег опять подошел к ней. – Неинтересная ты! – последние слова явно были ложью, так как он попытался ее облапать; а с чего лапать тех, кто неинтересен?

Олеська ухмыльнулась, отметив про себя это логическое противоречие, и оттолкнула Олега изо всех сил. На секунду ее ладони увязли в противно-мягком шерстяном свитере. Под этой мягкостью Олег был твердый как камень и не сдвинулся с места. (На что она рассчитывала? Он гораздо сильнее ее.)

– Отвянь! – Она шарахнула его тряпкой по лицу.

– А-ай! – неожиданно тонко заскулил он. – А-ай, ты чего?! В глаз же!

Олеся отвернулась и принялась тереть парту. Ее не удивило, что Олег, повозившись немного, сказал:

– Я домой пойду. Глаз болит. – И быстро ушел, подхватив свой рюкзак.

Она даже не обернулась. Просто, разобравшись с одной партой, перешла к другой. Она понимала, что не справится одна, что надо было сказать Олегу: вот так сваливать – свинство с его стороны, надо было пообещать нажаловаться на него русичке или даже завучихе… Но Олеська не стала этого делать: само присутствие Олега вызывало у нее отвращение, почти такое же, какое возникало, когда она видела пьяную мать. Недавно мать снимала сапоги в коридоре, сшибла головой полочку для ключей и так же, как Олег, когда ему досталось тряпкой, скулила, потирая макушку. Скулила, как собака. Олеська терла и терла парту, сцепив зубы и кипя яростью.

Ненавижу мать.

Ненавижу Олега.

Ненавижу надписи на партах.

Не-на-ви-жу.

Она и сама не заметила, что плачет. Плачет и не может остановиться. Слезы бесят ее еще больше, потому что из-за них она толком не видит, что делает, но они текут и текут по лицу, и она не знает, как это безобразие прекратить.

– Скворцова? – Олеся услышала голос русички. – Ты как, справляешься?

Олеся повернулась в ее сторону, ориентируясь на голос, и закивала.

– А плачешь почему?

– Н-не знаю. Накатило.

– Не слишком усердствуй, – проявила Борисовна несвойственное ей милосердие. – Все равно опять изрисуют.

Олеська кивнула, вытерла слезы и продолжила работу. Это был первый и единственный раз в ее жизни, когда кто-то посторонний видел, как она плачет. Она не врала: накатило, эмоции оказались сильнее воли, плотина не выдержала напора воды.

Назавтра Олег растрепал всему классу, что Олеська ударила его тряпкой по лицу. Она-то думала, ему будет стыдно признать, что какая-то девчонка его унизила, но нет – он со смешком рассказывал всем и каждому, что Скворцова взбесилась, когда он к ней подкатил, и ка-а-ак врежет ему тряпкой. Когда на математике его вызвали к доске, он сказал:

– Ктория Санна, у меня глаз болит, не могу! Меня Скворцова зрения лишила!..

Ктория Санна подняла брови-ниточки, покачала головой… и сказала:

– Ладно. Куйнашев!

Глаз у Олега и правда был красный, но, скорее всего, от того, что он без конца тер его кулаком. И лыбился во все тридцать два. Стыдно или неловко ему не было.

Спустя несколько недель на уроке литературы Борисовна сказала:

– Что такое поэзия?.. Когда не пытаются выжать выгоду из боли. Когда плачут потому, что плачется. Как говорят, накатило. Не потому что «птичку жалко», или «русский народ страдает», или «отпустите меня пораньше». А просто потому, что накатило. Так плачут честные и сильные люди, в основном в одиночестве. Это и есть поэзия… А не скулеж, что тебе не дали косточку.

Она даже не смотрела на Олесю, когда говорила, и никогда после этого ничем не выделяла ее среди остальных учеников. По русскому у Олеси всегда оставалась тройка.

После окончания школы и службы в армии Олег стал работать охранником в ТЦ. С началом ковидобесия он вконец оборзел и с огромным удовольствием вышвыривал из ТЦ посетителей без масок. В школьные годы он мечтал стать президентом; что ж, он оказался одним из тех немногих счастливцев, чья мечта сбылась, даже с перебором.

Теперь он упивается властью, решая, кого пустить, а кого нет. Быдло-апостол Петр 2020.

Нет ума, считай калека

Влад рано понял, что умом не блещет, и страшно разозлился по этому поводу – на всех. То есть на самом деле он решил, что идиоты как раз все остальные.

В то лето, когда исчез отец, мать отправила их со Славкой к своим дальним родственникам. Теперь мальчишки шатались не по стройке, а по деревне – как будто одно другого лучше. Славка, конечно же, набрал с собой книжек, которые читал, валяясь в саду под яблоней, а Влад пытался наладить коммуникацию с местными.

Там было человек десять пацанят и девчонок, такая микробанда, все загорелые, крепкие и лазающие по деревьям, как макаки. Хромой Влад был им нужен, как зайцу стоп-сигнал. Обычно все общение в коллективе сводилось к тому, что планировали обнести бывший колхозный (колгоспный) сад, травили матерные анекдоты или думали, как поймать и побить Эвку. Влад с пятого на десятое понимал, что они там базарят: их было много, они то и дело ржали, а еще говорили не по-русски. (Когда Влад вырос, его коробило от утверждения, что все славянские языки похожи; всякий раз, услышав, что русские, белорусы и украинцы без проблем поймут друг друга, он принимался с пеной у рта доказывать, что это не так – ни черта не поймут, как ни старайся.)

Эвку почему-то не любили, говорили, что она «лышайна» и «гыдка». Эвка каталась по улице на здоровенном взрослом велике, хотя была для него слишком мелкой, поэтому ездила «пид рамою», то есть стоя. Обычно она носила обрезанные из старых джинсов шорты и драную настолько, что было видно тело, майку. Когда Влад услышал, что у Эвки лишай, то подумал, что она лысая, но волосы у нее были – только короткие. Если б Влад не знал, что она девочка, он бы мог подумать, что это мальчишка. Хотя, конечно, если присмотреться, было видно, что у нее девчачье лицо, немножечко похожее на Полинино (может, из-за веснушек, а может, Влад просто скучал по Полине). Эвка всегда смотрела прямо, а дети орали, сидя на лавке, а кое-кто – на заборе или на дереве, которое росло за забором:

– Лышайна!

Эвка делала вид, что не слышала, но не могла не слышать. Не то чтоб Владу было ее жалко – он вообще ее не знал, но происходящее казалось ему глупым и противным. И однажды, когда все затихли, Влад произнес кое-что, казавшееся ему красивым и мудрым. Наверное, он услышал эти слова в кино или от кого-то из взрослых. А может, от Славки, который много читал.

– Зачем вы ее обижаете? Она же… вона же чоловик!

Все загоготали. Сидевшие на дереве даже, кажется, чуть вниз не попадали. Они ржали, а Влад готов был провалиться сквозь землю со своими умными словами.

– Чоловик! Чоловики – цэ мы, хлопци! А дивчата – жинкы!

Влад чувствовал себя хуже, чем «лышайный» – он чувствовал себя тупым. Бесконечно и беспросветно тупым. Это был позор похуже того, что Славка научился понимать по часам в пять лет, а Влад – только в семь. Похуже того, как надеть колготки задом наперед после тихого часа в саду. Хуже позора не уметь залезть на дерево из-за ноги.

Больше дружить с деревенскими детьми Владу не хотелось. Оставалось только придумывать, что у него есть крутое оружие, из которого Влад шмаляет по ним, и они повисают на ветках дерева или на заборе, как постиранное белье на веревке. И кровь с них капает на землю.

Нет предела совершенству – еще худший позор ждал Влада в школе, когда он оказался самым тупым учеником в классе (конечно, был еще и Олег, но тот наглядно демонстрировал тезис, что при силе не нужно ума).

Однажды математичка Ктория Санна увидела с внутренней стороны обложки Владовой тетрадки для контрольных работ «портрет Олега». Предыстория такова: Олег, как обычно, задирал Влада, и тот его нарисовал. Ну как нарисовал – изобразил человечка и подписал «Олег», а напротив – робота, который в него стреляет. Потом нарисовал в Олеге дыру, из которой вываливаются внутренности – хотел повесить кишки Олега на елку, как гирлянду.

Полина увидела это и засмеялась. Сказала, что Влад крутой, у него прямо комикс получился. Ктории Санне комикс Влада не понравился – и она вызвала в школу маму. Только мама, конечно, не пришла, а передала с Владом записку, что ей очень некогда: она едет за товаром.

Ктория Санна ругалась, что Влад мало того что совсем не понимает математику, так еще и рисует на уроках расчлененных Олегов. Как будто увлечение живописью как-то помешало Леонардо создавать великие изобретения! Вот и Владу комиксы про Олега не мешали – он что с ними, что без них был безнадежно туп в математике, да и, честно говоря, не только в ней.

Но самый позорный позор пришел откуда не ждали. На физре Владу делать было нечего, из-за ноги. Обычно он сидел в раздевалке для мальчишек, а иногда ходил смотреть, как ребята играют. Но его бесило видеть, как они носятся и скачут, пока он сидит на скамейке – в колене даже покалывало от злости. Если играли в пионербол, Влад всегда болел за ту команду, в которой была Полина, и она всегда побеждала (Полина отлично играла, высокая, легкая, гибкая, на нее можно было смотреть бесконечно, и физрук на нее тоже пялился). Луизу Извозчикову на какое-то время освободили от физры. Мелкой и худой Лу тоже не слишком повезло с телом, поэтому сперва Влад даже проникся к ней чувством солидарности. Поначалу Лу с Владом просто сидели на лавочке, а потом стали разговаривать. Луиза призналась, что освобождение от физкультуры у нее липовое – маме сделали по знакомству, за деньги. Мама хочет, чтоб Лу была круглой отличницей, а по физре ей даже на четверку норматив не сдать. Влад сказал, что она все правильно сделала, ничего нет хорошего в физре, тем более для таких, как Лу и Влад. Всякие Олеги все равно бегают быстрее них.

Потом Лу заявила, что так сидеть скучно, поговорила с физруком – и он стал отпускать их в библиотеку, но с одним условием: Лу вычитала, что шахматы и шашки – это тоже спорт, поэтому Лу и Влад должны были всю физру играть в шахматы, которые она приносила с собой. Маленькие такие, в коробочке. Влад умел играть в шахматы, только насчет коня возмущался: ужасно тупо, что конь ходит какими-то скачками, как заяц.

Первую партию он проиграл довольно быстро и сказал:

– Я, похоже, никак не освоюсь с этим конем. Это какая-то фигура типа Олега. Только лягается и скалит зубы. А король вообще бесполезный, стоит и не делает ничего, пока его жена защищает.

– Если хочешь демократии, давай в шашки! – предложила Лу.

В шашки Влад играл нормально. Они со Славкой как-то все лето играли в шашки, Влад даже выигрывал иногда. Так что и в этот раз были шансы победить, поэтому Влад согласился. И продул четыре партии подряд. Маленькая кудрявая Лу выигрывала у него раз за разом, кудряшки ее противненько подпрыгивали, а его шашки одна за другой улетали с доски.

Неужели Славка тогда, летом, поддавался? Неужели Влад даже в шашки у девчонки выиграть не может?

Что он тогда может вообще?

– А-ай! – Он смел все чертовы шашки с доски. – Надоело! Не хочу больше думать!

– Ну ты чего? Ты же мог выиграть, смотри. – Лу принялась возвращать шашки на доску. – Вот так было! У тебя же было две дамки, ну ты чего?! Я сидела и тряслась, что ты меня сейчас сделаешь!

– Не хочу я больше играть. Голова болит. И в ухе стреляет, – зачем он про ухо наврал, сам не понял. Влад совсем плохо соображал к тому моменту.

– Хорошо. В следующий раз можем поиграть в точки. Там и доска не нужна.

Влад чуть не заплакал. Белобрысая мелкая Лу размазала его, как комара по коленке. Он думал, что Лу тупая зубрила, но она действительно была умной, может, даже умнее Славки, у которого Влад все-таки пару раз выигрывал (или тот поддавался?). Олег надавал Владу лещей физически, а Лу – интеллектуально. Не жизнь, а полное фиаско.

– Я тогда почитаю немного, – сказала Лу и достала книгу.

А Влад принялся рисовать роботов в тетради. Они стреляли во все стороны, и от них разбегались маленькие человечки. Никуда вам не убежать, конец вам всем.

Кстати, человек по-украински «людына».

Мама, которая ничего не боялась

Девочки – пока маленькие – любят задавать друг дружке вопрос: а как бы ты хотела, чтоб тебя звали? Потом, когда они становятся старше, этот вопрос превращается в «А как ты назовешь своих детей?». Иногда это имя – имя будущего ребенка – носят в себе годами, как будто уже беременны выдуманным существом. У них еще кавалера нет, они не целовались ни разу, не говоря уж о том процессе, от которого появляются дети, но в них уже живет дочь или сын – то самое имя. Очень часто те самые, заветные, дети так и не появляются на свет: или ребенка решают назвать в честь любимой бабушки (а то вовсе нелюбимой, но все же надо уважать старших), или муж настаивает на своей версии, или… да мало ли что может произойти, что помешает давно задуманному существу обрести плоть и кровь – классический случай смятого и выброшенного в мусорку черновика или нажатой клавиши Delete.

Но с мамой Лолы все было иначе (Лоле рассказывали эту историю много раз) – мама не слишком задумывалась о том, как назвать ребенка, – и вообще мало думала о детях. Первая беременность оказалась внематочной, маму забрали на скорой из-за открывшегося кровотечения и страшной боли. Папа остался дома, вытирал с пола кровь и следы ботинок врачей. (Иначе, кто бы их вытер? Лола вообще за всю жизнь не помнила, чтоб хоть раз мама мыла пол, она была деревянная, человек с негнущимся хребтом, ни для поклонов, ни для уборки.) Первая беременность маму скорее удивила, чем напугала: она предпочитала размышлять о том, что было вне ее тела, чем о том, что было внутри:

– Надо же, я думала, меня тошнит от советской власти, а это вот что!..

Потом у нее случилось еще два выкидыша: дети не хотели приходить в мир через эту дверь.

Лолина мама была русская, отец – татарин, но этому в семье не придавали значения. Лоле долго казалось, что верить в национальности почти то же самое, что верить в бога – немножко стыдно. Родственники отца недолюбливали маму – она считала, что все дело в ее отрицании ведущей роли партии, в действительности все дело было в ее отрицании ведущей роли мужниной родни. До рождения Лолы мама перепечатывала на машинке какую-то запрещенную литературу. В школьные годы Лола нашла на антресолях кипы порыжелой бумаги. Все политическое Лола не запомнила – для нее оно сливалось в одно сплошное «долой»; обнаружился там и неожиданный эротический рассказ, над ним Лола похихикала, а потом выбросила и забыла – ее не интересовало то прошлое, которое ее не касалось.

Лола появилась на свет только потому, что мать положили на сохранение, изолировали от ее привычного мира борьбы с борьбой, заставили смотреть на обшарпанные больничные стены и разговаривать с другими женщинами не только о политике. И мать увидела, как ждут детей, и сама стала ждать, как и все. Не умевшая встраиваться в иерархические системы – в семью или государство, – она отлично вписывалась в любое разношерстное-разномастное сборище, в любую толпу – ожидающих на остановке автобус, ожидающих перемен или ожидающих появления на свет человека. Она проникалась чужими ожиданиями, подпитывала их – товарищ, верь! – и приближала ожидаемое так, как умела только она.

Не всем женщинам удавалось родить: молодая, душераздирающе красивая таджичка потеряла ребенка. Тогда-то мать и услышала имя Лола – та женщина называла это имя в числе прочих, которые подходили для дочери, а для сына имя Ахмаджон уже выбрали родственники (ох как она хотела сына! Ничего, может, потом… может, в следующий раз… может, может… очень она страдала). Та женщина выписалась, уехала, но в памяти остались огромные черные глаза, длинные черные косы. Дочь ее тоже была бы красавицей. Мама подумала об этом и тут же представила, как заплетает девочке косы (только один раз она их и заплетала – тогда, в воображении). Так и родилась Лола – сначала как проект, а потом – как человек. Родня с обеих сторон была обижена: татарские родственники хотели выбрать татарское имя, русские родственники подобрали бы что-то свое – а получилось ни вашим ни нашим. Зато папе это имя понравилось, он узнал, что Лола означает «тюльпан», и пришел забирать маму из роддома с букетом тюльпанов. Глаза новорожденной были серовато-голубыми, но потом начали темнеть – и мама окончательно убедилась в том, что имя она выбрала правильно. Из Лолы не получилась красавица (хотя формально она вполне удовлетворяла описанию, которое когда-то предстало перед глазами матери: черноглазая, черноволосая, смуглая), но никто из родителей этого не заметил. Сложная беременность отбила у матери всякую охоту рожать еще, к тому же страна неожиданно разрешилась от бремени переменами, которых вроде бы ждали, но, как и бывает с появлением на свет чего бы то ни было, все-таки оказались к ним не готовы.

В памяти Лолы мама отпечаталась как что-то громкое, резкое: узкое лицо, растрепанные короткие волосы, слегка косящий правый глаз и сломанный передний зуб (мама с гордостью рассказывала, как она влезла в какую-то драку в общежитии). В начале нулевых, когда в Заводске появилась хорошая стоматология, зубу вернули приличный вид, но в Лолиной памяти, как и на многих фотографиях из девяностых, мама была именно такой – со сломанным зубом. Когда она говорила, то немного шепелявила и плевалась, но не стеснялась этого – говорила много и громко. Лолу она любила – больше всего, когда дочь задавала умные вопросы:

– Что такое государство?

И тогда она отвечала:

– Это монстр, пьющий нашу кровь!

– Что такое бог?

– Выдумка, чтоб держать народ в узде!

– Как надо жить?

– Бороться!

Если бы Лола спросила: «Мама, а почему в супе нет мяса?» или «Мама, ты зашьешь мои колготки?», она бы сердито огрызнулась: «Не знаю», или «Спроси бабушку», или «Сама должна знать, не маленькая».

Когда маме перестали платить зарплату, она сказала: «Лично я считаю, что ничего больше этому государству не должна!» и перестала покупать талончики в транспорте (по тогдашним, да и нынешним заводским правилам, чтобы оплатить проезд, надо купить талончик и прокомпостировать его). Лола навсегда запомнила тот случай, когда они с мамой ехали в троллейбусе (конец февраля, люди усталые от непроходящей зимы) – и вошли контролеры. Водитель тут же закрыл дверь троллейбуса, чтоб нарушители не могли сбежать – и начались суд и расправа: контролеры (их было двое, разнополые) проверяли талоны – женщина смотрела мельком, а мужчина подносил талончики к самым глазам и чуть ли не обнюхивал (его короткие серо-рыжие усы недобро шевелились). Мужчина был одет в ушанку и большую серую куртку, его огромная рука уперлась в поручень перед маминым лицом, а женщина спросила ржавым голосом:

– Что у вас за проезд?

Лола отпустила мамину ладонь и проскользнула между контролерами. Они не стали пригибаться, чтобы поймать ребенка, и Лола, отскочив к дверям троллейбуса, обернулась и вопросительно заныла: «Ма-а-ам?»

– Женщина, оплатите проезд! – потребовала контролерша. – И штраф в размере одной базовой величины!

– По какому праву вы что-то требуете от меня? Вы в курсе, что институт уже полгода не выплачивает зарплату? Хотите арестовать – арестовывайте. Ведите меня к вашему главному – я все скажу! И про вас, и про него, и про всю страну! – Мама, зажатая в угол, говорила громче обычного и сильнее обычного шепелявила и плевалась: все летело в лицо мужику. Двигаться с места она не двигалась, скорее наоборот, яростно вжималась в стенку троллейбуса.

– Женщина, оплатите проезд! Освободите транспорт! – Контролерша едва ли знала еще какие-то слова.

– Уберите руки! Ничего я вам платить не буду!

– Женщина, не задерживайте нас! Оплатите проезд! – кричал кто-то из пассажиров.

– Мама, мама! – До Лолы дошло, что надо действовать и ей. – Отпустите мою маму!

Надо бороться. Надо кричать. Потому что иначе маму утащат в тюрьму и Лола ее никогда больше не увидит. А мама будет стоять у решетки, вцепившись в нее руками, и кричать про свободу, шепелявя и плюясь. Лола разрыдалась, но этого никто не заметил: в троллейбусе уже разгорелась борьба двух противоположных партий – одни требовали отпустить маму, другие – чтобы она оплатила проезд. В этой-то суматохе мужик, перегородивший выход, отвлекся, и маме удалось выскочить у него из-под руки.

Водитель, будто уставший от происходящего, открыл двери – и народ хлынул наружу, как вешние воды, ругаясь, толкаясь, матерясь и смеясь.

Мама тоже смеялась:

– Вашим талончиком и жопу не подтереть, стану я его покупать, ага, подавитесь!

Плакала только Лола: ничего еще не понимала, глупая.

Преступление с продолжением

Олеська бросила Сергея – не брала трубку, не разговаривала. Сергей даже попытался поговорить с Лу, но та только пролепетала: «Она не хочет тебя видеть. Извини, Сережа». У него тогда в голове пронеслось: «Полина бы так не поступила», – и он тут же рассердился на себя: какого хрена, при чем тут Полина, с ней все давно кончено, у нее уже какой-то парень на мотоцикле нарисовался.

Он, конечно, сам хорош: влип. Как и многие неприятные истории, эта тянула корни в самое детство, в ту пору, когда Сергей еще не был самим собой: он по натуре человек законопослушный. У них во дворе сложилась компашка – Комар, Димон и Серега. Комар – старший, его уважали. Сергей слышал, как они с Димоном обсуждали, как можно лунник грабануть: ночью там только одна продавщица. Вломиться, один – нож к горлу, а второй кассу выносит. Нож у Комара был. Красивый нож, он его в руки никому не давал. Комар был не из их двора, а у них ошивался потому, что тут жили его родственники – дядька, тетка и братишка двоюродный. Дядька этот дальнобоем работал.

Во втором подъезде их дома жила одна семейка – они когда-то кучу бабок в лотерею выиграли, даже из «Комсомолки» приезжали у них интервью брать. После выигрыша они сразу железную дверь в квартиру поставили – первые со всего подъезда. Вообще эта парочка выглядела как обычные бичи: тетка вечно бухая или полубухая, с бланшем под глазом, и мужик не лучше – куча бабок ничего в их образе жизни кардинально не изменила: если только пойло стали брать подороже. Как-то раз мужик куда-то пропал (может, уехал), а тетка забухала по-черному. Ну и заснула на лавке возле подъезда. А тусовка малолетних дуралеев в золотом составе: Комар, Димон и Серега – как раз мимо проходила.

На тетке был голубой плащ, в пятнах от земли и травы, под плащом рубашка светлая, расстегнутая. Даже кусок груди был виден, по виду как гриб-дождевик, которые у них во дворе росли – круглый и беловато-бежевый. И щека такая же. Волосы растрепанные, рот открыт, из него слюна ниткой тянется. С шеи свисает тонкая цепочка с каким-то кулоном.

– Она живая? – всполошился Димон. Добрый он парень.

– Живая, живая… дышит, – Комар кивнул глазами на грудь: было видно, что она колышется.

– А-а, – протянул Димон. Он не знал, как на это реагировать, только носом засопел.

Димону было лет семь, Сереге чуть больше. Оба в том возрасте, когда прелести спящей под подъездом тетки не интересуют.

– Ух ты, сатрите, пацаны! – Димон заприметил что-то в траве, наклонился и тут же показал остальным свою находку: ключи с брелоком в виде скелета. Такие продавались в киосках, вроде как они сделаны из такого материала, который за день напитывается светом, а потом светится в темноте. – Круть, всегда себе такой хотел!

– Быстро в карман спрячь! – бросил сквозь зубы Комар. – Дебил!

Димон опрометью засунул ключи в карман.

– Я же… я же… я думал шкелета снять…

– Пшлите отсюда! Оба!

Комар быстрым шагом двинулся прочь, а младшие соучастники послушно засеменили за ним.

– Вы бы еще в карманы к ней полезли!.. Тут же все из окон как на ладони…

– Так я же… я же… не красть хотел! Я просто увидел!

– Никому ничего не рассказывай. Ключи спрячь. Подождем, что будет. Если через неделю-другую на нас не выйдут, подумаем, что с этим сделать!..

Серега во все глаза уставился на Комара. Он был такой крутой – руки в карманах, ссутулился немного, набычился, даже говорить стал сквозь губу и смотреть исподлобья. Сразу стало понятно, что он серьезный пацан.

Через две недели Комар сказал мелким:

– Думаю, можно хату проведать…

– Как? – Серега и Димон глянули на него с недоумением.

– Так. Я ухо востро держал, вроде никаких мастеров тетка не вызывала. Хотя, может, провтыкал? Не знаю. В общем, делаем так: приходим, звоним в дверь. Если открывает, говорим: так и сяк, нашли ключи в лифте на полу, не ваши? Ну и отдаем ключи и забываем об этом. Если дверь никто не откроет, то… отпираем дверь, заходим, осматриваемся. Чисто ради интереса – как эти… живут?

– Страшно, – сказал Димон. – Еще поймают.

– Кто-то один будет на стреме стоять. Если баба или мужик ее появятся, знак даст!

– Чего?

– Ну, песни начнет петь или еще что…

– Не-е, я не пойду, – сказал Димон. – Я шкилета сниму, и все.

Комар схватил его за грудки.

– Нет! Пойдут все! И ты, ссыкло, тоже! И скелет останется на ключах, чтоб все было как тогда!

– Не пойду!

Тут Комар ему врезал. Один раз двинул под дых, резко так, как будто в подушку кулаком ударил. Димон взвыл.

– Будешь делать, что я сказал! Потому что ты уже – вор! Ты ключи взял! Думаешь, менты поверят, что тебе шкилет был нужен?

Димон заплакал; его трясло, из носа текло, зубы стучали. Сергей испугался, что Комар и ему так же врежет, но, видимо, вожак не бил без причины, а потому просто продолжил:

– Итак. Вначале Серега пойдет и позвонит в дверь. Если она откроется – отдаст ключи. Если не откроется – попробует открыть. Если удастся открыть дверь – пройдет внутрь. Мы будем стоять внизу и слушать, если дверь открылась – я поднимусь наверх. Этот будет стоять внизу и смотреть, чтоб не появились наши дорогие хозяева. Пошаримся с Серегой пару минут, посмотрим, что там есть, может, что-то захватим на память – и быстро свалим. Отдай ключи Сереге, сопля!

Димон безропотно отдал ключи, даже не заикнувшись о шкилете.

– А почему я-то? – вопрос вырвался непроизвольно, и Сергей тут же испугался, что сейчас ему прилетит.

– Потому что ты выглядишь прилично. Тебе поверят, если что. Что ты ключи просто нашел.

Сергей долго, бесконечно долго стоял на коврике перед дверью и повторял про себя: «Нашел на полу в лифте, хожу по подъезду, спрашиваю, чьи ключи». Комар там, на два пролета ниже, наверное, бесился: чего он тянет кота за яйца?

Нажать на кнопку звонка. Еще раз. Еще раз. Тишина. Полная тишина. Еще раз. Может, ну его? Уйти и все. Отдать ключи Комару…

Сереге казалось, что внутри у него как будто заводится старый «запорожец» – пердит-пердит и не двигается. А все соседи смотрят в окна и смеются, и вот-вот кто-то крикнет: «На автобусе едь, дурак!»

Ну, хватит. Серега достал ключи, долго не мог попасть в замочную скважину, и тут… дверь открылась! На пороге стоял мужик – бледный, заросший щетиной, со ввалившимися щеками. На его тощем теле была белая майка с желтым пятном на пузе и какой-то странный, слишком яркий, красный спортивный костюм.

– Я… ключи… нашел… в ли…

– Ах ты! – Мужик схватил Сергея за шиворот. – Хату брать хотели?!

– Я… ключи… нашел… я… отдать хотел…

– Где ключи взял, сука?

– Нашел… в лифте… вы потеряли… отпустите, дяденька…

Мужик поставил Серегу на пол, с силой выдернул у него из рук ключи и рявкнул:

– Завтра цилиндры сменим! Пшел вон!

Серега покатился по лестнице. Комару и Димону даже толком рассказать ничего не смог, так заикался.

После этого он долго боялся, что этот мужик как-нибудь расскажет о случившемся родителям или, что страшнее всего, бабушке Маргарите Иванне. Тогда ему точно несдобровать! А еще Димон добавил ужаса, когда сказал:

– Комар хитрый. На ключах его отпечатков нет. Только мои и твои. Если что – нас и посадят.

– Кто посадит, ты чего?

– А вот мужик напишет заяву, нас и посадят…

Дружба развалилась почти сразу. К одиннадцатому классу Сергей и думать забыл о Комаре и Димоне, когда…

…мать рассказала, что тетка Комара орала на весь подъезд. Пока приехали менты, не затыкалась. Она пришла с работы, открыла дверь, а там их малой, весь избитый, живого места нет, а на шее – шнур от утюга. Менты сразу сказали, что дверь малой открыл сам, следов взлома нет. Родители Сергея сокрушались: «Говоришь же детям: никому не открывайте! Пусть кто угодно – милиция, скорая, газовики, электрики, иеговисты – ни-ко-го не пускайте! Ни-ко-го! А они все равно! И вот результат! Беда, беда!..»

Жильцы, как водится, судили-рядили: как так вышло, что никто ничего не слышал («Стоит вечером громко телик включить, так тут же по батареям стучат! А тут ребенка пытали – и все как оглохли!»), родители убитого ходили чернее тучи, менты шныряли везде…

Когда Сергей наткнулся во дворе на Комара, то хотел сказать что-то типа «соболезную» и пойти дальше, но тот резко схватил его за локоть и, глядя в глаза, отчетливо, почти по складам произнес:

– Менты спросят – скажешь, что я был с тобой. Девятого весь день. Пили пиво за гаражами.

– Я с девушкой был девятого…

– И ей скажи, понял? Девятого мы сидели втроем. За гаражами. Пили пиво. А не то скажу ментам, кто у нас любит чужие хаты брать. Усек?

Сергей кивнул, на автомате. Не испугался, не дурак: никому и дела нет до той старой истории. Просто кивнул.

Комар изменился, подумалось ему. Совсем. У него что-то стало с лицом. Есть такие брелоки в виде башки, которую сжимаешь – и из глаз и рта у нее лезет противная масса, так и лицо Комара – то было пустое, никакое, то вдруг из всех отверстий выползала какая-то черная пакость.

– И не скажешь, что когда-то вместе тусили. Такой ты стал… Модненький. Полупокер. – Комар тихонько присвистнул и пошел прочь.

Вечером Сергей позвонил Олесе.

– Если вдруг нас милиция будет опрашивать… вдруг если… скажешь, что девятого мы втроем – я, ты и мой друг Комар… вообще его зовут, кажется, Гена… за гаражами пили пиво…

– Сергей, ты о чем? Я – и пиво за гаражами? И при чем тут милиция?

– Ну, ради меня скажешь…

– Да я и Комара никакого не знаю…

– Олесь, Олесенок, ну…

– Я не Олесенок. Зачем тебе это? Что случилось?

Сергей рассказал ей все. Получилось путано и невнятно, а еще он много раз повторил: «Я, конечно, понимаю, что за тот старый случай мне ничего не будет, но мало ли что… мало ли что…» А она заявила:

– Я не буду врать, Герасимов. Тем более из-за тебя. Тем более милиции. Я не пью пиво за гаражами. Меня там не было!

– Тогда ты… никому не говори, что девятого мы, что мы…

– Между нами никогда ничего не было.

В довершение всего пришлось пойти на похороны малого. Толпа облепила гроб, но никто не решался в него заглянуть: вроде как похоронщики должны были его загримировать, а все равно страшно. Сергею дали свечку, но у него так дрожала рука, что огонек все время гас; или просто ветер был слишком сильный – хотя нет, у других свечи горели ровно, даже у Комара.

Сергея менты так и не допросили, зато довольно скоро арестовали Комара: нашли его отпечатки на шнуре от утюга, надавили на допросе – и он сознался. Говорили, что батя мелкого, дядька Комара, дальнобой, неплохо поднял бабок, и Комар хотел, чтоб мелкий рассказал, где они хранятся. Не планировал убивать, но силу не рассчитал.

Родители Сергея говорили, что денег как таковых у этой семьи было немного, просто мелкому казалось, что о-го-го-го, вот он и похвастался двоюродному брату, а тот поверил. Та семья никогда не выглядела богатой, одевались просто, ну машина была, «девятка», но не «мерс» же.

Сергея эта история по сути никак не задела. Комар благополучно сел, не стал приплетать Сергея в качестве алиби. Помнил, наверное, что при попытке взять хату Серега не особо отличился.

Только Олеська перестала с ним разговаривать, ходила с каменным лицом. Больше Сергей Герасимов не связывался с такими, как она. Женщина должна всегда быть на твоей стороне. Не иметь каких-то там… ну, заморочек. Просто всегда соглашаться со всем и все.

Полина умчалась вдаль со своим мотоциклистом. Да и хрен бы с ней.

Опиум для никого

Влад не любил людей, а худшее испытание для того, кто их не любит, – очередь. А уж ту очередь и вовсе вспоминать не хочется…

Мать приволокла Влада в Балбесовку, к какой-то «бабке», которая лечила людей и предсказывала будущее. Первую половину дня пришлось стоять на улице: в доме и даже во дворе не было места. Люди разве что на плечах друг у друга не сидели. У забора стояла лавка, не очень прочная, покосившаяся, но все-таки лавка. Мать протащила Влада к лавке – шла вперед, раздвигая толпу своим телом, а Влад вился вслед за ней. Он старался быть быстрым, чтоб не захлебнуться в людском море, потому что тут же пошел бы на дно.

– У него ножка больная… простите… можно, он сядет?

Мать всегда начинала с заискиваний – это давало ей преимущества в случае конфликта: люди всегда на стороне того, кто изначально пытался решить дело миром, даже если потом он развязал войну, не оставившую и камня на камне.

– Тут все больные, – проскрежетала старуха в пестром свитере с рынка; мать баулами возила такие из Турции – рыжий тигр на фоне зелени, и все в блестках.

– Твоя кофта как раз столько места занимает, чтоб он сел, – мать пошла в атаку. – А так ты на две жопы места забрала.

– Это я-то? На себя глянь, двоежопая! – Бабка, сомлевшая в теплой не по погоде кофте, да и знатно уставшая от безделья, с энтузиазмом бросилась в бой. – Жрут как не в себя, а потом лечатся!

– Со своим стулом надо было идти, если у тебя ребенок больной, – вклинилась другая бабка. Она и правда пришла со своим табуретом и теперь сидела на нем, как царица на троне.

– Садись сюда, – донеслось с другого края лавочки. Там потеснились дамы маминого возраста. Влад и сам удивился, что влез: похоже, люди могли занимать очень разное количество места в пространстве, сжимаясь или расширяясь, как газ. Правда, Влада тут же сильно сжало с боков и в носу защекотало от запаха дезодоранта, родственного туалетному освежителю воздуха «Морская свежесть».

– Сиди тут, я приду позже, как очередь подойдет, – сказала мать. Потеснившихся людей она не поблагодарила: когда добиваешься своего, можно уже не унижаться. – Никуда не уходи, понял?

Влад кивнул и замер. По опыту он знал, что, как только мать уйдет, у бабок начнется долгое и беззастенчивое (как будто он не слышит!) обсуждение, какая она хамка. Его корежило: мать выбила для него место, а он трусливо молчал, когда ее за это обругивали со всей бабской завзятостью.

– Ишь какая! Торгашка, поди, – сказала бабка с тигром.

– Мужик ушел, – дополнила картину бабка с табуретом.

– Да стерва просто, – поставила точку третья, доселе молчавшая бабка, сидевшая рядом с Владом.

После этого подведения итогов, как после ответа в задаче, обсуждать стало нечего и все переключились на другое: у кого что болит и кто с чем пришел. Бабки сладострастно перебирали свои ноющие суставы, выпирающие на руках и ногах шишки и даже какие-то выпадающие внутренности, а еще почему-то мышей.

– Слыхали: одна баба деньги в банки складывала. Не в те, которые «Хопер-инвест», а в стеклянные… так оно надежнее… только закрывала обычными крышками, капроновыми… а мышки-то крышки прогрызли и деньги себе на кубло утащили… все доляры канули, – хохотнула тигросвитерная.

– Я вчера с утра встаю, умываюсь, а вода какая-то тухлая. Я в умывальник глядь – а там мыша плавает… захлебнулася. Пришла вот, чтоб смертный дух с себя снять… а то ведь помру… – Бабка на табуретке заерзала, как будто из сиденья ее кольнул гвоздь.

– Помрешь, как пить дать, – ехидно заметила всем бабкам бабка. – А если одна живешь, так мыши тебе и сжируть… Хе-хе…

Не успел Влад позлорадствовать, как сквозь толпу к лавке протиснулась еще одна женщина возраста его матери и таких же габаритов.

– Сюда иди, – приказала она, и вслед за ней показалась высокая и очень худая девушка. Женщина окинула взором сидящих, поняла, что ей ничего не светит, и скомандовала: – У забора стань. Чтоб не потерялась.

– Ой, Татьяна Ивановна, а вы-то с чем? – узнала ее бабка в свитере.

– С дочерью, – угрюмо сказала женщина.

– А что не так? Хорошая вроде девочка.

– Шестнадцать лет, а все девочка, – непонятно для Влада пояснила тетка. – В рост идет, и все. Гляньте, она ж как доска.

– Ну, вроде что-то есть, – пискнула бабка с табуретки.

– Что есть, так то вата напихана, – махнула рукой мать девушки.

– Да и ваты что-то не богато, – припечатала главбабка.

Влад усиленно скосил глаза. Девушка стояла у забора, опустив голову. Она и верно была совсем плоская, то есть чуть-чуть что-то намечалось там, где должна быть грудь, да и то, оказывается, «вата напихана». Девушка старалась не смотреть в сторону бабок, не видеть и не слышать их, даже на голову натянула капюшон ветровки. И еще она сильно сутулилась. Такая взрослая, такая жалкая. Влад смотрел на ее профиль – на выемку, где лоб переходит в нос, на глубоко вырезанный подбородок и едва заметные губы. Ему даже показалось, что он чувствует, как она дышит, как стучит ее сердце, но потом он понял, что это его собственное сердце. Стучит, разгоняя по организму чувство вины и бессильную ярость.

С ней – и с ним – было что-то не так, и их таскали по всем этим бабкам и докторам. Унизительно обсуждали их дефекты с посторонними. Выбивали ради них местечко в толпе или на лавке. Доламывали в них то, что еще не было сломано. Влад стиснул зубы и закрыл глаза.

В темном подполье его души уже свили гнездо мыши. Те, которые сгрызают сбережения, отравляют воду, гадят в углах. Те, которые рождают противно пищащих маленьких мышат.

Те, которые однажды сгрызут его самого.

Потом, когда он стал старше, его часто упрекали в том, что он мелочно-обидчив и вообще человеконенавистник: «Ты не врагов своих ненавидишь, а людей вообще», – говорили правильные, психологически отутюженные люди. Да только они не сидели по три-четыре часа на жесткой лавке в обществе бабок и чувства собственной ущербности.

Опиум для никого-2

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

– Чего стоишь, прыщи изучаешь? – спросил отец.

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

– Вроде нормально побрился, – отец так типа пытался похвалить.

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

Ему казалось, что оно исказилось, открыло рот и орало так, что на лбу выступили жилы.

– Андрей, пошли! – сказала мама в коридоре. – Лена?

– Я уро-о-о-оки учу! – крикливо протянула Ленка. Андрей знал, что никаких уроков она не учит – она обернула в обложку от учебника роман Стивена Кинга. Но сдать сестру Андрей не мог. А сам сдался.

Они с мамой шли поклоняться чудотворной иконе. Ее, со слов мамы, привезли откуда-то издалека. Прямо совсем-совсем издалека, из Питера, что ли. Чего б хорошего притаранили оттуда, кусок белой ночи, например.

Андрей шел с мамой в церковь, чтоб поцеловать изображение какого-то деда. Андрею хотелось целовать девушек – точнее, одну девушку, но – имеем то, что имеем.

Церковь вечно в ремонте. Все время что-то латают, леса везде. Людей битком. Один раз маме от духоты стало плохо, она чуть не упала, хорошо, что Андрей подхватил ее под мышки, а какая-то бабуля уступила место на лавочке да сбегала за кружкой святой воды.

Андрей уже помнил в лицо всех прихожан и захожан. Конечно, в основном девушек. Не то чтоб он на них пялился, но не на бабок же смотреть. Девушки молятся красиво, правда, часто от этого у них пустые лица. Однажды он видел другое выражение – тьма в глазах, плотно сжатые губы, ноздри раздуваются – она не молится, она изливает гнев, как будто мысленно читает «На смерть поэта». Такое лицо было у Олеськи, когда она пришла поставить свечку (это случилось всего один раз за все годы его церковной повинности; что привело Олеську в церковь, Андрей не знал). Он смотрел на нее, не отводя глаз, не боялся, что она его заметит: знал, что не заметит никогда. Потом Андрей прокручивал в памяти тот момент раз, наверное, триста. Больше в церкви делать было нечего, иногда от скуки он поправлял свечки, которые заваливались друг на друга, как пьяные, и гасил те, которые уже почти сгорели. Вообще для этих функций существовала специальная бабка, которая злобно косилась на Андрея, считая, что он посягает на ее привилегию свечкогаса.

В тот день, когда в Заводск привезли икону особо ценного питерского святого, была средней паршивости давка – тесно, но перекреститься можно. Мама стояла впереди Андрея, за несколько шагов, он старался не терять из виду ее белый шарф: вдруг ей снова станет плохо? Иногда Андрей все-таки посматривал вокруг: надежда, что Олеська придет еще раз, не оставляла его. Но – нет. Вот бабка скрюченная, бабка с огромным губчатым носом, бабка со странными, слишком вытянутыми мочками ушей, бабка в очках с толстенными линзами… о, мужик! Здоровый мужик, выше Андрея (а он к тому времени вымахал метр восемьдесят два), в плечах огромный, башка острижена под горшок, борода – лопатой. В его свитере, если рукава завязать, можно унести килограммов пятьдесят картошки. И откуда он здесь? Из области, что ли, приехал, к чудотворной иконе? Рядом с ним – женщина, сильно ниже ростом, стоит так, что лица не видно, только спину, на которой лежит толстая коса, рядом с ней – девочка, считай, уменьшенная копия женщины – платье такое же белое в синий горошек и коса длинная, рядом еще одна девчонка – такая же! И еще! Сколько ж их? Трое из ларца, одинаковы со спины. Андрей снова пробежался взглядом по семейству и заметил еще кое-кого. На полу, у ног женщины, возился ребенок. Маленький, лет трех-четырех. Пацан – это понятно по остриженным в кружок волосам. Одет в какую-то рубашонку, по виду самосшитую, и штанишки. Ползает себе по полу, как зверенок, мать за подол дергает, а та и виду не подает, не замечает. Он и на карачки становится, и на попу садится, и по полу ладошкой хлопает, сосредоточенно так: хлоп, хлоп, хлоп! Как будто прихлопывает кого-то. Андрей смотрел на него, смотрел, пока тот его не заметил – поглядел прямо на Андрея, снизу вверх. Глазенки у него были умные, темные, злые. А на лице, во всю щеку красовалось здоровенное багровое родимое пятно. И тут же мелкий ловко так свернул грязные пальчики в кукиш и вытянул руку: на! Андрей оторопел, а мелкий как ни в чем не бывало стал этим кукишем стучать в пол, как до этого – ладонью. Потом показал кому-то – уже в сторону, и Андрей услышал от бабки с губчатым носом: «Тьфу на тебя!», а потом от скрюченной бабки: «В храме божием?!», потом от бабки с вытянутыми мочками ушей: «Сейчас за уши оттаскаю!», и только бабка в пудовых очках ничего не сказала, потому что, видимо, не увидела.

Очередь двигалась медленно, кто-то всегда просачивался вперед, так что постепенно Андрей потерял из виду мамин белый шарф. Проталкиваться не хотелось: бабки начнут ругаться. Поэтому он сперва нервно дергал шеей и вертел головой, но потом смирился. Когда-нибудь эта очередь все-таки кончится, если только она не закольцована – тогда они в аду (вообще похоже на то: духота, губчатый нос бабки с губчатым носом стал багровым).

Дома Ленка читала Кинга, а отец смотрел футбол.

Привезенная из Питера икона святого Иоанна Кронштадтского была очень похожа на ту, что висела в их церкви, недалеко от свечного ящика. Но к той иконе очереди никогда не было, возле нее даже персональный подсвечник не стоял.

– Мам, почему нельзя было приложиться к нашей иконе?

– Это чудотворная икона из Санкт-Петербурга.

– Но ведь святой и там и там один и тот же.

– Это чудотворная икона! Ты молился, чтоб сдать все экзамены, а?

– Чтоб сдать экзамены, я учил.

– Пошли.

– У тебя голова не кружится, мам? Ноги не болят? Может, посидим?

– Да. Хорошо. – Мама села на лавочку, глубоко выдохнула, поправила на голове платок. – Спасибо, Андрей.

Он стоял рядом и думал, что хоть он и бездарно потратил целый вечер (а мог бы почитать, или поучить что-то, или просто посидеть с ребятами во дворе), но хорошо, что все вот так: он с мамой, с ней все в порядке. Когда они шли домой, Андрей думал о том, насколько все странно – инопланетяне, если следят за людьми, ломают голову от того, насколько увиденное не имеет смысла. Именно поэтому они зависли где-то высоко над землей, зависли – в смысле не висят в пространстве, а именно зависли своим сознанием от непонятности людей. И все-таки… все-таки хорошо, что он пошел сегодня с мамой. Хорошо, и все тут.

Владова мать ходила к какой-то бабке, которая и гадала, и лечила, и как только людей не обирала. Влада к этой бабке тоже притащила, та мазала его больное колено чем-то липким и шептала бессвязно, то призывая Богородицу, то обращаясь к какими-то черным птицам. А матери Влада бабка сказала пойти на кладбище, найти там неприбранную могилу – и чтоб покойника звали так же, как ее мужа, – и начать за этой могилой ухаживать: выполоть траву, посадить цветы. Ходить туда каждый месяц. Говорить с покойным, чтоб он, если он на том свете видит ее мужа, попросил его подать знак. Тогда, если муж ее умер, то тело найдут, а может, и живой придет. Мать Влада была огромная громогласная тетка, но ту бабку послушалась: Влад рассказал, что она и правда ездила на кладбище.

Как-то раз Андрей услышал, как его мама разговаривала по телефону с Владовой.

– Ты бы в церковь сходила, а не по бабкам… не найдется он… сама знаешь: кто с такими людьми свяжется, тот в воду канет… могилку его не найдешь. Только и остается, что просить об отпущении грехов!

Андрей считал Влада своего рода товарищем по несчастью – тоже травмированным родительскими духовными поисками; с ним одним он и делился своими историями про церковь. Он рассказал и про мелкого, показывавшего кукиши.

– Сидел и дули крутил. И тыкал ими во всех… Прям в церкви!

– Это из-за пятна. Неужели ты… – Влад вздохнул, а потом посмотрел куда-то в сторону. – А, ну да…

– Что «ну да»?

– То! – Влад был немного сердит, точнее чуть более сердит, чем обычно. – Ты нормальный, ты не понимаешь. А его… его научили! Так в селах делают. Если на тебя кто-то пялится, надо фигу скрутить. Только этот малой не понимал, что это надо втихаря делать…

– А ты откуда это знаешь?..

– Меня в селе научили. Так всех детей учат, на которых пялятся. Которые с какими-то дефектами. Ну, как я – с ногой. – Он помолчал немного, потом добавил: – От сглаза это. Наверное, чтоб еще хуже не стало. Ну и вообще… хороший обычай, хоть можно подумать: «Вот вам, суки!»

Влад так и жил, всегда с фигой в кармане.

Поучительная история о том, что не надлежит отрокам по кладбищам бродить

Обида, как вывих, на второй день болит сильнее.

В раннем детстве Влад увидел по телику мультик про муравья, которого отнесло ветром далеко от дома. Этот муравей жалобно говорил всем встречным: «Я инвалид, ножка болит», – и ему помогали другие насекомые. Влад, глядя на эту историю, даже пустил слезу: ему было жалко муравья – как самого себя. Маленьким его тоже жалели, воспитательница в саду всегда следила за тем, чтоб на прогулке его никто не толкнул, и давала ему собирать конструктор, пока другие дети носились и орали. Но в школе все пошло совсем не так – из-за Олега и Сашки. Наверное, если бы они не заметили, что он хромает, или если бы он сам не повелся на их провокации, все сложилось бы иначе, но… Сашка услышал, как Влад, у которого в тот день особенно сильно болела нога, попросил Полину:

– Передай мне тетрадку, Поли-ин, пожалуйста!

Сашка протянул, передразнивая его просительный тон:

– Пожа-а-алуйста! Поли-ин! Самому не встать? «Я инвалид, ножка боли-ит?»

В исполнении Сашки эти слова прозвучали мерзко и ни капельки не вызвали жалости – только отвращение вроде того, которое испытываешь, когда берешься за дверную ручку, на которую кто-то плюнул (да, у них в школе некоторые так делали – плевали специально). А еще нога перестала болеть. Сразу же. Зато тут же загорелось лицо. И Влад вскочил со стула и бросился к Сашке.

– Ого, бежит, бежит, смотрите, все он умеет!

Влад накинулся на него как бешеный, но Сашка только хохотал и отбивался безо всякой серьезности, как от девчонки. Веснушчатый, белобрысый и большеротый, он уворачивался от кулаков Влада, а когда надоело, просто толкнул его что есть силы:

– Отвянь, калека двадцатого века!

Влад, сделав шаг назад, оступился – и упал. Резкая боль, а с ней – жуткое чувство выбитой из-под ног опоры.

– Вставай, вставай, хватит притворяться! Мы все тут видели, что ты отлично бегаешь! – выступал Сашка. – Все же видели? Накинулся на меня и давай месить! А теперь под инвалида косит!

Владу помогли встать и дойти до парты. Дело на этом не закончилось – Сашка с Олегом поняли: Влад обижается легко и быстро, а бегать ему нельзя. То есть физически можно, но это часто заканчивалось плохо: Влад падал. Но ведь никто не заставлял его бежать! Никто не бил его с криком: «Беги, а не то убью!» Нет, он вполне мог бы не бежать, вот только Сашка с Олегом старались сделать все возможное, чтобы он все-таки побежал. Можно было просто дразниться, можно – прилепить ловким движением ему на спину бумажку со словами «Пни меня», можно было выбесить Яковлева еще как-нибудь, но результат оставался предсказуемым – он срывался с места и несся за ними, то есть несся чаще всего недолго, а потом падал, с криком, проклятиями, и вставал красный, со слезами на глазах и ковылял в медпункт или к учительнице. После второго или третьего случая Владу просто перестали верить. Майя Петровна, посмотрев на его красное лицо, на слезы, текущие по щекам, неожиданно резко для нее сказала:

– Если тебе нельзя бегать, зачем ты бегаешь? У тебя освобождение от физкультуры, ведь так? Зачем же ты тогда носишься на перемене?

Влад не смог ей ничего объяснить, потому что и сам не мог сказать, почему ему так хотелось догнать чертовых Сашку или Олега, повалить на землю и бить ногами и руками… Вот если б он пересчитал их ребра носком сапога, тогда бы он, наверное, успокоился, но уж точно не сейчас. Влад жаловался Славке, старшему брату, но тот только плечами пожимал: «Тебя дразнят – а ты не психуй». Ему легко говорить: его самого никто никогда не дразнил. Славка был высокий, крепкий, сильный, да еще и хорошо учился. А у Влада и с учебой клеилось так себе, а тут еще эти двое со своими дразнилками. Став старше, Сашка с Олегом то и дело напевали известную всем песенку «Ехали уроды на поминки» – о том, как Безногий догнал всех бандитов; это Влада особенно бесило.

Но всякому юмору – свое время, и даже затянувшееся из-за тупости Олега и Сашки время шуток про физические недостатки прошло. Мало того, эти двое стали относиться к Владу почти по-дружески, словно никогда и не доводили его до истерик своими подколами. Влад сам не заметил, как однажды поучаствовал в разговоре с Олегом и Сашкой, обычном разговоре в духе «у кого бы списать домашку». Неужели все, проехали? Теперь можно дружить?

– Слышали, короч, историю: пацан из десятой школы на спор ночью на кладбище пошел… – начал как-то Олег. – Должен был венок стырить. Как доказательство…

– Ну-у? – протянул Сашка. – И чо-о?

– Да, короч, он шел, шел, а потом видит: что-то светится над могилой, как призрак… он, короч, как ломанулся, венок кинул, через ограду полез, на штырь напоролся, кишки наружу, так и висел там до утра…

– Помер?

– Не-е, спасли. Кишки обратно закинули и зашили, как новенького. И объяснили, это над могилами светятся газы, которые из свежих трупов выходят…

– Да ну, что-то я никакого света на кладбище не видел ни разу, – заметил Влад. – Сколько ни бывал.

– Это надо вечером, чтоб было темно…

– Я и вечером бывал…

– Еще скажи, что трупы раскапывал…

– Не раскапывал. Это мама!.. Не ржите! У меня батя пропал… Ну и маме сказала одна бабка, – Влад замялся, – специальная бабка, с Балбесовки, сказала найти могилу с именем, как у бати, и ходить туда, за этой могилой ухаживать. Мама ходит. И я с ней иногда хожу. И ничего там не видел никогда, чтоб светилось.

– Раз ты все время туда ходишь, так, может, и нас сводишь? – предложил Олег. – Не ночью, меня бабка убьет, если я ночевать дома не буду, а вечером, например, часиков в семь?

Влад и сам не понимал, зачем он согласился на это. Ему не очень-то хотелось тащиться вечером на кладбище, которое, вдобавок, было довольно далеко, за городом.

Осень, погода мерзкая. На кладбище – никого, не считая покойников. В кронах деревьев виднелись редкие вороны, изредка скучно каркавшие ни о чем. Ветер трепал траурные ленты на венках как-то вяло и без огонька, будто делал это на отвали, и стоило трем путникам отвернуться, как он тут же прекратил бы выполнять свои прямые обязанности – и на кладбище воцарилось бы полное безмолвие и бездвижие. Влад был уверен, что хорошо знает кладбище – куда свернуть с центральной тропинки, чтобы выйти к той могиле, которую посещала его мать, но, как это всегда бывает, довольно быстро они с мальчишками заблудились. Причем признать это Влад долго не мог, а потому шел вперед уверенно даже тогда, когда совершенно не представлял, куда именно идет. Впрочем, парни быстро поняли, что за Сусанин им достался.

– Ты нас что, специально кругами водишь? – начал Сашка.

– Давай уже к центральной аллее, покружили и хватит, – вклинился Олег. – Я устал тут шататься. Ничего интересного. Никаких свечений, даже ворон не каркнет, ни фига не страшно…

– Сейчас, сей… – начал было Влад, но понял, что свернул куда-то совсем уж не туда: впереди оградки смыкались так плотно, что никак не пройдешь. – Блин, ребят, надо немного назад вернуться…

– Ты заблудился, что ли? – разозлился Сашка.

– Немного. Сейчас назад вернемся. – Влад бестолково закрутился на месте, а потом уверенно ломанулся вперед. – Сейчас чуть-чуть пройдем обратно, а потом…

– Куда обратно? – Олег поймал его за капюшон. – Ты вообще куда чешешь? Мы в той стороне не были еще! Я этого мужика, на памятнике, впервые вижу!

– А ты запоминал? Людей с памятников запоминал? – залепетал Влад. – Серьезно?

– Серьезнее некуда. Мы мимо этого Владимира Павловича… короче, мимо этого носатого с толстой шеей, не шли точно.

– А мимо кого шли? – Влад был почти счастлив, что Олег оказался таким внимательным. – Помнишь?

– Так я тебе и сказал. – Олег смотрел на него исподлобья. – Ты что, так ничего не и понял?

– Чего не понял?

– Чего-чего… Сатанисты мы. Сейчас обряд будем совершать.

– Чего-о?

Сашка прыснул от смеха, но затем, поймав взгляд Олега, сделал максимально серьезное лицо:

– В жертву тебя, Владик, принесем, вот что…

Влад попятился, и тут Олег набросился на него, повалил, а к нему подоспел и Сашка. Секунда, и они уже крепко держали Влада, один – за руки, а другой – за ноги. Все трое хохотали, Влад дергался, но и сам смеялся так, что задыхался.

– Ну что, Сашка, какую часть Влада первой вырежем? Может, почку? Или печень?

– Я глаз хочу! Говорят, он вкусный, если в золе, как картошку, испечь…

Влад понимал, что они шутят, только шутят, но его внезапно до самых глубин нутра пробил огромный, всепоглощающий страх – и он, плохо осознавая, что делает, рванулся с прямо-таки нечеловеческой силой, вскочил на ноги и бросился бежать. Впереди тесно смыкались оградки, но он сумел протиснуться между ними, впрочем, разодрав куртку так, что из нее клочьями вылез синтепон. Он продирался вперед с каким-то остервенением, не соображая, куда он бежит и зачем, а в спину ему орали Сашка и Олег:

– Стой, стой, псих! Мы пошутили! Сто-ой! Ты куда?

Если бы не колено, они его ни за что бы не догнали. Но нога дала о себе знать в самый неподходящий момент, и Влад рухнул рядом с чьей-то могилой, плача, как маленький. Земля была влажная, от нее исходили холод и покой – но ни того ни другого Владу не хотелось.

С кладбища его вывели Олег и Сашка. Влад держался за них обоих, чтобы не упасть. Олег и правда запомнил дорогу, ориентируясь на могильные памятники и имена. У него, оказывается, отличная память. Правда, уже совсем стемнело, пришлось достать фонарик и светить покойникам в лица, как на допросе.

Влад ужасно стыдился этой истории. Ему казалось, что он показал себя полным дураком и трусом. Он ожидал, что Олег и Сашка теперь не слезут с него, припоминая его кладбищенский забег. Но они, как ни странно, совсем не шутили на эту тему, хотя Владу все равно казалось, что за его спиной эти двое просто валяются от смеха, вспоминая, как он несся по темному, холодному кладбищу, раздирая куртку в клочья (как ему влетело от мамы за испорченную вещь!). И он ненавидел этих двоих так сильно, что, как ему казалось, сам бы убил их там, на осеннем кладбище, и прикопал бы где-нибудь в стылой земле.

Образ маленького человека в творчестве господа бога

Среди предметников самым презираемым был историк. Да, конечно, можно вспомнить еще и трудовика – красноносого, блещущего золотыми зубами и хвастающего тем, что когда-то он тоже не соблюдал технику безопасности, а теперь «вот! вот! вот!» – он тыкал тебе в нос правой рукой, на которой не хватало фаланг у указательного и среднего пальца (трудовика за глаза звали Вот Вотыч) – и обэжэшника, отставного вояку с плоской лысиной, который иногда так увлекался, рассказывая о врагах России, что из соседних кабинетов заглядывали другие учителя и просили его орать потише (ох уж этот командирский голос!). Тогда для ОБЖ оборудовали специальный кабинет, увешав стены плакатами со сверхценными инструкциями типа «Что делать при ядерном взрыве/нападении медведя-шатуна/чеченских террористов?». Плакаты эти вызывали поначалу нездоровый ажиотаж, но Сергей заметил кое-что другое, о чем не преминул задать вопрос обэжэшнику:

– Скажите, пожалуйста, а почему у нас изображение целящегося снайпера как раз напротив государственного флага и герба? Если провести прямую линию…

По классу покатились смешки, в основном среди парней; Олег взоржал, переводя взгляд с флага на мушку прицела. Этот плакат был старый, еще советский (он исчез буквально сразу после урока, его заменили классификацией отравляющих газов). Услышав неудобный вопрос, учитель поскреб лысину, ухмыльнулся, скрывая смущение, сказал:

– Глазастый, снайпером будешь! – а потом гаркнул: – А ну, ти-и-и-ха!

Класс притих, но по тому, что голова учителя стала похожа на свеклу, все поняли, что замечание Сергея задело его сильнее, чем он показал.

Обэжэшник был дурак, вернее, дуболом, но все-таки в нем чувствовалась сила. А вот историк был просто жалок, и над ним безжалостно смеялись. У подростков нет суеверного страха «А вдруг я сам когда-нибудь таким стану?» – так далеко они не заглядывают, а если и заглядывают, то шапкозакидательски восклицают: «Не-е, я лучше сдохну, чем таким стать!» Иногда, когда историку было особенно тяжко с похмелья, он спал весь урок, положив голову – клочковатые седые волосы вокруг плешивой макушки – на сложенные на столе руки и тихо постанывая сквозь зубы, если в классе шумели (или он видел во сне что-то мучительное?). Иногда он пытался рассказать что-то по теме урока или задавал классу вопросы, ответом на которые была гробовая тишина. Иногда у историка случались бесформенные монологи, в которых напрочь отсутствовала не только главная, но и вообще хоть какая-то мысль.

– Вот вы все… вы… ваши родители… куда вы идете? Зачем? – Он устремил за окно долгий взгляд и умолк, казалось, вообще забыв, что происходит и где он находится. – Все ходите, ходите… Ищете, где что-то дают! – внезапно его голос взорвался гневом. – Где что-то можно взять, какой-то кусок! – Он ударил кулаком по парте, за которой сидела Лу, та от неожиданности вздрогнула, чуть не подскочила. Лола Шарапова громко хихикнула.

– Как при совке! Облепят любую витрину: а вдруг там колбасу выбросили?!

Никто не мог понять, отчего историк начал про колбасу. Пройдя среди парт, он склонился над столом Сергея. Глаза у историка были выпученные, как будто собирались вывалиться, от него несло перегаром (никто из близких Сергея не пил, и запах показался ему особенно отвратительным). А еще Сергей понял, что шерстяной бесформенный свитер надет на историке задом наперед: на горловине виднелся шовчик и была заметна упиравшаяся в красную кожу шеи бирка.

– Ищете, что дают? – повторил он, нагнувшись к лицу Сергея.

– Ищем.

Сергея трудно было сбить с толку, он неплохо знал учителей – кому нужно отвечать по учебнику, кому из головы, с кем можно пошутить, с кем лучше держаться строго официально, но тут даже он растерялся: историк очевидно свихнулся, а как говорить с сумасшедшими, Сергей пока не знал.

– Ищут они! Тьфу!

Учитель отшатнулся от него, как будто Сергей ему в лицо чихнул. В голосе историка было столько презрения, что Сергей удивился: а чего, собственно, плохого в том, что они ходят и ищут нужный товар в магазинах? Ищут дешевую, но съедобную колбасу, ищут хорошую одежду, ищут технику, которая не сломается после первого использования? Чего тут плохого-то?

– Вот! – Историк ткнул в него пальцем. – Вот он! Всю жизнь так и пробегает в поисках! Где что-нибудь дают! Тьфу! Гуманитарная помощь! Ножки Буша!

Сергей никогда не краснел, не смутился он и в этот раз. К тому же одноклассники смотрели на него с сочувствием, а Полина легонько постучала себя пальцем по виску, как бы говоря: что поделать, псих.

Историк кивнул, как будто сам с собой соглашаясь, потом отошел от парты Сергея, видимо, вообще о нем забыв, снова подошел к своему столу, посмотрел в окно и сказал мысль, удивительно для него связную и ясную:

– Плохо, когда все бедные. Но когда одни бедные, а другие богатые – еще хуже.

Он сел за стол, повел плечами, словно у него болела спина, а потом принялся заполнять журнал.

– Кого сегодня нет?

«Здравого смысла нет, – подумал Сергей. – Когда одни бедные, другие богатые… плохо? Ну да, ну да. Лучше всем землю жрать. А ничего, что к богатым можно устроиться на работу, можно у них что-нибудь выпросить… да на худой конец – украсть. С богатыми можно иметь дело, а вот с сумасшедшими…»

На поведение историка не жаловались: пусть его и заносит иногда, но на оценках это не сказывается. Он не ставит колонку двоек из-за того, что кто-то нарисовал на доске свастику (кто? конечно, Олег, но кто ж его сдаст), как бешеная русичка Борисовна, и не устраивает контрольные без предупреждения, как математичка Ктория Санна. И контурных карт покупать не надо. Хрен с ним, короче.

На перемене Сергей услышал, как Влад Яковлев говорит Андрюхе Куйнашу:

– Тут он прав, конечно. Плохо, когда одни – бедные, а другие – богатые…

Андрей ответил ему что-то вроде:

– Алкаш он конченый.

– Но по сути-то он прав! Ну, скажи…

– Да он как мой батя…

Мелкий, то и дело прихрамывающий Влад старался идти побыстрее: у длинного Андрея был широкий шаг, Куйнашев шел, Яковлев почти бежал, придерживая болтающуюся на боку сумку с учебниками. «Такие, как Влад и историк, наверное, ноги бы людям отрезали, чтоб никто не был выше их, – подумал Сергей. – И били бы по голове шибко умных, чтоб все были такими же тупыми…»

Сергей решил, что именно таких людей и надо бояться: не Олега или Сашки с их дебильными шуточками и перманентным желанием набить кому-то лицо, а именно таких, как Влад Яковлев, маленьких хромых человечков, которые затаили на всех огромную обиду – а никто не догадывается, никто.

Мысль семейная

Бабушка – точнее, прабабушка, но Лола привыкла называть ее просто «ба» – была очень старенькая, хотя все еще многое делала по дому, например готовила (да кто бы это делал, если бы не она: папа занят, мама – ни-ког-да, Лоле – лень). Но еда все чаще получалась горелая или пересоленная. Поначалу Лоле было стыдно не доедать: бабушка, перенесшая в детстве голод, сердилась, если на тарелке что-то оставалось, но со временем Лола осмелела и стала выбрасывать еду в унитаз – ба, кажется, перестала что-либо замечать. Маленькая, сгорбленная, в темно-синем платье, спину она обвязывала большим темно-серым платком и ходила, немного подаваясь вперед и шаркая по полу тапочками с замятыми задниками. Ее глаза видели только то, к чему привыкли, – если дома появлялось что-то новое, бабушка не замечала этого, проходя мимо. Лола стала забывать ее имя – и бабушка его тоже, кажется, забывала.

Лола говорила: «Ба-а, я поела!» или «Ба-а, я пошла!» Может, бабушка и этого не слышала.

Мама с папой были заняты: у них был магазин.

Так они и жили: бабушка готовила кастрюли невкусной каши, а Лола их выбрасывала и питалась сникерсами, которые папа приносил пачками.

Однажды бабушка не проснулась. (Или наоборот?)

Ее похоронили очень далеко, на том кладбище, которое за Балбесовкой, и ехали туда жуть как долго – в закрытом кузове машины, как будто в маленькой комнатке без окон, в центре которой стоял гроб (тогда Лола не знала, что бабушка оказалась последней из их рода, кто вошел в посмертие сквозь землю, а не сквозь пламя; остальные погребения будут другими: вместо гроба – компактная урна с прахом). А тогда Лола думала о том, что окон нет неслучайно: чтобы никто не запомнил дорогу туда, куда не надо – в другой мир. Может, вдоль нее и мертвые с косами стоят. Хотя, скорее всего, без кос. Просто стоят на обочинах и смотрят.

Машину сильно потряхивало. Тетенька, которая сидела рядом с Лолой, сказала:

– Господи боже, завидую теть Лиде, ее хоть так не валандает!

Все на тетеньку косо посмотрели, а Лола вспомнила, что бабушку звали Лида.

А другая тетенька вздохнула и сказала:

– Дурища ты, Нелька, хоть бы тебя кто замуж взял, чтоб ты меня при людях не позорила.

Лола поняла, что эти тетеньки – мать и дочь, и удивилась: ей казалось, что они совсем одинаковые – обе полные, кудрявые, с черными круглыми глазками на желтоватых круглых лицах и отличаются только тем, что у той, которая мать, один передний зуб – золотой.

Потом, на поминках, Лола села рядом с мамой и спросила, кто эти тетеньки.

– Разве не узнаешь? – шепотом ответила мама. – Это моя сестра двоюродная Нателла с дочкой. Мы с Наткой в твои годы были на одно лицо, нас все путали… и Нелька ребенком была твоя копия!

Нелька сидела на стуле, который плохо умещал ее зад, обтянутый черным платьем. Она подпирала щеку рукой с носовым платком, а в другой руке у нее был маринованный огурец, которым она закусывала спирт.

«И я такая буду», – мрачно подумала Лола. Она тоже выпила – немножко, на дне стопочки, за упокой прабабушкиной души. У Лолы перехватило дыхание, она долго кашляла, вытаращив глаза, а все смеялись, как будто забыли, что на поминках.

Разговор шел о чем угодно, только не о покойнице.

– Травите вы людей, хапуги! – сказал кто-то папе. – Таким дерьмом торгуете! Один мужик этого «Рояля» накатил и помер! Все нутро у него выжжено было! Вот раньше…

Но принесли горячее, и скандала не вышло.

Больше Лола с тех похорон ничего не запомнила. Жизнь потекла дальше, только в коридоре кто-то то и дело запинался о бабушкины тапочки со стоптанными задниками. Один раз из-за них чуть не упал папа, а мама громко ругалась, ночью споткнувшись о них возле туалета.

Лола видела бабушку, когда заходила на кухню попить воды или взять что-то из холодильника. Бабушка стояла возле стола или возле плиты, такая же тихая, как обычно, стояла и смотрела, как те мертвые, что у дороги (без кос). Что остается мертвым, кроме как смотреть?

Наверное, она хотела заняться привычными делами – ставить на плиту большую эмалированную кастрюлю, варить в ней гречневую кашу, размачивать в молоке хлеб, молоть фарш и лепить котлеты, в которых почти нет мяса, но зато их будет много, много, много, и точно хватит надолго.

Иногда в кухне пахло подгоревшей гречкой.

А потом случилась та беда с папой. Мама вначале сказала, что он просто упал. Ну, зима, лед. Но Лола сразу поняла, что так не падают. Никто не падает прямо на лицо, чтоб сломать нос, выбить зуб, разбить губу. Чтоб глаз заплыл багровым синяком. Чтоб сломалась рука в двух местах. И ключица. И еще что-то внутри повредилось тоже.

Это кто-то сделал! Ее папу, огромного, сильного папу, кто-то избил! Лола рыдала, махала кулаками, швыряла по дому вещи и кричала, что найдет этих гадов и убьет. Что своими руками разорвет их на множество крошечных кусочков.

Но папа сказал, что сам упал, просто очень-очень неудачно. Был сильно-сильно пьяный. (Это непьющий-то папа! За кого они с мамой держали Лолу?) Несколько раз вставал и падал. Вот дурак-то. Ему даже милиция поверила. Мама протараторила у самого Лолиного лица, сильно шепелявя и плюясь сквозь дырку от зуба:

– Млчи! Н’кому н’чего н’говори! Н’кому н’чего. – Она вздохнула и добавила четче: – Мы все поняли, мы кому надо будем платить и больше ничего плохого не случится.

– Платить?! Кому? За что? За сломанную руку?

– За все! Цыц! Если кто спросит: скажешь, что папа упал. И все. Ты не знаешь, какие это люди.

– Люди?!

– Лола!

– Чтоб они сдохли все до единого!

– И я этого хочу! Лола! Послушай: это я виновата! Папа говорил, что с ними надо делиться, а я уперлась. Это же все нашими руками создавалось! Мы же все на своем горбу, товар тягали, аж пупок развязывался. Ты думаешь, хоть одна сук… хоть один родственник нам помогал? Эти рожи, что на поминках твоей бабки спирт жрали и животы набивали? Они же все только и могли, что дерьмом нас поливать, ради чего и приперлись! Натка-свиноматка и Нелька ее безголовая разве ж хоть раз бабку проведывали, звонили? Не-е-ет, они же бе-е-едные, а тут приперлись, пожрать же надо! Думаешь, хоть кто-то пожалеет нас, хоть кто-то доброе слово скажет?! Нет, скажут, так ему и надо, спекулянту, пусть бы и убили его, травит людей спиртом дешевым и китайскими шоколадками. Молчи, Лолка, просто молчи, не тронь все это.

Лола не стала спорить. Вечером она пошла на кухню, достала хлеб и принялась лепить человечков. Она была уже взрослая, чтоб всерьез верить, но за ее спиной – она это чувствовала – стояла бабушка, стояла и смотрела, как всегда, тихая и бесполезная.

Лола сказала ей, не открывая рта:

– Помоги! Ты, мертвая, сильнее меня!

А потом смяла человечков в один большой комок, шепча все, что в голову приходило, проклиная их самыми страшными словами (уроды, твари, мрази, гады, ублюдки, сволочи, мерзавцы, недоноски), которые знала, а потом еще для надежности истыкала комок иголками и булавками. Завернула во много слоев газеты и пошла в коридор – одеваться. Мама всполошилась:

– Ты куда?

– Мусор выкину!

– Какой еще мусор?! Лола! Стой, кому говорят!

– Пять минут!

Придя домой, она завалилась спать – и дрыхла как убитая несколько часов, видя во сне, как долбит мерзлую землю, чтоб зарыть сверток, а то ведь бросить так нельзя, вдруг какая голодная собака съест. Потом резко проснулась – ужасно, невыносимо хотелось есть. Не соображая, как она это делает, Лола набрала в кастрюлю воды, насыпала крупы, поставила на огонь…

Утром мама застала ее на кухне. Лола ела кашу. Пустую гречку. Из кастрюли. Ложкой.

Пахло горелым.

Папа вернулся из больницы похудевшим, но бодрым. Шутил, смеялся. Под его руководством Лола сварила свой первый суп.

– О-о, нормально картошку почистила для первого-то раза! Не бойся, курица из твоих рук не вырвется и не улетит! Держи нож крепче! Куда, куда столько соли?! Отчерпни воды пару кружек и долей чистой!

Лола не думала, что суп бывает таким вкусным.

А когда папе сняли гипс и он стал разрабатывать руку, сжимая и разжимая мячик, он вдруг вспомнил, что когда-то умел вязать.

Они нашли моток пряжи, и папа, сжимая тоненькие спицы огромными ручищами, связал Лоле шапку. Она получилась немного великовата, но Лола все равно решила, что будет носить только ее. Папа часто повторял:

– Будь осторожна! Не разговаривай с незнакомыми! Со школы всегда возвращайся в компании!

– И ты будь осторожен, папа! Очень тебя прошу! Очень-очень!

Лола обнимала его и думала, что он самый лучший папа на свете. На ногах у нее были бабушкины тапочки. Семья держалась вместе – и выстояла. Сработала ли магия, Лола так никогда и не узнала. Зато магазин работал, вплоть до 2004 года, когда сгорел из-за неисправности проводки.

Ее подают со льдом, как колу

Влад не понимал, как люди забывают. Его память напоминала плацкартный вагон поезда Москва – Владивосток – причем никто не сходил, а только подсаживались, подсаживались и подсаживались. Все уже успели сто раз сыграть в карты, проиграть свои пожитки попутчикам и отыграться, выпить водки, поорать песни, поругаться из-за политики, покурить в тамбуре и возненавидеть друг друга… А все это не кончалось. Дольше всех в памяти ехали мать, отец и Славка; отец был бессловесной фигурой, на лицо которой ложилась тень – как ни всматривайся, не разглядеть выражения глаз, мать постоянно менялась – то казалась огромной и грозной, то большой и сдобной, и только Славка всегда был одинаково противный.

Обои в детской ужасные, разрисованные, местами рваные: следы первобытного творчества. Мама, которая слишком много работала, этого не замечала, а Славка с Владом, кажется, привыкли. Славка раздобыл где-то большую карту полушарий, на полстены. Повесил над своей кроватью. Сказал, что так будет проще изучать географию. Наверное, он уже тогда искал на этой карте место, куда бы сбежать отсюда – из тесной комнаты, которую приходится делить с младшим братом. Влад не сомневался, что так и было. Однажды он хотел поговорить со Славкой про пришельцев – как говорил до этого с Андреем, своим другом:

– А вдруг они не просто так прилетают, а к кому-то? Потому и нет контакта, что они не нашли того, с кем можно поговорить? Вот, например, я… Я бы им сказал…

И тут Славка, как какая-нибудь училка с их любимой поговоркой про последнюю букву алфавита, сказал:

– Я, я, я… Влад, ты вообще в курсе, что тебя нет? Для них тебя нет вообще. Вот посмотри на Землю, – он кивнул на карту за своей спиной, – океаны, горы, леса… Ты сверху не виден. Задолбал, блин. Иди спать.

Через пару дней Влад испортил карту, нарисовав на ней крошечного человечка – в том месте, где, как ему казалось, должен быть он, Влад. Славка отвесил ему леща, но потом неожиданно дописал рядом с человечком «слава». Тогда Влад пририсовал другого и подписал «влад». Долго сомневался, не добавить ли к ним Полину, но в итоге не стал. Слава опять его треснул. На этом их противостояние и закончилось бы, если бы однажды Влад не сорвался и не добавил где-то посреди Сахары фигурку какой-то кракозябры с подписью «пришелец ищет славу». Тогда Слава сказал, что у него, похоже, брат-дебил, и из противного зазнайства перестал реагировать на провокации, так что рисовать на карте еще кого-то Владу стало неинтересно.

В другой раз Славка дал Владу список стран со столицами и попросил его проверить, все ли он выучил правильно. Влад решил найти что-то позаковыристее:

– Мм, Пакистан.

– Исламабад.

– Правильно. Э-э-э… Индонезия.

– Джакарта.

– Бромгексиния.

– Чего-чего синяя? Влад, не сочиняй.

– Страна такая. Бромгексиния. У нее столица – город Кашель. Национальный язык кха-кха.

– Влад, спрашивай нормально, а! – Славка нахмурился. – Юморист малолетний.

Славка любил книжки, про космос, динозавров и путешествия у него собралась огромная коллекция. Андрей Куйнашев иногда брал у него что-то почитать. Мать поощряла Славкино увлечение: давала ему денег, сколько он просил, и не требовала отчета – доверяла. Ну и Славка, честно говоря, это доверие не обманывал – ну, за исключением купленной тайком колоды карт с голыми женщинами. Эта колода заинтересовала Влада куда острее, чем динозавры в космосе, и он стащил ее в санаторий, где карты были изъяты воспиталкой и отданы только матери Влада. Как он ни убеждал маму, что карты на самом деле Славкины, она не поверила.

– Такой мелкий, а уже… тьфу! – только и сказала мать, брезгливо посмотрев на Влада. – Нет чтоб об учебе думать.

Владу было обидно, что мать считает его извращенцем. А ведь если б Славка не притащил этих баб, ничего бы не было. Как всегда!

Но самым обидным был тот случай в деревне. Тем летом пропал отец, и мать отправила их со Славкой к родственникам в Житомирскую область. Славка, сообразительный, да еще и крепкий, как молодой дубок, пригождался в хозяйстве. Ему даже один раз поручили залезть на яблоню и спилить надломившуюся ветку, которая грозила рухнуть на дом. Славка успевал и читать книги, лежа в саду под деревом, и пилить-строгать что-то с дядьками, и даже местные «дивчата» ему из-за заборов махали руками. Влад пытался играть с ребятней поменьше, иногда тетки поручали ему какие-то дела: он собирал яблоки в ведерко, обрывал смородину с куста или вишни с нижних веток, складывал в стеклянную банку, которую вешали ему на шею. Вишни были вкусные, сочные, почти черные снаружи и ярко-красные внутри. Он помнил смеющихся теток, говоривших:

– От молодець, добре найився. – И не понимал, откуда они догадались, что он ел вишни; хотя ему это не запрещалось, но он все равно боялся, что его накажут, и ел их тайком, чтоб никто не видел. И только потом он понял: губы, подбородок – вся нижняя часть лица у него была в вишневом соке.

Но то вишни, а совсем другое дело – яблоки. Времени их созревания надо было дождаться. Влад от жадности в первый же вечер сорвал и съел несколько зеленых яблочек – через пару часов, только легли спать, у него прихватило живот, пришлось бегать во двор, трясясь то от одного страха – перед темной чужой ночью, то от другого – не успеть добежать до туалета. Нет, зеленые яблоки – это не наш путь, а красных ждать и ждать. Была в саду одна яблонька, росшая недалеко от стены сарая, кривенькая такая, гнутая – Влад заметил, что яблони, в отличие от вишен, часто какие-то неказистые, ни дать ни взять бабульки – так вот все ветки этой яблоньки были покрыты мелкими яблочками, которые со временем стали приобретать приятный глазу желтоватый цвет, а потом – падать на землю. Тетки называли их «билый налыв». Влад никогда раньше не видел таких яблочек и поначалу думал, что они какие-то неправильные и есть их нельзя, как те, зеленые, которыми он до этого отравился. Но потом он увидел, как тетки грызут эти яблочки, и сам попробовал, повторив за тетками все их движения: обтер яблоко о майку, покрутил перед глазами, а потом впился в него зубами – и понял, что «билый налыв» – это очень и очень вкусно. Одна загвоздка – яблоня росла рядом с невысоким сарайчиком с плоской крышей, и многие яблоки падали прямо на эту крышу, где благополучно покоились в желобах шифера. Владу с его больной ногой до них было никак не добраться, а вот Славке – вполне. Влад сам надоумил брата залезть на крышу. А ведь мог бы придумать, как сбить оттуда яблоки! Ну, палкой какой, что ли. Но не додумался, а Славка… этот гад без труда взлез на крышу, сел на ней, подобрав ноги, выбрал яблоко покрупнее, вытер о майку, надкусил…

– Сла-а-в! Скинь мне! – крикнул Влад. Но Славка как ни в чем не бывало ел яблоко, игнорируя Влада, а потом – аккуратно пульнул в него огрызком. Не ожидавший такого поворота Влад даже увернуться не пытался – огрызок прилетел ему прямо в щеку.

– Ха-ха-ха! – Славка заметил, какую гримасу состроил обиженный Влад. – Влад, ты чего?! Я ж с тобой поделился, ну… Ой, ну ты смешной… На, лови! – Славка бросил во Влада целое яблоко, которое больно ударило его по ноге.

– А-ай!

Славка снова захохотал:

– Ну, прости, ну, Владик… – Он открыто издевался. – Ну, давай я тебе еще кину. – Он взял очередное яблоко, замахнулся и забросил его так далеко, что Влад только приблизительно догадался, куда оно упало – во двор к соседям.

Так продолжалось долго: Славка то целился во Влада, то зашвыривал яблоки в заросли крапивы, то просто дразнился, делая вид, что сейчас бросит яблоко, а потом сам съедал его на глазах у младшего брата. Будь Влад постарше, он бы понял, что Славка не прекратит издевательств, но тогда он был еще наивен и сохранил некоторую веру в человечество, так что мучения его длились довольно долго: пока он все-таки не полез в крапиву за яблоком, не обжегся и не заревел в голос. Тогда Славка соскочил с крыши и быстренько бросился его утешать – с яблоком.

– На, на вот. Смотри, какое. Самое лучшее.

Ревущий Влад откусил от яблока, обнаружил в нем половину червя – и зарыдал еще сильнее.

С тех пор Влад старался всегда сам добираться до того, что хотел достать. Правда, часто результаты его попыток куда-то залезть заключались в падении.

То лето было единственным, больше мать не отпускала мальчишек так далеко, а может, родственники отказывались их брать, этого Влад не знал. О том, как ему прилетело огрызком в лицо, он не любил вспоминать – а потому вспоминал часто, почти всегда, когда Славка чем-то его задевал, даже по мелочи.

Когда в их доме установили домофон, это стало событием амбивалентным – с одной стороны, народ вроде как приобщился к цивилизации, а с другой – все дурные мелкаши нашли себе забаву на ближайшие пару лет. Это же так весело – звонить во все квартиры, ржать, обзываться, хамить. Влад и сам пару раз так делал, но быстро перерос подобные развлечения.

В тот вечер мама уехала за товаром и задержалась, такое часто бывало.

– Пожрать бы… – протянул Славка. – Че там на улице? У-у, дождина. Сиди дома, мелкий, сам в магаз сгоняю.

Влад не верил, что брат его пожалел: скорее всего, Славка хочет взять сигареты или пиво. Ему, здоровому лосю, в ларьках такое продают без проблем, а вот Владу не дадут точно, это он уже проверял. Тетка из ларька так на него глянула, что он чуть галопом не припустил, даром что нога больная.

Славка ушел, а через полчаса запиликал домофон. Влад вышел в коридор, снял трубку:

– Открывай, свои.

– Свои все дома.

– Влад, не смешно, я ключ забыл.

– А что тебе смешно? Юморист, блин.

Он нажал на отбой. Славка тут же позвонил снова, но Влад, сам удивляясь своему равнодушию, сел на пол у двери и замер, игнорируя противное пиликанье. Из комнаты доносился голос диктора новостей. Время позднее, раз уже новости. За окном совсем темно, только колышутся черные массы деревьев на темно-синем фоне неба. И дождь, кажется, еще идет. Пусть идет.

Славка сдался довольно быстро. Он был слишком горд, чтоб так унижаться. Принялся звонить в квартиры соседей, но те, наученные горьким опытом, предпочитали к домофону не подходить – если только не ждали кого-то конкретного: родственника или, допустим, врача из поликлиники. Войти Славке удалось через полчаса, когда он уже изрядно промок и задубел: кто-то из соседей вышел выгулять пса и впустил бедолагу в дом. Славка так промерз, что даже не стал устраивать Владу головомойку – сразу бросился в душ, чтоб отогреться. А едва за ним закрылась дверь ванной, как приехала мама.

Маме Славка ничего рассказывать не стал. Он был старший и, видимо, больше ее жалел, понимал, что у нее и так много забот. Даже ссориться с Владом при ней не стал. И потом не стал. Просто сказал Владу перед сном:

– Ты по характеру сволочь какая-то. – И тут же заснул.

Если устанешь и замерзнешь, а потом согреешься, сразу в сон клонит.

Когда через много лет Славка уехал в США и забрал с собой маму – как няньку для своей новорожденной дочери, – Влад подумал, что это месть. Да, он понимал, что детство давно позади, их дурацкие шутки, взаимные подколки, лещи и крапивка – все в прошлом, они с братом взрослые самостоятельные люди, но все равно его не отпускала мысль, что Славка мстит ему за тот вечер, который он провел у дверей подъезда, стуча зубами от холода и набирая непослушными пальцами номера квартир.

За тот вечер, когда Влад ощутил себя сильным и беспощадным.

Глава, в которой две девицы совершают увлекательное путешествие в культурную столицу

В Москве, чтоб узнать, кто ты, спрашивают: «Кем работаешь?», в Питере – «Какую музыку слушаешь?». В Заводске не спрашивают – тут наливают. А после того, как тебе налили, уже сам все о себе расскажешь.

Лу любила Заводск, а Олеська бредила Петербургом.

Историку-пьянице начало учебного года давалось тяжело. Его урок поставили последним в понедельник, и учитель часто отпускал детей: «Идите… в парк, пошуршите листьями». Седой, всклокоченный, с воспаленными красными глазами – при взгляде на него невольно думалось: знание истории не уберегает от ее повторения – ведь каждый понедельник история повторялась. Только к середине первой четверти он кое-как вливался в учебный процесс.

– Петр Первый, как известно, не оставил завещания… – Историк посмотрел в окно, за которым уже лежал снег. Н-да. Не пошуршишь. – Царь должен был это сделать. Каждый человек должен – нужно предусмотреть, чтоб твои потомки не передрались из-за империи. Или из-за квартиры на Благодатной.

– А волю покойника обязательно исполнять? – Кто это сказал, Лу уже не помнила.

– Разумеется. Это – закон.

И тут Олеська спросила:

– А меня могут похоронить в Петербурге в подвенечном платье? Если я так напишу в завещании?

Историк почесал затылок и сказал:

– С таким могут быть проблемы.

Шарапова закатила глаза, всем своим видом показывая, что Олеська выделывается. Красноперекопская улыбнулась, по-птичьи склонив голову. Яковлев покрутил ручкой у виска, Куйнашев внимательно посмотрел на Олеську – у него так глубоко посажены глаза, что взгляд кажется тяжелым, давящим. Лу его побаивалась, уж больно хмурым он выглядел.

– Олесь, ты чего? – спросила она тихо соседку по парте, но Олеська сказала только:

– Захотелось.

В девятом классе она предложила Лу съездить в Питер.

– Там красота, Лу. Совсем не так, как у нас: грязь, поломанные деревья, лужи, дебильные дети на дебильных детских площадках. Там – дворцы! Парки с живыми статуями и фонтанами. Музыка! Там во всем – музыка. Мосты, реки, облака. Все – музыка. Прошлое. Все великие люди! Все, понимаешь, все они жили там! Кто живет в Заводске? Мы? Никто! А там – все! Ты только представь: ты идешь по улице, а на тебя из окна дома смотрит какая-нибудь мертвая графиня… ну, эта… пушкинская старуха. Ты поднимаешь глаза – и ее видишь! Императоры, революционеры, убивавшие императоров… все там!

План Олеськи был прост. Взять билеты и поехать в Питер на выходных. Зимой билеты дешевле, чем летом, почти в два раза. Ехать предстояло ночь, всего ничего. Но зато они успевали обернуться за день, так что можно было не думать о гостинице и прочих сложностях. По правде говоря, Лу пугала эта затея. Она боялась всего неизвестного, боялась потеряться и навеки заблудиться в чужом незнакомом городе. Лу совершенно справедливо полагала, что от растерянности у нее отнимется язык и не получится даже спросить дорогу – а если все-таки получится, то из-за нервного шума в ушах она не расслышит ответ.

– Я… я, конечно, хочу с тобой поехать, но… меня мама не отпустит! – сказала Лу подруге. – Может, попробуем в следующем году?

– Как хочешь! – Это означало: «Одна поеду».

Мама Лу, однако, оказалась вовсе не против поездки. Непонятно, что вызвало у нее такое доверие – Олеська, Петербург или надежда на то, что Лу станет хоть чуть-чуть самостоятельнее, но так или иначе, а дочь она отпустила. Разумеется, с долгим предварительным нравоучением:

– Не ходи там разиня рот. – Анжелика Алексеевна хорошо знала характер дочери. – Кошелек клади во внутренний карман! И в поезде, самое главное, не оставляй без присмотра сумку. В туалет – с сумкой ходи, поняла? Когда спишь, сумку клади под подушку! В городе не покупайте никакой еды. Я в дорогу бутербродов дам, термос с чаем. Хватит. Никаких пирожков ни у каких бабушек не покупай, поняла?! Если тебя, как в тот раз…

Лу только кивала. С пирожками у нее однажды вышел казус: повелась на аппетитный запах (и очень, очень, очень грустную бабушку в грязном старом пальто), купила, съела – а потом мучилась полдня под мамины упреки: «Я тебя не кормлю, что ли? Зачем ты всякую гадость ешь?»

– …там всяких обманщиков, мошенников, воров – тьма. Нищим не подавай! Бабулькам, женщинам с детьми – никому. Они там все ряженые. Больные, увечные – все ненастоящие. Притворщики! Ты же читала Гюго? Двор чудес! Я не для того деньги зарабатываю, чтоб ты их раздавала, понятно?

Это была вторая больная тема. Алкаши часто клянчили у Лу копеечку на опохмел, гадалки липли, прося позолотить ручку, а чумазые оборванцы с Балбесовки безошибочно чуяли в Лу мягкосердечную особу, как дворовые псы чуют мясо в пакете у тетки, идущей из магазина.

– По дворам не шастайте! Вы приехали красоту смотреть, а не подворотни… Заблудитесь – спрашивайте дорогу у женщин средних лет. Только у женщин! Если молодые люди позовут куда-нибудь – не идите. Понятно? Даже с приличными и вежливыми. Даже с симпатичными. Даже… с какими угодно… Поняла?

Лу никогда не знакомилась ни с какими молодыми людьми: те не проявляли к ней интереса – пичужка Лу выглядела младше своих четырнадцати лет, словно какая-нибудь пятиклассница. Слушая наставления матери, она мельком подумала: «Эх, если б и правда кто-то познакомиться захотел…» (как послушная девочка, она бы отказала, но сам факт!). А потом: «Зачем мама вообще о таком говорит? Не по себе ли судит? Может, с ней кто-то так знакомился? А как она отреагировала?» (эту мысль Лу тут же прогнала, устыдившись).

В поезде у Лу из-за переживаний скрутило живот – и без всяких сомнительных бабушкиных пирожков. Она несколько раз бегала в туалет, неуклюже вскарабкивалась на неудобное сиденье, вцеплялась изо всех сил в перекладину на окне, чтобы не упасть, и всякий раз мучилась от стыда и неловкости так, что внутренности перекручивало еще сильнее. Заснуть у Лу так и не вышло: слишком боялась, что во сне кто-то вытащит сумку у нее из-под подушки. Олеська всю дорогу изнывала от нетерпения. Ее темные глаза победно сияли – сбылась мечта. Олеська не бегала в туалет, не берегла сумку – неотрывно смотрела в окно, словно видела в проносящихся мимо темных лесах очертания города: купола соборов, шпили башен, летящих в вышине ангелов. Лу не заметила там ничего, только ночь и неуют внешнего мира.

Утром, невыспавшиеся, каждая по-своему возбужденная, они выскочили из вагона на перрон.

– Мы в Питере, Лу! – сказала Олеська, втянув носом воздух. – Чувствуешь?

– Едой пахнет… – На вокзале стояла тьма ларьков, торговавших местными «пирожками с котятами». – Лесь, хочешь бутерброд? Мне мама дала. Можем поесть…

– Нет. Потом.

– Хорошо. – Честно говоря, Лу предложила Олеське перекусить только из вежливости: она сама не хотела есть и даже радовалась тому, что ее желудок уже пуст, а значит, не стоило переживать, что его снова скрутит и придется в спешке искать туалет. Зато теперь шапка, которая раньше была ей впору, стала то и дело сползать на нос, а нога в сапоге мучительно зачесалась.

Олеська неслась вперед на всех парах, девушка-птица в розовой дубленке, а Лу изо всех сил старалась успеть за ней, то и дело поправляя шапку. Они без проблем нашли вход в метро, отстояли очередь за жетонами, прошли через турникет и встали на эскалатор.

– Народу-у-у, – протянула Лу, оглядывая толпу. Ни одной пустой ступени. Как же долго они спускались!

– Нам сюда! – Схватив Лу за рукав, Олеська втащила ее в раскрывший двери вагон поезда. – Садись!

Лу примостилась рядом с подругой.

– Нам недолго ехать. Не засни!

– Я не сплю.

– Ну да.

Лу снова поправила шапку. Теперь бы ногу почесать! Но не снимешь же сапог на людях! Чтобы отвлечься, она стала смотреть на пассажиров. Пожалуй, такие же люди, как и у них, в Заводске. Только больше читают. Женщина с газетой, мужчина с журналом… а вот эта девчушка, кажется, том из собрания сочинений открыла… Кто там у нее: Пушкин, Достоевский?

Лу не заметила, как он вошел. Видимо, задумалась (или все-таки задремала?). Наверное, если бы он не прошел совсем рядом, она бы не обратила внимания. Нет, она не смогла бы не обратить. Она – не смогла бы.

По вагону странной, качающейся походкой шел парень. В камуфляжных штанах, кирзовых сапогах и рубашке с обрезанными рукавами. Рукава были обрезаны специально – чтобы в дыры каждый мог видеть: у него нет рук. На шее у парня болталась жестяная банка, в которую люди бросали мелочь. Мало кто бросал, в основном расступались в стороны, давая проход. Если вагон качнет, то парень не сможет даже ухватиться за что-нибудь (чем ему хвататься?). Просто рухнет и все.

«У него такая походка враскачку из-за того, что он научился балансировать по-другому, – подумала Лу. – Центр тяжести тела, наверное, смещается, если нет рук…»

Парень смотрел прямо перед собой. Ничего не говорил, не просил, даже таблички при нем не было – только эта дурацкая жестяная банка на шее.

У него было молодое лицо, без морщин. Лицо с застывшим, окаменевшим выражением. Выражением без выражения. Потому что выражать ему было нечего. Все выражали его руки, а точнее – их отсутствие.

Молчание.

Шаги.

Монетки в банке (Лу их не видела, не могла видеть, но знала, что они там есть).

«Нищим не подавай! Бабулькам, женщинам с детьми – никому. Они там все ряженые. Больные, увечные – все ненастоящие. Притворщики!»

Господи, хоть бы он притворялся!

Руки – это не рукава, их не закатаешь внутрь тела.

Господи, хоть бы он притворялся!

Парень уже давно ушел, исчез из поля зрения, а Лу все повторяла и повторяла про себя только одну мысль: «Хоть бы он притворялся».

Потом Олеська схватила ее под руку и потащила к дверям. Они много бродили по городу, так что Лу от усталости перестала чувствовать ноги, а от обилия впечатлений – мысли. Соборы, дворцы, картины, скульптуры… Холодный ветер и ослепляющий свет.

Шпили.

Золото.

Гранит.

В поезде, когда они возвращались домой, Олеська, бесконечно счастливая, посмотрела в лицо Лу и сказала:

– Я увезу его с собой.

– И я, – прошептала Лу.

И они увозили – каждая свое.

…Как нам дается благодать

В восьмом классе Влад сочинял «Дневник убийцы». Писал его целую четверть, прямо на уроках, старался, аж пыхтел. Ктория Санна один раз даже попыталась у него эту тетрадку отобрать, но Влад вцепился как клещ. Молча тянул на себя, пока она не отпустила. Тогда у Влада на даче жил друг его отца, видимо, влипший в историю или, как многие неудачники в девяностых, пропивший или проигравший свою квартиру. Влад с какого-то перепугу решил: это маньяк (все уши об этом прожужжал Андрею, но тот не верил: бред же). Стал вести от его лица дневник, описывать, как он всех убивает.

«Я подкрался к нему сзади, накинул на шею веревку и душил, пока он не посинел» (как увидел, что тот посинел, душил же сзади?).

«Я ударил его по голове кирпичом пять раз, кирпич раскололся, и я ударил его кулаком в нос» (а кулак не раскололся? что там за голова такая – гранитная?).

«Я топил его в реке, пока он не перестал пускать пузыри» (какие пузыри, мыльные?).

Один раз написал даже что-то типа: «Я воткнул ему в глаз палку, а она вылезла через ухо». Потом его занесло в романтику: «Все свои преступления я посвящаю одной женщине. Ее зовут Полина». Хорошо еще, что в стихи не вдарился.

В том же году Андрей с Владом совершили побег в старый квартал – уголок Заводска, где сохранились старые, дореволюционные дома. Кажется, в одном из них жили бабушка и дедушка Сергея Герасимова. Дворы там небольшие, квадратные, пустые – без беседок, качелек и почти без машин. Где-то есть деревья, старые, мощные, но большую их часть уже спилили: бывали случаи, когда какой-нибудь древесный исполин, с виду могучий, но изгнивший изнутри, падал. Еще в конце восьмидесятых одно дерево убило молодую женщину, другое – ребенка, поэтому от них стали планомерно избавляться, тут уж не до сантиментов – или мы их, или они нас. Детей в старом квартале жило мало: говорили, что это дома для больших шишек еще той, советской поры, дескать, сейчас они доживают свой век, а молодежь вся разъехалась. Впрочем, часть квартир скупили новые русские, поэтому иногда во дворах можно было заметить припаркованный шестисотый «мерс» или другую крутую тачку.

Некоторые дворы запирались на железную калитку с кодовым замком. Такие и манили больше всего, особенно Благодатный. До революции улица, на которой находился дом, называлась Благодатной, потом – Дзержинского, потом опять – Благодатной (спасибо Тарику с его краеведением, Андрей все эти пертурбации отлично помнил).

Но что Благодатной называется вся улица, знали не все, чаще говорили: Благодатный двор, потому что двору подходило это название. Дома там были розоватые, с высокими узкими окнами и небольшими острыми башенками на крыше. Зимой с этих крыш, слишком покатых, сходили огромные пласты снега, но никого еще не убило, как-то обходилось – может, из-за благодатности улицы. Собственно, легенду о благодатности как-то мимоходом рассказала Андрею мама. Она сама тогда еще не слишком верила во всякое такое… это было до исчезновения Ленки, до всего… В общем, в том доме жила старушка. Добрая-добрая, тихая-тихая. Выходила каждый вечер кормить котов. А котов там жило – тьма: подвалы огромные – до революции все делали на совесть, даже подвалы рыли глубже, чем сейчас. Наплодилось кошек видимо-невидимо – черных, белых, полосатых и трехцветок, несущих счастье. Старушка выносила им когда куриные головы, когда рыбьи скелеты, когда лакомую говяжью печенку, а коты бежали к ней, задрав хвосты, и орали мявом.

– Хорошая она была, старушка. Маленькая такая, в каком-то рванье ходила всегда. Ни разу за всю жизнь слова дурного никому не сказала. Немая была.

А после ее смерти… ничего, в общем, не изменилось, только котов стало меньше. Но однажды кто-то заметил, что у двора есть такое свойство: обычные слова в нем эхом тут же отскакивают от стен, как резиновые прыгуны. А вот грубые слова или мат – нет. То есть если прийти туда и проорать: «Мама!» – услышишь в ответ: «ма, ма, ма, ма».

А если крикнуть: «Блядь!», то – ничего. Мертвая тишина. Вообще как в могиле. Многие из ребят клялись и божились, что лазили туда – и все было именно так: «Не веришь – сходи проверь!» Проблема в том, что влезть в Благодатный двор не так-то просто. Жители, видимо, измученные такими «проверяльщиками», которые приходили в их двор и принимались орать матом, огородили вход забором с огромными воротами, которые отпирались кодовым замком. А тех, кому все-таки удавалось прошмыгнуть, очень часто ловили бдительные местные бабульки и, если у человека не было хорошей легенды – к кому пришел и зачем, его выкидывали взашей как хулигана.

Андрей с Владом решились пролезть в тот самый двор. Проверить. Что им, слабо, что ли? Шли и бодрились:

– Не торопись-пись-пись, приободрись-дрись-дрись, мы застрахуем-хуем-хуем на всю жизнь!

Тогда это считалось смешным. Тогда вообще смешным казалось все – и шутки про алкашей, и Ельцин, и вся жизнь. Жалко, Андрей так и не понял, как это работает, и не научился шутить сам; даже анекдот пересказать так, чтоб люди смеялись, у него не выходило.

Андрей первым перемахнул через забор, кованый, с завитушками – есть куда ногу упереть. Потом Влад полез. Старался, зубами скрипел, но справился – взобрался на самый верх, посмотрел вниз, сказал: «ой», – и замер – одна нога здесь, другая там, руками в забор вцепился. И сидит. Таращится в пустоту.

– Вниз, вниз спускайся! – громко шепнул Андрей. – Ну!

А он сидит столбиком, как украшение ворот. Потом перещелкнуло что-то у него, он ногу на правильную сторону перенес и стал спускаться. В какой-то момент нога соскользнула с завитушки, Влад чуть не упал, а точнее – не чуть, а упал, только низенько так, несерьезно, ударился небольно, встал, отряхнулся.

– Ну, ты как в первый раз, – сказал Андрей.

– Не в первый, просто забыл уже. Вырос. Мелким лазил часто. – Влад покраснел и смешно дернул правым ухом.

– Пошли.

Двор и правда был пустой. Зацементированный. Даже лавочек у входов в подъезды не было. Даже никаких кустиков. Просто ровная площадка, и все. Андрей и прихрамывающий Влад вышли на середину двора.

– Давай на три-четыре. – Андрей хотел броситься с места в карьер.

– Дай отдышаться… – пропыхтел Влад.

Немного постояли. Набрали воздуха в легкие. Зачем-то задрали головы вверх, как собаки, которые собрались выть на луну. И…

Они ничего не увидели такого, необычного. Небо черное, как везде. Черное-черное небо. Обрезано аккуратно, в квадратик. Как та знаменитая картина.

Квадрат без звезд.

Но Андрей почему-то стоял и не мог ничего сказать – ни плохого, ни хорошего, вообще ничего. Ни стихов из школьной программы, ни матерных дразнилок – ничего.

Так что если бы кто-то приставил к его голове пистолет и сказал: «Кричи, кричи, Андрей!» – он бы стоял и молчал, глядя в этот квадрат. Так бы и умер, по-дурацки.

И Влад тоже стоял молча.

– Мальчики, вы к кому? – строго спросил у них кто-то. Это оказалась дама в зеленом пальто с облезлым норковым воротником.

– К себе… – тихо сказал Андрей.

Тут вступил Влад:

– Мы тут недавно… живем.

Дама посмотрела недоверчиво. У нее был острый учительский нос, из-за уха торчала колючая прядь темных волос.

– Это в какой квартире?

– Мы уходим. Мы в гости приходили, – выпалил Андрей. – Простите.

Они засеменили к воротам.

– Там кнопка есть! – крикнула им в спину дама. – Нажмите кнопку! Не надо через забор лезть! Шеи еще сломаете!

Посрамленные, они вышли из двора. Пока брели домой, Влад стал хромать еще сильнее, так что Андрею пришлось подстраиваться под его шаг. Он тихо ругался про себя, а потом сказал:

– Надо было не лезть, а подождать, когда кто-то будет выходить… в калитку прошмыгнули бы… а ты забор, забор…

Тогда Андрей думал, что Влад, как и он сам, не смог прокричать, что-то ему помешало. А потом Андрей понял, что нет, все не так. Влад не закричал потому, что Андрей не начал первый. Он ждал, чтобы присоединиться. Он боялся кричать один.

Они были разные с самого начала. Потом это стало гораздо заметнее.

Четырнадцатый год, который в жизни Андрея не изменил ничего – разве только в электричках, в которых он часто мотался, появились тетки, продававшие крымскую лаванду, – на Владе сказался катастрофически: он стал вести околополитический блог. И писать романы, ничем не отличавшиеся от «Дневника убийцы». Про то, как кто-то кого-то без конца мочит – и орет про то, что с ним бог. Орет – и ждет эха.

Падение доллара и Влада Яковлева

В среду в школе только и говорили, что про теракт в Америке.

Первым уроком была математика. Ктория Санна незнакомым голосом дала классу задание и ушла. Никто и не собирался это задание выполнять, кроме Лу, которая то и дело всхлипывала, но все равно решала задачки. Сергей подумал, что Лу безнадежна: она и в горящем здании решала бы задачки. Вот реально, если б она была там… Так и погибла бы, высчитывая квадратный корень из дискриминанта. Остальной класс тихонько гудел:

– Люди из окон прыгали…

– Насмерть…

– В дыму бежали вниз и погибали…

– Видела, в новостях показали, как эти… радовались?

– Зачем они это вообще, кто понял?

В класс зашла Ольга Борисовна, училка по русскому, сухопарая, высокая дама без возраста, из тех женщин, которые зачем-то красятся и носят платья, хотя, на вкус Сергея, чудовищно некрасивы, и сказала:

– Ребята, все вы знаете, что случилось. Видели в новостях. Я хотела бы знать, что вы об этом думаете.

Десятый класс смотрел на Борисовну и молчал. Лу даже от тетрадки не оторвалась, только ссутулилась сильнее. Олеська качнулась на стуле, посмотрела завучу в лицо с любопытством и даже каким-то вызовом. Полина что-то неслышно говорила, губы у нее шевелились, а глаза смотрели в пустоту. Тут поднял руку Влад, и Сергей понял: сейчас будет шоу. Этот не может не облажаться.

– Говори, Влад. Что ты нам можешь сообщить?

– Террористы взорвали здания в Америке, то есть в США. Это будет иметь очень серьезные последствия. Упадет доллар, что в целом негативно скажется на мировой экономике.

Он что-то еще говорил и говорил, не очень связное – про доллар, мировую экономику и Россию. Класс смотрел на него, все больше и больше офигевая, но не решаясь перебить, так что Влад стал повторяться и напоминать Пятачка, который бегал с зонтиком, попискивая: «Кажется, дождь начинается».

Доллар упадет.

Доллар упадет.

Доллар упадет.

Вдруг Полина издала горлом какой-то странный звук, как будто курлыкнула, хлопнула ладонями по столу что есть силы, вскочила и крикнула:

– Еб твою мать, Влад! Ты совсем дебил, что ли?

Выходка Полины запустила Олега, который заржал на весь класс, не смущаясь того, что его веселье никто не поддерживает, даже его друган Сашка.

Сергей смотрел на краснеющего Влада, как он стоит за партой и глаза его наполняются слезами, как он и правда не понимает, что сделал не так, и самому Сергею становилось не то смешно, не то стыдно. Яковлев учился на одни тройбаны, а по математике так вообще ловил лебедей. Тот случай, когда тупизна заметна невооруженным взглядом, без транспортира. И вот в самый неподходящий момент ему захотелось поумничать и рассказать, что доллар упадет. Когда люди падали из окон. Когда кричали, плакали, умирали. Сергей не любил людей – ни поштучно, ни человечество в целом, – но понимал, что выпендриваться знанием о падении доллара в такой момент мог только безнадежный дурачок вроде Влада.

– Славка вчера говорил, что доллар… что падение доллара… мировая экономика…

– Садись, Яковлев, – сухо сказала Борисовна. – Хорошо. Я поняла. Вижу, что кого-то волнует не только доллар. – Она перевела взгляд на Полину. – Красноперекопская, пожалуйста, дай сюда свой дневник. Ты очень странно себя ведешь.

Полина молча протянула ей дневник. Сергей хорошо знал, что дневник она заполняет редко. Иногда Полина рисует в нем что попало; однажды на целый разворот написала его имя разноцветными ручками и украсила какими-то розочками и сердечками. Тогда еще, в восьмом классе, когда они встречались.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться? – опять спросила Борисовна. Сергей подумал, что она поразительно похожа на его бабушку, а с бабушкой он общаться умел.

Он поднял руку.

– Герасимов?

– Произошла трагедия. Преступление против человечества. И хотя это случилось на другом конце земли, все мы все равно сочувствуем американцам.

Лу на первой парте все-таки сломалась: уткнулась лицом в руки и громко, отчетливо зарыдала. Сергей не стал продолжать речь и сел. Лола Шарапова достала из портфеля шоколадку и зашелестела оберткой. Андрей Куйнашев вдруг вставил:

– Будет война. Мой отец сразу сказал, что будет война. Американцы так это не оставят. Я бы пошел воевать, если бы…

– Не зарекайся, – произнесла русичка со странной, едкой интонацией, как будто видела будущее, в котором Куйнаш становится пацифистом или что-то типа того. – Доллар упадет… Небо не упадет, а доллар – да-а… Молоде-е-ежь! Вам Виктория Александровна дала задание? Решайте. На оценку.

– Чего? На оценку? Но-о… – загудел народ, но она развернулась и вышла.

– Яковлев ло-о-ох! – крикнул с задней парты Сашка.

– Завались! – тихо, но веско бросил Куйнашев. – Отвянь от него! Матешу решай!

Сергей знал, что Олег и Сашка периодически давали Владу люлей, и теперь было видно, что они рады поугорать над ним. Эти двое вообще были те еще клоуны. Да, кстати… В третьем классе они ходили в цирк. Единственный раз, когда они всем классом куда-то ходили. Майя Петровна, учительница-колокольчик, тогда сказала им попросить у родителей какую-то мелочь на сахарную вату или пирожное в буфете. Многим все равно не дали: нечего было или просто посчитали, что нефиг жрать сладкое. В холле цирка стоял небольшой ящик, оклеенный старыми афишами. В него можно было бросить монетку на счастье – так говорил клоун, который встречал детей в фойе. Так вот Олег и Сашка тогда отобрали у Влада мелочь (не было рядом Куйнаша, который бы заступился) и всю ее, по монетке, побросали в этот ящик. Стояли, кидали в щель монетки и ржали хором.

– Хотим счастья! Мно-о-го счастья! На все!

Даже ваты себе не купили. Сергей тоже не купил, хотя денег ему родители дали. Но почему-то тогда показалось: будет он один с этой ватой – и все ему только позавидуют. Какая-то несладкая картинка.

Нельзя выделяться.

Цена любви

Ручку громкости повернуло на максимум – любовь стала оглушительной, как государственный гимн в шесть утра. И слезы отрезали от мира. Ничего нет.

Полины – нет. «Она не вернется», – так говорил голос, идущий откуда-то издалека, с того берега.

Остается только монтировать клипы из воспоминаний – вот, например, летний вечер, теплый, бледно-желтый, как спитой чай. Полина сидит на подоконнике. Окно открыто, иначе в комнате духота неимоверная. Такую погоду в Заводске называют «черт потерял собаку» или «из ада сбежала собака», бог весть почему. Лола решила погладить белье – в такую-то жару – и стоит с утюгом над кипой отцовских рубашек и маминых водолазок. Кому оно надо, непонятно: отец и сам бы свое погладил, а маме все равно – она даже если глаженое наденет, тут же помнет.

Полина смотрит в окно. Рядом с Полиной на подоконнике стоит магнитофон.

Играет «Юнона и Авось». Мама Полины когда-то фанатела по этой рок-опере, вроде в молодости пела хорошо, есть записи ее голоса, но на бобинах, которые теперь негде прослушать. Полина тоже здорово поет, но обрывками – нет чтоб взять и спеть от и до, как положено – нет, она начинает, выводит пару слов, а потом замолкает и говорит что-то обычное вроде:

– Белый шиповник, страсти виновник… Ого, какие баулы мамка Владикова тащит! Силища у нее!.. Смотри-ка, мелкие собрались внизу, кто тут у нас… Кажется, вон малая Андрея Куйнашева! С великом! Здоровенный, как она на нем ездит? И еще парочка мелких пацанят… наверное, хотят у нее велик покататься выпросить. Торгуются, поди. Она им: пять жвачек! Они ей: две, ну на худой конец – три!.. Для лю-ю-юбви не названа цена-а! Только жизнь одна! Жизнь одна! А-а-а!

Лоле не нравилась эта ходульно-любовная песня – все эти графы, садовники, падающая на пол шаль – ощущение, как будто переела шипучки из лимонной кислоты и соды. Она не выдержала:

– Поли-ин, ты уже в сотый раз это слушаешь!

– Не нравится?

– Нравится, но не столько же раз…

– Ты ж знаешь: если что-то мне нравится, я слушаю, пока тошнить не начнет!

– Да весь двор уже тошнит от нее, слушают сегодня весь вечер!

– Ну последний раз! Ну Ло-ола!

– Бли-и-и-ин! – Лола закатила глаза, а потом выдала провокационный вопрос: – А что клевее – Сергей или песня?

– Ну, ты даешь! Конечно, песня! – засмеялась Полина. – Никто не клевее песни! Хотя-я…

Она выключила магнитофон – и тут же включила радио. Палец слегка подвигал колесико настройки, и какая-то дама низким-низким голосом, таким, как пел бы переспелый помидор, который вот-вот лопнет, затянула:

– Заче-е-ем вы здесь стоите?!

Лола вздрогнула и чуть не выронила утюг. Полина едва не свалилась с подоконника от хохота:

– Ло-ол! Ло-ол, ты посм… ты посм… ты посмотри-и! Как… как улепетывают, Лол! Ха-ха-ха! Мелкая эта только с третьей попытки на велик вскочила! Ха-ха-ха! «Заче-ем вы здесь стоите?»

Лола подбежала к подоконнику и посмотрела вниз. Действительно от подъезда к соседним домам, бодро крутя педалями, неслась на здоровенном взрослом велике Ленка Куйнашева. Двое мелких шкетов бежали за ней, что-то крича. Как только сланцы не потеряли!

Полина выключила магнитофон. Они обе лопались от смеха; казалось, их сейчас разорвет на мелкие клочки – и смех забрызгает всю комнату, стены, потолок, пол. Уничтожатся человеческие оболочки – и они станут одним общим смехом, который будет звучать, оглушительный, победный, страшный, пока не погаснет навсегда. Оглядываясь назад – через все, что было потом – Лола думала, что, если бы тогда они лопнули от смеха – это был бы самый прекрасный финал, которого только могла бы удостоиться человеческая жизнь. Но – не далось.

Потом, когда Полина пропала, в голове у Лолы вспыхнула музыка, слишком громкая, чтобы жить: ходить, есть, пить, учиться.

Лола лежала на диване и не вставала. Потом она поняла, что родители сильно переживали. Что мама кричала на нее. Что папа причитал по-татарски и даже плакал. Покойная прабабушка, нависнув над ней, что-то беззвучно шептала, но Лола не слышала ничего.

А потом Лола встала. Поняла, что она липкая и от нее воняет, пошла в душ. Когда вышла из него, стала такая легкая, что ей показалось, будто у нее нет тела. Она надела рубашку и увидела, что та ей велика. Так странно: ее собственная рубашка – и велика (а бывало ведь, что едва сходилась на животе!). В нее влезет еще одна Лола. Или Лола и Полина. Теперь в ее рубашку влезли бы они обе, если бы прижались друг к другу крепко-крепко. Но Лола стояла одна – в рубашке, огромной, как купол собора. Будто опускалась в ней с небес на землю, как на парашюте. Медленно-медленно.

Лола не чувствовала, что плачет, она это знала: слезы, как и она, притягиваемые землей, летят вниз, вниз…

Когда-то она все время ела. Если кто-то говорил ей что-то обидное. Перед контрольной. После контрольной. Когда было страшно за папу или за маму. Или просто скучно. Лола ела, и беспокойство затухало. Это было волшебное ощущение, из-за которого она не могла бросить есть, даже когда поняла, что стала слишком толстой. Она ныла, жаловалась Полине – и ела, ела, ела… Она чувствовала себя такой несчастной!

А потом случилось это. Лола как будто провалилась на другой уровень несчастности, а точнее – пролетела через все уровни, пробивая пол каждого своим толстым, тяжелым телом, упала в самый низ, в подвал, во тьму, где ничего не было, совсем – ни вкуса, ни запаха, ни света – и ощутила себя как сплошную боль.

Потом начало рассеиваться, стало светлее, замелькали перед глазами папа и мама, и прабабушка покойная тут же, и всякие разные, вроде огромной рыбы и огненного колеса пронеслись пару раз, но это неважно.

И теперь вот она стояла, в рубашке, болтаясь внутри нее, как язык внутри колокола, странная, новая. Другая Лола. Та сила, что всегда жила в ней, огромная, как она сейчас осознала, сила, которая могла бы перевернуть мир, – ушла. Не было ее больше. Была обычная девчонка восемнадцати лет. Стройная.

Может, даже красивая.

Лола поняла, что это Полина сделала ей прощальный подарок.

Потом пришла мама, стала кричать и бросаться с объятиями. И папа пришел, тоже обнял, но очень осторожно. Прабабкины тапки ткнулись в ноги. Семья села пить чай. Родители рассказали, как кормили Лолу бульоном с ложечки. Она вроде глотала автоматически, но по подбородку текло, так что непонятно, ела она или нет. Иногда она вставала – и ее находили в кухне, с отрешенным видом жующую хлебную корку (от другой еды отказывалась, не реагировала на самые аппетитные запахи). В туалет ходила сама, хотя утку на всякий случай купили. Вон она, стоит… утка. Спрятать надо, пусть никогда и не пригодится. Доктор приходила, колола какие-то уколы, предлагала положить Лолу в хорошую клинику, но папа боялся, что в незнакомой обстановке его девочке станет хуже и она окончательно потеряет связь с реальностью. Папа был прав, знал по себе, насколько легче срастаются все переломы дома.

– Надо купить мне новую одежду, – сказала Лола. – Новую красивую одежду. И в парикмахерскую надо сходить. Волосы отросли.

Родители переглянулись: их дочь, кажется, воскресла. Но возвращался ли кто прежним из царства мертвых?

В тот же день Лоле позвонил одноклассник, позвал на день рождения, куда-то за город, и она согласилась. Когда на следующий день утром отец забрал ее, глаза у нее были виновато-лукавые, платье измято, а голос – на полтона ниже.

Лола не поступила в университет в том году. И в следующем тоже (а ведь была хорошая ученица, даже один раз стала первой в классе!). Она гуляла – много и с радостью. Красилась, носила мини, целовалась и занималась сексом. Думать о сексе ей нравилось еще тогда, когда она была толстой, – а теперь ей понравилось им заниматься. У нее были разные парни (и девушки тоже, но с ними оказалось сложнее – они сильнее хотели любви, которой у Лолы не было, поэтому постепенно она решила остановиться только на мужчинах). Лола видела, что мужчины ее не любили – того остатка силы, что не ушел тогда, во время болезни, было достаточно, чтоб уметь иногда заглянуть внутрь человека, тем более в тот момент, когда он внутри тебя, – но их любовь ей и не была нужна. Когда фокусируешься на теле, можно получить множество оттенков ощущений, особенно если души почти не осталось.

Потом Лола поступила в пед, просто ради того, чтоб поступить (родители переживали, что она два года болтается без дела; ерунда, конечно, но…). Учиться оказалось скучно, и секса в Лолиной жизни стало еще больше. Однажды было даже с двумя парнями сразу. Так, ради любопытства. Но удовольствие не умножилось на два, поэтому больше Лола не экспериментировала.

А потом она залетела. Тогда же, кстати, сгорел их магазинчик.

Мама ругалась, папа ходил хмурый. А внутри Лолы росло существо. Оно не пугало ее – Лола его быстро изучила: оно и само ее боялось, как боится человека зверь, скалится и вздыбливает шерсть. Оно понимало, что идет не вовремя. Оно все понимало, вообще все.

Мама и папа решили, что больше торговлей заниматься не будут. У мамы была идея открыть компьютерный клуб, это считалось крутым и модным, но нужно скопить денег на компьютеры, на специалистов…

И тут Лола такая:

– Я беременна и буду рожать!

Мама кричит матом. Папа кричит на нее. Существо внутри кричит, потому что боится.

Родители были против. Лола честно сказала им, что не знает, кто отец ребенка. Они кричали на Лолу, она – на них, такая крутая, красивая, яркая, кричала накрашенным помадой ртом, кричала о том, что хочет ребенка и все решила.

– Сволочь неблагодарная! Эгоистка! – крикнула мама, и капелька слюны прилетела Лоле в нос.

– Избаловали… – вздохнул папа.

Назавтра они уехали по делам, а Лола осталась дома и до самого вечера слонялась из комнаты в комнату, ударяя ладонью по выключателям, как будто раздавая пощечины.

Оно должно было родиться на свет. Оно было нужно – всем.

Да! Да! Да!

Диалоги с животными

1

Влад дружил с Полиной с детского сада, мелкими они были неразлучны. Это потом, когда стало важно, что Влад – мальчик, а Полина – девочка, в их жизни появились другие друзья – Влад стал общаться с Андрюхой, а Полина – с Лолой. Но в школе Влад и Полина сидели за одной партой, а Лола только тихо завидовала, треская шоколадки на галерке. Влад и Полина росли, взрослели, связь становилась тоньше, но…

…ничего бы не изменилось, если бы Полина не пропала.

В раннем детстве у Влада была любимая игрушка – резиновый песик: остренькие ушки, дружелюбная мордочка с высунутым языком. Настоящий Дружок (Влад никогда не встречал в жизни собак с такой кличкой, только в старых советских детских книжках).

Тогда пропал папа, его не было много дней, и мама как будто тоже пропала – почти не замечала Влада со Славкой: ездила за товаром, потом на рынок. Влад часто оказывался самым последним ребенком, которого забирали из садика; даже Полину уводила домой ее веселая маленькая мама, а Влад оставался со скучающей воспитательницей и унылыми игрушками – ждать. Мама работала и в выходные. Зимой она запирала мальчишек дома с теликом, а когда потеплело, разрешила им выходить во двор. Славка должен был присматривать за младшим братом, пока тот играл с другими детьми. Большие мальчишки не брали Влада в свою игру: он был мелкий, невнятно говорил и плохо бегал, поэтому играл в песочнице с самыми маленькими. Иногда они сыпали песок ему на голову, но все-таки не прогоняли. Когда мама приходила с работы, они всей семьей шли ужинать – обычно бутербродами с колбасой и чаем, потому что мама слишком сильно уставала, чтобы готовить. Влад очень любил такие вечера: сидишь дома, наблюдаешь через окно, как во дворе растекается ночь, и внутри у тебя страшно-страшно и в то же время хорошо, потому что ты дома. Тихое торжество того, кто удачно спрятался, древнее, первобытное чувство.

Но в тот вечер все получилось по-другому. Мама сильно задержалась. Других гулявших во дворе детей разобрали по домам. Сначала малышей из песочницы, а потом и тех, с кем играл Славка. Даже большие ребята ушли. Влад со Славкой как-то незаметно остались одни. Славка бесцельно слонялся по двору, пиная все, что попадалось под ногу, а Влад сидел в песочнице. С ним был Дружок и еще маленькая красная машинка. И тогда Влад придумал такую игру: вырыл в песке ямку и закопал Дружка. А потом откопал. Быстро получилось! Тогда он решил вырыть ямку поглубже. Снова закопал игрушку. Потом опять откопал! Всякий раз, когда он добирался до зарытой собачки, его охватывал восторг: вот он, Дружок, здесь, все в порядке. Чтобы было интереснее, чтобы захватывало острее, Влад стремился вырыть ямку поглубже.

– Вла-ад! – это был голос мамы. – Домой! Я пришла!

Мама стояла возле двери в подъезд. Ну или кто-то, кто говорил голосом мамы, стоял там, в темноте.

Влад растерялся: надо идти, но… собачка! Он принялся быстро-быстро рыть песок. Надо было откопать Дружка и идти домой. Влад рыл так быстро, как мог, рыл и рыл (песок во все стороны летел), но Дружка не было видно. Наверное, Влад отвлекся на маму и забыл, в каком именно месте его зарыл. Но ведь это должно быть где-то рядом, где-то здесь, вот тут!

– Вла-ад! Домой! Ночь на дворе! Не наигрался, что ли?

Влад рыл как можно скорее, стараясь дорыть до самого дна, до земли. Где-то тут была его игрушка, вот тут, ну он же никуда не сходил с этого места! Но ее не было! Не было и все! Собачка Дружок пропала, как будто растворилась в песке!

– Слава! Возьми его и идем домой! – скомандовала мама. – Сколько можно играть? Ну!

Славка подошел к Владу, схватил его за руку и потащил за собой. Влад заорал что есть мочи и оттолкнул брата.

– Влад! А ну, домой! Быстро! – кричала мама.

Влад орал и отбивался, но Славка совладал с ним и поволок к двери.

– А ну, быстро тихо! Сил нет руку на тебя поднимать! – сквозь зубы цыкнула мама. – Домой!

Она вырвала его из рук Славки и потащила вверх по лестнице. Красную машинку в пластиковом ведерке с видимым презрением понес Славка. Влад орал и орал. Беда была в том, что говорил он плохо, звуки путались у него во рту, как непослушные шнурки от ботинок, и вылетало из него только невнятное мычание.

Дома мама стала стаскивать с него одежду и, когда Влад лягнул ее, выдираясь, схватила его крепко-крепко, прижала к себе так сильно, как будто связала, и держала долго, наверное, сто лет, пока он не стал дышать ровно.

– Что с тобой? Что, Владик? Что? Умотался? Кушать хочешь? Ножка болит?

– Са-а-аба-а-а-к-а-а…

– Тебя напугала собака?

Влад пытался рассказать маме о том, что случилось. Про то, как копал и закопал Дружка. А потом не нашел. Не нашел совсем. Хотя до этого находил. Мама держала его крепко, тихонько качала на руках и говорила:

– Тихо, родной, тихо… ты мой хороший, говори, говори… собачка… жалко… завтра найдешь… ночью с ней ничего не случится… найдешь… она там же и лежит… в темноте не видно… найдется собачка… говори, говори…

А потом они пили чай с бутербродами и Влад смотрел в окно в надежде, что завтра он найдет свою собаку. Тогда он не думал ни о чем, кроме нее. Он был маленький и глупый, не понимал, как сложно маме с двумя детьми, когда отец исчез неизвестно где. И об отце тоже не думал.

Собачка не нашлась.

Тогда, наверное, Влад впервые испытал то, что называется чувством вины. Пусть он и был совсем мелкий, но понимал, что сам зарыл собачку. И в том, что она исчезла, был виноват только он сам. Это чувство сжимало его внутри так же крепко, как мама, только мама была теплая и сильная, а оно – холодное и сильное. И всегда, когда что-то безвозвратно терялось, Влад возвращался в тот вечер.

И когда пропала Полина…

Она просто исчезла. Нашли только ее куртку (а точнее даже – не ее, а ее тогдашнего парня, Макса-мотоциклиста) на дне оврага, что за парком. И больше ничего: ни тела, ни свидетелей. Ее и не искали толком. Ну как, допросили мотоциклиста, проверили его алиби, Лолку пару раз допрашивали, она была последняя, кто Полину видел; она от Лолки вышла вечером – и все.

Ей уже исполнилось восемнадцать, совершеннолетняя, имеет право сбегать и жить так, как ей нравится. Может, рванула в Москву или Питер, в какой бордель, деньгу зашибать, так менты рассудили. Да и некому было ее искать: у матери, кроме нее, было еще трое или четверо (она постоянно рожала от разных, такие детей не считают – одним больше, одним меньше…).

Полина ушла и не вернется, ушла навсегда, и если однажды Влад услышит ее вновь, как понять ему – Полина это или кто-то другой, зовущий во тьму ее голосом?

2

Влад не любил животных, а если уж быть совсем честным: опасался их. Особенно собак (в его жизни была только одна хорошая собака, и та игрушечная). Он знал, что в Балбесовке по вечерам отпускают с цепей кавказцев и алабаев, Полина ему рассказывала, как удирала как-то раз от здоровенного пса. Влад тогда представил, что он бы точно упал (нога!) и псина бы славно им пообедала: перед глазами так и вставала огромная морда – шерсть слиплась кровавыми сосульками, клыки желтые, пасть черная – а тело Влада с вывалившимися внутренностями, цветом и видом напоминающими винегрет, лежит в пыльной балбесовской траве. В общем, было за что Владу не любить собак. Котов он не любил уже просто так (они на него не нападали, даже в его воображении). Всяких хомяков, морских свинок и прочую мелочь не любил скорее потому, что они гадили в квартире и за ними надо было убирать. В детстве у них со Славкой жил хомяк, и чистить клетку должен был, конечно же, Влад, так что, когда хомяк исчез, Влад не слишком расстроился, и нового хомяка заводить не стали.

Он учился в седьмом классе, когда в их дом въехали новые соседи. Поселились на первом этаже, как раз под их квартирой. Купили квартиру, сделали в ней ремонт. По качеству привозимых стройматериалов местные мужички-сплетники (те, которые играли в домино в беседке: дядь Вася, Михалыч и дядя Марат) определили: жить тут будут небедные люди. А уж когда повезли мебель, народ и вовсе убедился: соседи у них элитные. Яковлевых пригласили на новоселье. Влад терпеть не мог такие сборища: народу много, в основном взрослые, все толкались, что-то обсуждали и то и дело обращались к нему с дурацкими вопросами, словно ждали, что он, как маленький, скажет что-то смешное или милое. Он к тому моменту уже разучился быть смешным и милым – и только разочаровывал всех неуместно серьезным видом. Он слонялся по комнате, читая корешки книг на полках и изучая хрусталь за стеклом серванта, пока хозяйка, красивая, в больших дымчатых очках, улучив момент, не взяла его за руку.

– Тебе скучно, – сказала она. – Пошли.

Влад не любил проницательных взрослых: неприятно, когда кто-то озвучивает твои мысли, тем более – твое недовольство. Но он молча проследовал за женщиной в соседнюю комнату.

– Смотри, кто тут живет…

Влад увидел в углу большую пластиковую коробку, а в ней – маленького невероятной пушистости щенка.

– Мы его не стали выпускать, чтоб не испугался… – объяснила женщина. – Там столько людей, громкая музыка…

– Какой пушистый, – это все, что смог выдавить из себя Влад. Ну и, в принципе, это была главная характеристика сидевшего в коробке существа. Пушистость, маленькие темные глазки и странная фиолетовая пасть, из которой виднелся темный язык. У них со Славкой тоже были такие пасти и языки, когда они в деревне наелись терпкой черноплодной рябины (черт знает, зачем ели, невкусно же; наверное, только затем, чтоб ходить потом с черными языками – смешно).

– Это редкая порода, чау-чау. Собачки китайских императоров. У них очень гордая, ранимая душа.

– Я не буду ее обижать, – сказал Влад совершенно искренне.

– Хорошо.

Женщина улыбнулась и ушла, а Влад остался. Он присел на пол рядом с коробкой, где копошилось маленькое мохнатое существо. Посмотрел на щенка, а потом сказал:

– Много людей к вам пришло, конечно. Шумно. Не люблю, когда шумят. В квартиру одну, оказывается, может уместиться уйма народу. А если бы в нее набилось, как в автобусе?.. Бывает, так сдавят, что, кажется, хотят раздавить… или на ногу наступят, или локтем в нос дадут…

Он говорил, поначалу запинаясь, а потом уже потоком – из него лились мысли обо всем пережитом, обрывочные, комканные, но такие – как ему самому в тот миг казалось – понятные этому маленькому пушистому созданию. Влад знал, каково это – иметь гордую, ранимую душу.

Когда мать спохватилась, что его нет нигде, обратилась к хозяйке и они обе зашли в комнату, Влад так и сидел на полу возле коробки – и все говорил и говорил:

– Олег все время ходит и поет «Ехали уроды на поминки», на меня смотрит и ржет… а Сашка…

Он ушел домой, и в его душе так и осталась память о маленьком щенке, которого даже не вынесли показать гостям, потому что у него гордая и ранимая душа. Потом этот щенок вымахал в огромного пса, похожего на льва, и часто стоял на подоконнике второго этажа и смотрел на улицу. Влад всякий раз здоровался с ним, говоря не «привет» или «здоров», а «здравствуйте», как полагается при встрече с важной персоной (говорил тихо, про себя, но не сомневаясь, что его слышат).

Потом, когда Влад начал писать свои повести и рассказы – те, которые он сам считал настоящими, – он как будто продолжал рассказывать свою историю той собаке. Он помнил (на филфаке научили), что Блок сказал Ахматовой, что она пишет стихи как перед мужчиной, а надо – как перед богом, но все эти вещи были от него далеки, он писал как будто перед большой пушистой собакой с фиолетовым языком и гордой, ранимой душой. Перед ней он только и мог писать. И лучшее, что он создал, было написано именно так. Но то – не читали.

А писатель – тот, кого читают. Поэтому Влад начал писать про политику и удары с разворота.

Из темноты

На свой день рождения, который отмечали у него на даче, Сашка пригласил весь класс. Пришли, правда, не все: в памяти у Лолы, когда она погружается в тот день, сквозь толщу воды-времени видятся только некоторые лица: Олег, Влад, Надька, Олеська… (Лу понятно почему не пришла – готовилась к вступительным экзаменам. А почему не было Андрея?..) Первый Лолин выход в свет после того, как… в общем, после Полины. Выход новой Лолы. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо: раньше это была пухлощекая девочка с обиженно поджатыми губами и большими испуганными глазами – страх, глядящий из них, казался смешным из-за того, что глаза навыкате. Теперь щеки растаяли, как сугробы по весне, глаза стали еще больше и темнее, и это была другая тьма – совсем без страха… Бесстрашие того, кто думает, что выпил боль до дна, вот что в ней было. Лола улыбнулась себе. У осветленных, пожухших волос отросли темные корни. В парикмахерской Лола попросила:

– Состригите все это… мертвое. Ничего, если получится слишком коротко.

Парикмахер, дама средних лет, постаралась скрыть гримасу недовольства: «Ох уж эта молодежь, сами не знают, чего хотят: сперва сожгут волосы, а потом приходят и стригутся почти налысо». Мальчишеская стрижка с задорной челочкой, уголком падающей на лоб, заставила Лолу улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла красивая, но немного безумная – может, из-за того, что Лола постаралась задержать ее на лице как можно дольше, не желая отпускать. Удерживая уголки губ поднятыми, она расплатилась в парикмахерской и пошла прочь – все так же улыбаясь, хотя щеки уже начинали болеть.

В витрине магазина заметила платье – черное, в ярко-красные розы – и решила примерить. Такие платья обычно проживают долгую витринную жизнь: привлекают внимание, но не вызывают желания их купить – для большинства женщин в Заводске они слишком яркие, а кто-то даже сказал бы – вульгарные. Но этому платью повезло: Лола купила его. Ее теперешнего размера не было, и она взяла на размер больше, из-за чего глубокий вырез стал казаться совсем уж неприличным, а рукава – слишком длинными. Но это мало ее волновало – ей так понравилось само платье, что было безразлично, как она в нем выглядит: Лола всегда любила именно так – без расчета на взаимность. В этом платье, к которому купила еще и ярко-красные крупные бусы (продавщица втюхала, сказав, что они прямо просятся в комплект), она и приехала на дачу к Сашке. И еще в кроссовках – Сашка предупредил: праздновать будем на свежем воздухе, надевайте удобную обувь. Подарка у нее не было, поэтому она купила бутылку шампанского. Так, сжимая горлышко бутылки и улыбаясь, она явилась на праздник. Никто, кроме нее, не пил шампанского: мешали сок с водкой, а кое-кто – в основном парни – просто водку, не слишком церемонясь; только Олеська Скворцова пила исключительно сок. Отмечали на берегу озера, сидели на бревне, очищенном от коры, теплом и настолько гладком, что с него то и дело соскальзывали на песок, смеялись, отряхивались. В этом песке вязли туфли Олеськи – она, видимо, проигнорировала предупреждение Сашки, или у нее не было другой обуви, кроме изящных черных лодочек. Могла бы их снять и ходить босиком – но на ней были еще и колготки, поэтому она предпочитала мучиться. Шампанское открыли – специально так, чтоб оно выстрелило пеной, облив Лолино новое платье. Потом она пила его из горлышка, бутылка тяжелая, неудобная, но Лола приноровилась.

Лола помнила, как они побежали в воду, как она сбросила кроссовки и измеряла глубину озера, заходя в него шаг за шагом – подняв подол так высоко, как могла, а потом и вовсе наплевав на этот подол, промочив платье до самого пояса – когда она вышла на берег, оно неприятно облепило ноги. Лола не помнила, чтоб она что-то ела, аппетита не было, шампанское ударило в голову – она смеялась, танцевала, разговаривала со всеми весело и бессвязно. Олег, по-дурацки, по-олеговски шутя, пытался душить ее бусами, она делала вид, что задыхается и умирает, вываливала язык и выкатывала глаза, потом воскресала, набрасывалась на Олега, боролась с ним, чувствуя, как его тело отвечает совсем не так, как отвечают на агрессию, и смеялась от этого еще громче. Ей нравилось это все – шампанское, песок, сосны, озеро, небо, камыши, пирс, лодки – нравилось быть живой.

– Я пойду, пожалуй, электричка скоро. – Олеська встала с бревна, отряхнув от песка короткую джинсовую юбку. И одернула ее, чтоб не дай бог не выглядеть неприлично. Футболку одернула тоже. Чтоб не морщилась. Госпо-оди-и, какая же Олеська правильная, какая противная. Зачем она приехала вообще?

– Ты чего? – удивился Сашка. Именинник выглядел очень счастливым, кажется, к нему даже не приставало опьянение. – Сейчас стемнеет, будем фейерверки пускать.

– Вы пьяные все – и фейерверки? Смотрите, чтоб кому чего не оторвало, – бросила Олеська. – Нет, я домой. На Дне города фейерверки посмотрю.

– На Новый год одному парню из нашего дома петардой палец оторвало, – Влад, как всегда, ляпнул что-то никому неинтересное (а то вдруг кто-то не заметит, что он тут присутствует!).

– Да ты чего, Лесь? – не унимался Сашка. – Мне папка поможет, не волнуйся. Никакого членовредительства! Круто будет, лучше, чем на Дне города.

– Оставайся, Олесь! – сама от себя не ожидая такой душевной щедрости, сказала Лола. – Утром мой па на машине нас в город отвезет. Оставайся! Это же будет наш фейерверк! Наш общий!!!

– Ага, – сказал Сашка. – Прямо над головой. Будет офигенно!

– В электричках вечерних столько бухих и торчков ездит, что одной возвращаться я бы не советовал, – неожиданно сказал разумную вещь Олег. – Лучше встречай рассвет с нами. Я тебя не трону, не ссы!

– Пфф. – Олеська скривилась и села обратно на бревно. – Ладно, уговорили.

Лола не стала раздумывать, чей аргумент лучше подействовал на Олесю: ее, Сашкин или Олегов. А может, Олеська просто вспомнила про Полину, которая вот так же ушла одна в ночь и не вернулась. Так или иначе, больше с Олеськой Лола в тот вечер не говорила. Она допила шампанское и куда-то выбросила бутылку, а потом расхаживала по песку, босая и пьяная, то и дело наступая на шишки, спотыкаясь, падая, смеясь и повисая на шее у любого из парней, который подхватывал ее во время очередного падения. Ночь опускалась медленно-медленно, как входят в воду люди, которые боятся плавать: небо сперва побледнело, потом нежно порозовело, затем цвета стали сгущаться – розовый становился все алее, а бледная голубизна превращалась в синеву, и оба цвета стали наплывать друг на друга, сливаться в один – темно-фиолетовый, уходящий в черноту.

– Все, зажигаем! – прокричал Олег.

Лола увидела впереди, шагах в двадцати, их с Сашкой спины – и огонек, потом Сашка и Олег отскочили в стороны, что-то взметнулось вверх, бахнуло – и распустились огненные цветы, и полетели вниз, вниз, вниз – маленькими живыми звездочками.

Лола до этого видела фейерверки только издалека. В детстве, когда они ходили на день города, па сажал ее на плечи, чтоб она лучше могла рассмотреть огни, но тогда, стоя в толпе, среди множества других людей, она не испытывала ничего подобного. Те огни были далеко, а эти – вот здесь, сейчас, над ее головой. И падали, падали прямо на нее! Лола закричала от восторга. И тут же снова забахали, раскрываясь, лепестки цветов, огромных, в полнеба. Второй залп вышел таким красивым, что закричали все, хором, и парни, и девушки:

– Ура!

– С днё-ом!

А Олег, перекрикнув всех, завопил:

– С Но-вым го-дом!

Общий смех перекрыл даже грохот фейерверков. Лола не могла усидеть на месте, восторгом ее сорвало с бревна, и она скакала по песку, как безумная, подпрыгивая к небу, как будто желая коснуться летящих ей навстречу звезд.

– Ребята, ребята! – кричала она, а больше ничего не могла сказать, кроме этого одного слова. – Ребята, ребята!

Потом был еще один залп, и еще крики, и еще. А потом все погасло. Как-то резко стало темно, совсем. Лола замерла, остановилась в полной темноте, сначала удивленная, а через секунду – испуганная. Все, кто был рядом – Сашка, Олег, Олеська, Влад – исчезли, как будто их не было. И озера не было, и сосен, и камышей, и лодок, и бревна, и… Она одна посреди тьмы. Лолу охватил страх – как ее радость была громкой, так страх оказался немым – она стояла молча, не двигаясь, реальность как будто исчезла для нее, ничего не было в мире, кроме ее собственного дыхания и стука сердца.

Кто-то легонько коснулся ее руки.

– Лола?

Это был Сашка. Она узнала его по голосу. Она кивнула, не понимая, что он не видит этого, потом сказала что-то невнятное вроде «А?», и тут же рядом вспыхнул фонарик – к ним подошел Олег.

– Вот ты где! Далековато ушла, пошли!

Сашка взял ее за руку, и они двинулись в сторону бревна, там ребята разжигали костер, а когда он наконец разгорелся, сели возле него. Сашка обнимал Лолу, она положила голову на его плечо. Она чувствовала, что ему поначалу было неловко и тяжело, потому что у нее тяжелая сумасшедшая голова, но потом ему даже понравилось. Он коснулся щекой ее волос, и она ощутила рядом со своим лицом его дыхание. Больше ей не было страшно.

– Кто хочет в дом, давайте за мной! – скомандовал Олег, и кто-то пошел вслед за ним, Лола не следила, кто – потому что они в тот момент целовались с Сашкой.

Из черного, в ярко-красные розы, платья не так просто выпутаться, проще задрать его почти до подбородка. Зато стрижка короткая удобна – из длинных волос потом пришлось бы вычесывать песок. Но особенно мешали чертовы вездесущие шишки, исколовшие Лоле всю спину. Да и бревно – там был сучок, о который Сашка поцарапался. Но больше всего мешало то, что у обоих это был первый раз – и что они так мало знали друг друга. За эти одиннадцать лет в одном классе они едва ли говорили по душам хотя бы один раз, но вот так вышло, что Лола Шарапова и Сашка Трошкин лишились невинности на берегу озера под звездным небом, таким красивым, что ни один фейерверк не сравнится.

Как мы не видели эти звезды?

Они же тут были, и раньше были…

А мы думали, что вокруг тьма,

А они уже тогда были здесь, над нами…

Утром приехал па, и Лола отправилась домой. Олеська, конечно же, по своей подлой натуре что-то пронюхала и смотрела на Лолу с явным осуждением. Сама Лола только улыбалась, говорила отцу, что все прошло отлично, и смотрела куда-то вдаль огромными темными глазами, в которых как будто сохранился след ослепительных вспышек.

Ее мало волновало, что Скворцова презрительно кривит губы, что пустит слух среди всех общих знакомых… И точно, потом многие говорили, что Лолка в день рождения Сашки напилась в хлам, плясала на пляже совершенно голая, а потом пошла по рукам. О ней говорили многие и многое – ее образ жизни давал людям поводы для пересудов, – но она едва ли замечала это.

В ту ночь она поняла, что людей – всех их – по сути как будто не существует. Есть только огромная тьма, которая однажды вновь обступит ее, и единственное, о чем она, Лола Шарапова, мечтала – так это о том, чтоб в этой тьме ее руки легонько коснулась чужая рука, неважно чья – Сашки Трошкина, Полины, папы, мамы или ба – просто чья-то рука, которая поведет ее в другой мир, где она никогда не будет одна. Лола изменилась до неузнаваемости, став яркой, сексуальной, безбашенной женщиной, Сашка Трошкин погиб тем самым летом – разбился на мопеде – летом окончания школы, летом исчезновения Полины, летом звезд и фейерверков, летом, когда жизнь танцевала пьяная и нагая и творила такое, чего никто от нее не ожидал.

Смерть ей к лицу

Это только в книжках бабушка – старушка в платочке, которая угощает внуков пирожками или конфетами. Бабушка Сергея Маргарита Ивановна платочков не носила и по направлению пирожков и конфет никакой деятельности не вела. Высокая, с прямой спиной, худая; темные (но чем ближе воспоминания к нулевой отметке дня сегодняшнего, тем они белее) волосы уложены в улитку на затылке – волосок к волоску. Бабушка носила темно-синий шерстяной сарафан и белоснежную блузку с красивыми складками на высокой груди. Пальцы Маргариты Ивановны были унизаны кольцами с камнями, и говорила она как будто лязгала ножницами:

– Как окончил четверть, Сережа?

Он отвечал:

– С тремя тройками… (Ну или по-другому, количество троек варьировалось.)

Маргарита Ивановна спрашивала:

– А мог бы лучше?

Сергей неизменно говорил:

– Ну… мог бы.

– Тогда – в следующей четверти пообещай нам получить меньше троек!

– Обещаю!

– Молодец! Но помни: главное – оставаться хорошим человеком!

Бабушка Маргарита Ивановна отчеканивала эти слова и всем своим видом показывала, что разговор окончен и он, Сергей, ее больше не волнует.

Дедушка Леонтий Палыч был ниже бабушки, незаметнее и тише, немного сутулился, носил большие очки с толстыми стеклами, одевался всегда в добротный серый костюм и рубашки – нежно-голубую, бледно-розовую или белую в тонкую розовую полоску. У него были абсолютно седые, но очень густые волосы, торчавшие в разные стороны, и такая же борода. В кармане рубашки дедушка носил складной ножик. Придя в гости, Леонтий Палыч всегда доставал его – и Сергей тут же приносил ему стакан, в котором стояли карандаши. Дедушка обожал точить карандаши. Он срезал с них тоненькие-тоненькие полоски дерева, тщательно затачивал грифель, чтобы карандаш был острым, как игла. Однажды обнаружилось, что ножика нет, и тогда дедушка Леонтий Палыч наточил карандаши лезвием для бритвы. Получилось не хуже.

Разговаривать дедушка не любил, так как был почти глухой, и только бабушка Маргарита Ивановна могла до него докричаться.

– Домой, домо-о-ой! Собирайся! Мы уже уходим! Ухо-одим! Ничего-о не забыл?

Дедушка оглох очень давно, кажется, еще на войне, в которой участвовал совсем молодым; большую часть жизни он ничего не слышал и, если судить по его виду, был не слишком этим огорчен, научившись находить в тишине что-то отрадное своему сердцу.

– Таня, Сергей, очень вас прошу: заботьтесь о Ленечке! Я ведь раньше уйду, я на десять лет старше! Заботьтесь о Ленечке, я вас прошу! Это ваш долг перед ним как младших перед старшим поколением!

Сколько Сергей себя помнил, бабушка говорила это маме и папе, а папа в свою очередь говорил ей:

– Маргарита Ивановна, ну конечно… Маргарита Ивановна, но это вы рано… Желаем вам еще жить и жить… и уйти в один день с Леонтием Палычем…

Слова папы подхватывала мама («Ну коне-ечно, мамочка, ну коне-ечно, мы папу не бросим, но вы живи-и-ите, живи-и-ите!..»), и даже Сергей к ним присоединялся. Эти фразы повторялись раз по десять, пока дедушка медленно-медленно шнуровал ботинки в прихожей, а потом они с бабушкой уходили в свою квартиру в старом доме на Благодатной. Там было несколько старинных домов с высокими потолками, огромными окнами и паркетными полами. В гости к бабушке и дедушке Сергей ходил редко: когда он был маленьким, бабушка переживала, что он может что-то сломать или разбить (так оно и оказалось, конечно), а когда он подрос, ему самому стало неинтересно в этой холодной, неуютной квартире, полной неудобной громоздкой мебели и каких-то будто бы ценных вещей. Если только смотреть на это все да прикидывать, где это добро можно продать и сколько выручить… Хлам бывает неожиданно дорог – а у некрасивой девицы обнаруживается аж два поклонника. Бывает всякое.

Дедушка Леонтий умер неожиданно, во сне. Тихо и мирно скончался, не доставив никому никаких хлопот. Его удалось похоронить в хорошем месте. Не на дальнем кладбище, куда ехать три с лишним часа по колдобистой дороге, а на старом, где хоронили всяких шишек (как это правильно? сотрудников городской администрации?): все же ветеран, уважаемый человек.

Бабушка Маргарита Ивановна произошедшего будто не заметила. По-прежнему приходила в гости к дочери и зятю раз в несколько месяцев, по-прежнему спрашивала Сергея про то, как он окончил четверть, и по-прежнему говорила маме с папой:

– Помните: вы должны позаботиться о Ленечке! Я первая уйду, я на десять лет старше! А вы должны позаботиться о нем! Это ваш долг перед ним как младшего поколения перед старшим!

И отец, и мама все так же ей подыгрывали, пусть и более неуверенными голосами, стыдливо и виновато, но бабушка была не Станиславский, не кричала «не верю», а только кивала и снова повторяла свою бессмысленную просьбу. Она не понимала, что деда больше нет. А может, для нее его и раньше не было.

Однажды в субботу, через год после смерти дедушки, папа вызвал такси, и Герасимовы всей семьей отправились на кладбище. Была весна, тот период, когда еще холодно, но травка уже пробивается, хочется расстегнуть куртку, но как только это делаешь – за горло берет ледяная рука.

Отец приказал одеться в немаркое: «Прибраться надо да глянуть, как памятник встал, не просел ли».

Оградок там тьма-тьмущая, пройти трудно, чтоб не разодрать одежду об острые пики. Деревьев много, стоят голые и смешные, растопырились, ждут листву. Только ряд вечнозеленых туй, которыми обсажена центральная дорожка, выглядит солидно: как будто они одни знают, что такое дресс-код. Памятники в основном новые, мраморные, высокие, с золочеными надписями.

Отец сгреб с могилы облезшие, старые венки, понес на мусорную кучу, мама принялась отмывать памятник, достав принесенную из дому пластиковую бутылку с водой и тряпочку.

– Сереж, тут между плит уже трава пробивается, возьми ножик да повычищай ее! – сказала мама.

Сергей ползал на карачках по плиткам, которыми был вымощен участок, и выколупывал пробивавшуюся между ними молодую травку. Занятие абсолютно бессмысленное: новая трава вырастет через пару дней, но возражать Сергей не стал – надо так надо, ругаться с родителями смысла нет (зачем тогда ехал, спрашивается?).

Бабушка сидела на лавке возле могилы деда. Высокая, прямая. В черном пальто, с красиво повязанным шарфом – белым в черный горошек. Руки сложила на коленях и сидела, пока все они ползали (кладбищенские муравьи, блин), скребли и мыли. Эта картина была такой странной и глупой, что Сергей тихо кипел от злости.

Он уже тогда понял, что это бесполезно, и оказался прав. Через месяц после той поездки Маргарита Ивановна снова пришла к ним в гости и все так же говорила маме и папе: «Вы должны заботиться о Ленечке! Помните: это ваш долг перед старшим поколением!» и Сергею: «Помни: главное вырасти хорошим человеком!» И он по-прежнему обещал ей, что в следующей четверти у него будет меньше троек, хотя к тому моменту он был бы рад, если б их стало больше – и все двойки (чертова физика, чертова химия, чертова алгебра) превратились бы в тройки.

Бабушка Маргарита Ивановна умерла, когда Сергей служил в армии (он и косить-то не стал главным образом потому, что отец сказал: «Серег, пойми, она нас из завещания вычеркнет, если ты долг родине не отдашь. Все брату матери отойдет, дядьке твоему»). Сергей был даже рад, что не попал на похороны: спасибо родителям, что сообщать не стали. Честно говоря, после того семейного посещения кладбища в одиннадцатом классе Сергею не хотелось бы туда попадать еще лет сто. После дембеля на могилку Маргариты Ивановны он не ходил. Нафига?

Жизнь его так завертела, не до траурных ритуалов. Нужна работа, а с этим в Заводске негусто, так что Сергей искренне обрадовался, когда нашел ту контору. Работа непыльная, ходишь в костюмчике, аккуратный, интеллигентный, не железяки на заводе тягаешь. Его бывший одноклассник Андрюха Куйнаш санитаром одно время работал – вот где работа тяжелая. А тут… ну, только ноги болят (Владу Яковлеву такая работа не подойдет: он-то на своей ноге не ухромает далеко). А Сергею что – получил товар, вышел и пошел. Да, люди порой матом послать могут и даже в драку полезть. Но опять-таки, кто с Сергеем полезет драться-то? Почти метр девяносто парень, молодой, крепкий, только из армии. Кто кого, как говорится. И с девчонками можно познакомиться. У Сергея сразу несколько параллельных романчиков завертелось – не о том ли мечталось в армии? Девушки, конечно, не попадали в категорию основных клиентов: молодежь и сбережений, как правило, не имеет, и соображает кое-что. А ему нужны те, кто вроде и при деньгах, но без мозгов, то есть пенсионеры.

Звонишь в дверь, открывает бабуля – в платочке, со сморщенным личиком и полуслепыми мерзко-бесцветными глазенками, а ты ей:

– Здравствуйте! Извините за беспокойство! Я не отниму у вас много времени! Наша компания делает всем пожилым людям нашего города уникальный подарок! Да, вы не ослышались – это подарок! Великолепный набор бытовой техники! Вот смотрите! Вы все можете подержать в руках! Электрочайник! Сковородка! Фен! Да-да, все это совершенно бесплатно! Да, только для вас! Знаете, сколько стоит такой чайник? А сковорода? О, да все просто: мы открываем новый магазин… Нам хотелось бы, чтобы вы стали нашими клиентами и поделились информацией о нас с другими людьми… Да! Все это ваше! Единственное, что вам придется оплатить – это транспортные расходы! Вон видите, там внизу стоит машина! Нужно заплатить водителю и за бензин! Он же все развозит, целый день ездим по городу… Поверьте, этот день вы будете помнить как прекрасный, радостный день до конца вашей жизни!

Ну а потом получаешь деньги, оставляешь коробки с хламьем и едешь окучивать следующего клиента. Конечно, приходится мотаться и говорить, как из пулемета, язык к вечеру болит. Но это не физика с химией и не марш-бросок под дождем.

От бабушки Маргариты Ивановны Сергею досталась квартира на Благодатной (бывшей Дзержинского), всю мебель он выбросил, кое-что продал скупщикам антиквариата, сделал модный ремонт и торжественно въехал в собственное жилье.

Всем его девушкам там нравилось.

Что в имени тебе моем?

Лу шла по парку наугад, как никогда не ходила. Здесь просто заблудиться, говорят.

Когда-то давно, в детстве, у них ходила страшилка про цыганку с белыми глазами, которая ворует детей, опаивает их каким-то зельем, чтобы они забыли, кто они и откуда, а потом отдает их другим цыганам – а те таскают детей за собой, чтоб собрать больше милостыни. Лу всегда была впечатлительной, и страх перед цыганкой жил в ней гораздо дольше, чем в остальных детях.

Обычно Лу проходила через парк быстрым шагом: торопилась или к Роберту, или от него, а теперь вот… теперь вот она бесцельно бродила по парку… так странно! Наверное, любой другой человек не удивился бы такой простой вещи. Другие могут гулять сколько угодно, но не она, не Лу. Лу всегда была чем-то занята. Она училась. В последний раз она гуляла… да, тогда, в девятом классе, когда Олеська накрасила ей глаза, нанесла на губы толстый слой блеска, распустила и расчесала волосы. Но когда Лу пришла домой, мама сказала:

– Это что такое?! Мне не нужна такая дочь!

И, схватив Лу за шиворот, потащила умываться. Как только ее лицо оказалось под струей воды, Лу охватил ужас: вдруг мама хочет ее утопить? (Никогда раньше мама не поднимала на нее руку.) Маленькая, слабая Лу рванулась изо всех сил и, оттолкнув маму, на секунду выпрямилась, увидела в зеркале свое отражение: с размазанной косметикой и ужасом, неистовым ужасом в глазах.

– Быстро все смой! – Мама не стала больше ее мучить. – Вон там, на полке, средство возьми.

Олеська мечтала уехать в Питер и выучиться на актрису, ну или на худой конец на театрального критика. Иногда Лу думала, что было бы здорово и ей попробовать поступить в театральный – за компанию с Олесей, но весьма резонно предполагала, что мама снова скажет: «Мне не нужна такая дочь!»

Лу редко перечила маме: у Лу не было никого, кроме мамы, а у мамы – никого, кроме Лу. Да, когда-то у Лу был папа, но… по маминым рассказам выходило, что однажды он схлопотал что-то вроде «Мне не нужен такой муж» – и удалился в туман, оставшись только в форме алиментов. А еще где-то далеко жила мамина мама, бабушка Лу, которая посылала открытки к праздникам и изредка звонила. Эти двое были не в счет.

Учеба отнимала много сил и времени, Лу не знала, что можно заниматься еще чем-то, кроме уроков. А ведь с восьмого класса добавились еще и репетиторы! Лу была отличницей, но отличницей с репутацией зубрилы, которую не слишком любили как учителя, так и одноклассники. Если с литературой и историей справиться помогала хорошая память (хотя историк-пьяница вообще редко опрашивал учеников), то с математикой и физикой дело обстояло хуже. Мама видела дочь студенткой политеха, и Лу ходила к репетиторам по математике и физике. Она очень старалась. Изо всех сил. Иногда у Лу внутри поднималась какая-то странная черная волна, и она ощущала себя домом, который заполняется водой – вот-вот она достигнет окон и хлынет наружу, но всякий раз ей удавалось каким-то чудом увести эту воду вглубь, успокоиться, выдохнуть и снова взяться за учебу. Лу знала, что существуют решения для всех типов задач, и главное – просто запомнить последовательность действий и отличить одну задачу от другой. Ошибка могла быть только одна – ты применяешь к решению задачи не то правило.

Лу справилась – поступила на прикладную математику. Но уже после первой сессии, едва не вылетев, вновь была вынуждена искать репетитора. Чтобы мама не сказала: «Мне не нужна дочь, вылетевшая из института».

Тогда-то в ее жизни и появился Роберт.

Саша, репетитор, натаскивавший ее к вступительным экзаменам, громкий, улыбчивый парень, любивший в тему и не в тему ввинчивать в речь английские словечки – как будто преподавал не математику, а иностранный, сказал:

– Я тут пасану. Но знаю одного человечка, который риалли гуд в вышке. Просто зе грэйтест! Мой бывший препод!

Роберт жил в старом доме за парком, на Благодатной улице (из книжки по краеведению Лу знала, что когда-то, еще до революции, эти дома построили специально для институтских профессоров). С самого начала Лу почувствовала к Роберту что-то необычное. И дело было не в имени.

– Меня зовут Луиза, а мою маму – Анжелика. Понимаете, если твою маму зовут Анжелика, то шансов быть Настей у тебя нет.

– Ну, моего отца звали Танк…

– Как?!

– Не как, а Танк!

– Вы… Роберт Танкович?

– Именно. Но предпочитаю, чтоб меня звали по имени. Пожалуйста. Это будет единственная фамильярность между нами, Луиза, договорились? Во всем остальном будем держаться самым чинным-благородным образом.

Лу улыбнулась и кивнула. Роберт действительно здорово понимал вышку, хотя, как бы хорошо он ни объяснял, Лу было очень тяжело. Но она старалась и в какой-то момент даже удивилась, поняв, что старается в этот раз не ради мамы, а ради Роберта.

Роберт был седой, но очень красивый. Лу заметила это, когда уходила из его квартиры и одевалась в коридоре. Вешалка для одежды прибита слишком высоко – Лу приходилось становиться на цыпочки, чтобы повесить или снять пальто. Роберт не помогал ей – стоял и смотрел, как она тянется за пальто, как потом неловко просовывает руку в рукав – а в рукаве шапка, и она мешает! – как потом нагибается, чтобы поднять с пола выпавшую шапку. Лу вся сминалась от его взгляда, такого спокойного, и от его равнодушного красивого лица. Он смотрел на нее как бог на человека, от этого у Лу холодели руки и переставали сгибаться пальцы.

Хотя Роберт казался аристократом, родом он был из деревни:

– Отец мой был тракторист, а не танкист, как можно было подумать, и жуткий пьяница. В пьяной драке получил травму, из-за которой даже на фронт не попал. Если б не война, разве бы мама за него вышла? Он ей жизнь поломал, умерла молодой. Лучше вам не знать, Луиза, какая тогда была жизнь… лучше не знать.

Лу сразу поняла, что Роберт ее любит. Она долго не могла объяснить себе, как она об этом догадалась, но поняла безошибочно по тому, как далеко от нее он предпочитал держаться. Где-то в глубине души всякий человек знает, что его жар расходится вокруг, и поэтому никогда не подпустит того, кого любит, слишком близко – чтоб не обжечь. Потому что любовь без расчета на взаимность – это огонь, от которого ты бережешь того, кого любишь. Лу видела, что Роберт всегда держится от нее далеко, хотя места во вселенной так мало. Особое искусство – не столкнуться в небольшой прихожей, не коснуться другого невзначай, когда тянешься перелистнуть страницу, когда передаешь ему тетрадь с решением, когда… да просто когда находишься с человеком в одном пространстве. И разговоры. Ничто так не говорит о любви, как привычка сворачивать беседу на середине фразы, когда понимаешь, что сейчас вдруг скажешь что-то настолько искреннее, что оно зажжет воздух вокруг тебя – и мир полыхнет и сгорит. Чем меньше поводов для веры, тем сильнее вера – и любовь. Лу становилась все счастливее и счастливее. Она все хуже понимала вышку, все сильнее плавилась от жара, которым наполнялась комната. Если бы Роберт не понимал, что он – всему виной, он бы, наверное, уже сделал ей замечание, но он не делал, а все объяснял и объяснял, ровно и монотонно, а Лу изнемогала, чувствуя: если бы он коснулся ее – в ней осталась бы выемка, потому что плоть подалась бы, как воск. Мягкая, разомлевшая, она мучилась в коридоре, преодолевая пальто, а потом выходила на улицу, шла через парк – и не могла остыть. Приходила домой такая же горящая, с замирающим сердцем. Все это могло бы тянуться вечно, и Лу была не против, но… какая-то странная решимость возникла в ней однажды. Может, потому что Роберт сказал:

– Ну же, соберитесь! Вы умная девушка, Луиза, я не верю, что вы поступили в университет в поисках, как говорили в годы моей молодости, удачной партии! Вам по силам эта задача! Не знаю, что вас так отвлекает от учебы, но, если вы не возьметесь за ум, я перестану с вами заниматься!

Это был намек. Ясное указание на то, что надо действовать.

Несколько дней она собиралась с силами и наконец решилась. В порыве смелости она коротко постриглась. Ждала от мамы:

– Мне не нужна такая дочь!..

На это она ответила бы: «…и хорошо!» – и ушла бы к Роберту, прибежала бы в слезах, отвергнутая родной матерью, а он бы тогда сказал:

– Луиза, что вы наделали! – И тут она повисла бы у него на шее.

Но мама только спросила, где она стриглась, и сказала, что в следующий раз лучше пойти в другую парикмахерскую.

Это не ослабило решимость Лу.

Да, броситься ему на шею не вышло, а вышло промямлить:

– Мне кажется, я… Роберт, я… я, кажется, влюбилась…

Но он понял. Хуже всего было то, что он понял, и то, что в этот момент отразилось на его лице:

– Девочка… что же… как же… я ведь старик! Господи, я ведь ничего… я ничем этого не провоцировал, я… Луиза! Идите домой! Я ничем этого не…

Ей стало так жалко его, что все, что она могла сказать, было:

– Я больше не приду! Никогда!

И выскочить на улицу, и рвануть через парк, дрожа от внутреннего жара и рыданий. Ей хотелось вернуться, хотелось ясно, четко, по полочкам разложить, что она все прекрасно поняла, что она расшифровала все знаки… Да и зачем, собственно, что-то обсуждать? Он ведь и так ей признался окончательно! Он ведь так сказал: «Луиза!», что у нее все перевернулось внутри, как будто опрокинулся подсвечник – и огонь прыгнул на шторы, на обои, на все…

Старик! Какой он старик!.. Ну да, он по возрасту старше, наверное, отца Лу. Хотя при чем тут отец?..

Какая разница?! Господи, какая?!

Луиза больше не приходила к Роберту. Вместо занятий она стала слоняться по парку. Оказалось, что заблудиться в нем не так уж просто: куда бы ты ни шла, ноги идут туда, куда привыкли ходить. Но нет. Нельзя.

Однажды она попала под дождь и вымокла до нитки. Ничего, нестрашно.

В другой раз она пошла в самую глубь парка, в сторону оврага, дурного места. Шла, шла и шла. Темнело. Становилось не по себе. Лу вспомнила, что именно там, в овраге, нашли куртку Полины, ее бывшей одноклассницы, которая бесследно исчезла… Может, там орудует маньяк. Может, он… Господи, нет. Не надо. Обо всем таком Лу думала только в связи с Робертом, только с ним… Лу ускорила шаг, заметалась по дорожкам… Как отсюда выбраться?

Из глубины, из зарослей, навстречу ей двинулась темная фигура.

– Я закричу! – вырвалось у Лу. – Я буду кричать! Я…

И тут она поняла, что это – женщина, невысокая, широкая, состоящая как будто из множества слоев тряпья. Она плыла навстречу Лу, и, когда их разделяло всего несколько шагов, Лу увидела на смуглом лице белые глаза. Цыганка. Она прошла мимо Лу, словно не заметив ее.

«Я уже взрослая, – догадалась Лу. – Вот в чем дело! Она ворует только детей, а я – взрослая».

Эта мысль тяжелым грузом легла на ее плечи, и в ту же секунду в голове прояснилось: Лу поняла, где она находится и куда нужно идти, чтоб выйти из парка.

Домой пришла поздно, но мама ничего не сказала – в тот момент, когда Лу открыла дверь и вошла, она разговаривала с кем-то по телефону, и Лу услышала обрывок:

– Да, мам, да, хватит уже! Да, я была ему не нужна! Да, нашел получше!..

Лу прошмыгнула мимо матери в свою комнату, захлопнула дверь и упала на кровать.

– Брошу институт! К черту! – сказала она и ощутила всю бесконечную радость быть никому не нужной.

Суицид как форма забвения

Это случилось весной, в мае, после того как Андрею запретили играть на улице, и он остался томиться дома. Андрей и сам понимал, что наказан справедливо: ему запрещали лазить на стройку, а он все равно сунулся туда из любопытства, был пойман сторожем и приведен домой. По опыту он уже знал, что первый день заточения – самая острая мука. Этот день всегда проходил одинаково: в слонянии из комнаты в комнату под монотонный бубнеж телевизора. Иногда Андрей останавливался, если видел на экране что-то интересное, замирал на несколько минут, пока шедшая по своим делам мама не натыкалась на него и не бросала:

– Что ж ты стал-то посреди дороги? Иди присядь, не мешай, книжку вон почитай…

Андрею не хотелось читать. В любой книге невыносимо начало, первые страниц десять: в них надо входить, как в холодную воду. И не важно, с чего начинается книга – с описания погожего летнего денька или с погони (хотя погоня, конечно, лучше) – все равно трудно впихнуть в нее свое сознание, выстроить в голове декорации и забраться в них, а потом еще и в головы героев влезть. Книги, нетронутые, лежали на стеллаже. Их принес из библиотеки отец: «Чтоб не пялился без толку в телик целыми днями!»

Андрей знал, что книги интересные, что потом, после первого десятка страниц, он уйдет в историю с головой, так что мама будет заглядывать в его комнату, сердито говоря:

– Андрей! Я тебя обедать зову. Суп стынет!

Но пока Андрей не мог открыть книгу: он еще не дошел до той степени скуки, когда пустота внутри свербит так сильно, что начнешь читать что угодно.

Подошел к окну. Там, снаружи, шел мелкий дождик. Деревья казались особенно ярко-зелеными, то ли из-за того, что были мокрыми, то ли потому что у Андрея в душе клубилась зеленая тоска. На подоконнике стоял старый самосвал, с которым Андрей играл еще в песочнице. В его кузов мама положила клубки ниток и спицы. Андрей принялся катать самосвал по подоконнику туда-сюда.

Зазвонил телефон. Обычно Андрей всегда подбегал к нему первым, снимал трубку, говорил – когда был совсем маленький – «Алё, алё, это Дюся (Андрюша)», – когда стал старше: «Алло, квартира Куйнашевых», но сейчас эта игра ему надоела.

Пока мама дошла до телефона из кухни, пока вытерла руки о фартук, пока взяла трубку:

– Да. Что? Коля? Повесился? Ой. Конечно, приедем. Да, да…

Больше она не сказала ничего, только поддакивала и кивала, а Андрей возил самосвал по подоконнику, рассеянно думая, что там за Коля такой, который повесился. Вечером мать с отцом о чем-то коротко и очень тихо поговорили, а назавтра с утра уехали, заперев его дома на целый день.

Андрей остался один и уже с самого утра утащил к себе в постель «Последнего из могикан». Настало время читать.

В то лето он прочел почти все принесенные папой книги, начал даже огромного «Идиота», которого, как выяснилось позже, папа взял для себя, но не осилил (из толстых книг отец смог одолеть только мемуары Жукова, и то больше из чувства долга перед великим полководцем).

Если бы не странное тягостное чувство, которое легло поверх тех дней, Андрей, может быть, и не запомнил бы их. Но – запомнил.

В пятнадцать лет он поссорился с родителями – тогда он уже твердо решил, что не только по отцовским стопам не пойдет, но даже в армии служить не будет:

– Я туда не пойду! А если вдруг… я… я повешусь, как дядя Коля?

– Какой дядя Коля?!

Мама посмотрела на него с недоумением.

– Который повесился, когда мне лет десять было! Я помню!

– Не было у меня или у твоего отца никакого брата с таким именем. – Мамино лицо было спокойным и непроницаемым, она всегда так злилась. – Ты что-то путаешь…

– Я все помню!

– Умудри тебя, Господи! Просвети твой разум светом своим божественным! Какой дядя Коля? Какое «повешусь»? Ты о чем? Мы с тобой говорили про армию.

– Я не хочу туда! Сдохнуть лучше!

– Ты понимаешь, что говоришь? Это страшный, смертный грех, единственный, который Господь не простит! А армия… У папы там связи, он бы тебе помог, устроил… чтоб не в горячую точку…

– Да лучше б в горячую. Я бы не стрелял, а сразу поймал пулю, и все.

– Андрей… – Мама сделала такие глаза, что дальше спорить Андрей не смог. С отцом ругался бы еще часа полтора, но с ней – не мог.

– Мама, ну скажи: был у нас какой-то… дядь Коля, который жизни себя лишил? Может, и я такой же, а? Может, мне с моим нервным характером вообще противопоказано в армии служить?

– Андрей! Еще раз говорю тебе: не было никакого дядь Коли! Ради Господа, успокойся и послушай отца, сказано же в Писании…

Андрей шумно выдохнул и ушел на улицу, где жаловался Владику Яковлеву на отца, который совсем из ума выжил со своей армией. Владик, которому армия не грозила по состоянию здоровья, то ли сочувствовал, то ли нет, но хотя бы слушал и не пытался лечить. В конце концов после школы Андрей уехал в Москву и поступил на физтех, где проболтался три года, а потом… Жизнь сложилась не совсем так, как хотелось ему, но и не так, как хотелось отцу, то есть в итоге получилось что-то вроде ничьей – один-один или ноль-ноль, смотря как посмотреть.

Однажды, когда к ним в гости пришла его будущая жена – тогда еще невеста Светлана с красивой фамилией Шеффер, которую она не стала менять на нелепую Куйнашева, – мама достала семейный альбом. Бессмысленный ритуал – Светлана даже не пыталась скрыть скуку, – но Андрей не стал мешать матери. Он редко перечил ей, да и вообще… скорее всего, это последняя его встреча с этими людьми с фотографий. Едва ли он сам станет разбирать фото, всматриваться в лица. Это было их, всех этих людей, прощание с ним. Прощание двоюродных и троюродных теток, соседок по старой квартире, отцовских сослуживцев и приятелей – всех тех людей, которые проскочили через жизнь Андрея в самом ее начале, но не попали в память, не осели там. Возможно, они когда-то пересекались с ними: «Какой милый мальчик? Как тебя зовут? Дю-ся? А меня…» Или: «О это кто, Андрей Дмитрич?! Ну надо же, во второй класс перешел, а я тебя во-от таким сверточком помню!» Или: «Андрюха, как жизнь? Куда планируешь после школы? По стопам отца? Так держать!»

Мама тыкала перламутровым ногтем в лица и говорила:

– Это твоего отца друг. Умер уже. Инфаркт. Он тебе когда-то самосвал подарил.

– Помню самосвал. Крутая игрушка.

– Это Виктор с женой, наши соседи. Виктор пропал потом. У них был сын, Владик, вы вместе учились, дружили…

– Владик, да.

– На улице встречаю, не здоровается. Не узнает, наверное… постарела я. Тут наши сельские: теть Галя, дядь Петя, дядь Коля… у него сын был, кажется, Артур, молодым умер: повесился…

Андрей вспомнил. Ясно вспомнил тот день, когда он кричал на маму, а она спокойно отбивала его атаки, а еще тот день, когда он услышал разговор мамы с дядей Колей, катая по подоконнику самосвал, и ему захотелось сказать: «Почему же ты меня обманула, мама?», но он промолчал, потому что понимал, что теперь мама скажет:

– Андрей, ты чего? Как же я тебе говорила, что не было никакого самоубийцы? Был он, был. Вот этого дяди Коли сын, да. Может, сейчас еще на каком фото его найду, сейчас… Что ж я, ненормальная, говорить тебе, что не было его, когда был он: мы с отцом на похороны ездили…

Андрей не стал задавать маме этот вопрос, просто похлопал легонько по руке, все еще тычущей в незнакомые черно-белые лица.

Значит, того парня звали Артур. Что ж, можно сказать ему спасибо: все эти годы всякий раз, когда накатывала тоска, когда невыносимо хотелось уйти навсегда, Андрей думал о том, что будет с ним после: даже те, кто ездил на его поминки, будут говорить всем, что его никогда не было.

Тупик № 2. зловещая тайна оврага

(статья из газеты «вечерний Заводск»

От 25.05.2018)

В любом городе случаются преступления, о которых говорят годами. Так устроен мир: среди преступников большинство бесследно канет в Лету, но один-два навсегда оставят след в фольклоре. В Подмосковье дети конца 80-х – начала 90-х пугали друг друга Фишером, а имя Чикатило и вовсе стало чем-то вроде нарицательного существительного, использующегося для обозначения маньяка. Самым громким делом в Заводске времен детства автора этих строк было убийство восьмилетней Лизы Осьминкиной, о котором в городе говорили, кажется, все. Малышей пугали цыганами, которые якобы похищали детей для того, чтоб, опоив их чем-то, затем таскать за собой – дескать, так больше подают. То преступление породило массу городских легенд, которые разрослись, как сорняки в парке, несмотря на то что довольно быстро были опровергнуты фактами. Никакой вины цыган в пропаже девочки не было.

Все случилось в мае 1993 года. До конца учебного года оставались считаные дни. Пригревало, детей магнитом тянуло на улицу, хотя в школе свирепствовали итоговые контрольные работы. Лиза должна была вернуться домой в седьмом часу вечера, так как училась во вторую смену, но из школы девочка так и не пришла. Мать подумала, что Лиза пошла к отцу (родители девочки были в разводе: мать жила на Подгорной, отец – на Парковой), такое нередко случалось. Любой из нас может мысленно проделать путь с Подгорной до Парковой – идти улицей с полчаса или дворами минут двадцать. Не то чтобы эта дорога изобиловала опасностями, в то время детей без проблем отпускали гулять одних. Обеспокоенная мать позвонила бывшему супругу. Узнав, что Лиза в тот день у отца не появлялась, женщина не на шутку встревожилась и решила обратиться в милицию. На начальном этапе к поискам Лизы отнеслись не слишком серьезно. Дети такого возраста часто теряются по совершенно не криминальным причинам: заблудилась, зашла в гости к подружке, заигралась с друзьями – найдется. Родители Лизы обзвонили тех одноклассников дочери, у которых был телефон, и обошли тех, у кого телефона не было (для сегодняшнего читателя это прозвучит дико, но даже в начале 90-х телефоны в Заводске были не у всех; для многих ситуация «Пойду к соседям позвонить» оставалась актуальной даже в начале 00-х). Мать и отец Лизы пережили самую страшную ночь в жизни. Девочки не было нигде. Только на следующее утро Лизу стали искать по-настоящему. И начали, разумеется, с парка.

Тут надо сделать небольшое отступление. Городской парк, ко входу в который ведет улица Парковая, где проживал отец девочки, на западе упирается в улицы Благодатную и Лазурную – дореволюционную часть города, а на востоке ограничивается глубоким оврагом, за которым располагается частный сектор. О дурной репутации парка в начале 90-х не знали только люди, безнадежно оторванные от реальности. В парке на лавочках ночевали бомжи. Там же тусовались наркоманы, и, по слухам, легко можно было приобрести то, что делало этих наркоманов тем, кем они являлись. Мусор не убирался, ограждения были сломаны, пруды заросли тиной и напоминали мерзкие стоячие болота, в которых могло плавать все что угодно – выдранная из забора доска, размокший презерватив, утка с утятами и утопленник с грузом на ноге. Особенно опасной считалась восточная часть парка, примыкающая к оврагу и частному сектору. Даже сейчас, спустя 20 лет, когда мэр привел в порядок парк и превратил его в место культурного досуга граждан, те отдаленные уголки нашего города представляют собой весьма удручающее зрелище: в заброшенных домах с разбитыми окнами селятся бродяги, на полу можно обнаружить следы костров, а стены исписаны, кажется, в несколько слоев. Данное отступление нужно было для того, чтоб вы поняли: тот парк, в котором вы видите танцующих клоунов и продавцов сладкой ваты, и тот парк, в котором гуляли дети 90-х, это два разных парка.

Тело Лизы Осьминкиной было найдено в овраге. Именно это и породило слухи о причастности к ее гибели цыган, многие из которых проживают в частном секторе за оврагом. Тело обнаружили Т. и Д., два бродяги-алкоголика, промышлявшие, скорее всего, кражами на огородах. Ранним утром, надергав у местного населения лука и редиски, товарищи направлялись через парк в город, где надеялись продать свою добычу и похмелиться. А возможно, поживились они и чем-то более существенным: звучит комично для сегодняшнего сытого времени, но в те годы мелкое воровство в частном секторе процветало – тащили все, что можно было сдать в скупку металлолома, продать или употребить в пищу. Итак, Т. и Д., пересекая овраг ранним утром 15 мая, обнаружили в нем труп Лизы Осьминкиной.

Она была убита – задушена – скорее всего, еще вечером 14 мая. На теле имелись следы сексуального насилия. Платье девочки оказалось разорвано, а петля из колготок затянута на ее шее. Т. и Д. стали первыми подозреваемыми: накануне их видели шатающимися по частному сектору, они появлялись то в одной пьяной компании, то в другой, так что имели возможность убить девочку. Однако никаких улик против них не было обнаружено. Другим подозреваемым стал сосед девочки – пятидесятилетний М., человек весьма странный, состоявший на учете в ПНД с диагнозом «шизофрения». Он был знаком с Лизой и иногда беседовал с ней о том, что его интересовало больше всего – об инопланетном вторжении в Заводск, которое, по его словам, уже началось. М. считал, что инопланетяне забирают жителей Заводска для опытов, облучают какими-то лучами, а также говорил Лизе, что ее большая розовая шапка с помпоном может притягивать эти лучи. М. никогда не приставал к женщинам, а по словам его матери, вообще ничем таким не интересовался, был как ребенок. Однако именно М. и стал главным подозреваемым и впоследствии был отправлен на принудительное лечение. Да, его видели вместе с Лизой в районе парка, причем это подтвердил не один свидетель. Правда, мать М. пыталась оспорить это, доказывая, что он был дома тем вечером, но ее слова в суде так и не были приняты во внимание. Сыграло свою роль и то, что отец М., к тому моменту давно умерший, был широко известным в советские годы заводским поэтом, так что для журналистов было весьма соблазнительно создать из данной истории метафору: дескать, вот во что вылилась советская идеология. Папа был уважаемым человеком, а сынок – убийца, выродок.

История эта наделала много шуму: в виновность М. многие не верили. Больше было сторонников версии про цыганскую мафию, хотя зачем этой мафии насиловать и убивать ребенка – никто не знал. Однако сейчас, по прошествии времени, у нас родилась еще одна версия, проверить которую, к сожалению, уже не представляется возможным. Дело в том, что именно в том году в Заводске был замечен некто Г. Данный гражданин давно был под прицелом у милиции: вел аморальный образ жизни, нигде не работал, жил у знакомого-собутыльника. В 1990 году, в отсутствие последнего, он изнасиловал его сожительницу, за что и отсидел три года. А выйдя, вновь обосновался в Заводске, выезжая иногда на заработки в Москву. А затем он… исчез. В 1993–1995 годах о нем не было никаких новостей. Только потом, в 1996 году, он снова дал о себе знать, вновь напал на женщину, но его удалось задержать: жертва подняла крик, и, хотя преступник попытался скрыться во дворах, незнание всех ходов-выходов сыграло с ним злую шутку (а может, он угодил в «рыбы-черти», все жители этой части Заводска подтвердят, что такое место существует), в общем, ему не удалось удрать, он был пойман и скручен несколькими местными храбрецами. В итоге Г. предстал перед судом и получил 10 лет за совершенные им нападения на женщин. Но в преступной истории Г. есть момент, который заставляет насторожиться: мы ничего не знаем о том, где он провел время с 1993 по 1995 год. Сам Г. уверял, что просто скитался по России, вот есть в нем такая романтическая тяга к приключениям. Разумеется, он никого и пальцем не тронул, просто колесил на попутках, зарабатывал мытьем посуды в приостановочных шалманах. Но стоит ли ему доверять? Многие женщины, подвергшиеся насилию, не хотят обращаться в правоохранительные органы. К сожалению, такое молчание хоть и не может быть причиной для обвинения жертв, но ведет к тому, что серийного насильника нелегко поймать, да и привлечь к ответственности получается далеко не за все совершенные злодеяния. Г. был не из тех людей, кто способен отказаться от совершения преступлений на долгое время: стоило ему приехать в Заводск – и нате, здрасте, нападение.

Давайте разберемся, кто такой Г. Уроженец поселка имени Урицкого под Заводском, родом из простой рабочей семьи, учился скверно, друзей почти не имел, кроме одного только Виктора Я., с которым, напротив, с детства был не разлей вода. Оба парня удирали с уроков, лазали по гаражам, пуляли из рогаток и спорили, есть ли у разведчиков ртутный нож – то есть были обычными мальчишками-сорванцами. Но чем старше они становились, тем сильнее различались их интересы, и в конце концов Виктор пошел в армию, а затем поступил в Политехнический институт, а по его окончании – в аспирантуру. Г. в армию не взяли по состоянию здоровья: он был хилым, в детстве имел проблемы с легкими, часто болел. Так или иначе, но на какое-то время пути Г. и Виктора Я. разошлись, и если бы не распад СССР, то, возможно, никогда и не сошлись бы больше. После распада Союза Виктор стал безработным. К тому моменту у него было двое малолетних детей, которых надо было содержать. Найти работу в Заводске в те годы было еще сложнее, чем сейчас. Виктор Я. на свою беду решил попытать счастья на заработках в столице, но оттуда так и не вернулся. Именно Г. был тем человеком, который подкинул Виктору эту идею. Мало того, известно, что Г. после исчезновения Виктора помогал вдове последнего финансово. Разумеется, до своего таинственного исчезновения в 1993 году. Почему это кажется мне важным? Дело в том, что именно в январе 1993 года было совершено нападение на молодую женщину О., ей удалось отбиться от нападавшего, рассмотреть которого она не смогла, сказав только, что он был невысокого роста, худой, жилистый и почему-то настойчиво звал ее посидеть, выпить пивка и поговорить по душам. Только после ее отказа он напал на нее и попытался повалить на землю. О. ударила его в пах, вырвалась и побежала, но нападавший не пытался ее преследовать. И как раз после этого Г. попросту пропадает с радаров, его нет нигде, вот вообще нигде, хотя милиция рассматривала его как возможного подозреваемого. В мае 1993 года убита Лиза Осьминкина. А через пару лет Г. объявляется вновь, якобы вернувшись из путешествия по России. Не кажется ли вам, друзья, что Г. вполне мог быть тем самым человеком, который, пересидев несколько месяцев в каком-нибудь тихом убежище после нападения на О., с пробуждением весенней природы ощутил и желание, так сказать, удовлетворить свой мерзкий позыв? Он убивает Лизу, которая, возможно, пошла в парк погулять, а затем скрывается уже надолго: год не показывается в городе, потом возвращается и совершает новое нападение, которое уже не сходит ему с рук. Наше предположение кажется убедительным еще и потому, что Г. был человеком невеликой силы: его жертвы были либо ему знакомы, как в первом случае, когда он напал на сожительницу друга, либо значительно слабее его. Он понимал, что с крепкой и сильной женщиной ему не справиться, если она окажет сопротивление. Именно поэтому он мог и напасть на Лизу. Почему же ранее он ограничивался изнасилованием, а теперь решил убить жертву? Возможно, девочка чем-то его разозлила, сильно сопротивлялась, кричала, и он решил, что ее крик услышат в частном секторе. Так или иначе, Г. отлично подходит на роль убийцы Лизы Осьминкиной, однако его даже не рассматривали в этом качестве. Почему? Потому что Г. исчез, потому что был другой, более удобный подозреваемый, М. Хотя почему М., если он имел такие преступные наклонности, ни разу до этого ничем не проявил их? Г. же с самого начала своего пути проявлял себя как агрессивный по отношению к женщинам человек, на счету которого наверняка гораздо больше преступлений, чем нам кажется. По сути дела он понес наказание только за изнасилование своей соседки и за нападение в 1996 году. Нападение на О. так и осталось нераскрытым: увы, сама О. так и не смогла точно указать на нападавшего. Г. сейчас на свободе и, возможно, продолжает свои гнусные преступления.

Овраг, в котором нашли Лизу, стал пользоваться недоброй славой. Одни говорят, что в овраге нельзя находиться дольше пяти минут: внутри поднимается лютая злоба, такая огромная ненависть к миру, что хочется идти убивать. Другие утверждают, что слышат в овраге голоса, говорящие на незнакомом, непонятном языке, и вспышки света. Особенно часто это явление фиксируется в мае-июне.

В 2002 году, как раз в конце мая, бесследно пропала Полина К., восемнадцатилетняя девушка, проживавшая в частном секторе. Ее кожаную куртку нашли на дне оврага. Больше никаких следов Полины найдено не было. Ее исчезновение до сих пор не раскрыто.

Я приходил к оврагу и один. Спускался, стоял, думал. Я не слышал голосов, не видел света. Но на душе становилось как-то тревожно.

Одним словом, если жизнь и рассудок дороги вам, держитесь подальше от…

В. Я.

Часть 3. Можно ли было избежать Второй мировой войны?

Не думаю, что можно было. Вот если бы я был путешественником во времени, переместился бы в 30-е годы в Германию и стал бы рассказывать немцам, какой ужасный Гитлер и чего он натворит потом. Разве они бы мне поверили? Я не знаю немецкого, но даже если б знал, все равно мне бы не поверили. Отправили бы психушку, и все. Ну или я бы удрал от них, сел в машину времени и вернулся обратно. Но на самом деле, будь у меня машина времени, я бы не стал даже рисковать. Я бы лучше переместился прямо на войну, начал помогать нашим, прихватив с собой современное оружие.

Влад Я.

Я думаю, что избежать Второй мировой войны было можно. После Первой мировой войны не надо было создавать такие условия, чтобы в Германии зародился нацизм. Нельзя было делать так, чтоб немцы чувствовали себя ущемленными. Ведь из-за этого они и верили Гитлеру: хотели доказать всему миру, что они на самом деле самые лучшие, а проиграли в Первой мировой просто из-за неудачного стечения обстоятельств. В людях копилась злоба. К тому же в Германии была ужасная экономическая ситуация! В учебнике приводятся цитаты из романа Ремарка про то, как быстро обесценивались деньги. Несчастные, голодные, но гордые люди закономерно стали злыми. Нельзя было такого допускать. Чем сильнее человек злится на судьбу, тем больше он способен на всякие страшные вещи.

Луиза Извозчикова

Мне трудно представить, как к власти может прийти такой страшный человек, как Гитлер. Я думаю, что избежать войны можно было бы, если бы нашелся отважный человек, который убил бы его в самом начале. Пусть даже ради этого тому человеку самому пришлось бы умереть, зато он спас бы миллионы людей! Можно сказать, что место Гитлера занял бы кто-то другой, но едва ли нашелся бы второй такой же ненормальный [зачеркнуто] злобный [зачеркнуто] радикальный.

Вот я бы его убила [зачеркнуто тщательно].

А возможно, убить нужно было бы не только Гитлера, а нескольких человек (самых опасных), но это тоже правильнее, чем допустить войну, в которой погибнет столько хороших людей! Добрых людей, которые никому ничего не сделали!

Лола Шарапова

Я думаю, что у всего есть какие-то причины. Нельзя избежать какого-то события, тем более такого глобального, как война. Можно ходить в шапке и избежать простуды, но избежать войны нельзя. Есть много всяких аспектов, которые влияют. Мне не нравятся войны, но без них нельзя. Люди всегда враждуют. Разве можно этого избежать? Думаю, нет.

Сергей Г.

Может, есть другой мир, в котором никакой войны не было? Там живет мой прадедушка и его брат. Прадедушка погиб под Сталинградом, а его брат умер от брюшного тифа в детском доме, который эвакуировали из Москвы куда-то под Ярославль. А может, и прабабушка тоже не умерла бы от непосильного труда. Так про нее бабушка говорила, она тоже умерла, давно. Есть мир, где жив мой прадедушка, его брат, но нет меня, потому что я здесь. Если бы не было войны, моя бабушка не осталась бы сиротой и не приехала в Заводск. Тогда тут все восстанавливали, были нужны рабочие руки. А она была молоденькая, и поехала. А тут мой дед ей встретился.

Может, тот другой мир лучше. Я не знаю, потому что меня там нет. Так жалко.

Полина К.

Я думаю, что Второй мировой войны можно было избежать, если бы во время Первой мировой максимально разгромить Германию и другие страны, выступавшие с ней в союзе. Плохо, что из-за революции Россия вышла из войны (это тоже было неправильно, еще и отдали немцам кучу территорий по Брестскому миру), но и без России Англии и Франции надо было давить Германию до упора. Пусть бы война и продлилась дольше, может, до 1919 года. Тогда у немцев не было бы реваншистских настроений, а было бы отвращение к войне. Да, тогда Первая мировая была бы еще более кровавой, но зато Второй бы точно не было, и в совокупности людей погибло бы меньше. Нужно всегда делать так, чтоб люди понимали с первого раза, иначе зачем тогда все?

Андрей Куйнашев

Нельзя [зачеркнуто]

По моему мнению, избежать Второй мировой войны было можно, только для этого было нужно тщательнее следить за тем, что происходит в Германии.

У них ведь была революция, инфляция, безработица [зачеркнуто] Они были обозлены, и поэтому [зачеркнуто]

Или не допустить, чтоб к власти пришли нацисты, или вообще взять и напасть на Германию первыми со всех сторон. В такой ситуации это было правильно! Нечего их жалеть, потому что они нас не жалели, а евреев и цыган хотели истребить под корень. Когда кто-то говорит, что хочет убить твой народ, надо не ждать, пока он начнет это делать, а напасть на него первым. Это только мое мнение, я не историк, и понимаю, что не права. Но нужно было свое мнение писать, и я написала.

Олеся Скворцова

Можно ли было избежать войны, я не знаю, но СССР победил.

Надо побеждать в войнах, а не избегать их.

Олег

Крутые мужики

В 2006 году Плутон исключили из числа планет солнечной системы, а Андрея Куйнашева – из вуза, в котором он с превеликим скрипом учился уже четвертый год. Выяснилось, что астрофизика ему неинтересна: детская тяга к космосу оказалась именно что детской, а настоящий космос – это много физики и никаких пришельцев. Да и черт бы с ним, с космосом – но вылет из вуза приравнивался к службе в армии, а попадать на ту планету Андрею совершенно не хотелось.

Об альтернативной гражданской службе он узнал от одного чудика из общаги. Ходил такой – ростом даже выше Андрея, то есть почти двухметровый, бритый налысо, с косичкой на затылке. Жил чудик в другом крыле, но на кухне они пересекались. Андрей заметил, что он готовит только овощи, причем использует какие-то странные приправы с резким запахом. Как-то раз, заметив Андреев заинтересованный взгляд, чудик пояснил:

– Я вегетарианец.

У Андрея, привыкшего к тому, что мать в пост изводила всю семью овощной диетой, это заявление вызвало недоумение: какой нормальный человек, тем более парень, добровольно откажется от мяса? Но и антипатии к чудику в смешной ярко-зеленой футболке у Андрея не возникло: каждому свое, пусть себе.

– Раньше кришнаитом был, но это давно, – пояснил чудик. – Теперь просто привычка.

Будь Андрей любопытнее, он расспросил бы соседа о том, что привело его к этой чудной вере и что увело от нее, но делать этого он не стал, буркнул только что-то вроде:

– Мм, понятно.

– Я в бога больше не верю… то есть верю, но… я тебе так скажу: по сути все религии правы и вещи говорят верные. Я правильно изначально рассуждал, только запутался… Главное ведь что: ненасилие. Я ведь из-за этого даже в армии не служил, а точнее…

Вот тут он и рассказал про альтернативную службу и как полтора года работал санитаром в какой-то больничке у черта на рогах. Рассказ этот нужен был чудику только для того, чтоб перейти к главной теме – своей личной вере в особого космического бога, но этого Андрей уже не слушал и не запоминал, а просто стоял, кивая, и прокручивал в голове мысль: «А ведь можно было…»

Все, что так или иначе было связано с армией и войной, вызывало у Андрея глухую ярость, в целом ему несвойственную. Всякие рассказы про то, как солдат заставляют красить траву в зеленый цвет или убирать лужу граблями, у большинства вызывают смех – но смех добродушный, типа «ну, тупизм, но все равно родной, правильный тупизм», Андрей же начинал тихо скрежетать зубами. А еще в армии Андрей не хотел служить из-за желания показать отцу, что шел бы он к черту.

Стоило маме на какое-то время отлучиться – и отец уходил в алкогольный заплыв. Когда Андрей добрался до выпускного, мама получила две путевки в санаторий. Ей, перенесшей операцию, надо было подлечиться, ну а Ленка… бросать мелкую на попечение отца и брата мама не решилась. В общем, мама с Ленкой уехали, оставив их с отцом вдвоем.

– Андрей, – сказала мама перед отъездом. – Ты взрослый, и я тебе доверяю. Присматривай за отцом.

Учебный год подходил к концу, нужно было готовиться к выпускным и вступительным экзаменам. А еще – очень хотелось погулять, искупаться в речке, полежать на траве, глядя на небо сквозь ветви деревьев. И тут Сашка Трошкин предложил совместить приятное с полезным: приехать к нему на дачу на выходные – сперва немного позаниматься, а потом отпраздновать его день рождения.

– Помогите, мне б матешку сдать хоть на троечку… мне батя обещал мопед купить, как школу закончу!.. Вы меня чуток в матешке натаскаете, а я вас шашлычками угощу!

Андрей согласился: ему не очень-то хотелось сидеть дома, с отцом, решая задачи по алгебре под аккомпанемент телика и отцовских комментариев к новостям. Выехать должны были в пятницу вечером, чтобы в субботу проспать до обеда, потом планировалось до вечера учиться, а празднование дня рождения намечалось на вечер воскресенья. Правда, перед отъездом Андрей уточнил у Сашки: есть ли в поселке связь и кому, если что, можно позвонить. Сашка посмеялся, сказал, что телефон у них есть, и продиктовал номер. Этот номер Андрей оставил отцу:

– Если что-то случится, звони.

Отец кивнул с серьезным видом, но что-то – скорее всего, его нездоровые глаза – подсказало Андрею, что этого недостаточно, и перед самым отъездом он поднялся на этаж выше и позвонил в дверь Нелли Артамоновны, старушки, с которой он иногда здоровался в подъезде.

– Я уезжаю до понедельника. Если вдруг что… в общем, вот номер, по которому вы сможете меня найти.

До деревни добирались больше часа, вначале на электричке, а потом долго шли пешком. По дороге Сашка то и дело заговаривал с местными – рассказывал (хвастался?), что вот друзья приехали на отдых, да-да, городские. Новоявленные гости смущенно кивали и улыбались, стараясь выглядеть вежливо и культурно. Дом у Сашкиных родителей был большой, старый, родовое гнездо, как объяснил сам Сашка. Здесь его разгильдяйско-самоуверенный вид казался естественным: он тут считай хозяин, а потому мог важничать. Они только-только поздоровались с хозяевами и сели за стол, на котором стараниями Сашкиной мамы красовалась целая гора еды, как где-то в глубине дома зазвонил телефон. Андрей сразу понял: по его душу.

– Андрея? Сейчас…

Нелли Артамоновна говорила встревоженно, голос ее дрожал, как и мелкие кудряшки на голове (кудряшек Андрей не видел, но так ему представилось):

– Мне кажется, ваш отец, Андрей, сильно пьян… Он стоит на балконе и кричит. Внизу какие-то ребята гуляют. А он на них кричит. Даже швырнул в них что-то. Какую-то железную посудину.

«Таз для варенья», – догадался Андрей.

– Он кричит, чтоб они… не буду цитировать… и что он крутой мужик… а это уже цитата… и еще… мне кажется, у вас на балконе есть и более тяжелые вещи…

– Я приеду.

Мама Сашки все-таки всучила ему пару контейнеров с едой, а Сашкин отец попросил соседа, у которого был квадроцикл, подкинуть Андрея до железнодорожной станции – иначе он не успел бы на последнюю электричку.

На балконе стояла табуретка, а еще – старенькая, но рабочая электроплитка, сломанная соковыжималка, лыжи, лыжные палки, какой-то хлам в пакетах… А если этим – да кому-то по голове? А если кто-то вызовет ментов? Хорошенький будет маме подарок по возвращении из санатория. Крутой мужик! Ну да, ну да. Позорище! Злость и стыд погасила огромная усталость: дорога туда и обратно съела все силы, и Андрей вернулся домой еле живым. На земле под их балконом действительно валялась куча вещей, в том числе и разбитая соковыжималка. Счастье, что никому не попала в голову. Иначе тут бы еще и труп лежал.

Крутой мужик дрых там же, на балконном полу – наверно, ужрался до такой степени, что запутался в дверях и не смог вернуться в квартиру.

Никогда, никогда, никогда Андрей не пойдет служить в армию. Вся армейская мощь, все их победы и парады – это то же самое, что, ужравшись в хлам, кидать вещами с балкона. То же самое. Хреновы вояки.

Когда Андрей узнал от чудика про альтернативную службу, то решил: если вылетит, то пойдет служить именно так.

Пацан сказал – пацан сделал: вылетел – и написал заявление на АГС, как и полагалось, за полгода до призыва. Даже подготовил речь о том, что он пацифист, и отрастил волосы до плеч, чтоб выглядеть максимально хипповски. Боялся, что не сработает – но сработало, как ни странно.[5]

Влад, когда друг сообщил ему о том, что выбрал вместо армии мыть полы в больнице, сказал:

– Ну, черт его знает, Андрюх… Военным хотя бы девушки охотнее… Ну то есть не только дают охотнее, но и вообще… Любят мужчин в форме. Кто больше шансов имеет – солдат или санитар, который утки из-под больных выносит?

Андрей ответил:

– Я по документам – санитарка-мойщица. Смешно, но даже так – в женском роде.

– Не знаю. Вот если б была война, я бы пошел добровольцем… родину защищать.

– Когда понадобится защита, родина сама тебя погонит. Хочешь не хочешь… А до тех пор пусть катится к черту. И да – утки выносить, на мой вкус, более почетное занятие.

Влад ему не поверил, но дальше спорить не стал. Он учился на филфаке, что тоже было совсем не престижно.

Прерванная дружба

Больше всего Лу любила возвращаться с работы домой. Разумеется, не отрезок пути, когда ты едешь в транспорте, нет – потом… когда идешь дворами, своим собственным, придуманным тобой путем, петляя среди одинаковых многоэтажек, уверенно ныряя в арки – во тьму, где на секунду звуки, запахи и цвета становятся совсем другими, но едва успеваешь это осознать, как все уже прежнее, и ты снова во дворе, где машины, фонари, детская площадка и духи города притворяются, что их нет.

А вот уже и дверь в подъезд, пиканье домофона, шум лифта, повороты ключа в замочной скважине.

Сердце делает дежурную паузу, а потом – открываешь дверь и слышишь:

– О, привет, Лу!

Они с Олеськой вместе снимали квартиру. Лу бросила политех, а Олеська так никуда и не поступила. Сразу после школы она поехала в Питер, подавала документы в институт культуры и в институт кино и телевидения на актерское отделение, но не прошла по конкурсу. Теперь о сцене или большом экране она уже не думала, планировала штурмовать СПбГУ.

– Если учиться, то в лучшем вузе, – говорила она. – Иначе образование теряет смысл. А еще – я обожаю Питер.

Лу больше не хотела учиться. От одной мысли об институте ей становилось плохо, будто она только что ступила на землю после семи минут катания на аттракционе «Мертвая петля» – и на нее обрушились тошнота и головокружение.

– Лу, что не так? Йогурт испортился?

– Вспомнились линейные логарифмы.

– Ну ты даешь! Нашла о чем думать. Послезавтра за квартиру платить – вот что важно…

Олеська работала официанткой. Лу пробовала к ней присоединиться, но безуспешно: на работе ее преследовало ощущение неловкости и стыда – казалось, будто она мешает людям и появляется именно в тот момент, когда они говорят друг другу что-то важное. К тому же подносы с едой зачастую были слишком тяжелыми, а Лу не отличалась крепким телосложением. Олеська тоже часто говорила, что ей тяжело – к концу смены болят спина и руки.

Лу устроилась в компьютерный клуб, принадлежавший отцу ее одноклассницы Лолы Шараповой. Клуб работал круглосуточно, в две смены – утреннюю и вечернюю. Лу больше любила вечерние смены, хотя именно по вечерам в крошечное помещение клуба людей набивалось – не продохнуть. Приходили школьники: проиграть в ГТА или «Варкрафт». Орали, бесились, в ярости разбивали мышки и клавиатуры. Заскакивали студенты: скачать реферат или курсовик. Иногда заглядывали приезжие, каким-то ветром занесенные в Заводск: написать письмо. Лу быстро научилась делать все: распечатывать документы в уменьшенном масштабе (шпаргалки), делать ксерокопии паспортов, чтоб на них было хоть что-то видно, а не одна тьма с глазами, настраивать веб-камеру для видеосвязи и даже делать замечания… нет, скорее, делать вид, что она делает замечания тем, кто ведет себя уж чересчур буйно.

В залах (их было два; залы – громкое слово, скорее комнатки – двадцать и пятнадцать квадратных метров) стояли камеры (без камер никак – один их вид немного дисциплинировал школьников). Из второго зала можно было пройти в туалет – крошечный закуточек с окошком под потолком, где вечно воняло и не хватало бумаги. Вот и весь клуб – без окон, без дверей (ну почти) полна горница людей. И компов.

Зайдя в клуб, люди подходили к кассе – оплатить игровое время; некоторые, впрочем, сразу направлялись к компьютеру: время начислялось на логин, если осталось с прошлого раза – проходи, садись, играй. Обычно такие посетители кивали или улыбались администратору, давая понять, что у них все хорошо и платить им пока рано.

Но были и другие…

Иногда Лу замечала людей, которые проходили во второй зал, а вот выходить – не выходили. Поначалу Лу думала, что заработалась, не заметила – бывает, но однажды все-таки решила просмотреть видео с камер наблюдения. Вот очень высокий мужик в кепке идет мимо стойки администратора, кивает, Лу кивает ему в ответ, мужик проходит во второй зал, но на камере из второго зала его нет! Мужик в кепке как будто туда и не заходил. Как такое может быть? Может, камера во втором зале запаздывает или наоборот – спешит?

Лу отсмотрела видео за все восемь часов своей смены. С обеих камер. Смотрела из принципа, фактически удвоила, нет, утроила рабочую смену. Следила за перемещениями людей. Все, кто выходил из первого зала, заходили во второй. И все, кто выходил из второго, заходили в первый. Кроме мужика в кепке. Он просто исчез. В конце концов Лу рассказала об этом боссу, приведя, разумеется, доказательства. Равиль Касимович выслушал ее, поскреб лысину, поцокал языком, пробормотал:

– Субханаллах… – А потом добавил: – Ну ничего же не украл… Вот если б исчез вместе с компьютером или мышку срезал… А, забудь.

Больше Лу ему не докучала; хозяина клуба она уважала и побаивалась: хоть он ни разу не повысил на нее или на кого-то из работников или посетителей голос, его считали строгим – за опоздания штрафовал, а стоимость сломанной по недосмотру администраторов техники обещал вычитать из зарплаты.

У Лу появилось своеобразное хобби: она вычисляла этих, которых стала называть про себя «тайными покупателями» (вакансия, которую они с Олеськой когда-то мечтали получить: ходить по всяким барам-ресторанам, а потом оставлять отзыв, как тебя обслужили; но Олеську и Лу даже не позвали на собеседование). Так и тут – тайные покупатели, пришли в наш мир, полазали, посмотрели, а потом возвратились в свой. Писать отзывы. Может, там им выдавали анкету пунктов на шестьсот, и они строчили и строчили: про погоду, например, или общественный транспорт. Всякие отписки ни о чем, лишь бы заработать денег, наверняка сущие копейки.

«Тайные покупатели» научили Лу одной важной стороне взрослой жизни: если что-то тебя не касается, то и ну его. Даже если это что-то потустороннее. Просто делай вид, что этого нет. Забудь.

Поэтому на Хряща Лу тоже долго не обращала внимания. В первый раз Лу увидела его возле подъезда дома, в котором они с Олеськой снимали квартиру. Он стоял с букетом каких-то белых цветов, Лу не разглядела, каких именно, только поняла, что белых – они сливались с ним самим, бледно-серым. Лу с Олеськой прошли мимо, хлопнув дверью прямо у него перед носом, но Лу заметила, какой взгляд метнула в его сторону Олеська: она его точно знала, и он определенно ей не нравился. В следующий раз он так же стоял возле подъезда, и так же с букетом. Помимо работы официанткой, Олеська ходила на курсы секретарей, потому что не собиралась век таскать подносы. Именно там она и познакомилась с Хрящом, которого сама именовала важно:

– Делопроизводитель!

Он у них что-то там преподавал. Внешне Хрящ напоминал куриную шею из супа – такой же многокостный и склизкий. Периодически он появлялся на пороге их квартиры, но внутрь Леська его никогда не пускала. Сперва Лу думала, что подруга так поступает из страха перед хозяйкой (та строго-настрого запрещала «водить мужиков»), но все было немного иначе – однажды Олеська озвучила свое кредо:

– Дом женщины – это тайна, и если она впускает в него мужчин, то нечего и думать о том, чтоб в ее жизни появилось что-то…

Она не договорила. У Олеськи была привычка обрывать фразу на полуслове, наверное, из-за отсутствия необходимости в четком и структурированном мышлении, ну или так она подчеркивала свою таинственность. Хрящ со временем все равно примелькался. Вечерами дежурил у подъезда, а утром приходил завтракать в кафе, где работала Олеся, к самому открытию.

– Что ему от тебя надо, Олесь?

– Это ты его спроси!

– А тебе что от него надо?

– Экзамен сдать хорошо. Место хорошее найти. В заводоуправлении, например.

Лу часто разговаривала с Олеськой о будущем. У них были не то чтобы разногласия, скорее, недопонимание:

– У меня есть план, – говорила Леська. – Вначале на работу секретарем, в хорошее место. Потом – получить высшее, желательно заочно, чтоб не отрываться от работы. Потом пойти на повышение и желательно – замуж. Там же, на хорошем месте, можно и мужа найти, а то сейчас ко мне только всякие мутные типы клеятся. Или гопники, или престарелые женатики…

– А у меня нет плана, – говорила Лу, – я хочу просто жить, жить, жить… так же, как сейчас… вот как мы с тобой живем…

– Разве это жизнь? У меня от работы ноги отваливаются, а перед глазами, если их закрыть, грязные тарелки и не менее грязные улыбочки. Вот когда будет у меня своя нормальная квартира, муж, семья, тогда…

Лу, если честно, не хотелось ничего такого. Ни нормальной квартиры, ни мужа, ни семьи – ничего. Ей хотелось бы прожить так, как они жили, до самого конца, до той поры, когда она сама однажды сможет зайти в соседний зал компьютерного клуба и не выйти обратно. Ей нравилась квартирка, которую они с Олесей снимали: ребристый диван, шаткие стулья, большой книжный шкаф, забитый разномастным хламом – что надо, то и найдешь, нравилась голая лампочка у потолка, дававшая тусклый, но уютный свет, и никуда Лу не хотелось идти, потому что все остальное в мире, кроме этого, было высшей математикой. Мир будто слышал ее желание, все так и длилось без перемен, хотя Олеська все-таки сдала экзамен и нашла место секретаря, которым оказалась недовольна.

– Разве это зарплата? Даже в «Толстом Джо» было лучше! А мужчины? Ох…

Хрящ все так же часто провожал Олеську до дома. И все чаще она говорила про него со злобой:

– Идет, таращится, чего хочет? Когда отстанет, не нужен уже… Убогий!

Так оно и продолжалось бы вечно, чему Лу, наверное, была бы рада, но однажды они с Олеськой встретили в магазине Сашку, того самого репетитора по математике, который помогал Лу готовиться к вступительным экзаменам в политех.

– Луиза! Ай эм вери глэд ту си ю! Как твои дела? Сдала вышку? Уже, наверное, на третьем курсе…

Он бросился к Лу, сверкая улыбкой. Был все такой же, громкий и верткий, как будто из рекламы вылезший.

– Нет, Саш… Я институт бросила.

– Как?

– Да так. Не мое это.

– Да ну! То есть… конечно, не твое. Оно вообще – ничье. Просто… ну, ты вообще неплохо справлялась… и профессия хорошая…

Тут в дело вступила Олеська, видимо, решившая спасти подругу от неприятного разговора:

– Я Олеся! Мне Лу о вас рассказывала. – Она протянула ему руку и улыбнулась. – Мне бы иностранный подтянуть. В СПбГУ поступать планирую. Но пока май инглиш из вери бед.

– О, тут я могу помочь! То есть не сам, хоть и спик инглиш вроде неплохо, но не на том уровне, чтоб готовить в вуз… Но есть человечек один… А не хотите посидеть? – вдруг спросил он каким-то другим тоном. – Теперь уже так, по-дружески, а? Перетрем наши дела…

«Какие наши дела?» – подумала Лу, но Олеська уже тащила ее за собой, даже не спрашивая согласия (они были почти одного роста, но Олеська всегда носила каблуки, была сильнее и увереннее, оттого казалось, что она – старшая, и Лу старалась не замечать, что подруга частенько этим злоупотребляет).

С этого-то все и началось. Олеська довольно быстро стала встречаться с Сашей. Точнее, они пару раз сходили в кино, а потом вроде как разбежались, но… именно он познакомил ее с Яном.

Ян был всего лет на семь старше их с Олесей, но выглядел очень взросло и солидно. (Честно говоря, Лу своеобразно понимала солидность: в ее глазах чем больше у мужика залысины, тем он солиднее, а полностью лысый Равиль Касимович так вообще самый солидный босс во всем Заводске.) Ян владел небольшим цветочным бизнесом – сетью ларьков по всему городу. Эти вездесущие ларьки всегда удивляли Лу: они работали круглосуточно. Кому и зачем мог понадобиться букет посреди ночи в спальном районе Заводска? Только если Олеське.

Так или иначе, а эти цветы ее покорили. Их было много. Очень много. В маленькой съемной квартирке стало тесно: цветы вообще занимают гораздо больше пространства, чем кажется – хрупкая здоровьем Лу быстро это поняла.

– Олесь, эти лилии… у меня от их запаха голова болит…

– Лу, это же орхидеи! Знаешь, какие это дорогие и редкие цветы!

– Это лилии! Обычные лилии! Пожалуйста, давай их в ванной запрем, а?

– Это точно не орхидеи?

– Да, клянусь тебе!

– А я орхидеи просила! Лилии ведь не такие редкие и дорогие, да?

Олеська доставала огромный, шелестящий целлофаном букет из вазы и выносила на мусорку – и Лу тут же становилось жалко цветов, погибших по ее вине.

Ян не нравился Лу: ей казалось, все, что он говорил, было приказом или наездом. Даже если он замечал, взглянув в окно: «Идет дождь», то дождь после этих слов должен был пойти в другую сторону. И уж тем более какие-то жалкие лилии по его приказу точно были обязаны превратиться в орхидеи. У Яна была «девятка», на которой он и приезжал за Олеськой – и увозил то в ресторан, то погулять, то к себе домой.

Лу долго боялась посмотреть правде в глаза, и потому, когда случилось то, что должно было случиться, это выбило у нее почву из-под ног.

Она осталась одна.

– Ян предложил… я тебе деньги оставлю – за этот месяц, а дальше ищи новую соседку…

Начиналось что-то новое и неприятное. Как бы сильно Лу ни хотела, чтоб ничего не менялось, а все менялось. Ей захотелось сказать что-то жалобное, щенячье: «Не уходи», «Не бросай меня», «Мне страшно».

Олеська расплывалась у нее перед глазами, как будто пряталась за той стеной из стеклоблоков, которая была у них в школе на втором этаже.

– Предательница, – наконец тихо сказала Лу.

«Все школьные годы ты у меня списывала, заставляла держать зеркальце, когда красилась в подъезде, использовала меня, пока мы жили вместе, когда надо было достать противные волосы из слива душевой, а теперь вот так берешь и уходишь…»

– П-предательница! – сказала она громче.

Олеська развернулась и ушла.

Лу не пыталась сдерживать слезы. Она не умела прятать боль, скомкать ее, как несвежий носовой платок, и засунуть в карман; маленькую лодочку на волнах отчаяния, ее долго бросало то вверх, то вниз под раскаты грома, вспышки молний и потоки ливня.

Новую соседку она так и не нашла. Теперь на оплату квартиры уходила почти вся ее зарплата. Чтобы как-то выжить, Лу стала брать больше смен и вообще почти перебралась на работу. Так было легче. Лу заваривала овсянку в чашке, пила дешевый, кисловатый растворимый кофе и проводила в клубе целые сутки.

Возвращения с работы стали другими. Лу выходила из автобуса и шла вдоль домов, вдоль кустов и деревьев, дворами, своим собственным, придуманным ей путем, петляя среди одинаковых многоэтажек, уверенно ныряя в арки – во тьму, но тьма была неприятная, тьма смотрела взглядом Хряща, который безмолвно дежурил у их подъезда.

Лу писала Олеське:

«Он тебя поджидает, похоже».

«Ненормальный. Вызови ментов».

«Он меня не трогает. Стоит просто».

«Дебил».

Тихий, безмерно преданный Олесе воздыхатель казался Лу опасным. «Она бросила меня наедине с монстром, которого сама же и прикормила, – мрачно думала Лу. – Вдруг однажды у него вместо букета будет с собой нож? А что если в темноте он примет меня за нее?» Лу и в голову не приходило, что спутать их с Олесей не смог бы даже слепой: звонкий стук Олесиных каблуков или шарканье ботинок Лу ясно дали бы понять, кто это идет, не говоря уже о том, что Олеська всегда ходила в платьях, держала плечи расправленными и даже в лютый мороз не носила шапку, а Лу постоянно сутулилась и натягивала на голову капюшон. «Он убьет меня, однажды примет за Олеську и убьет», – воображение рисовало ей лужу крови и букет белых лилий, обагренных алыми брызгами. Ужас и тоска подтачивали Лу: она еще больше исхудала, хотя казалось, куда еще, шеф перестал давать ей дополнительные смены, беспокоясь о ее здоровье; она даже подумала о том, чтобы вернуться к матери, но тут неожиданно поступило предложение пожить у одной девчонки, родители которой укатили в Москву делать бизнес. Лу согласилась и съехала, но и на новом месте Хрящ часто мерещился ей – или возле подъезда, или во сне. Теперь он преследовал ее, именно ее.

Съезжая, Олеська оставила Лу шелковый розовый шарф и большую суповую кастрюлю (хотя кастрюля, скорее всего, была хозяйская), которые Лу забрала с собой. Теперь это были шарф Лу, кастрюля Лу и монстр Лу.

Прерванная дружба 2

Главным читателем и критиком «Дневника убийцы» был Куйнаш. Просто выбора не было: не Олегу же и Сашке давать почитать – засмеют. И не Полине (все-таки девочка).

Влад спрашивал:

– Ну как?

Андрей говорил:

– Интересно.

Влад не отставал:

– Страшно?

– Да. Только слово «ножик» пиши с «и», а то кажется, что у него в кармане много маленьких ножек.

Так себе критика, не Белинский, но что взять с Андрея. У него никогда не было ни оригинальных мыслей, ни богатого словарного запаса – ни тогда, в детстве, ни потом… Технарь он и есть технарь. Вот и сейчас Андрей выслушал долгие рассуждения Влада (это для блога и для книги – главные тезисы), а потом завершил их одной-единственной репликой, весьма для Влада обидной:

– Владик, ты – нацик.

– Я – русский человек. Неужели ты не понимаешь, что скоро русских вообще не останется…

– Владик, ты нацик.

– Андрей, а ты нет?

– Я – нет.

– А кто тогда… в седьмом классе сказал: «То жидовка, то хачиха», – когда нам англичанку новую поставили, Асмик Ованесовну?

– Я и не помню уже. Но раз сказал, значит, был дурак. Думал, что она нас английскому не научит. Так и не научила, кстати. Замуж выскочила и уехала, ну да бог с ней.

– А мне хотелось бы, чтобы мне и тебе вообще не нужен был этот английский! Чтоб достаточно было русского – великого и могучего, – чтобы чувствовать себя полноценным человеком! Чтобы не нужно было заглядывать в рот америкосам и…

– Влад, ты нацик.

Очень трудно спорить с человеком, у которого один тезис, который он тычет тебе в нос, всякий раз делая вид, будто это что-то новое. Даже Герасимов, который после армии устроился впаривать людям всякий хлам, не так раздражал Влада, как лучший некогда друг.

– Андрей, ты книгу-то прочел?

– Да.

– «Пришел палач» – это… – Когда Влад говорил о своем детище, он страшно нервничал. Чувствовал, что у него ухо дергается, как в детстве. – Не просто книга. Несмотря на простой, казалось бы, сюжет, несмотря на… Она людям нужна. Нашим, русским людям нужна. Чтоб встать с колен.

– Не припомню, чтоб ты хоть раз в жизни стоял на коленях… – Андрей замолчал, но так, что было понятно: ищет слово. Влад молчал тоже, потому что как писатель относился со священным трепетом к той тишине, в которой человек ищет слово. – Твоя книга… Это, считай, «Дневник убийцы», только более анатомически правильный. И без орфографических ошибок.

– Я медицинские форумы читал. Если ты про часть, где он вскрывает грудную клетку… ну или про тот момент, где кастрирует педофила… разве не хорошо вышло? Знаешь, я пока писал, так у самого чуть все не… просто от эмоций, ведь когда пишешь – все через себя, все…

– У тебя все педофилы – американцы, Влад. Хотя нет – у тебя все американцы или педофилы, или просто педики. Ты – нацик.

– А ты долдонишь одно и то же, как будто думаешь меня задеть. Вот твоему отцу моя книга…

– Отец не читает.

На один из своих дней рождения Андрей, которому тогда исполнилось двадцать пять или двадцать шесть – тот возраст, когда дни рождения еще немного радуют, хотя уже начинают напрягать, – пригласил Влада в гости на семейное застолье. Влад немного припозднился. Когда он пришел, отец Андрея был уже слегка подшофе, но не злой, а веселый. Такой классный бодрый батя. (С точки зрения Влада, живой батя – это уже немало.) Балагурил, анекдоты травил – развлекал народ. Мать Андрея всегда казалась Владу блеклой, говорила мало, будто слова экономила, как продукты в девяностые. Ну что с нее взять – православная, весь дом заставлен иконами, святые смотрят со стен тоскливо-осуждающе. Под таким взглядом не так-то просто пить, но Андреев батя наловчился: привык, видать. Ленка, сестра Андрея, смешная малявка, тогда бунтовала: постриглась коротко, покрасилась в синий, серьгу в нос вдела. Было видно, что с матерью у нее давний конфликт. При этом Куйнашевы были очень дружными, все праздники отмечали вместе и сохраняли какую-то особую сплоченность, которая и делает семью семьей. Как это работало, Влад не имел ни малейшего представления, но тихонько завидовал другу.

Андреев батя, пьянея, все говорил и говорил – об армии, о дисциплине, о том, что только так становятся мужчинами… И о войне.

– Я видел такое… видел! Людей без голов, головы без людей… Такое! А ты, трус мелкий…

– Пап, у Андрея дэ рэ! – Ленка протянула отцу бутерброд с колбасой. – Закусывай, пожалуйста. Еда есть.

– Такое видел!.. Женщин мертвых. Беременных!

– Дима! – сказала Андреева мать тихо, но с восклицательным знаком. (Жалко, что на письме нет знака, которым можно это обозначить; иногда Влад думал, что здорово было бы иметь восклицательные знаки разной высоты для передачи разной громкости эмоций и даже восклицательные знаки наоборот, перевернутые, обозначающие немой крик.)

– Вот не пошел Андрюха по моим стопам, не пошел родину защищать… не захотел… Что ему родина? Что ему это слово – Россия?

– Ешь, Владик, не сиди как сиротка! – снова влезла Ленка. – Папка, хоть и выступает, а в рот успевает забрасывать. И ты не зевай.

– У тебя, Ленка, тоже аппетит отменный. Уже пять бутербродов приговорила, – встрял Андрей.

– А ты считал?! Как всегда! – возмутилась Ленка и потянулась вилкой за помидором под сыром. – Помидорку еще съем. Считай, считай, зануда.

– Мы с братом в детстве линейкой измеряли уровень газировки в стакане. Чтоб каждому поровну было, – вспомнил Влад. – Славка ну-у-дный…

– Да! – радостно подхватила Ленка. – А эти… сладкие колечки или звездочки из сухого завтрака – делили поштучно? Я делила! А Андрей потом все равно большую часть отдавал мне. Вначале разрешал поделить, а потом свое отдавал…

Ни Влад, ни Славка не отличались подобным великодушием, и в такой ситуации могло дойти и до драки, но об этом Влад рассказывать не стал.

Тем временем Андреев батя достал изо рта вставную челюсть (видимо, она ему мешала), покрутил в руках, как будто не зная, куда ее девать, а затем вдруг сжал в руке и изо всех сил ударил ею о стол:

– Родину! Родину должны защищать все! Хромые, кривые, косые… бухие!.. – Он засмеялся беззубым, как будто младенческим ртом. – Все!

Все засмеялись вместе с ним, даже Андрей, который родину защищать никогда не собирался; они страшно ругались из-за этого когда-то, но потом Андрей прошел альтернативную службу и конфликт немного утих. Сейчас Андрей, видимо, воспринимал отца как опьяневшего старика, несущего чушь, – посмеяться да забыть.

Потом, вечером, Влад с Андреем курили, стоя у подъезда, возле куста сирени, которая цвела и пахла во весь опор. Это была общепризнанная курилка – хорошо ведь, когда запах табака мешается с чем-то красивым, как будто у урода появляется красивая девушка.

– Вот батя разошелся! – сказал Андрей. – Ты не принял на свой счет – про хромых? А то ты у нас обидчивый…

– С чего это я обидчивый? – обиделся Влад. – Я нормальный. И твой батя прав. Конечно, родину должны защищать все, даже такие, как я. То есть хромые.

– Хромые и бухие одновременно. Лучшие защитники, – снова засмеялся Андрей. – Знаешь, почему у бати вставная челюсть? Он вовремя к стоматологу не пошел. Боялся. Довел до того, что вылечить зубы было уже нельзя, пришлось удалить все и сделать протез. Вояка.

– Я думаю, что родину защищать можно не только на поле боя, – продолжил рассуждать Влад. – Можно – словом. Это тоже оружие.

– А я думаю… что убивать врагов, которые просто смешные человечки, как ты сам… может быть даже – с гнилыми зубами или с ногтями обкусанными, как вон у тебя, или с хреновым музыкальным вкусом… это тупо. Они не могут быть врагами. Убивать надо только тех, в ком ты уверен, что это – зло, понимаешь? Тех, кто в самом деле заслужил.

– Герой – не воин, герой – палач, – пробормотал Влад. – Это ценная мысль.

– Да я не о том… Ты же никогда не можешь быть уверен, что кто-то – зло…

Но Влада было уже не остановить. Он придумал своего героя – из слов лучшего друга. Придумал настоящего героя, который действительно нес в мир то, чего ему недоставало.

Точечную, яркую, справедливую жестокость.

Англичанка-армянка когда-то продекламировала из «Гамлета»:

– «The time is out of joint» – знаете, что это значит? Не как переводят – «век расшатался» или «порвалась связь времен»? А правильно, дословно? Время вывихнуло сустав.

Время вывихнуто, Влад Яковлев вывихнут, но у Вечности ровные шаги Палача.

А если бы он убивал не америкосов, то кто бы про него читал? И потом, если быть совсем уж честным, автозаменой америкосов можно… на кого угодно. Если понадобится. Если будет новый враг.

Книга неплохо продавалась.

Нерожденная

Одна женщина рожала ребенка. Муки ее были страшны, муж побежал за повитухой – и который час не было ни мужа, ни повитухи.

Женщина обливалась потом и кричала от боли. В какой-то миг, между схватками, она услышала голоса – молодые, звонкие, как оповещение от мессенджера:

– Родился?

– Нет еще!

– Эх, жаль! Ему бы родиться сейчас, был бы великий правитель!

Боль вышла из берегов, и пошли перед глазами алые круги. Когда вновь выпала женщине передышка, она услышала те же голоса:

– Родился?

– Нет еще!

– Эх, жаль, родиться бы ему сейчас, был бы великий ученый!

И снова боль обрушилась, как стена дома, и ничего в мире не стало, кроме нее.

Женщина кричала, кричала, кричала, а потом вбежали ее муж и повивальная бабка, и они тоже кричали и кричали, а потом закричал младенец, громко возвещая о том, что все завершилось. И женщина, уже впадая в беспамятство, услышала те же голоса:

– Родился?

– Да, родился!

– Эх, не в добрый час! Антихрист явился в мир!

Той же ночью женщина задушила ребенка. А что сделала ты, чтоб Антихрист не пришел в мир?

Страшная сказка. Но разве весь мир не страшная сказка?

Олеська не хотела детей. Иногда они снились ей, бежали рядом, дергали за подол платья, кричали противными голосами – странное:

– Есть, есть, мы хотим есть!

Олеська понимала, что они хотят есть – ее. Повалить наземь, облепить ее тело, рвать его на куски мелкими острыми зубками, обгладывать до костей.

В древности думали, что пеликан кормит детенышей своей плотью. Очередной бесполезный факт, который она узнала в вузе.

Олеся беременела дважды. И оба раза сама приняла решение прервать беременность. Это не доставило ей удовольствия, но и мук совести не причинило, зато создало проблемы с Яном: он что-то чувствовал, что-то его тревожило.

Олеся училась в СПбГУ, заочно, на искусствоведа.

Ян считал это блажью, но его устраивало, что его женщина занимается чем-то бессмысленно-утонченным, а не сушит мозг математикой и не лезет в менеджмент или экономику. Он считал, что есть мужское и есть женское, и так же, как не терпел женщин-политиков, презирал, к примеру, мужчин-музыкантов или, прости господи, модельеров. Невысокого мнения он был и об искусствоведах:

– Бабский факультет. И преподают тоже одни бабы. Даже если с членами.

Олеся считала, что у них с Яном все хорошо, но, когда видела его спящим, порой думала: зарезать бы его сейчас. Это была не агрессивная мысль – наоборот, белая и гладкая, как бумага, чистый лист, безмятежный и ровный. Олеся представляла, как чиркает по горлу Яна опасной бритвой – и кровь заливает подушку… он распахивает глаза – и она смотрит в них, вперяется взглядом в надежде увидеть: «Я же любил тебя…» – но видит лишь прозрачную пустоту, чистую воду в стакане, ничего…

Ян был для нее всем; или она убедила в этом и себя, и его? Нет, пожалуй, она все-таки его любила, ведь было за что. Когда он говорил «да», это значило «да», а когда говорил «нет», это значило «нет», а позорного для мужчины «быть может» в его речи не было вообще. Неопределенности говорят только с одной целью – запудрить мозги. Олеся ненавидела просить, а сильнее этого ненавидела только мужчин, которые обожают, чтобы их о чем-то просили. Ей казалось, она могла бы умереть на глазах у такого, но не попросить ни о чем. Хуже таких только те, которые спрашивают совета, будто не имея своей головы на плечах. Человек, который не умеет принимать решения, вообще не мужчина – и не человек вовсе, а жалкое создание, которое только тужится, чтоб само произвести себя на свет, но не может. Многие таковы, но не Ян.

Он был щедр, но не расточителен. У Олеси появились вещи, которые она раньше не могла себе позволить. Да, это не всегда были настоящие бренды, чаще – паль, но паль все же приличная и, возможно, даже кого-то обманывающая. Много сумок, но любимая – лаковая, похожая на ту, что была когда-то у матери. Духи, чтоб запоминаться не как человек, а как музыка. И туфли, стоявшие рядами в шкафу, как маленькие пажи. Ян словно не замечал ее вещей, не опускаясь до свойственной мужчинам иронии по поводу женского накопительства. Он и сам старался выглядеть прилично, даже спрашивал у Олеси совета при выборе одежды. Она подобрала для него несколько костюмов, обновила запас рубашек и даже нижнего белья. Все должно быть красиво, иначе – зачем?

В целом Ян был равнодушен к вещам, равно как и к еде, в этом они были похожи. Олеся терпеть не могла свиноподобных типов, которые готовы, как древние римляне, вызывать рвоту, чтобы вновь набить брюхо. Ни разу Ян не сказал ей страшного: «Приготовь мне борщ». Иногда Олеся пыталась как-то проявить себя на кухне, но его это скорее удивляло, чем радовало: готовила Олеся скверно, хотя всегда дотошно следовала рецепту. Обычно ее стряпня отправлялась в унитаз, а они с Яном – в ресторан.

Черт возьми, Ян был идеален! Идеален, насколько может быть идеален мужчина. Только поэтому она терпела, только поэтому…

…когда-то на лестничной клетке их подъезда, где ремонт не делался никогда, какой-то быдлохудожник на побелке выцарапал женщину с раскинутыми ногами. Снизу, под ее телом, он нарисовал член, а в том месте, куда он должен быть направлен, выжег зажигалкой темное пятно, добавлявшее картине физиологизма. Это было мерзко и притягательно, как все мерзкое, так что даже Лу, державшая зеркальце, когда Олеська красилась, косилась на это художество – и Олеська одергивала ее:

– Держи ровнее! Ну, Лу, блин…

Уже тогда Олеська поняла, что секс – это некрасиво, но в реальности это оказалось еще и больно. Хорошо, что она привыкла терпеть боль, и Ян не мог ни о чем догадаться. Она изучила вопрос и делала все как положено. Изображала достоверно. В конце концов, это не слишком высокая цена. Хотя после второго аборта какое-то время секс был ей настолько противен, что, когда Ян проникал в нее, от боли и ярости у нее выступали слезы. Хорошо, что Ян любил делать это с закрытыми глазами (еще один его несомненный плюс!). Олеся знала, что есть женщины, которым нравится секс, но ей они казались омерзительными; для них существовало много слов на «б» и «ш».

Но та была именно такая… Скорее всего, именно такая.

Вначале были телефонные звонки на домашний номер. Олеся брала трубку – из нее доносился детский плач. В первый раз это ее напугало: похоже на фильм ужасов, в них маленькие дети всегда средоточие зла (что, в принципе, недалеко от истины), потом только раздражало – что за дурацкая шутка? В тот день она пошла к матери – где-то раз в месяц Олеся тратила целый день на уборку ее квартиры, которая все больше напоминала помойку. Конечно, средства позволяли вызвать клининг, но Олесю охватывал жгучий стыд при мысли, что это увидит кто-то посторонний. От прежней аккуратности матери не осталось и следа: алкоголизм никогда не останавливается, поглощая личность, и мать уже превратилась в жалкий огрызок самой себя. Иногда она не узнавала дочь, а иногда спрашивала что-то типа: «Ой, Лесенька, а чего ж ты с мужем не придешь? Как там его зовут? Меня спрашивают, а я и не знаю!» Олеся ничего не рассказывала матери о своей жизни, потому что… касаться грязи руками не так постыдно, как касаться словами таких, как мать. Не давайте святыни псам, как верно сказано в Библии (неверно там тоже многое сказано, но сейчас не об этом; Олеся не верила в бога и в церкви была только раз – в одну из годовщин смерти Нелли Артамоновны – поставила свечку за упокой ее души).

Пока Олеся драила дом и выносила мусор, чертов детский плач, выползший с утра из телефонной трубки, преследовал ее, как будто среди всего этого беспорядка, грязного тряпья и пустых бутылок, прятался младенец, который плакал и плакал. Мать ни с того ни с сего брякнула:

– Лесенька, детка, когда уже внуков приведешь?

Олеся так посмотрела на нее, что услышала звук ломающейся скорлупы, а мать, как раздавленное яйцо, стекла лужей и замолчала. Младенец больше не плакал, а Олеська подхватила мешки с мусором и понесла на помойку.

Но звонки продолжались. Иногда днем, иногда ночью. Будили Яна. Злили ее.

А потом… Олесе захотелось сварить борщ. Ее привлекали сложные задачи. На плите стояла кастрюля, в которой варилось мясо (если честно, она терпеть не могла запах варящегося мяса, почему-то сразу лезли в голову мысли о голоде и человечине), Олеся чистила картофель. Завибрировал мобильник.

Сообщение с незнакомого номера: «Я беременна от Яна. Аборт делать не буду. Скоро он узнает. Как ты думаешь, кого он выберет?»

Буквы запрыгали перед глазами. Сердце задергалось, как связанная по рукам и ногам пленница. И по закону жанра послышался звук открывающейся двери.

– Лесь! Ты что это, кашеваришь?

– Да.

– Господи, а это что? Как ты умудрилась?

Она полоснула себя ножом по руке – неожиданно глубоко, неожиданно больно. Она просто не хотела, чтоб он узнал. Не узнал, что она плачет из-за него.

Нет идеальных мужчин. Есть идеальные лжецы.

– Господи боже, зачем ты вообще полезла на кухню? Это же не твое! Теперь придется в травмпункт с тобой ехать, тут же швы накладывать надо!..

Кровь, кровь… Травмпункт? Зачем? Ей надо к ведьме.

К настоящей такой ведьме, у которой на спине сидит бес, а у ног – черный кот, по столу разложены карты, с потолка свисают пучки трав, от запаха которых першит в горле, а в очаге варится зелье, бурча от недовольства.

– Чего ты хочешь? – спросит ведьма, не спрашивая.

– Убить ребенка, – ответит она, не отвечая. – Я хочу, чтобы одна женщина убила своего ребенка.

И ведьма улыбнется, зная, что это невозможно, ибо нет того ребенка, которого она хочет убить, нет его, нет, нет, нет, где бы она его ни искала: под диваном, под одеялом, среди бутылок, в мусорном ведре. Нет его, потому что он вырос, потому что это – Олеся.

Она имеет право поплакать, она ранена; прежде чем она уйдет, она имеет право поплакать.

Дя

Лоле нравилось быть матерью – в ней было достаточно любви и жажды жизни, чтоб утопить целый город, то есть как раз столько, сколько нужно для воспитания одной маленькой девочки.

Иногда Лола думала, что Бу, пожалуй, вырастет слишком избалованной. Будет вредная девка, норовистая – еще не родившись, начала командовать. Была крошечным комочком у нее внутри – и командовала. Сперва едва ощутимо, а потом так вообще разошлась. Лола ей: «Эй, что это ты себе позволяешь?», а она такая: «Я не эй, я девочка и хочу, чтоб ты нюхала бензин». И Лола просила папу принести ей тряпку, смоченную в бензине. Во время беременности ее прямо перло от этого запаха.

А уж когда родилась Бу, так пошло-поехало. Орет и орет. По врачам затаскали, сперва по обычным, потом по платным. Диагноз: здоровая девочка. Просто орет – такой характер. С этим характером ее и пришлось полюбить. Справились все: Лола, мама и папа – последний так вообще ее обожал, Лола даже немножко ревновала.

Как раз в то время их семейный бизнес видоизменился: открыли компьютерный клуб. Лола, занятая ребенком, не слишком вникала в это дело, единственное, что знала – в клубе администратором какое-то время работала Луиза Извозчикова, ее одноклассница. Круглая отличница, вылетевшая по какой-то причине из института; Лола несколько раз пересекалась с ней, Лу выглядела жалко – вечный ребенок, маленькое сутулое существо. Будут ли у нее когда-нибудь дети? Едва ли. Так и умрет, ссохнется мумией среди системных блоков и мониторов. Гуляя с коляской по району, Лола часто встречала кого-то из одноклассников. Вечный девственник Яковлев хромал в свой говновуз. Герасимов пытался впарить какую-то туфту, устроился после армии втюхивать людям хлам. Лола смотрела на него с презрением. Она и раньше его не любила, а уж теперь его сверкающая улыбка вызывала у нее желание громко сплюнуть на землю: чмо оно и есть чмо. От Герасимова такой след самовлюбленности, как от иной дамы – шлейф духов. Но женщины любят эгоистов: на них проще молиться. Вот и у этого хватало желающих – каждый раз новая деваха (Лола и со счету сбилась) из тех, у которых ноготь длинный – ум короткий. Нет, Герасимов не женится, пока с него позолота клочьями слезать не начнет.

Однажды встретила Лола и Олеську Скворцову. Она жила с бизнесменом, владельцем цветочных палаток. Вот с ним она как-то и попалась на глаза Лоле. Неприятный тип, жесткий. Из тех, кто тебя может и насухую трахнуть, и плевать, что ты чувствуешь: ты обязана. Глаза холодные и властные. Зато одет культурно, в костюм: строит из себя аристократа. Лола посмеивалась над такими: ее папа, который в бизнесе с начала девяностых, всю жизнь в спортивках и олимпийках, а эти новоявленные дельцы – в костюмах, как будто не купи-продай, а офисные работники. Олеська еще больше отощала (видать, на диетах сидит, сисек почти не осталось; интересно, она рожать-то думает вообще?), но одета отлично: и платье модная рванина, и сапоги высокие кожаные. Маникюр салонный, все дела. Накрашена отлично, но она еще в школе стрелки умела рисовать – глазки-то маленькие, надо выкручиваться. А Лола в тот день выскочила из дома в джинсах, толстовке (вся в пятнах от детского питания, но теплая, родная), кроссовки старые на босу ногу, даже волосы как попало в хвост убрала. Олеська, конечно, порадуется ее зачуханному виду; ну пусть. Для Олеськи это, может, единственный повод порадоваться: этот-то, в костюме, ее в постели точно не радует.

– Привет, Лола. Мы в театр идем. – Олеська не была б Олеськой, если б не попыталась прихвастнуть своим культурным уровнем. – Припарковались во дворах, решили пройтись.

– Привет. А мы погулять вышли. Перед сном подышать, папу моего встретить, он в клубе выручку забирает. Мы ждем Дя. Да, Бусинка?

Бу молчит, стесняется.

– Милая девочка. Как зовут ее?

– Бусинка. Вообще Аня.

– Какая прелесть! Здравствуй, Бусинка! Где твой папа?

– Нет папы, – быстро отвечает Лола за дочь.

– Дя-а-а… – тянет Бу. – Дя-а-а-а…

Олеськина улыбка из натянутой, фальшивой тут же становится искренней, злорадной:

– Нелегко тебе, наверное… быть матерью-одиночкой, – замечает она, покачиваясь на высоченных каблуках. – Или государство помогает?

– Ну, – ответила Лола спокойно, – надо будет, сама все узнаешь про наше государство… жизнь ведь такая: сегодня я мать-одиночка, а завтра – ты мать-одиночка…

– Дя-а-а, – кричит Бу еще громче. – Дя-а-а! – вырывает из Лолиной ладони свою маленькую ручку и бежит к отцу, который идет к ней навстречу. Уже и руки распахнул для объятий, сейчас схватит ее и закружит. Отвлекшись, Лола не замечает, как Олеська со спутником уходят – даже стука копыт не слышно, просто растворяются в ночи.

Бу виснет у папы на шее, а он хохочет, подхватывает ее и подбрасывает в воздух. Она счастлива. Дя для нее это больше чем просто папа или дедушка. Дя для нее – все. Как-то раз Бу сидела на своем стульчике, Лола пыталась ее кормить, но безуспешно: Бу была настроена не есть, а вредничать. Во время кормления Лола часто включала телик, чтоб ее отвлечь: пока Бу таращит глазенки на движущиеся картинки, можно быстро впихнуть ей в рот пару ложек пюре, прожует она уже на автомате. Но в тот день все шло наперекосяк. В пюре – все: Лолины волосы и лицо, пол, стены, стульчик, телевизор, а Бу отбивается от него, уворачивается от ложки, как взрослый человек – от неприятной правды, и орет, орет, орет. Телик не включается. Пульт, обмотанный в сто слоев целлофана, не вызывает в нем искры жизни. Движущихся картинок нет.

– Дя-я-я, – орет Бу, – дя-а-а!

– Да, придет Дя и починит! – успокаивает дочь Лола. – Придет и починит, но вечером! А покушать надо сейчас, солнышко, ну пожалуйста!

Ни в какую. Лола вздохнула и сама облизала ложку.

– Что ж ты выкобениваешься, вкусно же…

Снова взяла пульт и принялась нажимать на кнопки. Телик мертв, как могильный камень. Лола положила пульт на столик рядом с баночкой пюре – туда, куда должна была положить ложку. Стоп, а ложка-то где? Все теряется и теряется,

уже сколько этих ложек где-то пропало… Вечная тайна: пропажа носков, чайных ложечек и сбережений на старость. Ну была же, ну где…

– Дя-я-я!.. – верещит Бу. Она уже схватила пульт, оказавшийся в зоне досягаемости ее цепких пальчиков, но не смогла удержать – тяжелый пульт с грохотом полетел на кафельный пол. Ба-бах – и телик включился!

– Дя-я-я! – возликовала Бу. – Дя-я-я!

На ее глазах невидимый, но вездесущий и всемогущий бог Дя явил свое чудо. Лола стояла, обомлев, с чайной ложкой во рту (а вот же она, нашлась!) и смотрела на говорящие головы, пока маленькая Бу пальчиком зачерпывала пюре из баночки и увлеченно сосала. Она доказала опытным путем, что Дя может все, если его просит Бу.

Лола, уставшая и сердитая, была бесконечно и бессовестно счастлива. Она целовала красненькие (нужно сходить к доктору, какая-то подозрительная сыпь) щечки Бу, ее маленькие пухлые ручки с крошечными пальчиками (а эти микроноготочки, это же чудо!), ее пахнущую невыразимо сладко головку с пушистыми волосиками. И думала, что вот так же когда-то ее целовали мама и папа. Вся любовь мира должна окутывать коконом новую жизнь. Только это и есть счастье – родиться, впитать эту любовь и отдать ее всю другому существу.

«Полина бы меня поняла, – подумалось ей. – Она очень любила своих сестричек и братика. Может быть, там, где она есть, она тоже кого-то любит… Всех нас любит…»

Был ли у стервы Олеськи свой Дя? Не было, оттого такая и выросла.

Продано!

Работа риелтора Сергея вполне устраивала; да, ноги кормят, но как потопаешь, так и полопаешь. И работа творческая.

Какие-нибудь певцы или актеры сотни раз исполняют одни и те же песни, произносят одни и те же реплики, а он каждый раз придумывает что-то новенькое, ищет креативный подход – и даже придумал своего рода философию.

Продать можно все что угодно, если продавать дешево. За копейки наш человек купит даже то, что ему в тягость. Рефлекс такой: дешево – хватай. На рынке недвижимости это особенно заметно. Дешевка продается всегда, даже если смотришь и думаешь: тут жить невозможно. Дома без водопровода, без отопления, без окон и дверей. Дома, в которых кого-то убили и есть ненулевой риск, что убьют снова. Дешевизна – она как женская доступность: даже уродина найдет себе кавалера на ночь, если будет сговорчива.

Дорогое продать – труд. И совсем уж титанический труд – продать дорого то, что явно не стоит таких денег. В агентстве «Авалон», где трудился Сергей, бывали такие объекты. Хозяину не объяснишь – тупой и тугой, – что его халупа не стоит тех миллионов, которые он хочет за нее получить. Обычно стоят такие квартиры лет по сто, никто даже по объявлениям не звонит.

Люди любят места, в которых они живут. Анекдот про диалог двух глистов – «знаешь такое слово – родина!» – справедлив на все сто. Ремонтик в жопе сделают, и хорошо им. И говорят потом покупателю: «Санузел раздельный! Кладовочка! Вот тут, за окном, холодильник уличный! На балконе муж веревки протянул, чтоб белье сушить!» А покупатель смотрит вот такенными глазами: чего ему этот санузел преподносят как величайшее достижение цивилизации? Может, он один в этой квартире жить собирается, так ему вообще похрен, какой там санузел, раздельный или совмещенный. Это если в хруще три поколения, сидя друг у друга на шее, живут, то им, конечно, санузел раздельный нужен – чтоб, пока кто-то моется, другой под дверью не танцевал.

Отдельная песня – ремонт! Дал бог в девяностые кое-кому денег, а вкуса не очень дал. Ну и начинается: такого наворотят, что страшно зайти, обои с позолоченными узорами, люстры хрустальные, паркет… А кинутся продавать, так не стоит это все ничего. Потому что ремонт – это личное. Вон Владик Яковлев книжонки пишет (не то чтоб Сергей сильно интересовался жизнью Яковлева, просто как-то встретил его на улице, а тот похвастался, что книгу написал; Сергей потом погуглил, посмеялся: чисто школотронские фантазии – вот был бы я сильным да навалял бы всем). С ремонтом так же: твой ремонт – это чисто твои хотелки, которые ты воплощаешь для себя самого. Каждый дрочит, как он хочет, но никто за это денег не берет.

Чем сложнее и дурнее клиент, тем большее удовольствие продать его квартиру. Главной своей гордостью к тридцати с хвостиком (думать о своем точном возрасте он не любил, всегда округлял в меньшую сторону) Сергей считал продажу «Барбятни», как он ее сам называл. Квартира в панельном доме, недалеко от бывшего лунника, который как сгорел в две тыщи лохматом году, так и стоит черной деревяшкой (но это уже вопрос к районной администрации). Квартира как квартира, двушка обычная. Но ремонт! Сергей, когда первый раз зашел, челюсть уронил: стены розовые, причем такие… Сергей долго искал подходящее слово, потом плюнул: он что, девка, чтоб в таком разбираться? Просто сформулировал про себя: «максимально немужской цвет». Мебелишка нелепая: стульчики на гнутых ножках, как в полуприседе, круглый стол, кровать под балдахином. На кухне не лучше: что не розовое, то оклеено картинками с котятками и собачками. Но даже сильнее, чем квартира, риелтора впечатлила ее хозяйка. Все обвисшая, будто кожа на ней на два размера больше, под глазами мешки, нижняя губа отвисает чуть ли не до подбородка, зубы конские, желтые, в вырезе майки – вид не для слабонервных. Короткие шортики, на щиколотках – позвякивающие при ходьбе браслеты. (Сергей не был женоненавистником, нет-нет-нет, все дамы по-своему хороши, вон жирная Лолка скинула половину веса и стала ничего, но это…)

– Юноша, – сказала мадам, – я хочу-у… за эту квартиру-у…

Она назвала сумму, и Сергей тут же понял: перед ним не просто дура, но еще и жадная дура.

– Вы знаете, сколько стоит аналогичная недвижимость в вашем районе?

– Конечно. Но ведь у меня дизайнерский ремонт.

Уж не ты ли этот, прости господи, дизайнер?

– Эта-а квартира с тонкой аурой, тут человек себя обрета-ает…

Приехали.

– А продаете с какой целью?

– Соседи…

О боги! Квартирка еще и проблемная!

– Соседи, – продолжила мадам, – далеки от принятия себя и мира. Крики, драки, мат-перемат… А я не могу настроиться на мировую гармонию, когда сверху орут: «Положи нож!» Я на съемное жилье съехала, чтобы ауру не пачкать…

Дело дрянь. Дама реальности не видит, видеть не хочет и не захочет ни за что, потому что вместе с реальностью увидит в зеркале чудовище, а не красавицу. А такого она не переживет. Сергей включил песню «Неуверенный риелтор»:

– Я, конечно, сфотографирую все и на сайт выложу, но вы особо не рассчитывайте, сейчас ситуация на рынке не очень… придется подождать…

Мадам посмотрела на него с истомой и вызовом:

– Я женщина! Настоящая женщина умеет ждать… своего покупателя. Не краснейте, юноша.

Какое там краснеть! У Сергея от вида столь омерзительного кокетства чуть глаза из орбит не выпали (он представил, как они вываливаются из глазниц, как мутные стеклянные шарики, с которыми они играли в детстве, и со стуком падают на пол).

У них в агентстве были объекты, которые висели годами, и этот рисковал стать одним из таких. Сергей честно водил покупателей на просмотры, называл цену. Те, кто повоспитаннее, старались сделать вид, что все нормально и «мы подумаем», те, кто попроще (всякие приезжие из Урицкого и прочей жопы мира), откровенно смеялись. Мадам названивала, интересовалась (она, пока шли продажи, латала ауру где-то у друзей). Сергей намекал, что цену надо бы… но эта дура скорее бретельку лифчика приспустит, чем цену. Тогда к Сергею пришла гениальная идея: показывать эту квартиру не ради того, чтоб продать ее, а ради того, чтоб продать что-то другое. На ее фоне все остальное жилье выглядело нормальным. Обставлять этот осмотр можно и вовсе как некий аттракцион в духе «Дебилы нашего городка». И это сработало! Люди приходили, ахали, охали, угорали над дизайнерским ремонтом, а потом со спокойной душой покупали обычную двушку в соседней панельке. Короче, когда мадама (он знал, что она не замужем, но «мадемуазель» длиннее, так что пусть будет «мадама») звонила и спрашивала, были ли просмотры, Сергей уверенно говорил: «Были! На этой неделе целых два…» Возможно, Сергей ходил бы туда до конца жизни, если бы однажды какой-то мужик все-таки не купил эту квартиру.

– Вынесем все говнище на помойку, до кирпича стены обдерем – и заебок, – сказал он.

Хмурый такой мужик, по виду бизнесюк или бандюк, или два в одном. Бритый, крепкий, взгляд исподлобья.

– Мне в этом доме хата надо, – резюмировал он.

Сергей даже не стал спрашивать, зачем ему тут хата. Этим если что-то надо, то они свое возьмут.

– Цену маленько скинуть надо…

– Это едва ли…

– С хозяином перетрем…

– Там хозяйка…

– Перетре-е-ем…

Ну и перетерли. Мадама то ли струхнула, то ли устала ждать – и квартира ушла этому братку. Потом пошел слух, что это сутенер и в той хате устроили вебкам-студию. Если так, то ремонт могли и не делать.

Сергей тогда в очередной раз убедился, что продается – все. Даже вот такое, даже какие-то дебильные писульки Влада Яковлева. Каким-то странным образом в мире продается вообще все: там соврал, тут извернулся, здесь правду неожиданно сказал, а по итогу-то картинка получается красивая – все на своих местах, все довольны, все смеются.

Дарья

О связи с Дарьей Влад не рассказал никому, даже Андрею.

Андрей бы не понял: ему никогда не нравились такие девушки, как Дарья. Точнее будет сказать даже не «не нравились», а вызывали омерзение. У него на то была своя причина.

Дарья жила в том же доме, что и Влад, но училась в другой школе, которую считали отстойной: туда ходили в основном балбесовские. Там, чтоб получить пятерку по литературе, надо было просто уметь читать, хотя бы по складам. Рассказывали даже о каком-то медалисте, который поступил в универ без экзаменов, а потом выяснилось, что он не знает вообще ничего, а пятерок ему наставили за то, что он учителям огороды копал. Ну и, глядя на Дарью, легко было поверить, что там все не такого уж большого ума.

Невысокая, смуглая, широкоскулая, со слегка раскосыми глазами и пухлыми губами, Дарья очень рано стала выделяться среди прочих девчонок: лифчик ее всегда казался переполненным, а если она замечала, что кто-то заглядывает ей в декольте, то старалась вдохнуть поглубже, чтоб совсем уж поразить парней своими размерами. Дарья ярко красилась, часто мерзла из-за того, что одевалась слишком откровенно, любила стрелять глазками и стрелять сигаретки, но самое главное – смотрела всегда как-то снизу вверх и улыбалась доверчиво-приглашающе. Хотя девушки в основном ниже парней, смотреть настолько снизу умела только она. И глаза у нее были красивые, темные-темные, почти черные.

Она любила отираться на лавочке у подъезда, легко заводила разговор с кем угодно, но спустя пару минут собеседник обычно стремился ускользнуть от нее, так как понимал, что Дарья ушибленная на голову на теме секса. Она часто рассказывала о том, с кем и как у нее было. С кем-то – в подъезде, с кем-то – за гаражами, с кем-то – у кого-то на даче.

Владу как-то посчастливилось подсесть к ней, когда она сидела на лавке совершенно одна. Майский вечер, довольно прохладно, но на Дарье из одежды короткая майка, не менее короткая юбка и огромные босоножки на толстенной платформе. Влад заметил, что ногти на ногах у нее накрашены каким-то темным цветом вроде фиолетового. Похожей помадой были подведены губы.

– Привет! – сказал он ей, просто чтоб что-то сказать (так начинается большая часть разговоров, по крайней мере у Влада). – Как дела?

– Пока не родила, – ответила она, широко улыбнувшись. – Когда рожу – скажу. Или нет, не знаю. Недавно меня Сашка Трошкин трахнул.

Заметив в глазах Влада удивление и интерес, Дарья пустилась в пространный рассказ о том, как Сашка заговорил с ней, позвал к себе, якобы прибухнуть, а потом довольно грубо изнасиловал.

– За волосы держал и на хуй насаживал… вообще дышать нечем было, я думала, задохнусь… у него агрегат…

Дарья говорила почти шепотом, как будто стремясь удержать свои истории в тайне. Ее приглушенный хрипловатый голос звучал так сексуально, что Влад ощутил такую смесь возбуждения и стыда, что его напрочь вынесло из реальности. Его охватило настолько острое и новое для него чувство (куда там порнухе, это ведь все актерство, а тут реал!), что он не сразу заметил: Дарья не обращает внимания, кто ее слушает и как реагирует на ее слова. Она рассказывала историю самой себе.

– Жестко, жестко драл меня, я потом встаю, а ноги не держат, а между них – как огонь горит… Мужик он, конечно. Мощный.

Влад смотрел на затуманенные глаза Дарьи, похожие на обсосанные карамельки, сладкие и липкие, и понимал, что она его не видит и не слышит. А еще не видит и не слышит, что рядом с ним на лавке примостились двое мелких пацанят из соседнего подъезда, и глаза у них обоих по пять копеек и рты раззявлены. Тут у любого челюсть упадет, но Дарья как будто не замечала их и, растянув рот в улыбке, расслабленно произнесла:

– Славно поебалась. Хорошо-о. Иногда люблю, когда силой берут.

– Валите отсюда, – прикрикнул Влад на мелких. – Нечего взрослых слушать.

– Сам вали, – сказал пацан лет семи, в майке с номером семь, прижимающий к себе истрепанный футбольный мяч. – Это наша лавка тоже.

– Ага, – поддакнул ему другой мелкий, совсем сопливый (в буквальном смысле, у него из носа текло).

Дарья встала, повела плечом, снова окинула взглядом Влада, вздохнула так глубоко, что грудь ее чуть не вылезла из выреза майки, и сказала:

– Пока, мальчики! Похолодало, домой пора.

Очень неуверенным шагом, как будто с трудом переставляя ноги, наверное, из-за неудобных босоножек на платформе, Дарья пошла куда-то вглубь двора. Влад смотрел, как колышутся ее бедра, и снова ощущал возбуждение, напрочь забыв про мелких и придя в себя только от звука удара футбольного мяча о землю и крика:

– Погнали на квадрат!

Дома Влад спросил Славку про Дарью. Так, мимоходом. То есть ему показалось, что мимоходом, а на самом деле он рубанул напрямую:

– Ты в курсе, что Сашка из нашего класса трахнул Дарью? Ну, которая…

– Больше слушай ее, – сказал брат, который как раз переодевался, придя домой с занятий с репетитором по математике. – Она ненормальная. У нее каждый раз новая история, с новыми подробностями. Больная на голову.

Влад растерялся.

– То есть она врет?

– Сочиняет. Она много про кого такое говорила.

Влад хотел спросить, про кого именно, но сдержался, а Славка продолжил:

– Про всех она такое говорит. Может начать про одного, а кончить про другого.

Через год и правда вышел конфуз: Ленка Куйнашева услышала от Дарьи о том, что ее, Дарью, якобы обмацал в подъезде ее, Ленки, старший брат. «И сиськи мял, и в трусы залез». В отличие от большинства мелкоты, умевшей держать язык за зубами, Ленка обо всем рассказала матери, и мамаша Андрея, поговорив с сыном и взяв с него клятвенное заверение в том, что он никакой Дарьи в подъезде не щемил, пошла разговаривать с Дарьей.

Предполагаемая защемленная, то есть потерпевшая, не смогла назвать точную дату, когда к ней приставал Андрей, а потом, бегая глазами, и вовсе стала говорить, что в подъезде было темно и она могла неверно опознать того, кто к ней пристал, ну и вообще она ведь не в обиде и заявление писать не будет, так что все в порядке.

– Мать передо мной извинилась. Попросила, чтоб я эту… девочку, как она сказала, не обижал, простил. Господь ей судья… – Андрей, рассказывая об этом, смотрел тяжело и слова отпускал медленно. – А по мне так… тьфу! Нашлась… девочка!

Влад больше никогда не касался этой темы, но с тех пор для него так и остался открытым вопрос, фигурировал ли он сам в рассказах Дарьи хоть раз? Он подозревал, что нет, никогда, он был слишком неказистый, не то что Андрей – пусть худой, но высокий, крепкий. А он что: мелкий, хромой, с невыразительным лицом… Разве он способен стать героем ее фантазий? Это стало для Влада чем-то вроде обряда посвящения в мужчины – стать персонажем историй Дарьи, в ее развратном воображении отыметь ее где-то в подъезде, или на пустыре, или в парке в заброшенной беседке, летом, когда всюду летает пух, стоит духота и одежда не мешает…

Это все осталось в прошлом, да, далеко-далеко, но однажды, когда Владу было уже хорошо за двадцать, он учился на позорном для себя самого филологическом факультете, окруженный толпой девушек, многие из которых ему нравились – да почти все! – но он так и не сумел ни с кем из них замутить, он встретил на лавочке возле подъезда Дарью, сильно пополневшую, гораздо более одетую и почти не накрашенную, заговорил с ней и сам не заметил, как оказался в ее квартире и ее постели.

Все прошло хорошо, то есть, конечно, совсем не так, как она рассказывала тогда, но вполне нормально, по крайней мере Дарья охала на весь дом, потом угостила его довольно вкусным борщом, ну и предложила куда-нибудь сходить.

Влад, конечно, никуда с ней не пошел, но когда встретил еще раз, снова заглянул на огонек. Жила Дарья считай что одна, родители ее давно разошлись и завели другие семьи.

Когда эта связь затянулась, Влад принялся ругать себя за нее, но даже после того, как в его жизни появились другие женщины, он все равно где-то в глубине души считал Дарью лучшей. Нет, не самой красивой, не самой эффектной, не самой… в общем, никакой не самой, если разобраться. Дарья была тупой, как ее собственная босоножка на высокой платформе, девкой, окончившей балбесовскую школу и работавшей продавщицей в «Пятерочке», но с ней Влад чувствовал себя легче, свободнее и яснее, чем с кем-то еще. Не стыдился ни неуклюжего тела, ни больной ноги, ни того, что учился на бабском факультете.

Однажды он сказал ей:

– Я роман пишу.

Она ничего не ответила, только улыбнулась одобрительно, но Влад знал: она тоже пишет – то есть не то чтоб пишет, скорее – сочиняет.

Он стал-таки частью ее историй, причем частью реальной. Влад ни за что не хотел бы, чтоб кто-то увидел их вместе, но Дарья и не настаивала: так, пару раз предложила пойти погулять, но потом отстала и приняла ситуацию такой, как есть: с их редкими встречами у нее дома.

Новость о том, что Дарья вышла замуж, ошеломила Влада. Вышла замуж и переехала к мужу, куда-то в деревню, вроде в Болотный Рог. Там у него большое хозяйство и нужны рабочие руки.

Нет, он лично не собирался на ней жениться, но…

Нет, у него самого были другие женщины, но…

Влад никогда не написал бы так, это звучало ужасно по всем литературным канонам, таких слов не полагалось употреблять по отношению к Дарье, которая только и умела, что трахаться со всеми подряд во всех измерениях реальности, – но сердце его было разбито, хотя сам бы он скорее сказал, что выдавил Дарью из себя, как прыщ.

Если хочешь быть здоров, не пугайся докторов

Никто из семьи не заметил, когда и как Ленка притащила эту кошку. После смерти старушки, что жила этажом выше – Нелли Артамоновна, так ее звали, – осталась бесхозная кошка, возможно даже, та самая, которую Андрей когда-то бегал искать по всему двору (хотя нет, тогда был кот; или нет?), или другая, но похожего окраса: почти белая, с несколькими темными пятнышками на мордочке и спинке. После смерти старушки в ее квартире зашуршали какие-то дальние родственники, о которых при жизни покойной никто не знал, а кошка внезапно обнаружилась в квартире Куйнашевых, а над ней – Ленка, решительная и непримиримая:

– Будете выкидывать – и меня вместе с ней!

Глазенки злобно сверкнули – у Ленки, конечно же. Кошка, наоборот, смотрела пусто и безжизненно, каким-то чучельно-остекленевшим взглядом, и Андрей сказал:

– Она, наверное, чем-то болеет…

– Она тоскует! – встрепенулась Ленка. – Она любила свою хозяйку!

Отец предпочел кошку проигнорировать, а мама сказала что-то вроде: «Ну, все же божья тварь…» – и животное осталось в их квартире, правда, не особенно проявляя себя: кошка сидела в уголке между диваном и креслом и смотрела в пустоту пустыми глазами – как будто соединяясь с ней по принципу сообщающихся сосудов. Ленка часто садилась перед ней на корточки, гладила и тихонечко приговаривала:

– Не грусти, бабушке теперь хорошо, она в раю!

На эти утешения кошка не реагировала, оставаясь равнодушной к религиозной пропаганде. Ленка сидела рядом с ней и затирала про рай, пока мама не говорила:

– Не сиди на холодном полу, застудишься.

Тогда Ленка уходила делать уроки, но иногда оглядывалась на кошку, по-прежнему изображавшую чучело в углу комнаты. Есть кошка отказывалась, перед ней стояли мисочка с кормом и плошка с водой и лежало несколько засохших куриных шей. Андрей окончательно понял, что животное болеет, когда утром проснулся от звуков рвоты. Кошку тошнило белой пеной. Еда по-прежнему выглядела нетронутой.

Мама, уходя на работу, перекрестила кошку, а отец сказал:

– Вот черт, понедельник… Если помрет, раньше выходных мне ее не вывезти. А в городской черте закопать нельзя.

Ленка разревелась, плюхнулась на пол, обняла кошку, зашептала ее что-то в ухо.

Андрей решил обзвонить знакомых. Кто-то подкинул телефон ветеринарши, которая недорого берет и даже выезжает на дом. Тетка и правда приехала довольно быстро. Выглядела она скорее как одна из тех, кого можно найти в очереди в винно-водочный отдел: со взбитой надо лбом ярко-рыжей челкой, ярко накрашенными губами и отсутствующим передним зубом.

Ленка, пропустившая уроки (как она могла бросить ту, которую приручила? кошка едва ли считала себя прирученной, но Ленку это мало волновало), стояла в коридоре, держа на руках свою питомицу, такую же безучастную, как и раньше.

Ветеринарша попросила освободить кухонный стол, и Андрей сгреб все со скатертью на подоконник, чувствуя себя неловко и беспомощно в собственной кухне. Кошка была усажена в центр стола. Кажется, она начала что-то подозревать, оказавшись как гладиатор посреди цирковой арены, на которую вот-вот должен выскочить лев. Ну или скорее она была несчастным старым львом, которому предстояло загрызть гладиатора. Ветеринарша погладила кошку:

– Не боись, не боись, мамка рядом! – При этом тетка бросила взгляд на Ленку, и та, поняв, что мамка – это она, как-то приосанилась, что выглядело очень забавно. – Непривитая она?

– Мы не знаем, – виновато сказала Ленка (хотя ни в чем виновата не была). – У нее была хозяйка, но она умерла. Бабушка старенькая.

– Не боись, не боись, мамка рядом! – повторила ветеринарша начавшей заметно нервничать кошке. В этот раз, как показалось Андрею, она имела в виду умершую бабульку, незримо витавшую под плохо беленным потолком с пятнами от соседских затопов. Осмотрев и ощупав кошку, тетка вынесла вердикт: – Ничего страшного. Ринотрахеит. Вылечим. У нее лимфоузлы увеличены, вот и есть-пить не может.

Рассказывая о болезни, доктор достала из чемоданчика шприц, набрала в него лекарство, схватила кошку за холку и ловко сделала ей укол, а затем и еще один.

– Прививку потом надо будет поставить, – заметила она. – А лекарства для уколов и шприцы я вам оставлю. Умеете колоть? Видели, как я делала? Вот сюда, в холку. Просто прокалываете кожу и вводите лекарство. Позвоните мне через пару дней. Я приду, посмотрю, как вы справляетесь.

Андрей кивнул. Движения ветеринарши были профессионально отточенными, но он надеялся, что и сам справится. Точнее, справится вместе с Ленкой. Она будет держать кошку, а он… как-нибудь уколет. Наверное.

И он справился – если судить по тому, что через два дня, когда ветеринарша пришла снова, кошка была еще жива. Ленка держала ее на руках, когда Андрей открыл дверь и на пороге появилась докторша. В ту же секунду вялая и равнодушная кошка рванулась как дикая, Ленка вскрикнула: ее плечо было располосовано когтями, а кошка, мелькнув меховой молнией перед глазами у собравшихся, скрылась под шкафом, стоявшим в прихожей. Глядя на круглые, полные боли и шока глаза Ленки, Андрей не мог сдержать смех, за который тут же ощутил укол стыда.

– Сейчас… ха-ха-ха… сейчас… – Он встал на четвереньки, заглянул под шкаф, попытался достать кошку руками – не вышло, потом поднялся и попробовал сдвинуть шкаф. Ветеринарша с хозяйским спокойствием подошла к шкафу с другой стороны и стала помогать.

Кошка бросилась им под ноги, но была поймана ловкими руками доктора и, как и в первый раз, водружена на стол.

– Ну-ка, ну-ка! Я вижу, ты поправляешься уже.

Кошка отчаянно трепыхалась и мяукала.

– Зверь… он такой, – рассуждала докторша, поглаживая свою пациентку, весьма недовольную таким вниманием. – Когда ему совсем худо, к человеку ползет и в глаза заглядывает: «спаси-помоги»! Но чуть от жопы отлегло… – Она кивнула в сторону кошки, как бы продолжая свою мысль: «…так он драпает от врача под шкаф и раздирает в кровь плечо заботливой хозяйки».

– А человек… разве не так же? – вырвалось у Андрея.

– Ну а человек разве не зверь? – философски заключила ветеринарша.

Ленка подобралась к кошке и принялась ее гладить, говоря что-то вроде «глупая, глупая, глупая Снежка». Она ничуть не обижалась на нее из-за разодранного в кровь плеча.

– Я вам еще витамины оставлю. Проколете ей пару раз. Все хорошо, видите. А потом на прививку запишетесь…

Андрей кивал и вздыхал. Потом, через много лет, когда он уже работал фельдшером, он вспоминал слова ветеринарши – она точнее всех определила поведение больного, который, едва у него «отлегло от жопы», принимался царапаться и мяукать.

Кошка быстро пошла на поправку, ела с жадностью, скакала по мебели, каталась на шторах, вызывала к себе лютую неприязнь и отца, и матери, но прожила в доме Андрея еще десять лет, став всеобщей любимицей и отрадой.

Потому что человек и зверь суть существа, сотканные из противоречий.

Нерассказанного не было

Сергей очень рано понял: о плохом не говорят. Особенно если это плохое сделал ты сам. Ребенком он несколько раз бывал у бабушки и дедушки на Благодатной, в огромной квартире, забитой старинной мебелью. Шкафы от пола до потолка, а в них книги, посуда и всякие разные вещи. Дед в свободное время, которого у него было навалом, занимался хобби: делал кораблики в бутылках. Сергей узнал, что кораблики не запихивают в бутылку через горлышко: их делают прямо внутри бутылки, используя специальные инструменты. Смотреть на то, как молчаливый (потому что глухой) дед возится с очередной поделкой, было скучно. К тому же дед так нависал над работой, что стоявшему в стороне Сергею была видна только его огромная голова – белые, взлохмаченные космы.

Еще у деда была огромная коллекция марок и значков. Совсем маленьким Сергей листал альбомы с марками с некоторым интересом – цветные картинки цепляли взгляд. Значки крепились к большим полотнам материи и весело звенели, когда дед разворачивал их перед Сергеем. Трогать коллекции без надзора деда было категорически запрещено. Сергей не знал, что случилось бы, если бы дед заметил пропажу нескольких значков. Возможно, всегда равнодушный старик проявил бы характер, которого не демонстрировал никогда на Сергеевой памяти – раскричался бы или, может, даже ударил Сергея. Гнев родителей Сергей видел не раз. Отец поорет, погрозит ремнем, но только угрозами и ограничится. Мама после двух-трех гневных фраз всегда переходит к слезам и упрекам в неблагодарности – Сергей едва ли понимал, что означает это длинное слово, похожее на название улицы, на которой жили бабка и дед. А вот дедового гнева Сергей не видел, а потому долго опасался. Может, он так бы и не решился свистнуть из коллекции значок, если бы однажды не разбил ненароком одну из бутылок с корабликами. Он чуть не умер от страха, когда увидел на полу груду осколков, а среди них – обломки кораблика, не выдержавшего встречи с полом. Бутылка летела с высоты третьей полки, куда Сергей полез, увидев среди книг заманчивый ярко-красный корешок. Книги были стиснуты слишком плотно, пришлось тащить изо всех сил, вот и… Он сам чуть не упал со стремянки. Хотя если бы упал он, то едва ли разбился бы, а вот бутылке не повезло. Нужно тщательно все убрать: Сергей знал о том, как коварны мелкие осколки стекла. Среди детей ходила байка, что невидимый глазом осколок, впившийся в голую пятку, может быть унесен кровью вверх, к самому сердцу. Крохотный, острый и безжалостный кусочек стекла вонзится в сердце, которое тут же зайдется острой болью – и все, смерть.

Место преступления Сергей привел в идеальный порядок, улики спрятал в школьный рюкзак, а по дороге домой выбросил в мусорку.

Ночью мама была разбужена странными звуками из его спальни. Зайдя, она увидела, как Сергей ползает по полу, как будто пытаясь что-то найти. Она знала, что сын ходит во сне, поэтому не стала его будить – помогла встать и отвела в кровать.

– Не вижу, не вижу, где, где, – лепетал он, но мама успокоила:

– Завтра посветлу найдешь, Сереженька, посветлу. – Погладила по растрепанным светлым волосам, поцеловала в висок. – А сейчас поспи.

И он, успокоенный, уснул. Коварный осколочек не дал о себе знать, а дед так и не заметил пропажу одной из бутылок. Может, она просто слишком высоко стояла.

Через пару недель Сергей стащил у деда из коллекции значок. Просто так, ради интереса: заметит или нет. Дед ничего не заметил и в этот раз. Стало очевидно: проход открыт. Тот, первый, значок Сергей вначале где-то спрятал, а потом и вовсе потерял, но это неважно: другой, свистнутый оттуда же, ему удалось продать за небольшие деньги Сашке. Идеальная схема: быстро сбыв с рук краденое, Сергей уже не рисковал быть пойманным с поличным. Значки долго не задерживались в его руках – а значит, не могли попасть на глаза матери или отцу. Да, Сашка не предлагал за них бешеные деньги – так, на пару шоколадок, – но это было лучше, чем клянчить у отца, который редко-редко раскошеливался на карманные деньги: «Зачем тебе? У тебя все есть. Не наркоман ли ты часом? А ну, дай зрачки погляжу!» Сергей не поддавался искушению стащить самые заметные и красивые значки, хотя и подозревал, что за них Сашка отвалил бы ему гораздо больше. Однажды Сергей заметил на лице доставшего коллекцию деда тень беспокойства и прекратил подворовывать на несколько месяцев: осторожность была вшита в его характер так глубоко, что ему не нужно было попадаться для того, чтоб обрести чувство меры.

Со временем он понял, что сделки с Сашкой не такие уж и выгодные: когда дед умрет – а это рано или поздно случится, – то все значки достанутся именно ему, Сергею, и тогда их можно будет толкнуть настоящему коллекционеру по хорошей цене. Получается, Сергей обворовывал сам себя. Так или иначе, история с разбитой бутылкой и украденными значками научила Сергея главному: тайное крайне редко становится явным, да и то зачастую слишком поздно. Чем старше он становился, тем отчетливее понимал: у каждого человека в рюкзаке спрятаны свои краденые значки и разбитые бутылки с корабликом. Только никто никогда не расскажет об этом. И мастерство человеческого общения – в том, чтоб догадаться, что спрятано у других, не раскрывшись самому. Ничто так высоко не ценится, как умение обстряпывать темные делишки втихаря, потому что то, о чем никто не знает, как будто и не произошло вовсе.

Как-то раз его тогдашняя девушка – они жили в той самой дедовской и бабкиной квартире – завела шарманку о том, что хочет кота. «Смотри-и, котика отдают, какой хорошенький!» – гундосила она, тыча Сергею в нос экран смартфона. Сергей не то чтоб не любил живность – скорее, относился нейтрально, но мысль об уборке лотка и о шерсти как приправе к каждому блюду отталкивала. «Ты смотри-и, какой лапочка! – нереально длинный ноготь показывал на грязного, со свалявшимся мехом и слезящимися глазами зверька. – Он же породистый, домашний. Сволочь какая-то вышвырнула! Как рука поднялась! Откуда они вообще берутся, эти бездушные твари, которые выбрасывают котов на улицу? Совсем у людей сердца нет!» – «Жалко, конечно, – Сергей прибегнул к приему, который не давал сбоев. – Я только за то, чтоб дать приют несчастному животному. Давай подумаем пару дней. Это ведь серьезное решение, почти как ребенка завести. Как сказал великий Экзюпери, мы в ответе…» Разумеется, через пару дней кот был уже забыт девушкой, заслонен походом в салон красоты или в кино. После Олеси Сергей решил не связываться с женщинами, имевшими принципы, а чтоб гарантированно не нарваться на такую, выбирал тех, что попроще. Так что кота в его квартире не появилось, до поры до времени.

Тогда он уже работал риелтором. Семья, приятная во всех отношениях, выставляла на продажу не менее приятную квартиру: большую, светлую, в приличном районе. Цену поставили адекватную: не занижали, отпугивая параноиков, видящих везде подвох, и не завышали, отпугивая вообще всех. В общем, беспроблемная намечалась продажа.

– Нам чем скорее, тем лучше, – сказала хозяйка, миловидная дама возраста Сергеевой матери, одетая скромно, но дорого. – Уезжаем. Эмигрируем. Выиграли грин-карту.

– Квартиры редко уходят быстро, многие покупатели думают неделями… – Сергей кратко обрисовал ситуацию на рынке, стараясь не слишком обнадеживать, но и не пугать клиентку.

Хозяйка кивала, то ли слушая, то ли думая что-то свое. Сергей не заметил, в какой момент на ее коленях появился серебристо-серый кот.

– Какой красавец! – Сергей знал, что домашних животных клиентов нужно старательно хвалить, даже если это мерзкая лысая собачка (господи, какое счастье, что он расстался с девицей, которой они нравились), но этот кот и правда был хорош: большой, кругломордый, с огромными желтыми глазами. Шерсть богато лоснилась, хвостом кот двигал с превеликой важностью, как будто ему обычно за это платили, но сегодня он, так и быть, ради гостя помашет им бесплатно. – А как же он?..

– Отдадим в хорошие руки, – спокойно сказала хозяйка, продолжая гладить кота. – Не хотим морально травмировать переездом через океан.

– Скучать будете? Он же вам как член семьи, наверное.

– Ох! – Хозяйка возвела глаза к небу. – Не травите душу. Как подумаю, так слезы наворачиваются… Пафнутий – моя радость и отрада!

Квартира ушла довольно быстро. Сергей забыл бы о ней, если бы через несколько месяцев после покупки новые владельцы квартиры не вздумали ее сдать. Теперь Сергей водил туда уже предполагаемых арендаторов. Однажды у входа в подъезд он столкнулся с местной бабкой-котолюбительницей – святошей в огромных очках, упакованной в кучу каких-то фуфаек по принципу капусты. Бабка выдавливала из пакетика в консервную банку дешевый корм, а к ней со всех сторон бежали бездомные котищи – твари бандитского вида, которые разодрали бы морду самому дьяволу. Между ними тут же начались разборки с утробным рыком и маханием когтистыми лапами перед носом у противника. Из подъезда робко выглянула большая круглая морда. Пафнутий, ты ли это?

– Иди-иди, не боись, я тебе в стороночке насыплю, – сказала старушенция. – Кыс-кыс-кыс! Иди, я их отгонять буду.

Никаких сомнений: перед Сергеем был тот самый кот, который всего пару месяцев назад вольготно сидел на коленях у хозяйки с видом высокопоставленного госчиновника. А теперь только морда круглой и осталась: отощал так, что ребра видать, да и шкурка уже не лоснится. Местная братва, видно, определила его в шестерки. Они-то не жалуют таких, неполноценных. Вот тебе и «отдадим в хорошие руки»!

Кота легко удалось поймать: он еще не научился бояться людей, доверял, не царапался. А может, просто смирился с судьбой и приготовился доживать свой кошачий век в самом низу общества. Так или иначе, Сергей притащил его домой. Кот поначалу прятался за диваном, потом стал выходить, чтоб поесть. На руках сидел замерев, весь поджавшийся от страха. Только смотрел огромными желтыми глазами, а хвостом даже и не думал шевелить.

– Выкинули тебя, Пафнутий, а сами в Штаты укатили. Удобно, конечно, – Сергей сам не заметил, как стал разговаривать с котом. – Никто не уличит, не скажет: как вам не стыдно, вы кота в России бросили. А ведь я погуглил, могли бы взять. Мороки много: чипирование, паспорт… но можно! А не взяли. Потому не взяли, что знали: никто не узнает. Это как… знаешь, вот были у меня клиенты, которые наняли каких-то чучмеков для разводки труб. За копейки наняли, сэкономили. А те горе-мастера чего-то там такого наворотили, что одна труба, зашитая в стену, начала течь. И течь так хитро – вода потихоньку сочилась к соседям, представляешь? Эти махинаторы продали квартиру и довольны. А новым хозяевам – морока… Так жизнь устроена, Пафнутий, что всегда можно другого наебать, уж прости за мой французский, и ничего тебе за это не будет.

Сергей разогревал макароны, поливал их кетчупом, ел, поглядывая на то, как Пафнутий уминает свой «вискас», и думал о том, что пора бы, наверное, искать новую девушку. Через неделю он встретил на улице Андрюху Куйнаша, бывшего одноклассника. Дружить они никогда не дружили: замкнутый и серьезный Андрей казался Сергею немного надменным. Почему-то при взгляде на Куйнаша в голову лезли злые мысли: вот посадить бы тебя на стул перед следователем, да чтоб позлее, да чтоб повесил на тебя все преступления за последние десять лет – и посмотреть: неужто и тогда ты оставался бы таким же спокойным? Сергей не считал себя злым человеком, но тут отчего-то прямо бесился.

Сергей знал, что Андрюха сперва женился, потом развелся – жена его бросила, забрала детей и укатила за границу. Казалось бы, Андрей должен был этого стыдиться: и раннего нелепого брака, и развода, но нет: говорил сдержанно и даже не обругал бывшую.

– Выпьем как-нибудь? – спросил Сергей без особой надежды: он знал, что Куйнаш убежденный трезвенник. Может, поэтому Сергей и не любил его: кто-то из великих ведь сказал, что если человек не пьет, то, скорее всего, сволочь.

– Да мне некогда особо. Я учусь сейчас. На фельдшера.

– Ого! Задумал доктором стать?

– Фельдшером. Это среднее образование.

– Ну ты даешь! А вышку что, бросил? У тебя же было что-то такое… заумное.

– Бросил. Не мое.

Вышку бросил, жена ушла, а он стоит с каменной мордой. И о чем с таким разговаривать?

– М-м, понятно. Слушай… а тебе случайно… кот не нужен?

– Кот?

– Ну да… хороший кот, домашний. Морда здоровенная. Породистый. Хозяева уехали и выкинули, черти!..

Андрей явно был удивлен и даже сбит с толку («Так тебе и надо, – подумал Сергей, – достал твой покерфейс»):

– Кот… слушай… у нас кошка недавно померла, старенькая уже была… Ленка рыдает вторую неделю…

Сергей почуял близкую продажу:

– Во-от! Бери! Не пожалеешь! Молодой кот, нескоро помрет.

– Это ж возни сколько… к ветеринару надо, прививки, чипировать, ну ладно, давай, – сказал Андрей совершенно без пауз. – Где он?

Уговорить Куйнаша на кота получилось так быстро, что Сергей даже немного растерялся: его дальнейшая речь о том, как хорош кот, так и осталась невостребованной.

Пафнутий перебрался к Куйнашевым, а Сергей, сам не понимая зачем, добавил Андрюху в друзья во «ВКонтакте» и периодически писал что-то вроде: «как там котище? скинешь фото?»

В квартире стало как-то пустовато. Такой пустоты не было после ухода ни одной из девушек. Странное чувство: хочется поговорить вслух, но понимаешь, что никто тебя не услышит, и слова замирают внутри, обиженные, как маленькие дети, которым обещали поход в зоопарк, но обманули.

А потом он нашел во «ВКонтакте» группу, где отдавали котов, долго листал, выбирал похожего на Пафнутия, но не находил – и почему-то остановил выбор на маленьком рыжем беспородном котенке. Выслушал кучу поучений от суетливой неприятной девицы, отдававшей его (не кормить дешевым кормом, поставить решетки на окна), забрал и назвал Брюсом, в честь Уиллиса. Дома стало нормально.

Мысль семейная 2

Андрей никогда не говорил, что семья для него – главное, не постил на стене во «ВКонтакте» цитат Доминика Торетто из «Форсажа» и сам удивился бы, если бы понял, что самыми счастливыми в его жизни были дни, когда кто-то из родных возвращался домой: мама из больницы, отец из поездки к друзьям (всегда навеселе, что-то пытается пьяно рассказать и лезет обниматься) или Ленка с моря.

Она покрасилась в синий. Тонкая длинная шея, узкое лицо с чуть раскосыми глазами и короткие синие волосы, растрепанные ветром. «Что-то в этом есть, – подумал Андрей. И тут же: – Маме не понравится». Когда маме что-то не нравилось, она молчала. Андрей с трудом выносил мамино молчание – срывался, начинал психовать, но Ленка умела молчать неделями. Андрея это пугало. Ему не нравилась тишина дома; кто-то из знакомых мужиков жаловался, что бабы, дескать, болтивые, голова от них трещит, но у них в семье было не так – мама и Ленка умели перемолчать друг друга. Это молчание, похожее на пристальный взгляд, тянуло силы из всех, даже отец начинал злобно материться в пустоту. Пустоту цвета терпкого весеннего неба.

Андрей встретил ее на автовокзале, где пахло теплой пылью дорог, и Ленка улыбнулась и сказала:

– Круто, да?

– Ты балбеска. – Андрей обнял ее. И поднял. Ленка была худющая и легкая-легкая (а может, ему казалось, что у нее вообще нет тела, потому что она была его сестрой? или он сам внушил себе, что у нее нет тела – что у всех женщин, о которых нельзя думать в сексуальном смысле, нет тела? что они, мама и сестра, – воздух?). Андрей поставил ее на землю, она чмокнула его в щеку и сказала:

– Я хочу встречаться с девушкой.

– С кем?

– С девушкой! Ты глухой?

– Не глухой. – Андрей попытался взять у нее чемодан (здоровенный, как внешний долг США), но она не дала, взяла в другую руку. – Я имею в виду: имя есть у этой девушки, с которой ты хочешь встречаться?

– Нет. Я ее еще не знаю.

– А…

– Чего ты акаешь? Осуждаешь?

Все ясно: Ленке хотелось повоевать. Он и сам в ее возрасте это любил: как ругался с родителями из-за того, что не хотел идти в армию! Так же, наверное, глазами сверкал.

– Не осуждаю, а не понимаю. Хотеть отношений можно только с конкретным человеком, а не вообще с девушкой…

– Ерунда. Вот ты же не рассматриваешь отношений с парнем?

– Нет, не рассматриваю.

– Ну вот. И я тоже не буду их рассматривать. Даже теоретически.

В голосе у нее что-то едва заметно дрогнуло, и Андрей тут же сменил шутливый тон на беспокойный:

– Лен, тебя кто-то обидел?

И угодил в ловушку:

– Думаешь, лесбиянками становятся только жертвы насилия? Просто так, от природы, думаешь, их не бывает?

Пришлось ответить максимально честно – выложить свои мысли, как карты на стол:

– Думаю, что от природы рождаются даже двухголовые телята. Особенно после Чернобыля, но… не считаю, что мы должны плодить их специально.

– Ты гомофоб!

– Есть такое. – Андрей пожал плечами. – Я знаю, что вот такой… непередовой. Пока за это не сажают, даже в Америке.

– Обиднее всего, – сказала она тихо, – что ты мне просто не веришь. Что считаешь двухголовым теленком, почему-то необидно… но ты думаешь, что я выделываюсь… Ай! – Она, видимо, ударила себя по щиколотке уголком чемодана. Андрей сморщился от ее боли (все мы знаем, каково это – по щиколотке уголком чемодана или мизинцем о тумбочку).

– Дай сюда! – Он попытался выдернуть чемодан у нее из рук, но она вцепилась в ручку на редкость крепко – и пошла в атаку:

– Ты думаешь, что я – подросток, который делает все назло родителям. Ты меряешь по себе. Это ты был бунтарем.

– Я? Да ты с кем-то меня спутала!

– А я не бунтарь. Я – это я. Я знаю, кто я, и хочу жить с этим, понимаешь?

Если бы на месте Андрея был батя, он бы у нее точно этот чемодан вырвал, у него хватило бы силы. И она бы пошла домой, опустив голову, и Андрею было бы жалко ее, и он сказал бы ей тихо, что она во всем права и молодец. Но батя не пошел ее встречать (он был на работе), а пошел один Андрей, и поэтому ему выпала честь не-нести чемодан Ленки.

Когда они вошли в подъезд, Андрей снова попытался отнять чемодан, чтобы хоть перед родителями не позориться: помог сестре, называется, но она только покачала головой, как-то обреченно, как человек, который отказывается от сделки с правосудием во имя своих принципов. И она потащила этот чертов чемодан на третий этаж, иногда останавливаясь передохнуть и вытирая ладонью пот со лба. Тонкая белая маечка на спине пропиталась потом. Синие волосы у висков и лба взмокли.

– Что там у тебя? – спросил Андрей, когда она втащила-таки чемодан в квартиру.

– Камни, – ответила она. – Немного камней с моря. Очень красивые! Такие круглые, гладкие. И ракушки еще. Я всем привезла: тебе, папе, маме.

Мама смотрела сперва осуждающе на Ленку, а потом с интересом на ее подарки, и отец тоже на них смотрел, и Андрей смотрел и трогал гладкие камушки и ребристые ракушки. Из их семьи только Ленка побывала на море – и привезла его на своей голове и в своем чемодане. Андрей видел, как мама гладит ее пальцы и целует в висок, а отец говорит что-то извечно-батинское, типа: «Да там все море засрано, не знаю, где там можно купаться».

Такой Андрей был человек, ему нужно было не-нести чей-то чемодан. Жаль, что Светка оказалась чемоданом без ручки…

Познакомились они у кого-то в гостях (некомпанейского Андрея туда затащил Влад). Пили вино, курили, играли в монополию, слушали музыку. К Владу липла девица с глубоким декольте, которая через все игровое поле, изгибаясь, полезла раскладывать жетоны. Влад посмотрел на Андрея с вопросом: «Она что, вроде не против?» – Влад был очень неуверенным в том, что касалось девушек. Андрей кивнул, как бы говоря: «Не против». Эта и к Андрею липла, старалась невзначай коснуться, но он отодвинулся: не его типаж – слишком полная, слишком громко смеется. В компании было пять человек; как обычно, затесался третий лишний – какой-то нервный парень с прыщами по всему лицу и телу. Он то и дело оттягивал футболку на плече, чтобы почесаться, и говорил: «Эх, скуплю я всю железную дорогу, если никто меня не остановит». Но его останавливала Света, высокая и худая блондинка, игравшая тихо и сосредоточенно – так играют те, кто хочет победить. (Все игроки делятся на тех, кто хочет выиграть, и тех, кто просто убивает время. Ко вторым относился и Андрей, который, честно говоря, вообще не понимал, как можно выиграть в монополию.)

Игра затянулась. «Железнодорожник» выпил несколько банок пива, девица с декольте сосала тоник. Рядом с игровым полем стояла тарелка, на которой лежал огрызок бутерброда. Андрею захотелось есть, он извинился и пошел на кухню. Там, в холодильнике, он нашел хлеб, масло, колбасу и сыр, настрогал бутербродов, один надкусил сразу, остальные выложил на тарелку. Заметив в шкафчике турку и пакет молотого кофе, решил сварить себе кофе. Из-за того, что часто приходилось выходить в ночную смену, у него сбился график сна и бодрствования; надо было взбодриться.

– Ого, кулинаришь? – В дверном проеме стояла Света. Модные рваные джинсы и такой же драный свитер только подчеркивали аристократичность ее внешности – худого лица с высокими скулами, длинных рук с тонкими пальцами, медленных и точных движений.

– Кофе захотелось. Надеюсь, хозяйка на меня не обидится.

– Она на тебя уже обиделась. Ты ее отшил.

– Такие долго не обижаются.

Света холодно улыбнулась:

– Думаешь, разбираешься в женщинах?

– Думаю…

Он отвлекся на кофе, а когда повернулся к Свете, увидел, что она ест его бутерброд. Теперь улыбнулся он:

– Думаешь, выиграешь?

– Больше некому. – Она посмотрела Андрею в глаза. – Обожаю кофе. Только вот этот, – она кивнула на пачку, – дешевый, невкусный. В Финляндии я пробовала гораздо лучший.

– Все мы пробовали лучший, – ответил он. – Но соглашаемся на то, что есть. Ты мой бутерброд съела.

Ее тонкие губы блестели от масла.

Она выигрывала у всех и всегда. А он умел варить кофе, не разбрасывал вещи и вообще, как она говорила, был лучше большинства среднестатистических мужчин.

Уже потом, когда семейная жизнь стала давать трещину, Андрей понял, что этого было мало.

Но он любил ее. И дочерей. Но больше всего – те дни, когда кто-то возвращался домой. Когда он сам возвращался домой.

В седьмом классе Андрей написал на школьном крыльце «Тариков – лох». Тарик тогда купил видеокамеру. «Сам себе режиссер», что ли, обсмотрелся? Бегал с ней по школе, как киношник, снимал все подряд. Говорил, что ему надоело доказывать родителям учеников, что дети курят и матерятся, и он решил добыть вещественные доказательства. Андрей несколько раз попадался Тарику в курилке; бегал Андрей быстро, но все равно на тех кадрах его можно было опознать, ну хотя бы по майке с «Нирваной» и большому черному рюкзаку с разноцветными значками. Тогда он боялся, что мама увидит, расстроится, скажет: «Эх, Андрей!» – и будет молчать миллион лет.

Сейчас Андрей много бы отдал, чтоб посмотреть видеозаписи Тарика – как они курят за школой или как бегают по лестницам с криками и топотом. Потому что на тех записях они смешные и мелкие. У Андрея дебильная челка, падающая на глаза. На тех записях есть Сашка, который летом 2002 года разбился на мопеде. Там они с Олегом курят, сплевывая на асфальт, щурятся на солнце, гогочут и матерятся.

Ведьма

Вечерами – а вечерело рано – жизнь Олеси замыкалась за письменным столом. Внимание полностью сосредотачивалось на экране ноутбука, на светящемся белом листе. Если бы чай не остывал и не приходилось бегать на кухню, то она и вовсе забывала бы о том, где она находится – в Болотном Роге, в старом доме, где шуршат по углам мыши, а в углу поскрипывает кресло, в котором…

…нет, все чепуха, кресло она вынесла на помойку, как и горы прочего хлама, которого тут было немеряно; и это еще не все, оставались неприбранными еще две комнатки, но дойдут ли до них руки, Олеся не знала, ее хозяйственный запал иссяк в первый же день.

В доме никто не жил несколько лет. После вступления в наследство Олеся его не продавала – ждала, когда недвижимость пойдет в рост, по слухам, поселок должны были газифицировать, и тогда за вырученные от продажи домика деньги можно было сделать первый взнос за ипотеку. А может, Олеся уже тогда предчувствовала скорый крах отношений и не хотела терять место, куда могла сбежать – ото всех? Чепуха. Ничего она не предчувствовала – то, что они с Яном иногда ссорились, было для нее признаком хороших отношений – кипение страстей, сверкание молний… Она и ушла-то в порыве – узнав о его измене, бросилась с чемоданом в ночь в надежде, что он побежит вслед, остановит, скрутит по рукам и ногам, сильный, властный… Но он не побежал. И в ту первую ночь, когда она лежала на холодной кровати и смотрела, как в кресле…

Нет, не смотрела, только пару раз бросала взгляды, а в основном не отводила глаз от экрана телефона. Ян не позвонил, не написал, хотя сеть ловило отлично. Олеся ждала всю ночь. И еще ночь. И еще ночь. Экран светился, гас, но она тут же касалась его – ей был нужен этот свет, эдакий символ надежды, если говорить пафосно (а Олеська любила пафос), путеводная звезда или маяк в бушующем море.

Она не собиралась тут жить, в этой холодной дыре, она тут по недоразумению, ненадолго. Но на третий день внутри резанул голод, как когда-то давно, в детстве, когда дома было нечего есть, а мать валялась пьяная. Пришлось искать в поселке магазин, пришлось идти к колодцу за водой, пришлось чувствовать на себе взгляды местных, которым то ли не нравился ее внешний вид, то ли просто не по душе было присутствие чужачки. Она купила лапши быстрого приготовления, чаю в пакетиках и печенья. В доме была маленькая электроплитка, но готовить Олесе не хотелось, она и на гораздо более благоустроенной кухне делала это редко. Вечером, когда она сидела за столом и вылавливала чайной ложечкой лапшу из чашки (в кухне нашлось целых две нетреснувшие и нещербатые тарелки, но они оказались покрыты чем-то липким и настолько неприятным, что Олеся побрезговала к ним прикасаться), за спиной покряхтывало так презрительно, что она едва не выронила чашку – но не обернулась.

На четвертый день Олеся заметила, что во дворе растут плодовые деревья. Яблоки на траве лежат! И как это она не увидела их раньше? Крепкие, спелые. И алыча рассыпана по зеленой еще траве желтыми каплями. Еще она заметила соседей. С одной стороны от нее жила большая дружная семья, громко и часто выяснявшая отношения, с другой – большая дружная семья, целыми днями тихо трудившаяся в огороде. Олеся поздоровалась и с теми и с другими, но ей ответили сдержанными кивками. Это было неудивительно: от бабушки Олеся знала, что ее родственницу, жившую тут прежде, в селе не любили, считали едва ли не ведьмой. А может, Олеся путалась, и это ее собственные родственники не любили старуху? В сущности, ей и дела не было до этой бабки, которая…

Да, бабка тревожила Олесю, это стоило признать. Хотя кресло, стоявшее в углу комнаты, Олеся выбросила из дома еще в первый день, оно само как-то там нарисовалось с приходом сумерек – вместе со старухой, завернутой в тряпье. Старуха раскачивалась, кресло поскрипывало, и кто-то из них – старая женщина или старая мебель – издавал тихий смешок или треск, от которого Олесе казалось, будто все ее тело выкручивало, как при «крапивке»[6] в детстве.

Олеся ждала, что Ян позвонит, но однажды вечером в дверь постучали.

Она бросилась открывать – так, будто не было ссоры, бросилась, как будто летела навстречу счастью, но… за дверью оказалась соседка. Из той семьи, где много кричали.

Олесина ровесница или младше. Высокая, стройная, в коротких шортах и растянутой майке, рваной – не по моде, а по-настоящему. Босая. Ногти на ногах накрашены – но свет на веранде слишком тусклый, чтобы определить цвет.

– Здравствуйте! Можно я к вам? Разошелся, скотина… Вы уж простите…

Олеся отступила, и соседка вошла на застекленную веранду.

– Сильно заметно? – Она убрала с лица прядь длинных, густых волос, и Олеся увидела, что бровь у нее разбита.

– Ну-у, так… Пойдемте, в комнате зеркало есть. Полицию вызвать?

Соседка замахала руками.

Аптечки у Олеси не было, но кровь остановилась сама. Соседка, представившаяся Галиной, быстро освоилась. Олеся согрела ей чаю, угостила печеньем, постелила на диване, маленьком и жестком, как будто набитом камнями. Соседка долго мостилась на нем, приговаривая:

– Козлина… Правду мама говорила… Ублюдок!.. Что я тебе такого сказала?! Чтоб ты сдох, тварь… Извините…

– Может, вам… денег дать? Вам есть куда уехать? Родня, друзья?

Олеся редко жалела людей, но тут впервые пошла навстречу чужому горю. Галина, не слушая ее, продолжала свое:

– Вы уж простите… мудила конченый, чтоб у тебя в штанах все отсохло… чтоб глотку у тебя перекрыло, когда туда заливать будешь…

Олеся слушала ее – и засыпала. Галина ушла утром, до того как она проснулась.

Назавтра Олеся позвонила Яну. Сердце бешено стучало. Слова теснились в голове, набегали друг на друга, как волны.

«Я подумала… забери… где ты?.. ну ты и сволочь… приезжай!.. кто она?.. забери… мразь… я соскучилась!.. как ты там?.. я подумала…»

Она долго набирала его номер. Раз за разом. Не берет. Потом попыталась написать в соцсетях. Сообщение повисло сиротливо, непрочитанное.

И Олеся поняла, что она здесь надолго. Она пошла в магазин, чтобы закупиться по-настоящему. Надо было взять новую электроплитку и продуктов, из которых можно сварить нормальный суп.

В магазине в этот раз было людно, хотя лиц этого люда Олеся не знала – какие-то женщины, обычные, говорят о чем-то своем – но обостренным слухом чужака она уловила:

– В доме этой старой уже неделю живет… ага, Галка сказала: неряшища ужасная, зеркало мухами засрано, в углах неметено, плинтуса пыльные…

Поздоровавшись, Олеся дождалась своей очереди, взяла каких-то круп, сахара, тушенки.

Она перестала считать дни и начала читать книги, необходимые по учебе (разумеется, электронные, не в библиотеку же ходить). Некоторые оказались такими сложными для понимания, что ломило в висках, но она не сдавалась; Олеся училась с остервенением и однажды вечером даже не заметила, что в телефоне села батарея. И старухи в углу не заметила. Но как постучали в дверь веранды – услышала.

Это снова была Галина.

– Опять набрался… скотина! И где берет?! Вы уж простите, что я… по-соседски…

Олеся посмотрела на нее: какие роскошные волосы! (Ей бы такие! У Олеси с волосами не очень… Если б ей лицо разбили, так удачно, как Галина, она разбитую скулу не спрятала бы.) Майка та же; кажется, разодрана еще больше. Домашние лосины. Тапочки на ногах. Да, в чем была, в том и бежала. К тому, кто оказался ближе.

– Заходите.

Олеся развернулась и прошла в дом. Старую, почти заржавевшую раскладушку она нашла, когда стала разбирать вторую комнату. Наводила там порядок. Драила все, как полагается – чтоб сверкало.

– Вот.

Несколько теплых, хоть и побитых молью одеял, подушка, постельное белье. Чашка чая на табуретке.

– Спокойной ночи, Галина.

Пусть спит на веранде, там ей самое место. Нельзя их жалеть, они от этого только наглеют.

Олеся подумала о старухе. Она вспомнила. Переводчица с латинского, древнегреческого и еще каких-то мертвых языков. Бабушка рассказывала о ней: нелюдимая, замкнутая, озлобленная старушенция.

Ведьма, ага.

Да тут каждая, которая не такая, как они, – ведьма. Которая сама по себе. У которой есть характер. Которая…

…качается в кресле в углу. Зырк-зырк. Скрип-скрип.

«Я здесь. Боишься?! И правильно: здесь не только я».

Но Олеся слишком устала от тревоги, вины, страха и прочих эмоций. Она спала, крепко, без снов, как и полагается человеку, у которого был тяжелый насыщенный день – и не один.

Беги дальше всех

Как только Олеся начала встречаться с Сергеем, Андрей вырезал ее из своего сердца.

В ту пору его младшая сестра Ленка вырезала бумажных куколок, которых можно было наряжать в такие же вырезанные из бумаги наряды. Ножниц, подходящих для маленьких Ленкиных ручек, в доме не было, и она орудовала громоздкими и непослушными «взрослыми» ножницами. Торопливая, порывистая Ленка резала быстро, грубо и зачастую отсекала бумажным куколкам кисти или ступни, превращая девушек в беспомощно и жутко выглядящих апмутанток. Обрезала она и специальные бумажные язычки, загибая которые, нужно крепить кукольную одежду к фигуркам.

– Дай помогу, – как-то сказал Андрей.

– Я сама! – крикнула Ленка, грозно сведя бровки на переносице. Она терпеть не могла посягательств на свою самостоятельность. Через минуту, правда, протянула брату ножницы и журнал с бумажной куклой: наверное, решила, что брат тоже хочет повырезать, и от широты душевной не могла с ним не поделиться.

Андрей долго возился, аккуратно поворачивал лист, стараясь двигаться лезвиями ножниц по самому контуру фигуры, повторяя все изгибы ее тела: округлые бедра и голени, тонкие щиколотки и острые мыски туфелек, длинные изящные руки с маленькими кистями (большой палец очень трудно не срезать!), длинную шею и, наконец, аккуратный пучок волос на макушке. Ленка следила за движениями ножниц, приоткрыв рот и напряженно сопя, – так же она делала, когда переживала за судьбу киногероя.

– Вот! – Андрей протянул ей куклу. – Смотри!

– И платье вырежи! – скомандовала Ленка.

Ночью, когда все уснули и даже лунатик Серега вроде бы спокойно лежал в кровати, Андрей смотрел в потолок, мысленно вырезая из своего сердца Олесю Скворцову, так же методично, как тогда вырезал для сестры бумажную куколку. А вырезав, повернулся на бок, приказал себе спать и заснул.

В том же году он изменил свой привычный путь утренних пробежек. Андрей любил вставать рано. Летнее утро – это улыбка матери: радует сердце, зимнее – взгляд отца: говорит «сражайся и победи!». Пока все спали, Андрей быстро одевался, тихонько выходил в коридор, открывал дверь – и выбегал на улицу. Его привычный маршрут включал круг по двору, потом по бетонной дорожке до конца квартала, потом вдоль стены девятиэтажек, мимо магазина с высоким крыльцом, обратно в свой родной двор.

В одно субботнее утро (по воскресеньям Андрей не бегал – они с мамой и Ленкой ходили в церковь), весеннее, радостное – чем ближе к концу учебного года, тем радостнее – Андрей во время своей привычной пробежки свернул за гаражи. Там было обильно насрано и намусорено, как, впрочем, и везде в не-людных местах Заводска, гаражи расписаны матом и убогими попытками освоить искусство граффити. Но если проследовать мимо гаражей чуть дальше, то картина менялась: дорожка петляла среди деревьев, их кроны бросали на нее густую тень – на какие-то несколько минут, пока впереди снова не появлялись девятиэтажки, можно было представить, что ты бежишь по лесу. В тот день Андрей заметил в тени деревьев первые ландыши. Пока они не расцвели, их невысокие жесткие листья не бросались в глаза, теряясь среди травы. Недавно сестра принесла домой букетик ландышей. Ленка и ее подружки наверняка наведывались сюда, хотя мама строго-настрого запретила ей шастать где попало. Андрею стало еще веселее, когда он понял, что теперь знает маленький секретик сестры.

Из-за деревьев на тропинку выплыла девушка. Она шла медленно – чтоб ее обогнать, ему надо было свернуть с тропы или попросить ее пропустить его вперед. Андрей не стал делать ни того ни другого, а замедлил бег, пошел почти шагом. Это была Олеся. Она не спеша шла по тропинке, в бледно-голубом сарафане, тонкая, светлая, прямая. Может, она тоже приходила за ландышами? Но в руках у нее ничего не было. Андрей боялся, что она сейчас обернется – и ему придется объясняться, что он ее не преследует и вообще… Он знал, что Олеся не из тех девушек, которые позволяют похабные намеки в свой адрес: как-то раз Олег рассказывал, что она ему «чуть глаз не вышибла, прикиньте, вот ненормальная!». Но сейчас Олеся просто шла впереди него, не оборачиваясь, хотя, конечно, не могла не слышать его шагов. Шла, словно загипнотизированная какой-то тайной целью, а потом свернула к домам и исчезла из вида. Андрей стал делать крюк за гаражи на каждой пробежке. Всякий раз он воображал, что Олеся идет впереди него, и замедлял шаг. Иногда ему казалось, что она действительно идет перед ним – столб бледно-голубого света, а иногда он думал, что и в тот первый раз она привиделась ему, что он перегрелся на солнце, не до конца проснулся или просто пережил краткое помрачение рассудка под действием гормонов (все-таки он молодой здоровый парень). Но так или иначе он бегал мимо гаражей даже зимой, представляя перед собой Олесю в розовой дубленке.

После возвращения из санатория он больше никогда не бегал этим путем. К тому же гаражи через пару лет снесли, а деревья спилили – там должны были строить новые дома. Ландыши тут больше не живут, ландыши… Было – и прошло.

Знакомство со Светой сразу зацепило Андрея. В ней что-то было – что-то редко встречающееся в женщинах, но очень привлекательное для Андрея. Их первое свидание, если так можно сказать, подразумевало ни много ни мало, а поход в театр. В Заводск приезжала экспериментальная труппа из Питера, спектакль длился каких-то совершенно неприличных шесть часов с двумя антрактами. Совершенно равнодушный к любому искусству, кроме, пожалуй, музыки, Андрей никогда до этого в театре не был, из-за чего ужасно нервничал и готовился к этому походу как к экзамену, даже надел костюм, который мать купила ему на выпускной. Он вышел с большим запасом времени, сел на автобус и уже расслабился, понимая, что точно успевает к началу, когда увидел, что двадцатка поворачивает не в ту сторону.

Народ зашумел, завозмущался, а кондуктор объяснил, что сегодня проходит праздничный забег в честь надвигающегося дня города, поэтому центр перекрыт и перекрытие продлится до позднего вечера, чтоб уж точно никто из бегунов не попал под колеса автомобиля. Проклиная все на свете, Андрей вышел из автобуса. Ему предстояло пройти через всю Подгорную, потом свернуть на Парковую, а оттуда – на площадь, на которой находился театр. Времени в обрез. Вначале он пошел быстрым шагом, а потом – побежал. Бежалось легко, хотя костюм явно не предназначался для спорта; пиджак Андрей снял и расстегнул ворот рубашки. Он бежал и бежал, а навстречу ему попадались настоящие бегуны – в спортивной форме, кто-то более-менее живой, кто-то едва волочащий ноги. Андрей бежал им навстречу, и они смотрели на него как на психа – на парня в костюме и белой рубашке, который не пойми зачем бежит наперекор общему движению. Но он бежал, думая, что вот так невольно люди и становятся бунтарями: просто бегут туда, куда им нужно, а оказывается, что против общества. А еще он думал о том, что опаздывать нельзя: это будет ошибкой, которую Света ему точно не простит.

На пересечении Подгорной и Парковой стоял человек с мегафоном:

– Впе-ред! Впе-ред! Не сда-ем-ся!

Сказал бы он пару ласковых этому подбадривальщику – стоит тут, издевается. Завернув за угол, Андрей посмотрел на часы. Опаздывает, нужно ускориться.

Он настроился на финишный рывок. Теперь успеть было важно не только из-за Светы. Когда шанс на успех так низок, желание переиграть мир возрастает многократно. Андрей ринулся вперед так, что ощутил укол в сердце, преодолел Парковую и буквально вылетел на площадь. Осталось совсем немного. Нужно перейти на шаг, выровнять дыхание. Пара минут на это у него есть.

Он успел. Света встретила его на крыльце театра. Нервно теребила билеты, но улыбнулась ему, значит, была рада. Едва они прошли на свои места, как погас свет. Спектакль был странный – как Андрей ни пытался вникнуть в суть, у него ничего не получалось. Он искренне старался разобраться, что происходит на сцене, даже забыл на мгновение, что пришел сюда не один – и как раз в это мгновение Света взяла его за руку и сказала:

– В антракте уйдем.

Он растерялся – потому, что так ничего и не понял, а понимать происходящее он считал своим долгом по жизни, но спорить не стал, и в антракте они ушли. Света потащила его к себе, в небольшую квартиру недалеко от центра. Там был еще не закончен ремонт, стены оклеены белыми обоями под покраску, на полу постелен свежий ламинат, но еще не прибиты плинтусы. Вся мебель заключалась в брошенном на пол матрасе, припорошенном строительной пылью. На этом матрасе они и занялись сексом.

– Я вначале бесилась, так от тебя потом разило, а потом меня как накрыло, – сказала Светка, когда они закончили. – Черт с ним, со спектаклем, хотя вещь, конечно, занятная, пусть и в сравнении с Европой наш постмодерн безнадежно провинциален…

Светка была интеллектуалка, снобка и стерва. Она родила ему двух дочерей, а потом бросила его и уехала к новому мужчине в Швецию. Андрей переживал расставание с ней, но больше тосковал из-за дочек. И никогда, никогда не приходила ему в голову мысль, что Света стала его женой только потому, что удачно встала почти ровненько в то самое место, из которого он много лет назад вырезал Олеську Скворцову, и что любил он всегда только женщин, ради которых надо было бежать куда-то, а они маячили впереди и вообще, возможно, только грезились ему.

Любовь похожа на спасательный круг. Или мороженое из «Мака»

Никита был у нее не первым. Первым был тот… красавчик, на праздновании Нового года на съемной квартире. Он ей так сильно понравился, что Лу сама стала к нему клеиться (к тому моменту она уже поняла: с ее внешностью или ты сама к кому-то подкатишь, или тебя похоронят девственницей). Но с тем красавчиком она так себя повела еще и потому, что была пьяна (влила в себя целый бокал шампанского; если капля никотина убивает лошадь, то капля алкоголя превращает затюканное создание в секси-тигрицу). В общем, Лу сама повисла у красавчика на шее и полезла целоваться. Он ее даже один раз оттолкнул, но она не сдалась – снова пошла в атаку. Как они оказались в ее комнате, Лу не помнила, наверное, она его туда затащила; остальные ребята продолжали праздновать на кухне. Как одежду с себя снимала, Лу тоже не зафиксировала, а ведь на ней был джинсовый комбинезон, его не так просто снять – наверное, они с красавчиком все-таки долго в нем путались. Но – справились. Лу сразу поняла, что секс ей совсем не нравится: это больно, и лицо, которое над ней нависает, кажется не таким уж красивым. А еще на ее комментарий: «Ч-черт, б-больно», – он ответил: «Потерпи, пройдет», – прямо как стоматолог, которая удаляла Лу нерв: вкрутила железную фигню в зуб и давай дергать туда-сюда, туда-сюда. Лу было больно до слез, до крика, а врач сказала: «Я анестезию вколола, ты выдумываешь, тебе не больно…» И туда-сюда в зубе… а боль дерг!.. дерг!.. Так же и тут… Лу потом так боялась стоматологов, что даже в кресле у самого доброго чуть не теряла сознание… Вот и с этим парнем, с красавчиком, было так же… Когда он наконец от нее отвалился, она тут же отползла от него подальше и замоталась в одеяло. В голове все еще витали алкогольные пары, надо было протрезветь. Гости на кухне празднично шумели, но через пару часов веселье стало затухать: кто-то ушел домой, кто-то вырубился от выпитого, кто-то пошел за догоном. Красавчик (или нет?) мирно спал. Лу встала, оделась и ушла.

На улице морозило, Заводск по всегдашнему зимнему обычаю утопал в сугробах. Хотелось закурить, а сигарет не было. Лу курила редко и только за компанию, скорее из желания казаться своей, чем из-за пристрастия к табаку, но в этот раз все было по-другому: ей действительно хотелось курить. Она подошла к какому-то ларьку, попросила сигареты. Продавщица – из окошка был виден только ее нос, торчавший из капюшона с облезлой опушкой, – фыркнула:

– Какие тебе сигареты, девочка? Совсем с дуба рухнула?

Лу уже давно исполнилось восемнадцать, но паспорта с собой она не взяла. В другой раз она бы так и ушла, но сегодня в ней что-то изменилось – и она огрызнулась:

– Я вам не девочка!

Продавщица не осталась в долгу:

– С каких это пор? Уж не с сегодня ли?

Лу смутилась, почувствовала, что краснеет, глубоко вдохнула – нос хлюпнул так, что сразу стало понятно: дурочка малолетняя.

Продавщица засмеялась:

– Озябла поди, горюшко?

Лу молча втянула сопли и вытерла слезы.

Тетка выглянула из двери ларька, посмотрела направо-налево и хвать Лу за руку. Сопротивляться не было сил. Внутри, в ларьке, оказалось очень тепло: на полу стоял маленький обогреватель. Продавщица, как фокусница, откуда-то из воздуха, как показалось Лу, достала два пластиковых стаканчика и бутылку водки.

– Покупашек нету. Празднують, а мене хозяин работать выгнал. Давай, девонька, чтоб у тебя все было… не в последний и без последствий… И чтоб мамка не заругала! Сколько тебе-то?

– Восемнадцать. – Лу отважно опрокинула в себя водку, но ничего не почувствовала – ни огня, ни серы. – Мне можно. Я сама решила.

– Ну да. Молодец.

Тетке было лет пятьдесят, наверное. Она была очень худая, вся какая-то высохшая; и еще у нее не хватало двух передних зубов. От нее пахло водкой, и по уровню жидкости в бутылке можно было сделать вывод, что она начала пить задолго до появления Лу.

– Вон там, бери. – В углу, возле коробки с деньгами, стояла тарелка, на которой лежали бутерброды со шпротами.

Пока Лу ела, продавщица разговорилась, рассказывала, как по молодости за ней мужики приударяли.

– Я была вроде тебя… тоже мелкая, но спрытная… с такими, маленькими, мужики любят… с нами любой себя шкафом чувствует…

Лу не любила думать о людях плохо, тем более о людях, ее обогревших, но ей показалось, что тетка врет: она такая старая и уродливая! Если даже Лу пришлось набрасываться на парня, как кошке на новогоднюю елку, то что уж говорить о ней…

– Замуж, главное, абы за кого не иди, – под конец продавщица решила облагодетельствовать Лу ценным советом. – Смотри, чтоб не только с хером был, но и с кошельком… Ну и с головой, конечно.

У Никиты голова точно была. Такая смешная патлатая голова. Они с Лу познакомились на другой квартире, в гостях у какой-то знакомой Лу. Тоже что-то праздновали… или просто тусовались? Кто-то припер большой мешок тарани. Соленой – все потом бегали хлебать воду из-под крана, когда пиво закончилось.

На полу, опершись спиной о кровать, сидела девушка с пушистыми длинными волосами и играла на гитаре. На кровати примостились Лу и еще несколько человек – в общем тепле и заключен смысл любых сборищ и тусовок; воробьи на ветках это вам подтвердят. Ну и потискаться можно, если кто хочет.

Лу смотрела на девушкины волосы, золотое облако, и слушала, как она играет, очень красиво, мелодию из «Ромео и Джульетты». Старого фильма, без Ди Каприо.

Девушка-самоучка играла старательно, иногда запиналась, обрывала мелодию, но продолжала играть – как настоящий музыкант. Настоящие музыканты всегда запинаются. Даже магнитофон нет-нет, да и жеванет кассету.

Никита сидел у стола и разбирал тарань.

– Уй, бля! – Он укололся костью. – Простите…

Вот тут Лу его и заметила. Он же не перед ними извинился. (Перед ними – зачем? Они все материли себя, друг друга и весь мир – в этом нет ничего неприличного.) Он перед музыкой извинился – Лу это сразу поняла. И тут же решила, что вот этот парень – тот, на ком и повиснуть не грех. Тем более она легкая.

В этот раз сложилось. Правда, Лу иногда думала – и гнала от себя эту мысль, – что Никита с ней только потому, что она сама в него впилась как клещ (опять-таки уместное сравнение для нее, мелкой), но хватку не ослабляла. Конечно, в сексе сначала все равно было ой (те, которые говорят, что больно только в первый раз, бессовестно врут), и Никита даже переживал на этот счет, но потом Лу расслабилась – и все наладилось.

Наладилось до такой степени, что Лу решила познакомить Никиту с мамой. Он так хотел произвести на Анжелику Алексеевну хорошее впечатление, что даже сходил в парикмахерскую и надел костюм (зато Лу пришла в старом комбезе: она все еще переживала период бунта). Втроем они пили чай с зефиром и обсуждали музыку, кино и литературу. Лу из вредности вставляла только реплики типа «А этого я не читала», «Хрень какая-то, наверно», «Ой, не гоните», – а мама бросала на нее ядовитые взгляды, но ничего не говорила: боялась, что дочь снова пропадет на пару лет.

Когда Никита не слышал, мама сказала:

– Вдвоем на дно пойдете. Мужчина должен работать, а не всякой ерундой голову забивать. Неужели ты не могла найти себе кого-то более практичного?

Когда мама не слышала, Никита сказал:

– Бедная ты. – И поцеловал Лу в макушку. Лу это страшно нравилось; она никогда не носила каблуки и теперь уж точно не станет, иначе они будут с Никитой почти вровень, а какие тогда поцелуи в макушку?

Они шли по улице, он в костюме и пальто (раньше, по его собственному признанию, одевался так только на собеседование; «Ты же работаешь курьером», – сказала Лу, и он засмеялся: ну все равно собеседование же), а она в джинсовом комбезе и старой куртке. На остановке, чуя их счастье, к ним тут же приклеилась старуха-попрошайка, звеневшая стаканчиком с деньгами и надсадным голосом:

– Люди до-о-обрые, пода-а-а-айте, кто сколько мо-о-ожет!

Лу всегда подавала нищим, виновато, украдкой, чувствуя на себе общее осуждение то ли за то, что подает, то ли за то, что подает слишком мало. И в этот раз она бросила в стаканчик пару монет. Старуха звякнула и отстала. Лу облегченно повела шеей, выдохнула, встретилась взглядом с Никитой. Она знала, что он сейчас скажет. Ей все (ну как все – Олеська и мать) говорили: «Эта нищая больше тебя зарабатывает!»

– Смотри, – прошептал Никита, нагнувшись к самому ее уху, – вон тот мужик на тебя посмотрел и тоже подал… так что ты дважды помогла старушке, получается!

Лу вздрогнула всем телом, на секунду прикрыла глаза, а потом сказала:

– Пошли в «Мак».

А он:

– Дома же есть макароны.

А Лу:

– Я их с утра в холодильник не спрятала. Думаю, они стухли. Прости-и-и…

Лу уткнулась ему носом в плечо; она знала: он счастливо улыбается. Он ужасно любит «Мак».

Когда они начали жить вместе, Лу подумала о том, чтобы вернуться к учебе. Она понимала, что будет сложно, но теперь искренне хотела учиться. Она умная и будет хорошим программистом. Почему-то теперь ей в это верилось.

Спи, умирай, баю-бай

Дом престарелых и инвалидов, в котором работал Андрей, располагался в поселке Урицкое (следующая за «Сортировкой» остановка электрички Заводск – Рог Болотный).

Поначалу в дороге Андрей пытался читать. Книги он выбирал, открывая на середине и пробегая глазами по двум-трем абзацам: ему не так важно было, о чем книга – лишь бы автор писал короткими предложениями, безо всяких заунывных длиннот, как у Льва Толстого, которого он ненавидел со школы (отрывок про дуб учили наизусть); да, вот это предложение, в котором уже есть и двоеточие, и тире, и скобки, показалось бы ему отвратительным. Андрей любил краткость. Четкие, рубленые фразы. Простоту. Мысли-выстрелы, а не мысли-пытки.

Мама, проучившаяся два года в медицинском институте, бросила учебу из-за того, что вышла замуж, забеременела.

– А потом и ты родился… а потом переезд, а потом другой… какая учеба? Все забылось. И работать надо было. Я полы мыла в поликлинике, в школе… потом Ленку родила…

Но об учебе в медицинском мама все-таки рассказывала. Смешное и гадкое.

– Когда мы анатомию сдавали… думаешь, как надо было отвечать?.. вытаскиваешь билет, идешь готовиться… а в ванне огромной в специальном растворе – органы человеческие… вылавливаешь тот, что тебе нужен, берешь в руки и рассказываешь, как он устроен… запах стоит такой… тошнотворный… а мне попался кишечник! Представляешь, я его тяну-тяну из этой ванны, а он не кончается…

Мама смеялась – смеялся и Андрей. Тогда, когда он был младше, мама часто рассказывала веселые истории. Смеялась хорошо, легко. Хотя денег тогда не было совсем, а – смеялась.

Всякий раз, когда Андрей читал длинные предложения, все эти деепричастно-сложносочиненные конструкции или как их там, ему представлялось, как будто он медленно тянет длинные, длинные кишки, а они все никак не заканчиваются. Поэтому он искал что покороче. Но иногда он замечал, что в коротких предложениях есть другой подвох: между двумя чужими фразами настойчиво стремилась пролезть его собственная мысль, как опаздывающий пассажир проскакивает в двери электрички, которые его едва не придавили. Мысли эти часто увлекали и отвлекали от содержания книги – приводили черт знает куда, того и гляди проедешь нужную остановку. Тогда Андрей стал слушать музыку. Слушал он ее и на работе, пока перестилал постели, мыл полы, убирался в комнатах. Его не слишком нагружали. Любаня, самая бойкая санитарка, которая им вовсю командовала, хотя и не имела на то никаких прав, любила говорить, что он тут скорее обуза, чем помощник, и они отлично управились бы без него. Убираясь, он нарочно старался возиться подольше в тех местах, где никого не было и никто не стоял над душой. Иногда он ловил себя на том, что стоит и тупо смотрит, как медленно сохнет только что вымытый им пол. Это затягивало в пучины, где мысль теряла очертания, превращаясь в нечто темное и бесформенное.

– Андрей! Ты где? Что, еще моешь? Иди скоренько сюда, кровать надо перенести! – кричала Любаня, и он, спохватившись, шел на ее зов. Андрей никогда не прогуливал физру, занимался на турнике и вообще считался крепким парнем, но первое время к концу смены у него болела спина и отваливались руки. Вспоминалось, как в школе учителя требовали переворачивать стулья в конце уроков: «Вам это нетрудно, а уборщице в одиночку перевернуть тридцать стульев…» Да, теперь понятно.

У Любани было две любимые темы для разговора: уличение всех и вся в пьянстве и обсуждение всеобщей бесполезности. С точки зрения Любани, пили все: от директора до ее коллег-санитарок.

– Позвонила с утра, сказала, что не выйдет, болеет… ну как болеет, похмеляется, конечно! Ну и пусть не приходит. Толку от нее… – говорила Любаня то про одну, то про другую. – Директор у себя заперся. С утра квасит. Нос его видел? О, и у тебя такой будет, если будешь столько пить. Ну, пусть. Все равно толку от него… А ты еще, что ж, на втором этаже не помыл пол? Толку от тебя… Иди давай. Домоешь и можешь идти домой. Успеешь, пока магазины открыты, если выпить хочешь.

– Я не пью.

Она его, конечно же, не слушала. Андрей знал, что Любаня презирала всех, но ему часто казалось, что именно его она презирает особенно – из-за того, что он в самом начале повелся на ее шутку. В его первую смену Любаня выдала ему огромный черный мусорный мешок, сказав:

– Это на случай, если помрет кто. Запакуешь. Потом меня кликнешь, и мы в морг увезем.

Андрей взял мешок у нее из рук и замер, выпучив глаза. Так и стоял столбом, пока Любаня не расхохоталась:

– Для мусора мешок, дурак ты малолетний! Иди и из всех мусорок в мешок мусор вытряхни, а потом выкинь.

Андрей и сам не ожидал, что у него как камень с души свалится, а Любаня все хохотала, булькающе так, как мультяшная лягушка. И лицо у нее было чем-то похоже на лягушачье – безбровое, гладкое, глаза навыкате. Она стояла и смеялась над ним, и ему было немного стыдно за то, что повелся на эту шутку. Но все-таки как хорошо, что это – только шутка, никаких покойников в мешки паковать не надо.

Сама Любаня относилась к покойникам с любовью: они не казались ей бесполезными, как живые. Наверное, потому, что не могли употреблять спиртное.

– Дед тут один был, все время где-то раздобывал. Вечно ходил тепленький, косился так хитро, типа не найдешь ты мою нычку. А мне что, мне плевать. Ничего, потом остыл. Навсегда. Хва-хва-хва… А нычку его нашли, когда кровати переставляли. В стене кирпич можно было вынуть. Здание-то старое… Как и деды наши, хва-хва-хва…

Пациентов она всегда называла только так – «деды» (хотя были среди них, конечно, и бабки).

Самими дедами Андрей особенно не интересовался. Иногда перекидывался с кем-то парой слов, но никогда не запоминал, что ему говорили. Старики тут жили в основном тихие, правда, многие были вне разума, терялись, выйдя из своей палаты, или несли околесицу. Некоторые не говорили. Многие были парализованы; с такими хватало мороки: предотвратить появление пролежней, сменить белье, вынести утку (у двух неподъемных бабуль стояли мочевые катетеры, так что фактически нужно было просто нажать кнопку, чтоб слить мочу в утку). Но это все не такие уж сложные вещи, Андрей довольно быстро это освоил, хотя делал чисто механически и все-таки предпочел бы не делать вовсе.

Из всех дедов цеплял внимание Андрея только один старик, который любил сидеть в коридоре возле окна. Обычный дед, еще довольно крепкий, не сгорбленный, с белыми вьющимися волосами и внезапно черными как смоль бровями и усами. Этим своим обликом он и запомнился Андрею. А еще – молчанием и тяжелым, прибивающим к земле взглядом. Большинство дедов можно было игнорировать – они есть и в то же время их нет. Даже если они что-то говорили, о чем-то спрашивали, это все можно было легко перекрыть музыкой в наушниках. А этот дед молчал, но перестать ощущать его присутствие не удавалось. Оно не замолкало ни на секунду, и работать, находясь в зоне его звучания, было нестерпимо, как в школе писать контрольную, когда учитель стоит над тобой и смотрит через плечо в тетрадку. Деда этого про себя Андрей назвал Виссарионыч; ни разу за все время Андрей не решился попросить его встать, чтоб он мог помыть пол под его стулом. Пусть сидит, ну его. Черт с ним, с полом.

Иногда старики умирали. Тела умерших переносили вначале в специальную комнатку на первом этаже, а потом увозили в морг. Любаня эту комнатку очень любила, сама там прибиралась, а сразу после Нового года торжественно сменила на двери мертвяцкой, как ее называли, календарь. Как будто это то самое место, где важно знать, на какой день недели выпадает твой день рождения в новом году.

– Деды помирать не шибко хотят, – говорила Любаня, – хорошо им тут. Уход есть, еда есть. Дома-то не все это видали. Вот и живут. Тянут, тянут. А некоторые и дурачка валяют… хва-хва-хва… помрут – и обратно… заходишь в палату, а там сидит такая… а она у тебя в мертвяцкой уже… а тут сидит… хва-хва-хва… ну ты ей скажешь: «Не дури, ты ж мертвая», и свои дела делаешь, смотришь потом – и нет ее, услышала, значит, упокоилась… Такие они, деды…

Андрей только пожимал плечами в ответ на эти разговоры. Сам он не верил в призраков, а точнее – если они и были, то волновали его ничуть не больше, чем живые. За все время работы здесь он задал Любане вопрос, не касающийся своих прямых обязанностей, только однажды:

– А почему я так редко вижу тут их родственников? Они не в мои смены приходят?

Любаня засмеялась:

– Приходят! Скажешь же! Кому оно надо, хва-хва-хва!

– И даже к этому… бровастому деду не приходит никто?

Любаня покачала головой.

– Сдали и забыли. У деда квартирка была в городе, в хорошем доме. Там уже внуки живут. А дед тут. Он же не говорит совсем. Не читает. Из разума выжил. Зачем к нему ехать?

Андрей не согласился с ней: тяжелый взгляд деда был очень даже осмысленным, и если тот ничего не говорил, так наверняка потому, что не хотел. Но после этого вопроса ему стало казаться, что дед смотрит на него еще тяжелее, как будто прознал о его интересе и рассердился. Теперь Андрей старался совсем не смотреть в его сторону, да и вовсе не мыть в том углу, если дед занимал место у окна. А потом старик перестал там сидеть, и Любаня сказала, что он помер, так же молча, как жил до этого, не оставив в доме призрения ни одного своего слова, хотя прожил здесь почти три года.

Андрей привык к этому месту, но все-таки с нетерпением ждал окончания службы. Он почти не тратил заработанных денег, хотел купить себе подарок: поехать в Питер, погулять от души, а дальше – восстановиться в универе, взяться за ум, получить корочку… жить как все.

Когда Андрей написал заявление об уходе, Любаня сказала ему:

– И как я без тебя? Хва-хва-хва! Иди, черт с тобой! Не пей только много на радостях.

– Не буду, – пообещал он и ушел навсегда, вздохнув легко и спокойно.

Но когда в поезде до Питера он спал, укутавшись в одеяло, на нижней полке, ему приснилось, что он снова на работе, моет полы на третьем этаже, моет, моет и моет, а этаж все не заканчивается, и тут он поднимает глаза и видит перед собой старика, белоголового, с черными бровями и усами.

– Ты же умер, Виссарионыч, – говорит ему Андрей, потому что не выдерживает его взгляда, давящего с утроенной силой.

– Нет, это ты – умер, – произносит старик с той интонацией, с какой дети отвечают на любое обзывательство: «ты дурак» – «нет, это ты дурак», и хохочет, широко открыв рот, в котором один зуб золотой, а все остальные бурые от старости и курения.

Андрей проснулся под стук колес, завертелся на жесткой полке, забегал спросонья мыслями, пытаясь понять, где он и как он тут оказался, и вдруг ему стало ясно, что если у него и есть цель в жизни – то это никогда не оказаться в старости таким, как все эти «деды», одиноким, заброшенным и никому не нужным.

А еще он понял, что к черту его прежняя учеба, восстанавливаться он не будет. Прокантовавшись около месяца в Питере, он вернулся в Заводск с твердым намерением посвятить жизнь медицине. Он представлял, что будет тянуть бесконечные кишки из огромной ванны, и это его почему-то не пугало.

Предсказанному верить

Семейный бизнес Шараповых в очередной раз претерпел трансформацию: интернет-кафе перестало приносить прибыль, и в том же помещении после ремонта (перекрасили стены, установили вытяжку и договорились с санстанцией) открыли круглосуточную шаверменную.

Повара у них почему-то надолго не задерживались, прямо напасть. Иногда внезапно уезжали, написав напоследок СМС «уехал дом», иногда вообще исчезали в никуда – только что крутил шаверму, наливал кофе из дешевой кофе-машины и заваривал чай в пакетиках – и вот те на, нет его, и телефон не отвечает. Работало кафе двадцать четыре на семь, прибыль какая-никакая была. (Всегда есть люди, которым нужно закинуть что-то в себя, чтоб желудок не подавал голос – успокаиваем же мы душу быстро и криво склеенной ложью, лишь бы не зудело внутри.)

Тем вечером Лола осталась поработать: накануне исчез очередной повар. Разумеется, санкнижка у нее была (правда, кулинарный талант отсутствовал, но нужен ли он для шавермы?). Темноглазая и темноволосая, Лола не вызывала диссонанса у посетителей, привыкших видеть за прилавком «кого-то темненького». Другое дело – будь на месте Лолы какая-нибудь Луиза Извозчикова: бледная, с тихим голосом и привычкой без конца извиняться. Луиза когда-то работала у них в интернет-кафе, потом уволилась, кажется, пошла учиться. (Где-то она теперь? Может, исчезла, как их повара?)

Посетителей было мало, а точнее – одиноко спал, привалившись к стене, их завсегдатай Михалыч. У него несколько лет назад погибла жена, и он стремительно летел вниз. Шараповы из человеколюбия иногда кормили его бесплатно. Можно, конечно, растолкать Михалыча, отправить его домой и закрыть забегаловку, но Лоле не хотелось уходить. Она знала, что дома спокойно спит Бу, уже наигравшаяся вволю в PSP, спит папа, до этого несколько раз предупреждавший Бу, что пора бы лечь спать, а не то он отберет PSP, спит мама, которая недавно приехала из Москвы со сломанной ногой (все никак не уймется, ходила на митинг). Лоле не хотелось будить их, шумя в коридоре. И еще немножко хотелось побыть одной. Ночное одиночество с кофе иногда необходимо: это необъяснимое удовольствие вроде бы думать, ничего на самом деле не думая, чистый кайф от процесса существования.

Звякнул дверной колокольчик, вошла пара: мужчина лет сорока и женщина лет тридцати или даже моложе. Лола знала, как все будет. Возьмут по чашке кофе и сядут в самое отдаленное место; причем женщина непременно сядет спиной к Михалычу, а мужчина напротив ее – лицом к Михалычу, да еще так, чтоб держать его в поле зрения. Бедолага Михалыч для них сейчас что-то типа скрытой угрозы: женщина предпочитает его не замечать, чтобы получить удовольствие от встречи, а мужчина бдит. Будь женщина одна, она бы села на то место, которое сейчас занимает мужчина. А сейчас она показывает, что доверяет спутнику роль защитника. Пара расположилась за столиком. Теперь Лола видела женщину только со спины: светлые волосы, слегка завитые на концах, на фоне бирюзового плаща. Зато мужчина сидел лицом к Лоле: грубо вырезанные черты, густые брови и усы, глубокие морщины. Умный мужик; в этом помещении так самый умный, на фоне-то Михалыча, пустившего струйку слюны на подбородок. Интеллигент: помешивает кофе ложечкой, ни разу не звякнув. А еще – в хорошем, дорогом костюме. Такие заходят в открытые 24 на 7 забегаловки или очень случайно, или очень неслучайно.

«Кого только ночь не принесет, – подумала Лола, – вот уж время неожиданностей, так можно и Олеську Скворцову встретить…»

Мелкий стук по плиткам, которыми выложен пол, и голос женщины, смущенный, растерянный:

– Можно сахар?

Мужчина, делая заказ, попросил положить в кофе по одной порции сахара, а женщине, видимо, оказалось мало. Лола взяла пакетик сахара из коробки на стойке, протянула его женщине и сказала:

– Он не бросит жену, имейте в виду.

Лола была из тех, кто отводит взгляд не потому, что хочет спрятать свои мысли, а потому, что не хочет читать чужие. Но в этот раз… У женщины были красивые глаза (плащ она, видимо, подбирала под их цвет) и морщинки вокруг – мелкие, едва заметные, но все же морщинки. Глаза обманутой героини литературной классики (что там они проходили в школе? Лиза, Ася? Что-то такое) на стареющем лице. Она взяла сахар, беспомощно улыбнулась вместо «спасибо» и пошла к своему месту. Мужчина смотрел на нее цепко, взгляд сматывался, как леска, на конце которой, на остром крючке, трепыхалась рыбка, мелкая настолько, что только кошке на ужин – но все равно добыча.

Потом, оттирая розовую с перламутром, вышедшую из моды еще в девяностые, помаду от ободка кофейной чашки, Лола поняла: они с этой женщиной еще увидятся. Скоро или нет, вопрос открытый, но увидятся непременно. А сейчас надо было все-таки растолкать Михалыча, пусть идет домой досматривать сны, а ей нужно протереть пол и столики, пока мертвый час и нет никого, совсем.

Женщина объявилась нескоро, где-то через полгода. Тогда у них снова исчез, как водится, без объяснения причин, очередной повар. Отец возлагал на него надежды, а потому был особенно сердит и ворчал про распоясавшихся ментов, которые гребут мигрантов, работающих без регистрации и патента. День был дождливый. Вначале в кафе вошел зонт, похожий на бледно-розовый парашютный купол. За ним, как за щитом, пряталась она. Те же светлые волосы, те же бирюзовые глаза. Мужчина вошел вслед за ней. Высокий, очень коротко стриженный, лицо широкое, скуластое, одет дорого-демократично: в джинсах, толстовке и кедах, но все куплено в хорошем магазине, а не в секонде в подвальчике, где одевалась добрая половина их района. Вид у мужчины недовольный: может, он тут не в первый раз – и в предыдущий ему не понравилось (да и что тут может понравиться, если исчезнувший накануне повар считал, что обугленные куриные шкурки – это нормально?). В общем, бедолага недоумевал, почему его женщина упрямо тащит его в зловонную дыру, вместо того чтоб посидеть за столиком в какой-нибудь миленькой «Кофейной рапсодии». Так или иначе, в итоге произошло то, чего Лола и ожидала. Едва ее спутник отлучился помыть руки, женщина подошла к ней. Лола не удивилась бы, если бы она снова попросила сахар, но она поступила еще проще (и хуже) – просто спросила:

– Вы… поняли?

Лоле пришлось покачать головой и сказать:

– Нет.

– А как… тогда?

Лола вздохнула:

– Я не знаю. Не думайте об этом. Просто будьте счастливы.

Женщина смотрела на нее умоляюще. У Лолы сжалось сердце: «Морщинок добавилось. Видимо, тот мудак здорово потрепал ей нервы».

– Тогда это вышло случайно. Не знаю, что на меня нашло. Я не экстрасенс. Подумайте сами: если бы у меня были такие способности…

Скрипнула дверь, мужчина вышел из туалета, и женщина, не дав Лоле договорить, сказала:

– Можно колу диетическую? С собой.

Лола подошла к холодильнику. Она никогда не задумывалась, почему иногда так остро и внезапно видела то, что было между людьми: привязанность, страсть, нежность, ревность… У нее было много мужчин, она хорошо их изучила. Наверняка дело в этом. Или в том, что когда-то в юности у нее были способности, была сила… Впрочем, это все неважно. Она твердо знала другое: никогда и никому нельзя рассказывать то, что видишь. Печальная блондинка снова придет сюда. И Лола снова скажет ей, что ничем не может помочь. Сколько раз это повторится, сложно сказать, но так будет. Пока отец не закроет эту забегаловку, потому что устанет искать новых поваров.

Как обычно, Лола оказалась права, ошиблась лишь в причине закрытия закусочной: бизнес убила пандемия ковида. Чего-чего, а пандемии не могла предвидеть даже Лола. Блондинка с неудачной личной жизнью продолжила свои обреченные на провал попытки выйти замуж за пределами Лолиного мира, а она сама устроилась работать в детский сад (пригодилось неоконченное педагогическое).

…Однажды вечером, когда в ее группу мужчина привел двух девочек-близняшек, пепельных блондинок со злыми прозрачными глазами, она поняла две вещи: этот человек станет ее мужем и все одиннадцать лет в школе рядом с ней учился некто бесконечно похожий на нее, но она этого не замечала. И кто она после этого? Горе-провидица? Недоэкстрасенс? Ведьма-недоучка?

У него был усталый вид: огромные круги под глазами, тяжелый взгляд, он немного сутулился и иногда нервно дергал шеей.

Он был такой же, как и она. Для него, как и для нее, люди значили в сотню раз больше, чем пространство между ними, а больше всех людей значили родные. Как она любила своего отца, он любил свою мать. И так же, как и она, в школьные годы он был безответно влюблен в одноклассницу.

Кофе и декаданс

Олеся любила кафе. Столик у окна, ненавязчивая музыка, маленькая чашечка кофе и десерт – идеально.

В Заводске было много пивнух и шаурмешных, омерзительных мест, к которым Олеся не приблизилась бы и на пушечный выстрел. А вот уютных милых местечек, где на столиках стоят букеты живых цветов, а кофе подают в аккуратных белых чашечках, не хватало. С детства Олеся помнила «Лакомку», кафе в трех кварталах от них, советское заведение с высокими круглыми пластиковыми столиками и такими же высокими стульями. Работницы заведения выглядели не слишком приветливо, но носили белые фартуки, а на голове – кружевные наколки. Олесе запомнилось, что они часто протирали столы, на которых все равно было много крошек. Основной деталью интерьера кафе была огромная стеклянная витрина, сквозь которую можно было наблюдать за жизнью на улице.

Когда-то они с матерью – тогда мать еще была для Олеськи матерью, то есть ходила с мытой головой и пахла духами – пришли в «Лакомку». Мать взяла для себя кофе в маленькой чашечке, а для Олеськи – полосатое желе в железной креманке. Олеська крошечными кусочками ела желе, стараясь растянуть удовольствие. В чайной ложечке, которую ей дали, была круглая дырочка. Олеська не удержалась – и посмотрела на мать сквозь ложечку: вот она и сейчас перед ней – волосы лежат черной волной, красная помада оставляет след на крае чашки, а пальцы с длинными алыми ногтями с удивительной ловкостью держатся за крошечную ручку чашечки.

– Не балуйся, – сказала мать, и Олеся опустила ложечку.

– Зачем дырочка? – спросила она.

– Чтоб ложки не воровали, – ответила мать.

Потом кафе «Лакомка» закрылось на много лет. Всякий раз, проходя мимо, Олеся не могла не посмотреть туда – за прозрачную витрину, где стояли пластиковые столики и высокие стулья. Сам вид этого заброшенного, никому не нужного помещения навевал тяжелую мысль о том, что все хорошее навсегда осталось там – в далеком детстве. Да и было того хорошего всего ничего: молочно-шоколадное желе да вид на мать сквозь дырку в ложке.

Но когда Олеська пошла в девятый класс, кафе неожиданно открыли. Теперь это было уже другое, современное заведение, пусть и сохранившее прежнее название. Вдоль стеклянной витрины поставили длинный узкий стол, за которым располагались посетители. Официантов нет, сам покупаешь еду и с подносом направляешься к столику. Олеська с Лу решили сходить туда вдвоем: Лу мать давала немного денег на карманные расходы, а Олеська к тому моменту уже научилась ловко и беззастенчиво воровать у матери. День выдался жаркий, нетипичный для августа, месяца мягкого и усталого. Такое явление – когда внезапно на несколько дней устанавливается жара, в Заводске называли «сбежала чертова собака». Объяснений, что это значит, ни у кого не было – ситуация типичная для большинства заводских суеверий, которые опирались на что-то невидимое и забытое. Никто не знал, почему рыбы-черти называются именно так и что случилось с чертовой собакой – на все это был ответ вроде «ну, так говорят» или «да черт его знает».

– Мне кажется, так говорят потому, что у нас в городе много бродячих псов. Можно представить, что среди них есть и чертова собака. Огромная и черная. – Олеська купила стаканчик газировки и пирожное в виде лебедя в корзинке. – Бегает по городу и извергает пламя. Собаки дышат, открыв пасть и вывалив язык. Если он ярко-красный, и правда похоже на огонь.

– А я думала, что так говорят потому, что черт ушел из ада и ищет собаку… ну, раз она сбежала. – Лу потягивала через соломинку молочный коктейль. – Черт ушел искать собаку и дверь неплотно закрыл, вот в городе и жарко. А собака… я думаю, она маленькая, типа мопса… – Лу боялась больших собак, да что там собак, один раз на нее сел огромный комар-карамора, и она побелела от страха. – Я видела черного мопса, у него такие грустные глазки… может, он и есть чертова собака? Поэтому черт ее и ищет: она маленькая, и с ней может случиться что-то плохое…

Девочки сидели напротив стеклянной витрины. Из-за жары Лу оделась очень легко: в коротенькую джинсовую юбочку и ярко-розовый топ. Олеська надела свой любимый белый хлопковый сарафан. Глядя на Лу, рассуждающую об особенностях адского собаководства, Олеська подумала: «Она выглядит так, будто ей не пятнадцать, а десять. Как маленькая». Лу все говорила и говорила, иногда ненадолго замолкая, чтобы потянуть коктейль из трубочки, Олеська рассеянно слушала ее, болтая в воздухе ногой в босоножке. Ее что-то беспокоило, и она не могла понять, в чем дело, пока взгляд не сфокусировался на стоявшей за стеклом – с той стороны витрины – фигуре. Пожилой мужчина, высокий, жилистый и заметно сутулый. Олеська отметила странное сочетание черных густых нависших над глазами бровей и белых косм на голове. Во всей его фигуре было что-то болезненно-неаккуратное – мятая светлая рубашка с коротким рукавом плохо заправлена в брюки, и сам цвет рубашки и брюк какой-то неприятный – грязно-бежевый, тот самый цвет, в который, как хорошо знала Олеська на примере матери, превращается белое белье, если его преступно долго не стирать. Разумеется, старик был одет в чистую, даже глаженую одежду, но впечатление чего-то грязного от него все равно исходило. Но дело было, конечно, не только в цвете одежды. Взгляд старика был устремлен вниз. «Куда он смотрит?» – подумала Олеся и в ту же секунду поняла: витрина. С той стороны ведь все видно не только ей, но и ему. Лу сидела, по-детски поджав одну ногу под себя и отталкиваясь от пола носком сандалии. Юбка ее не то что задралась, она совсем съехала вверх, к талии.

– Лу! – Олеська толкнула подругу локтем. – Нам пора!

– Уже? – Луиза развернулась в ее сторону всем корпусом. – А я думала, еще посидим. Тут здорово! Пока мы тут сидели, я четырех собак заметила: рыжую, белую…

– Пошли. – Олеська встала со стула.

Старик все еще стоял за витриной. Теперь, когда положение тела Лу изменилось, изменилось и направление его взгляда, даже шея вытянулась как-то немного неестественно. Он, уже вне всяких сомнений, пялился на трусы Лу. Олеська пристально посмотрела на него: она знала, что взгляд у нее тяжелый, по крайней мере так ей сказал как-то раз историк, который пришел на урок в свитере, надетом шиворот-навыворот. Олеська буравила его взглядом до тех пор, пока он нервно не задергался, словно получил разряд тока, и не сказал: «Что со мной не так? Скворцова, бога ради, скажи, что со мной не так?» Этот взгляд она иногда тренировала перед зеркалом. Глаза у Олеси были не то чтоб выразительные – явно не те, о которых писали в книгах «большие, глубокие, как лесные озера с прохладной водой» – нет, глаза у нее были темно-карие, обычной формы – не какие-нибудь там загадочно-раскосые или миндалевидные – обычные маленькие глазки, только иногда обжигающие, словно угольки. Вот и сейчас, видимо, старик это заметил – и быстро и как-то виновато отвернулся.

– …белую в черных пятнах, очень грязную, и еще одну… Лесь, ты заметила ее? Знаешь, какая это порода, когда вся черная и вот так, – Лу приложила ладошки к голове, – торчат уши…

– Не знаю.

Они направились к выходу, но по пути Олеська решительно свернула в сторону прилавка: за ним стояла молодая женщина, красивая и приветливая, но без белого кружевного фартука и наколки в волосах.

– Там. – Олеська кивнула в сторону витрины. При необходимости она бы продолжила: «…на нас пялился какой-то дед», но продавщица, кажется, все поняла – она густо покраснела и сказала:

– Извините. Его уже прогоняли, хозяин грозился ему ребра пересчитать.

Олеська развернулась и направилась к выходу. Ее впечатление от кафе «Лакомка» было безнадежно испорчено, и больше она никогда туда не заходила.

Очевидный выход – убрать стеклянную витрину – напрашивался сам собой, но владелец кафе так этого и не сделал. Впоследствии «мерзкий дед» стал притчей во языцех, поговаривали, что несколько раз местные мужики его даже били, а потом он куда-то исчез, скорее всего – умер. Особенно впечатлительные продолжали его видеть и спустя много лет, породив что-то вроде очередной городской легенды. Уже повзрослев, Леська поняла, что по итогу все это оказалось на руку владельцу «Лакомки»: даже такая грязная история годилась на роль легенды, а став частью легенды, «Лакомка» обрела своего рода бессмертие: ничем не примечательное кафе пережило даже ковид («В отличие от шаверменной Шараповых», – злорадно отмечала про себя Олеська).

Когда Олеся жила с Яном, они часто предпочитали ужину дома поход куда-то в люди. Хотя в заведениях Заводска готовили весьма посредственно, это с лихвой искупалось в глазах Олеси ярким светом, белыми скатертями, красивой посудой. После возвращения в дом матери поход в кафе каждое субботнее утро стал для Олеси чем-то вроде ритуала. К тому же у нее оставались свидания. Поначалу Олесе хотелось найти мужчину, который мог бы заменить Яна, потом – просто хотелось мужского внимания: «Отлично выглядишь», «М-м, что за духи?», «Мне нравится, когда ты так смотришь…», потом возникло раздражение и желание сливать на мужчин накопившиеся усталость и злость. Чем неприятнее оказывался кавалер, тем больше ей нравилось свидание. Она соглашалась на встречи со всеми: с охранниками вроде ее бывшего одноклассника Олега, с жалкими маменькиными сынками и городскими сумасшедшими. Олеся и сама понимала, что главное, ради чего она ходит на эти встречи, – это слышать стук собственных каблуков, особенно звонкий в те дни, когда она спешила на свидание, это блеск в глазах, который она видит в зеркале, когда подкрашивает губы, это удовольствие от нового платья, надетого по такому случаю.

«Кофейная рапсодия» на Парковой, совсем маленькое кафе, занимавшее пару выкупленных и переоборудованных квартир на первом этаже, прекрасно подходило для свиданий. От Олесиного дома туда надо было ехать на автобусе несколько остановок или довольно долго идти – место в отдалении от ее обыденной жизни, в немного другом мире. Маленькие столики, которые, казалось, рассчитаны только на то, что на них будут стоять букеты в вазах да кофейные чашечки, окружены изящными белыми коваными стульями, на которые брошены для удобства посетителей мягенькие подушечки. Ассортимент не поражает воображения, но все неизменно вкусно: кофе дерзок, а пирожные свежи и невинны. И цветы в вазах живые, даже сейчас, поздней осенью.

– Я смотрю и думаю. – Олеська перевела взгляд с осеннего пейзажа за окном на своего кавалера: мужчину лет сорока, плотного, с густой бородой и блестящей лысиной. Ему, здоровяку, неудобно было сидеть на крошечном стуле, даже руки положить на миниатюрный столик у него не вышло – локти свисали в проход, мешая мимопроходящим. – Смотрю и вспоминаю Верлена: «Долгие пени скрипок осенних сердце терзают тоской монотонной»[7]…

Олеська читала в его глазах: «А я думаю, что ты дофига умничающая манерная тетка», но он все еще рассчитывал на секс, поэтому промямлил что-то вроде:

– М-да, красиво…

«Чего ж красивого, – ехидно подумала Олеся, – грязь и слякоть», но вслух продолжила:

– Или вот… как думаете, как бы это все написал Моне?

Она сама едва ли различала всех этих французских художников, помнила только по книгам, которые когда-то давным-давно читала у Нелли Артамоновны. Собственно, все ее образование и состояло в этих самых книгах, которые – она ясно понимала это – значили для нее больше, чем все мужчины, бывшие в ее жизни, да и сама Нелли Артамоновна. Сегодня Олесе хотелось быть снобкой – и она была ею.

– Гм-м, – протянул собеседник. – Вопро-ос…

Он все еще рассчитывал на секс, хотя уже почти ненавидел ее. В Олеське поднялась волна презрения. Она бы покорилась, если бы он схватил ее за руку и грубо потащил за собой – в этом проявились бы характер и воля, но он, как и большинство мужчин, не мог дать ей отпор, не мог показать ни силы, ни остроумия.

– В сущности, – бросила Олеся, чтоб добить его, – все это такой банальный декаданс, что мне совершенно ничего не хочется… Прощайте!

Для верности она оставила на столе деньги – это должно было унизить кавалера окончательно. Если он и сейчас не схватит ее за руку или не стукнет кулаком по столику… Не стукнул. Мало того: проходя мимо, Олеська увидела в его глазах такое детски-беспомощное выражение, словно это был не огромный мужчина, человек-гора, а ее подружка Лу, которая не поняла похабной шутки и почему все смеются. Олеська едва сдержала смех, быстро запахнула пальто и вышла на улицу.

Беги дальше всех 2

Андрей Куйнашев, самый младший в классе (хотя внешне и не скажешь – ростом сантиметра на два ниже Олега, второй в шеренге на физкультуре), пошел в школу в пять с половиной лет. Не то чтоб он был вундеркиндом, но воспитательница сказала матери, что в саду ему делать нечего: шибко умный, по глазам видать. Ну и читать худо-бедно умеет. Хотя дело было, конечно, не в уме: от мальчишки – тихого, вроде бы послушного, но неожиданно упрямого – просто захотели избавиться. Никогда ни с кем не дравшийся, не отбиравший чужих игрушек и безропотно отдававший свои неулыбчивый мальчик Андрюша однажды взял – и сбежал.

Даже став взрослым, он помнил этот день так отчетливо, что мог легко в него вернуться. Помнил, как подошел к решетке ограды и стоял, глядя сквозь прутья, как замирало сердце – такой огромный страх, что он впервые испытал искушение стать трусом. Может, если бы он не верил буквально во все, что слышал – например, что быть трусом – позорно, что настоящий герой – тот, кто ничего не боится или хотя бы преодолевает страх, может, если бы в голове его не смешались образы героев сказок, которые идут бороться с идолищем поганым, и герои фильмов, которые готовы кидаться безоружными на толпы врагов… но ему было пять лет! Он не понимал, что сказки – это устное народное творчество, а фильмы – пропаганда. Он стоял у ворот садика, смотрел сквозь решетку, как заключенный из тюрьмы, птица – из клетки (незатасканных метафор Андрей придумать не мог, литературного дара не имел никогда), и не решался, не мог заявить протест против этого садика и против злой воспиталки, толстой, грубой тетки, которая опорочила его честь, заявив, что он писает на пол! Это была неправда, ужасная неправда! А она сказала это при всех, и все посмотрели на него испуганно, потому что все ее боялись и знали, какая она злая, она ведь грозилась вылить молочный суп за воротник тому, кто плохо ел, она обзывалась обидными словами, а когда дежурила во время тихого часа, все так притворялись спящими, что некоторые даже похрапывали… Но когда воспиталка указала на Андрея и заявила: «Вот этому… надо горшок выдать, как маленькому. А не то все обоссыт. Читать умеет, а в туалет ходить не научился», – кто-то хихикнул, тихонечко так, противно так хихикнул.

Андрею показалось, что у него повышается температура. По крайней мере до этого похожие ощущения у него были, когда он болел гриппом (он тогда говорил: «грибом»): то же чувство жара и перед глазами все плавится, как будто мир стал куском пластилина, который положили на батарею; даже слова, до этого острые и твердые, размякли и растеклись. В носу хлюпнуло. Но при гриппе не было внутри этой иголочки, как будто этот «хихик» воткнулся в него, вошел под кожу, как заноза. Этот «хихик» засел внутри и зудел противно, хотя воспиталка уже оставила его в покое и пошла ругать кого-то другого. Андрей снова мог играть, хочешь – в машинки, хочешь – в конструктор. Но внутри все равно зудело. И когда они ели и делали вид, что спали, оно все равно сидело внутри, даже после сна, когда пришла другая воспиталка, уже совсем не злая, а очень даже добрая и старенькая, оно сидело там и зудело. Андрей понял, что в данном конкретном случае достойно будет ополчиться на море смут и покинуть место, где так жестоко попирается человеческое достоинство.

Он замыслил побег.

В первый раз он просто подошел к воротам и стал возле них. Они были приоткрыты. Огромные железные ворота. Зеленые. В нижней части сплошные, сверху с железными прутьями. Несколько шагов – и он будет уже не здесь. Но он – замер. Андрей понимал: важно не то, что он окажется снаружи, – важно, что он переступит невидимую глазу, но существующую линию, которую провели взрослые. Провели и запретили за нее заходить. Осознание, что он делает что-то невероятно-огромно-плохое, сковало. Он развернулся и пошел обратно, к другим детям. Сперва наступило облегчение, но тут же – буквально через пару шагов – на него обрушилась мысль: он трус, трус, трус! Это было настолько больно, что он снова развернулся и чуть ли не бегом бросился обратно. В этот раз не стал рефлексировать у решетки, а просто прошел сквозь ворота как можно скорее – и пошел, и пошел, и пошел дальше, под свист крыльев огромной вороньей стаи, которая все еще кричала «трус, трус, трус» – пока не отстала от него.

И тогда-то он возликовал!

Смог! Сбежал!

Он шел по улице, а точнее ноги привычно вели его домой, а внутри у него пел хор под руководством Гавриила Архангелова: «Я смелый! Я смелый! Как герой! Как в сказке! Как в кино!» Какой-то незнакомый мужчина спросил его: «Мальчик, ты что один?», а он ответил – уверенно и звонко: «Да, я тут живу!» – и указал на дом напротив, хотя на самом деле до его дома нужно было еще немного пройти. Мужчина отстал, хотя, возможно, и следил за Андреем: спиной он ощущал что-то типа взгляда, но был настолько окрылен, что это не пугало его, он шел, и шел, и шел, а потом свернул во двор, зашел в подъезд (никакого домофона тогда и в помине не было), поднялся на третий этаж и принялся звонить в дверь, которую, конечно, никто не открыл. Он звонил, потом стучал кулаком – но никто не открыл ему, потому что родители были на работе.

Каким бы смелым героем ты ни был, в мире происходит то, что должно произойти. Один сбой в системе ничего не значит. И как бы горячо Андрей ни желал, чтобы дверь открылась и за ней появились папа или мама – этого не происходило. Дверь была реалистична и беспощадна.

Он сел на ступеньки и стал ждать. И впервые подумал, что, возможно, поступил неправильно. Наползло скучное, тоскливое ожидание с примесью страха. Проклятое воронье вылетело из засады – еще более оголтелое, чем то первое, от которого он сбежал. Теперь-то куда бежать? Вместо срубленной головы у чудовища отросло новых три.

Когда мама нашла Андрея на лестнице, он плакал. Ему было всего лишь пять лет, он удрал из детского сада и думал, что одного подвига достаточно для того, чтоб все стало так, как он хочет. Мама не наказывала его и папе тоже запретила это делать, хотя тот и говорил, как всегда, что не мешало бы задать Андрюхе офицерского ремня.

Став взрослым, Андрей не забыл про то бегство. Он, Андрей Куйнаш, которого в школе Олег и Сашка пытались дразнить Хуйваш, а он не обижался, а потому от него быстро отстали, знал о том, что такое детская гордость. Поэтому он и переживал за дочек (и он, и жена были по-своему горды, а девочки оказались горды в квадрате, а еще вспыльчивы и глубоко ранимы; маленькие принцессы-злюки). В их детсаду воспитателем работала его одноклассница Лола Шарапова. В школе она была толстой пучеглазой девочкой, но потом заметно похудела и стала привлекательнее (ну или он стал менее критично относиться к чужим телам); Лола без мужа растила дочь и смотрела своими большими глазами милосердно и понимающе. Близняшки сказали, что Лола хорошая, читает им стишки и заплетает красивые косички.

Все шло нормально, но он никак не мог успокоиться, подозревая и подозревая кого-то неизвестного в неизвестно чем, просто потому что он был отцом и больше всего на свете опасался, что с девочками что-то случится. Вдруг они тоже захотят сбежать? А сейчас ведь на улицах столько всяких… столько всяких… (тут у него сжимались кулаки, хотя он в жизни ни разу ни с кем не дрался).

Как разумный человек он понимал: мир не тот, что был раньше, в садике надежная охрана и калитка всегда заперта.

Но проклятые птицы кричали и кричали.

Случится зло! Зло! Андрей, упустишь! Зло! Зло!

Однажды зло и правда случилось – то, которого он не ожидал – дочери подрались, одна разбила другой голову до крови, жена устроила в садике скандал – и это был тот спусковой крючок, нажатие на который стало контрольным выстрелом в голову их браку.

Светка забрала девочек и уехала.

Мы встретились в странный период моей жизни, а нестранного не было

Лола любила детей; она часто думала, что родила бы еще, но прежний энтузиазм по части случайного секса сильно поутих, да и Бу, привыкшая получать всю любовь целиком, не очень-то обрадовалась бы конкуренту. Поэтому Лола нянчилась с чужими малышами. (Вот и пригодились три скучных года в педухе!)

Дети часто более личности, чем взрослые; их характеры светят так ярко, что приходится учить их – кого-то годами – приглушать этот свет. Орут, беснуются, швыряются едой за обедом и сандалиями на тихом часе, сочиняют на ходу стихи (когда гекзаметр, когда рэп), лепят из пластилина монстров, строят из песка свои города и топчут чужие. Все как полагается – Земля вращается, есть еще время попить чаю и позалипать в телефоне. Работа Лоле нравилась.

Главным источником проблем в любом образовательном или воспитательном учреждении всегда выступает руководство, полагающее, что в его силах исправить недостатки человеческой природы, сформированные миллионами лет эволюции. Общаясь с заведующей, Лола часто вспоминала Тарикова, который уже вышел на пенсию и перестал донимать школу своими дурацкими инициативами: «Вот уж воистину одного поля ягоды: педагоги-новаторы, черт бы их подрал!» Заведующая детского сада «Лампочка» ополчилась против природной человеческой жестокости: никаких игрушек в виде оружия, пистолетиков или сабель. Борьба с насилием, как и полагается всякой борьбе, протекала кроваво. Один мальчишка так не хотел расставаться со своим самурайским мечом, что рыдал в голос. Когда вечером ему вернули оружие, маленький боец так обрадовался, что даже поцеловал клинок (сентиментальный воин!). Разумеется, безоружные дети агрессию проявлять не прекращали, скорее наоборот – она рвалась из них, вспыхивая то тут, то там и причиняя больше боли, чем могла бы. Так кошка, которой удалили когти (чтоб не драла мебель, паскуда), начинает остервенело кусаться. Лола верила: ребенок должен быть смел и жаден. Если ему нужна эта кукла, или машинка, или деталь конструктора, он должен быть готов драться за нее – так в будущем он должен будет биться за другие дорогие его сердцу вещи: свой дом и свою семью. По крайней мере сама Лола выросла именно такой, и такой вырастала на ее глазах Бу.

Эти две девочки, вовсе не припевочки, носили фамилию матери (Николь и Ева Шеффер – красиво), но в сад их водил отец. Лола сразу его узнала – ее одноклассник, Андрей Куйнашев. В этот садик ходили и сын Олега, и дочка Надьки – все в одном районе живут. Андрей заметно постарел (как и она, наверное, но за своей внешностью Лола пристально не следила; кажется, прибавилось морщин и седых волос, да и хрен с ними), стал сильнее сутулиться, темные круги под глазами обозначились резче. В школьные годы он носил длинную челку, тень от которой ложилась на лицо, скрывая его вечно изможденный вид, а сейчас, когда он остригся почти под ноль, выглядит как узник концлагеря. Сразу понятно, что в браке несчастлив. Если бы люди осознавали, до какой степени их несчастье в браке заметно окружающим – буквально с первого взгляда, – они бы так не старались делать вид, что все хорошо. Но счастливых вообще мало…

Девочки-близняшки, тихие, бледные, поначалу не проявляли себя никак, но Лола сразу почувствовала в них проблему. Они аккуратно ели, не капризничали и не пытались отобрать у других детей игрушки, а если кто-то пытался что-то у них забрать – отдавали безропотно и шли играть с чем-то другим. Такая правильность пугала, за ней должен был последовать взрыв – так и вышло. Однажды Ева надавала Николь по голове куклой так, что разбила той лоб до крови. Крику было много, царапину промыли, залепили пластырем, а вечером, когда Лола объясняла Андрею, что случилось, он только покивал и пробормотал, путаясь в словах (Куйнаш никогда не отличался красноречием; Лола не могла вспомнить, чтоб он хоть раз красиво ответил у доски; когда в седьмом классе ему пришлось играть Ромео в школьном спектакле, это был самый тусклый Ромео из всех возможных):

– У нас с женой проблемы… наверное, девочки чувствуют нашу… наши…

– На тихом часу Ева забралась в кровать к Николь, и они лежали обнявшись, – сказала Лола. – Думаю, они помирились. И царапина несерьезная, не волнуйтесь. Она ее куклой ударила, пластиковой. У нее просто, у куклы этой, на руке пальчики жесткие, и вот так вышло…

– Мы с женой… Я вижу, что царапина несерьезная…

– Хорошо. Извините, пожалуйста, еще раз. В любом случае это моя вина.

Андрей ничего не ответил, только кивнул и ушел. Лола почувствовала облегчение, вздохнула свободнее, как будто сняла с плеч рюкзак, набитый камнями. Поначалу она подумала, что это облегчение из-за того, что Андрей не стал устраивать скандал (хотя кто знает, может, его жена, эта Шеффер, вломится завтра к заведующей, крича и обещая пойти в суд? Лоле почему-то казалось, что эта женщина, которой она ни разу не видела, на такое способна). Но потом Лола поняла, что дело не в этом – это был не ее груз. Это была Андреева тяжесть, только краем легшая на Лолу. Тяжесть обреченных отношений. Тяжесть предчувствия конца.

Лола оказалась права: Светлана Шеффер пришла к заведующей, поругалась и забрала детей. Лолу не уволили (за забором не выстроилась очередь из желающих вытирать детские сопли и выслушивать родительские вопли), хоть и отчитали знатно. Что ж, не впервой. Обычный тяжелый день. «Уволиться, что ли? Без меня ебитесь, как хотите», – дежурная мысль; в голове Лола позволяла себе мат.

Вечером у них дома Бу устраивала вечеринку в честь окончания четверти. Вечеринка так вечеринка – Бу разрешено все. Тем более что она неплохо учится, хоть иногда и швыряет учебником (а то и планшетом) в стену. Но это ничего, нормально в таком возрасте – перепады настроения, перемены увлечений. То на карате ходила, то пыталась веганить. Лоле удалось убедить ее подождать до восемнадцати лет, чтобы сформировался скелет (Лола втайне надеялась, что к тому моменту Бу передумает или настолько сильно влюбится в котлеты с сосисками, что просто не сможет соскочить).

Подростки веселились сами, Лола накрыла на стол, предупредила, что соседи снизу могут вызвать полицию, если будет совсем уж шумно, попрощалась и ушла. Хоть она пробыла с друзьями дочери всего минут двадцать, внимательно всех изучила. Вроде неплохие ребята. Кто-то из них похитил сердце ее красавицы, и тут надо быть особенно осторожной, вычислить и не выдать себя: нельзя, чтоб дочь догадалась, что мать сует нос в ее сердечные дела.

Недавно Бу попросила не лайкать ее фотографии. Ясно, понятно. Кто-то ей нравится. И хочется увидеть, что ее фотку лайкает этот кто-то, а не мама (что мама готова ее с ног до головы залайкать – это она и так знает). Лола считала Бу красавицей; иногда доставала телефон и начинала ее фотографировать: в профиль, анфас, только лицо, фигуру крупным планом, руки, в которых обычно телефон, ногу, на которой гармошкой собрался носок, прядь волос, выбивающуюся из-за уха – а в ухе уже две сережки, родинку над бровью и кривовато растущий зуб. Фотографировала и фотографировала, а потом показывала Бу лучшие снимки:

– Смотри, какая ты, смотри! Красивая какая! И в кого только?

Бу недоверчиво хмурилась, а сегодня так вообще огорошила:

– Ма-а-м, ты знаешь, что ты красотка?

– Я?

– Ага. Ты секси. Рома сказал: твоя мама секси.

– О господи, надеюсь, никто этого не слышал?

– Никто! Только Саша. И он сказал: да-а, горячая штучка!

Лола, казалось, привыкшая к любым подростковым и детским выкрутасам, опешила:

– Господи, что у них в голове! Они совсем ведь еще дети!

– Мама, а мне кое-кто нравится, но я тебе не скажу.

Ну и не говори. Лола все равно узнает. Кто же Бу больше по сердцу – веселый открытый Сашка (похож чем-то на их Сашку Трошкина) или умный, но себе на уме Ромка? Темненький или светленький? Классическая дилемма. А может, у Бу есть своя Полина?

Папа с мамой уехали на дачу. Оставив детям детские радости, Лола поспешила вслед за родителями. Как раз успевает на последнюю электричку. На даче можно будет в конце концов расслабиться: папа заварит ей свой фирменный травяной сбор, мама перескажет новости. А Бу приедет в субботу вечером, скрыв следы разгрома в квартире. Хоть бы не вылили остатки алкоголя в цветочные горшки, как в прошлый раз. Ну и ничего не сожгли, конечно.

Андрей написал Лоле через неделю. Ее номер у него был – у всех родителей ее группы был ее номер – извинился за поведение Светланы. Лола ответила внезапным приглашением попить как-нибудь кофе. Он согласился, но написал, что очень занят: жена с дочерями уезжают за границу. Потом поправился: «бывшая жена». Лола бросила бессодержательное «когда сможешь, напиши». Он ответил не сразу – очень долго набирал короткое «напишу», как будто решался. Так не дают ничего не значащих обещаний, и Лола поняла: напишет, и тут же прогнала от себя эту мысль, потому что не любила надеяться и ждать. Но тут пришлось долго ждать и надеяться, почти полгода – она успела забыть о той переписке, когда однажды Андрей позвонил ей.

Так жизнь и свела их, свела тихо, как сводит взрослых людей, которые мало разговаривают, а просто в какой-то момент, идя рядом, обнаруживают, что шагают в ногу и сбиться с этого общего ритма уже сложно.

Потусторонний С.

Во всяких там духов и чертей Сергей не верил никогда. Все эти сказки – от бед с башкой или от веществ. В двадцать первом веке живем, а люди все еще верят во всякую ерунду. Видать, деньги карман тянут, вот и носят их всяким попам да экстрасенсам. Сам Сергей ни с чем странным не сталкивался. Ну, в детстве лунатил малость, но это уже к одиннадцатому классу прошло, как и не было. Опасался, что в армии вдруг прорежется – во сне встанет и перестреляет товарищей, но обошлось. В городе ходило много дурацких баек вроде историй про рыб-чертей (такое странное место, где внутри одного двора еще двор, а потом еще двор, дескать, не выйти оттуда никак) или про двор на Благодатной (бывшей Дзержинского), где то ли материться нельзя, то ли что… Очередные враки: он сам жил в том дворе и не раз матерился там, правда, тихо, себе под нос: не хотелось испортить репутацию.

Работая риелтором, Сергей только диву давался, какой народ в массе своей суеверный и глупый.

– Квартиру сдать хочу, – говорила ему вроде бы интеллигентно выглядящая женщина средних лет, по виду преподавательница из вуза или какая-нибудь чиновница. – Да вроде как нехорошая она…

– Чем же нехорошая? Ремонта давно не было? Соседи шумные? Под окнами пивнушка?

– Мне кажется, есть в ней что-то… такое…

– С чего вы так решили?

– Племянника пустила пожить. А он говорит: не могу, теть Кать, страшно. Дрожит весь, потный, глаза бегают. Есть там, говорит, что-то. Полами скрипит. Дверцами шкафчиков хлопает…

– Сквозняк?

– Картина в зале, говорит, оживает…

А, ну понятно. Когда он учился в одиннадцатом классе, они с Олегом и Сашкой ездили в Питер на концерт «Мумий Тролля», ну типа «Утекай» и тому подобное. Перед концертом пацаны предложили ему… ну, для того чтоб музыка посильнее вставила. Что они сожрали, Сергей точно не знал. Он вообще сомневался, что его торкнет. Но – торкнуло. Причем всех троих по-разному. Они шли по улице, и Сергей краем глаза различал смутное движение на афишных тумбах. Стоило ему повернуть голову – и все лица снова замирали, делая вид, что они просто изображения. А отведешь глаза – и на тебе, Алла Борисовна с последним концертом шлет воздушный поцелуй, Маша Распутина потряхивает сиськами, а Басков и Киркоров… ну да, он давно подозревал, что они педики, но что сосутся прямо на афише, не догадывался.

– Менты! – Сашка дернул его за рукав.

И верно, впереди шли два мента, где-то метров десять до них было. Менты шли в том же направлении, что и парни. Очевидно, патрулировали район.

– Иди вперед, не стой столбом…

– Они идут к нам… – Тощий, лопоухий Сашка смотрел на него светло-голубыми глазами (радужка почти сливалась с белком) с сетью алых прожилок. Он как будто покойника увидел, а не мента. На лбу у него аж испарина выступила. Хорошо хоть лето – жарко и такая реакция выглядит естественно.

– Иди вперед. – Сергей слегка подтолкнул его. – Иди, не привлекай внимания.

– Сейчас нас примут.

– Иди тихо. Они идут впереди нас, они нас не видят. Мы идем за ними.

– Они идут к нам. Нам пизда. Батя меня убьет. Мопед не купит. Нам пизда.

Все ясно. Сашке мерещилось, что менты шли прямо на них, как айсберг на «Титаник». Он встал как вкопанный и ждал неминуемой встречи, хотя менты продолжали отдаляться и даже не оборачивались. (Сейчас трудно отделаться от грустно-философской мысли, что вот если б тогда менты их и правда приняли, Сашка, может, и хапнул бы пизды от бати, но был бы жив, лишившись подарка на совершеннолетие: на этом мопеде он и разбился.) Сергей перевел взгляд на Олега, который вообще шел молча. Тот весь раскраснелся, как будто пробежал кросс, а по щекам у него текли слезы. Что ему там приглючило, Сергей не хотел и знать, но Олега плачущим он не видел с первого класса.

– Сейчас свернем во дворы и отдышимся, поняли?

Они пришли в себе спустя полчаса, кажется. На концерт опоздали, но это мелочи. Больше Сергей опытов с веществами не проводил, ни в компании, ни в одиночку: не хотелось больше выручать друзей из неприятностей, наблюдать целующихся Баскова и Киркорова или плачущего Олега. И то и другое, знаете ли, не слишком привлекательно.

Поэтому умной только с виду даме Сергей посоветовал:

– Сдайте квартиру человеку с животным. Лучше всего с котом. Кошки отпугивают… этих.

– Обои подерет…

– Из залога вычтете. Есть у меня знакомая, девушка с котиком… воспитанная, ответственная…

Сергей знал, что с кошатницей у квартирной хозяйки все сложится в лучшем виде (он вообще с недавних пор симпатизировал кошатникам – сам был из их числа). А вот этот племянничек, если не завяжет с веществами, скоро нарвется на большие проблемы. Будет тетке неприятный сюрприз.

Таких «нехороших» квартир Сергей повидал немало. Где-то якобы шалил дух мертвой хозяйки, где-то озорничали привидения умерших детей, где-то из стены выходил призрак, привыкший ходить старыми путями, проложенными еще до перепланировки. Все эти выдумки, отпугивавшие одних и привлекавшие других, Сергея трогали мало. Его дело – продать или сдать жилье, а там уж пусть сами разбираются, есть в нем какие другие жильцы или нет.

Поездка в декабре 2019 года в Болотный Рог, дальний райцентр, изначально казалась Сергею делом плевым, хоть и не особенно приятным. Нужно было осмотреть дом и участок, выставляемые на продажу, сделать фото для выкладки на сайт, пообщаться с хозяевами. На своем авто можно было смотаться туда-обратно за день, но как раз накануне его тогдашняя девушка попала в ДТП (вот надо было сменить резину, а не экономить) – и его любимец «Фокус» отправился в автомастерскую (с девушкой все было хорошо, дурам все нипочем). За день управиться у Сергея не получилось: пока приехал в Болотный Рог, пока дождался маршрутки до нужной деревни, пока осмотрел и сфотографировал дом, пока пообщался с людьми, пока вернулся в Рог… опоздал на последнюю электричку до Заводска. Можно было, разумеется, взять такси, но… хрен с ним, переночует в Роге, не развалится. Тем более что у них тут даже гостиница есть. Небольшой дом из бело-серого кирпича, расположенный недалеко от вокзала. Все узнаваемо советское, обветшалое, но не настолько, чтоб быть нестерпимым. В комнате истертый линолеум, кое-где вздутые пузырями обои, пыльный шар люстры у потолка, тумбочка с перекошенной дверцей, но кровать довольно сносная, с матрасом, а не ужас с панцирной сеткой вроде той, что были у них в детстве в санатории (кстати, тот санаторий недалеко отсюда, на машине за полчаса доехать можно… посмотреть когда-нибудь, что ли?).

Из жадности Сергей взял койку в двухместном номере, решив, что едва ли кто-то решит составить ему компанию. Как же он ошибся! Когда уже ложился спать, в комнату завалился сосед – мужик лет пятидесяти, по виду обычный работяга, побитый жизнью, ссутулившийся и полулысый (Сергею, обладателю роскошной шевелюры, все лысые мужики казались или смешными, или жалкими). Сергей поздоровался, но мужик вместо приветствия громко кашлянул, швырнул на пол сумку с вещами и плюхнулся на кровать. «И принесли же тебя черти! – подумал Сергей, засыпая. – Командировочный, что ли?» Проснулся он от звуков громкого надсадного кашля. Когда взгляд освоился в темноте, Сергей повернулся в сторону соседа – на кровати сидела мрачно сгорбленная фигура. Мужик кашлял. Он то заходился в приступе, то замолкал на какое-то время – у Сергея начинали слипаться глаза, – а потом вновь принимался кашлять. Он не ложился – Сергей понимал, что лежа мужик задыхался, – а сидел на кровати черной глыбой, сотрясаемой чем-то средним между лаем осипшего цепного пса (в Балбесовке такие были – приветствовали чужака, выпрыгивая из будок, гремя цепями и лая, лая, лая, пока не надрывали глотки) и вороньим карканьем. У Сергея не было шансов заснуть: стоило ему отплыть недалеко от берега реальности, как его лодку снова прибивало к этому самому берегу. Почему Сергей не встал, не пошел к дежурному, не попросил дать ему другой номер – поистине загадка. Он никогда не страдал от застенчивости и нежелания потревожить кого-то вполне законными требованиями. Возможно, виной всему было полусонное состояние, странная вялость, почти оцепенение. И внезапная мысль: а что если он, Сергей, уже умер? Что, если он в аду, и эта ночь никогда не закончится? Он помнил какой-то миф, кажется, греческий, про мужика, который стоял по горло в воде – но стоило ему попытаться отхлебнуть, и она отступала. То же самое было с ним: только-только он погружался в сон, как снова и снова звук проклятого кашля вырывал его из сна, как морковку из рыхлой земли. Сергей вертелся с боку на бок, пытался засунуть голову под подушку. Пару раз даже, кажется, громко ругнулся, не в силах сдержать эмоции. Старик никак не реагировал на его слова, все так же сидя на кровати. Возможно, он боялся что-то сказать, чтоб не закашляться, хотя такая мера предосторожности была бессмысленна – кашель все равно снова и снова вырывался из него. «Это не человек, – подумал наконец Сергей, – это демон, я знаю, это…» И тут он заснул, и проснулся только утром, очень поздно, гораздо позже, чем рассчитывал. Голова гудела, все тело ломило. Старик отсутствовал, его кровать была даже не разобрана. Сергей заставил себя встать. Он понимал, что, кажется, подхватил простуду. На стойке дежурного взял градусник, измерил температуру. Так и есть, тридцать семь и восемь. Нужно ехать домой, лечиться. По правде говоря, он с удовольствием бы лег и выспался, но мысль о том, чтобы остаться в этой гостинице еще на одну ночь, пугала его до глубины души (теперь он понял тех людей, которые за бесценок продавали квартиры, которые считали «нехорошими»). Нужно поторопиться, чтоб успеть на электричку, утреннюю он уже проспал, следующая шла ближе к обеду.

Уходя из гостиницы, Сергей подумал, что вот если бы он сейчас спросил у дежурного, кто был его соседом по номеру, то не удивился бы, если бы дежурный, в лучших традициях фильмов ужасов, пожал плечами и сказал:

– Никто. Вы были одни.

Сергей уже открыл было рот для вопроса, как вдруг в его грудь будто что-то ударило, и он зашелся в приступе неистового кашля. Прикрывая рот шарфом, он вышел из гостиницы. В электричке на него недобро косились, он отводил глаза, но даже не пытался извиняться: из него рвался наружу только кашель.

Домой он приехал совершенно разбитым, с высокой температурой, слезящимися глазами и жутким кашлем, которым он тут же заразил свою девушку (мощная зараза, даже эту дуру проняла). Впоследствии он любил доказывать всем знакомым, что переболел «тем самым», когда это еще не стало мейнстримом. Ему не верили, но Сергей напирал на то, что все в этом мире возможно, а официальная версия возникновения пандемии может быть так же далека от истины, как совковая гостиница в Болотном Роге – от рая.

Свобода

Как и многим детям, Лоле когда-то задавали вопрос: «Девочка, ты кого больше любишь – папу или маму?» – «Ма-а-аму! – прокричала она тогда. – Мы с папой любим ма-аму!» Никто не понял ее ответа. Она сама вспомнила о нем внезапно, в тот страшный февральский день, до мертвенности синий, когда ей отдали урну с прахом матери. Папа, Андрей и Бу ждали ее в машине, и она шла к ним сквозь синеву вечера, словно плыла по морю. Мама умерла внезапно, новая болезнь схватила ее в числе первых. В Заводске еще никто не верил в ковид – а мама уже умерла от него. Всегда в авангарде.

Лола считала маму красивой, потому что так думал папа, а папа не мог ошибаться. Хотя никакой особенной красоты в маме не было, только ум и воля. Острый нос, серые глаза и пепельные из-за седины волосы. И сломанный передний зуб. Ах да, она же не так давно его вылечила, дорого. Но в памяти мама так и осталась со сломанным зубом. Зато без очков. Пару лет назад ей прописали очки, но она редко их надевала: они постоянно терялись, она забывала, куда их положила. А как она сломала ногу на митинге? Потом прыгала по дому на одной ноге – и вот этот крик: «Косты-ы-ыль! Никто не видел мой косты-ы-ыль?» А потом – онкология. Лола вспомнила, как они возили маму на химию, ее голое лицо – и брови, и ресницы выпали – и вымученную улыбку. Но даже тогда она победила. А тут это… новая болезнь, какая-то в сущности фигня вроде гриппа и… Ослабленному организму не хватило сил. Но мама боролась; все те дни, когда лежала на ИВЛ, она боролась. В этом была она вся, за это Лола и любила ее, этому мама и пыталась ее научить.

Когда-то в детстве Лола с Полиной часто шастали по Балбесовке. Те места считали не слишком безопасными, но это и манило. Можно было слоняться, пока ноги не собьешь, искать всякое интересное. Яблоки с древа познания добра и зла, воду из колонки бессмертия и высоченную крапиву, в которой живет мелкий божок Обидка. Можно пререкаться с местными, обзываться, кидаться лопуховыми колючками, а потом выбирать их из волос, смеясь и матерясь. Это Полина с Лолой один раз утопили в колодце ведро – нечаянно, это они оборвали астры и георгины в палисаднике у бабки-эстетки – Лола перелезла через забор, нарвала цветов и подарила Полине букет, это они написали: «Тут живет сволочь» на заборе у того мужика, что жил возле поворота. Он часто бил свою собаку. Тут многие держали собак, но в основном относились к ним хорошо, кормили и отпускали с цепей на ночь, чтоб псы глотнули свободы и размяли лапы. А этот мужик не отпускал, а иногда еще и бил. Просто так, без причины. Он был сильно пьющий. Жена от него сбежала, а собака не смогла. Она плакала – все слышали из-за забора. Его злобные рыки, удары палки и жалобный скулеж. Нельзя было это так оставить!

«Тут живет сволочь». Лола верила, что поступает правильно – и в то же время боялась. Вдруг этот мужик ее вычислит? И побьет, как собаку? Или пойдет в школу и пожалуется директору, и ее выгонят? И мама, что скажет мама? Вдруг она ей не поверит? Вдруг подумает, что она просто так написала, оклеветала человека? Как назло, мама проходила мимо этого забора довольно часто: там рядом жила тетка, у которой они брали на реализацию в магазин молоко, яйца и тушки домашней птицы. Мужик, кстати, надпись проигнорировал: не стал даже закрашивать – то ли ему было плевать, то ли он решил, что сволочь звучит гордо, а может, так залил очи, что и читать разучился.

Через несколько лет, зимой, возвращаясь от Полины, Лола сильно упала. Какой-то малолетний дебил пошутил – оставил на дорожке целлофановый пакет, наполненный водой, почти прозрачный, замерзший в ледяную глыбу. Она и не заметила – споткнулась, упала, джинсы разодрала, колено сбила до крови. Пришла домой злая, как сатана.

– Если б мне этот говнюк малолетний в руки попался… я б его та-ак пнула! Оборзели малолетки! – Лола уже забыла, что пару лет назад они с Полиной были такие же хулиганки, если не хуже.

– Лола… – Мама подошла близко-близко и заглянула ей в глаза. – На тебя напали?

Ее взгляд был такой неожиданно серьезный, что Лола не смогла сдержать смех.

– Н-нет, н-нет, к-конечно!

– Точно? – Мама все так же пристально на нее смотрела.

– Да точно, точно…

– Ну, хорошо.

Может, будь Лола младше, на этом разговор и оборвался бы, но ей было уже четырнадцать – и появилось понимание, что просто так не задается ни один вопрос в мире. Она догадалась:

– Ма-а… на тебя нападали?

Просвет среди туч в сознании стал шире; по маминому лицу – по несвойственной ему тени ужаса – Лола поняла: да. Потом такую тень на мамином лице она видела только однажды: после онкологического диагноза.

– Нападали? Когда?

Мама посмотрела куда-то в сторону:

– Давно. Шла вечером, смеркалось уже. И какой-то… мальчишка, может, твой ровесник. Сбил с ног, навалился. Я его изо всех сил оттолкнула. Он и убежал. Я еще и крикнула со всей мочи. Он испугался, видимо. А может, разглядел, что я старая, и передумал насиловать. – Она улыбнулась, тень ушла с лица.

– Ты не была тогда старая и сейчас не старая! А этого говнюка надо… – Лола топнула ногой, и разбитое колено тут же напомнило о себе резкой болью.

– Не важно. Все хорошо окончилось. Я только испугалась очень. А ты там шастаешь…

– Ма-а… почему ты не рассказала…

– Ты была готова мстить за собаку, которой даже не видела… Всюду лезла, маленькая, отважная, без царя в голове… что бы ты сделала – стала бы осторожнее? Или написала бы у него на заборе «Здесь живет сволочь»? Или еще похлеще?

Лола растерялась:

– Про сволочь – как ты узнала? Я ведь даже почерк изменила. Специально «ч» написала печатное.

Мама захохотала:

– Ой, конспираторша! Ты написала без единой ошибки: «здесь» через «з», «сволочь» с мягким знаком. В Балбесовке! Там «жывет» через «ы» ничтоже сумняшеся написали бы… Ой, не могу!

Лола подошла к маме и обняла ее.

– Ма-а-а… я такая тупа-а-ая…

– Не тупая, наивная…

– А почему ты не заявила на него, мам? Ведь преступников надо сажать!

Мама посмотрела в ее глаза и тихо-тихо сказала:

– Я заявила на него папе. Только никому-никому не… Он с ним поговорил. Только никому-никому не…

Лола закивала.

– Мы всегда должны бороться. Теми силами, что у нас есть, – говорила мама, – бороться за свои честь и достоинство. За свободу. Как можем.

Если бы мама не умерла в числе первых, она бы боролась с масками и вакцинацией. Или – за маски и вакцинацию. За что-то обязательно боролась бы. Писала бы огромные посты в соцсетях, выходила бы на митинги. Она бы боролась, и поэтому ковид убил ее в числе первых. Не потому, что она была ослаблена после химиотерапии, нет. Потому что ее надо было устранить, как опасного врага.

По документам, маму должны были подхоронить к прабабушке, но папа, Лола, Андрей и Бу выехали за город, чтобы там, где никто не видит, дать ей свободу. Урну можно подхоронить и пустую, никто не проверит.

Все было таким синим, что казалось нереальным, и сами они, люди на земле, будто вмерзли в лед. Нет ничего – иных миров, загробной жизни, ангелов и чертей – есть люди, лед и пепел, уносимый ветром в февральскую ночь.

Вечное сияние 9 «А»

Окончательно разобрать хлам в квартире Олеся смогла только в самоизоляцию. Добралась даже до антресолей над кухонной дверью, благо на балконе нашлась стремянка. На эти антресоли никто не заглядывал лет тридцать; в любой квартире, где живут достаточно долго, есть такие антресоли – как и в любой памяти (аксиома неприятного прошлого).

Там обнаружился разного рода хлам: старый чугунный казанок, несколько щеток для обуви и окаменевший крем в баночке-шайбе, кипа целлофановых пакетов, клубок переплетенных детских колготок, напоминающий ком паразитов, и большая картонная коробка, а в ней – сапоги.

В семидесятых Корова ездила по турпутевке в Чехословакию, в Прагу. Тогда она еще не была Коровой, не была даже Олесиной матерью, а была молодой девушкой, которой хотелось посмотреть мир и показать ему – себя. То, что она показывала, сохранилось на фото. Не особенно красивая, невысокая, уже тогда склонная к полноте (слава богу, Олеська этого не унаследовала). На всех фото – в коротких платьях. Старалась, модничала, демонстрировала ножки (не без успеха, в итоге все-таки замуж вышла, пусть и ненадолго). И вот поехала в Прагу. Единственный раз в жизни побывала за границей.

– Когда я в тот магазин зашла – дар речи потеряла. Три этажа, и все о-о-обувь. Это сейчас такое бывает, а тогда… Я обомлела: разве бывает столько обуви? Столько разных фасонов, расцветок, моделей? Разве столько – нужно? Кинулась мерять – все подряд… И тут вижу: последний писк моды! Сапоги на шпильке! Натуральная кожа! Не удержалась, взяла. Я и ходить на таких каблуках не умела… да и не по нашим дорогам. Надевала пару раз… Как мне завидовали, ах! А другой магазин, этот, с бельем? Туда мы буквально на пару минут заскочили, упросили водителя. Умора – примерять некогда, так наши бабы лифчики поверх пальто натягивали… Сколько смогли – столько и взяли. Не подойдет, так можно пристроить – другим девкам из общаги перепродать, даже с наваром…

Олеська представляла теток с линялыми лицами, которые натягивают ослепительно-белое белье (может, и с кружевами) поверх серых, грязно-зеленых или коричневых советских пальто, и ей становилось мерзко и стыдно. Сколько ей было, когда мать это рассказывала, – лет тринадцать? В таком возрасте гордость особенно болит, если она есть. Даже голод терпимее, а гордость болит и болит, сосет под ложечкой… или это все-таки голод?

Нахапать, чтобы продать. Нахапать на будущее. Чтобы запихать в шкаф – и оно там лежало, как эти сапоги. Но нахапать. Или в том, чтоб хапнуть побольше, урвать из-под чужого носа есть какой-то особый драйв? Как сейчас гребут гречку и туалетную бумагу; казалось бы, должны избаловаться за годы полных полок, но нет – как повеяло тревогой, снова стали теми же тетками из семидесятых. Прошлое умеет ждать своего часа, чтобы показать, что никакое оно, в общем-то, не прошлое. Оно все еще здесь, как монстр из фильма ужасов, которого всегда побеждают – и который непременно воскресает в следующей части. Выползает из антресоли над кухонной дверью.

Полка выстелена газетами и тетрадными страницами.

Тетрадь для работ по русскому языку ученицы 9 «А» класса Скворцовой Олеси. Почерк красивый – но слишком много ошибок.

Борисовна была настоящая фурия с горящими глазами. Высокая, худая, вечно в черном (узкие рукава делали движения тонких рук особенно выразительными), накрашена, пожалуй, чуть более ярко, чем допустимо для учительницы. Волосы расчесаны на прямой пробор, из-за этого лицо кажется пугающе симметричным. Ее боялись и ненавидели: всю душу из тебя вытрясет, но стихотворение выучить заставит. За невыразительное чтение оценка снижалась на балл. Лу, которая часто лепетала все на одной ноте, очень от этого страдала. Тему Борисовна излагала четко, урок вела быстро и жестко:

– К доске. Правило. Пример. Пиши разбор. Садись: два.

Или:

– Основная мысль текста. Не твое мнение, а основная мысль текста. Садись: два.

Могла половине класса поставить двойки, могла – всему классу. Единственное, что иногда смягчало пытки – это ее страсть к монологам на злободневные темы. Борисовна любила обличать. Молодая учительница английского Асмик Ованесовна, проработавшая у них всего полгода, уволилась и уехала – вышла замуж за иностранца.

– А за кого? Знаете? – билась в гневе Борисовна, взмахивая тонкой рукой, как фокусник, достающий что-то из невидимой шляпы. – Не знаете, так я скажу! – Она выдержала паузу и бросила замершему в немом вопросе классу: – За немца.

С таким видом, наверное, швыряют к ногам правителя отрубленную голову заговорщика.

9 «А» изображал удивление, как мог: все знали, что Борисовне надо подыгрывать и выдавать те эмоции, которых она ждет.

– Вот вы, вы, девочки, – продолжила она, накинувшись на передние парты, – вы бы вышли замуж за немца?

– А если любовь? – дерзнул кто-то. Полина, наверное. Эта и черта полюбила бы. На вечер, но полюбила бы.

– Любовь?! – Борисовна возопила так, будто читала «На смерть поэта» – то место, где «А вы, надменные потомки». – Какая любовь! Какая любовь, если, может, его отец тут людей сжигал! Заживо!!! Какая тут любовь?! Да моя мама от немцев даже эти их… деньги, которые малолетним узникам платят, не брала…

Спорить с Борисовной никто не решался: на нее даже писатели с портретов, висевших на стенах, смотрели с некоторой опаской, словно думая: «Хоть бы не узнала о том… о том… и о том, да не выставила из рядов классиков: эта может». И великие, и малые просто молча дожидались звонка – и он, к счастью, раздался. В отличие от взрослой жизни, в школе спасение всегда приходит по часам. Если техничка на посту не заснет.

– Я понимаю, что у нее мама от фашистов пострадала, но… все равно… – тихо заговорила Лу.

– Что все равно? – не поняла Олеся. – Не может быть все равно. Борисовна права. Конечно, не надо так орать, но по сути она права. Есть вещи, которые забывать нельзя. Прощать нельзя. Даже целому народу.

– …не должно быть вечной вражды, – окончила Лу фразу. – Мне так кажется.

Олеська пожала плечами: чего еще ожидать от Лу, которая и ненавидеть-то не умеет, только плачет. У самой Олеси были некоторые соображения на этот счет:

– Настоящая вражда – вечная. Так же, как настоящая любовь. Я думаю, что если ты решила кого-то ненавидеть, то надо ненавидеть его до самого конца.

Лу замолчала на несколько секунд, а потом спросила:

– Ты голодная? У меня яблоко есть…

– Нет, – отрезала Олеська, хотя у нее сосало в желудке. – Я хорошо поела. Не надо думать, что я злая, потому что голодная, ладно?

Лу потупилась.

– Борисовне знаешь сколько лет? – продолжила Олеська. – Сорок! Представляешь? А я бы и не сказала! Она так выглядит…

– Говорят, у нее муж умер. А до этого еще один, – прошептала Лу тоном, которым рассказывают страшилки у костра. – Она черная вдова. Не в том смысле, что она их убила, а в том, что… как будто душу высосала.

Олеська не стала говорить Лу, что если б она могла, то убила бы сколько угодно мужей – лишь бы в сорок лет выглядеть так, как Борисовна. Хотя если кого-то и надо было убить, так это Лолку Шарапову.

Олеська ее ненавидела. Никогда не показывала этого – показывать ненависть нельзя, она должна быть спрятана, заперта на ключ, как заперта от молодой жены Синей Бороды комната с трупами предыдущих, но ненавидела так же горячо и истово, как Борисовна ненавидела немцев.

Когда они отдыхали в санатории, Лолка украла Олесину косметичку, написала ее помадой на полу «СУКА», а потом всю косметику вывалила на пол и истоптала в крошево. Олеся знала, что это сделала именно она. Не Полина, у которой Олеся увела Сергея Герасимова (можно подумать, Полина им сильно дорожила, ничего подобного: нашла замену через пару месяцев), а именно жирная Лола, которая служила ей, как собака. Нет, может, Полина тоже потопталась в Олесиной косметике, даже погоготала вместе с Лолой, но инициаторшей этой «мести» точно была Лолка.

На эту косметику Олеся собирала деньги по крупицам, подворовывая у матери и рискуя быть побитой.

Флеровская тушь. Палетка с тенями. Карандаш для бровей – идеальный, сколько она его искала! Милый коротенький огрызочек, который Олеся осторожно спрятала в карман, хотя и противно было думать, что по нему топтались Лолкины сапожищи. Помада и блеск для губ. Тональный крем «Балет». Олеська сама все убрала. Отмыла эту «СУКУ» от пола. Они думали, наверное, что ей было обидно. Но обидно не было – было зло. Олеся знала, что права. Она хотела Сергея и получила его – а эти две бесновались от бессилия. Особенно Лола – вечно жрущая идиотка, воображавшая себя ведьмой и повернутая на книгах Натальи Степановой. Когда ее каким-то чудом (наколдовала, что ли?) признали первой ученицей, Олеська кипела от ярости. Как она радовалась, когда кто-то пририсовал Лолкиной фотографии член у рта (как говорится, мелочь, а приятно). Уже после школы появился еще один повод для торжества: Лолка пустилась во все тяжкие и вскоре залетела. Так и не вышла замуж, родила ребенка; что было дальше, Олеся не знала, потом у нее самой начались проблемы и следить за жизнью ненавистной одноклассницы стало некогда. Но когда все живут так близко, исчезнуть навсегда невозможно.

В самоизоляцию единственной радостью стали поездки к мастеру маникюра и парикмахеру. Олеся не хотела запускать себя; дашь волю неряшливости – все, до свидания, порядок, через пару дней ты чучело с обгрызенными ногтями и сальной головой. Людям ведь только дай возможность расслабиться, и они тут же начинают вести совещания в зуме, сидя перед экраном в одних трусах и нарядной блузке. Никакой эстетики, сплошное торжество Лолки Шараповой.

Олеся выходила из дому поздно вечером, а то и ночью, когда не работали проклятые громкоговорители – не орали, что надо сидеть дома. Пустые улицы и детские площадки, затянутые желто-черной лентой. Одинокие собачники да алкаши, пробирающиеся в ларьки, где в обход закона можно купить алкоголь после 23:00. Олеська гуляла подолгу, прячась в ночных тенях, как злой дух. Во тьме белели притоптанные к асфальту или повисшие на ветках деревьев медицинские маски.

Недавно посреди ночи она зашла в круглосуточный супермаркет (слава богу, к тому моменту истерика со скупкой гречки и туалетной бумаги схлынула; на полках снова было все), и в очереди к кассе увидела перед собой сгорбленную фигуру в куртке, какой-то мятой, бесформенной, страшной. Словно почувствовав ее взгляд, фигура обернулась, глаза над маской – воспаленные, с опухшими веками и отсутствием всякого проблеска узнавания.

– Лола, привет! Ты как?

Голос из-под маски ответил, как из другой вселенной:

– Мама умерла от ковида.

– Мои соболезнования.

Она кивнула, взяла корзинку, забыв перегрузить покупки в пакет, и вышла из магазина.

Когда Ян, бывший то ли возлюбленный, то ли просто сожитель, напившись или одурев от изоляции (или и то и другое), написал ей в личку ВК: «Олесенок, встретимся?», – она ответила: «Нет» и заблокировала его, не ощутив ни злости, ни радости (а ведь когда-то так тешила себя надеждой, что он одумается, осознает, кого потерял, и тогда она отведет душу, упьется местью). А сейчас ей было все равно.

Нет вечной вражды.

Нет вечной любви.

И ковид не вечен.

Уходим, уходим, уходим

Лу поняла, что надо уезжать, а Никита согласился – он вообще всегда был за все хорошее против всего плохого и во всем поддерживал жену.

Она ехала в питерском троллейбусе (так и не полюбила этот город, но научилась терпеть), с одной учебы на другую – взялась за дело со старательностью вечной отличницы – ехала, а на площади был митинг. Очередной митинг. Лу знала, что люди, которые там стоят, – правы. Ну или не правы, но все равно достойны того, чтобы их выслушали, как достойна этого сама Лу и любой критик этого романа. Троллейбус притормозил, Лу посмотрела в окно и увидела росгвардейца в балаклаве и шлеме. Первое и единственное, что она подумала: страшно. Она не стояла на площади с транспарантом, а ехала с учебы на учебу, но ей стало страшно, потому что только что она пожалела митингующих и подумала, что они, скорее всего, правы. И еще Лу подумала, что впервые за много лет, когда она посмотрела на человека, ей не стало интересно, как его мама звала в детстве, любил ли он мультик про Кота Леопольда или считал его бесячим, подписывал ли он валентинки, которые так и не решился отправить, регистрировал ли первый в жизни почтовый ящик, используя в качестве логина свое имя и дату рождения, стеснялся ли своего фото в паспорте, кричали ли ему «лысая башка, дай пирожка», когда он побрился наголо, говорил ли он «да мне пох», когда ему было совсем не пох… Она ни о чем таком не подумала, а только о том, что ей страшно. Такое с ней было в первый раз. И она поняла: надо уезжать.

Когда Лу сбивчиво говорила об этом Никите, разуваясь в коридоре, он ее понял. Повесил на вешалку ее крутку и сказал:

– Мы уедем.

И Лу поверила. Хотя, конечно, сам Никита не мог ее никуда увезти: он работал то официантом, то в салоне МТС. Но у Никиты было нечто другое, чего не было у суетливой, вечно напуганной Лу: он ничего не боялся и никуда не торопился. Никита всегда доверял жизни настолько, насколько это вообще возможно. Если бы воздух превратился в воду, он стал бы дышать водой.

– Когда я с работы вылетел, ну… там была такая история, что начался кризис и кого-то надо было сократить, у другого парня была семья, а девочка, которую только что взяли, сильно плакала… я решил сам уйти и ушел… подумал: ничего искать не буду, просто не буду и все, и, знаешь, не искал ничего, у меня деньги были, откуда-то были, просто что-то лежало в карманах… я выходил из дома и шел в кино, в наш старый кинотеатр, который на Советской… покупал билеты на все сеансы и сидел там весь день. Иногда в зале сидело два человека – я и еще кто-то. Я смотрел одно и то же, и не надоедало. Как-то иду домой, а у меня телефон звонит… то молчал-молчал, а тут зазвонил… один приятель, ему надо было вынести шкаф… я пошел помочь, а уже у него встретил другого парня, ему надо было помочь на даче сарай разобрать… я поехал, там заплатили немного, ну и вроде я подружился с другим парнем, который меня на лето пристроил в бригаду озеленителей… цветы сажали, просто ад был, так уставал… но заработали неплохо… и вот так оно с тех пор постоянно… всегда что-то находится, какой-то выход… если надо уехать – мы уедем, везде люди живут.

Как только Никита это сказал, Лу ему тут же поверила, выдохнула и обняла его – настолько крепко, насколько могло это сделать маленькое слабое существо вроде нее. Конечно, они уедут. Конечно, Никита найдет выход. Хотя потом место в американской компании получила Лу, а Никита поехал с ней как член семьи, Лу понимала, что без него у нее ничего не вышло бы. И когда мама поднимала брови, говоря, что Лу связалась с человеком, который ей, перспективной айтишнице, не пара, она только улыбалась: без Никиты не было бы в ее жизни никакого IT. Именно он вдохновил Лу закончить учебу. Сказал:

– Учеба – это сложно, особенно вот такая, заковыристо-математическая. По-моему, тут, если ты хоть как-то справляешься, это уже хорошо. Невозможно быть самым лучшим, можно быть просто… ну, нормальным. Да и вообще по крутизне трудно превзойти пирожок с вишней из «Мака».

Лу подумала, что надо восстановиться в универе. Или перепоступить, если не получится восстановиться. Да, будет тяжело, но ведь правда, важно быть не лучшей, важно быть просто хорошей, даже просто нормальной, даже просто быть. Нельзя дальше жить, работая где попало. Где-то у нее не ладилось с кассой, где-то было слишком тяжело физически, а в магазине, куда она устроилась от безысходности, на нее без конца орали – то начальство, то покупатели.

Так Лу вернулась в Политех. Это было тяжело, к тому же она решила основательно взяться еще и за английский, который был у нее в глубоком завале еще со школы – учителя часто менялись: Мария Иммануиловна сломала шейку бедра, Асмик Ованесовна вышла замуж и уехала, полгода английский вела Ольга Борисовна – просто давала задание по учебнику и уходила, а класс бесился весь урок.

Никита тогда подрабатывал всякими халтурами. Они кое-как сводили концы с концами. У каждого были свои терзания – Лу ныла:

– Ничего не получится. Ты же видишь, я ни с чем не смогу справиться. Я тупица и хуже всех.

Никита спорил:

– Хуже всех – я. Хочешь устроим драку за первое место?

Она смеялась, а он продолжал:

– Послушай и скажи, есть какой-то ритм в капанье воды из крана или нет? Мне кажется, это какая-то мелодия, но я не могу сказать какая.

Лу слушала и не понимала: только-только в мелодии намечался хоть какой-то лад, как она тут же сбивалась, ломалась – и казалось, что никакого ладу нет, выходило, что Yesterday превращается в «Калинку-малинку». Весь вечер они сидели и слушали кран, и Лу забывала о том, что у нее ничего не получится, она ни с чем не справится, она тупица и хуже всех. Они ели плохо сваренные макароны с дешевым, неплавящимся сыром или заказывали пиццу по акции, и им было хорошо: они верили, что любой купленный ими лотерейный билет станет выигрышным.

Это ребенка вынашивает одна женщина, планы же может вынашивать сразу несколько человек, и Никита с Лу тому подтверждение: они вынашивали идею отъезда вдвоем, с огромной любовью и нежностью – и хотя результат явился на свет чуть раньше срока (2022 год заставил поторопиться), но они все равно справились.

Мать говорила Лу, чтоб они не торопились с детьми: все еще надеялась, что этот брак развалится сам собой. Лу и сама понимала, что пока рано, их жизнь и так была слишком насыщенной: Лу много училась, Никита работал. Они питались чем попало, убирались редко и никогда не ссорились просто потому, что были одинаково равнодушны к тому, что пили, ели, носили и куда тратили деньги. Но Лу думала о ребенке, что-то тихонько царапало внутри, когда она встречала на улице одноклассников, ведущих за руку своих малышей. У Шараповой дочка уже почти взрослая, у Куйнашева две чудесные девочки-близняшки. Пару лет назад Лу встретила их на пешеходном переходе – Андрей держал дочерей за руки, а они рвались вперед, как пытаются выдернуть ниточку из руки и улететь в небо шарики, полные гелия. Лу тогда подумала, что Никита стал бы хорошим отцом, не хуже Андрея. «Все будет, но не сразу», – говорила она себе, смутно ощущая, что это какая-то цитата. Лу утешала себя тем, что она вечно запаздывающее существо, тот самый последний ученик на физкультуре (да, она все еще стоит в шеренге, хотя прошло уже много лет и никакой физкультуры в ее жизни больше нет), но и она когда-нибудь справится с жизнью, и у нее будет свой дом и ребеночек в слюнявчике с вишенками. Скорее всего, уже в Америке.

За неделю до отъезда ей встретился Арчи. Да, было неправильно подбирать эту собаку, но Лу не смогла поступить иначе; честно говоря, странно, что она вообще до сих пор никого не подобрала. Но так или иначе, им надо было уезжать – и без собаки. Никита сказал:

– Может, мне пока не ехать?

– Тогда и я не поеду.

– Оба не поедем?

– Да.

– Откажемся?

– Да.

– Нет. Ты должна уехать.

– Да.

Это был их первый, неумелый и кривой спор, закончившийся звонком маме («Мам, ты не хочешь взять собаку? Ну, ма-ам…») и походом к Олеське.

Большой рыжий пес, много повидавший в своей нелегкой жизни, немало подивился этой странной парочке, а вечером взобрался на кровать и лег между ними, потеснив обоих альтруистов к самым краям. Ему было хорошо: он впервые за много дней сытно поел и отогрелся, его чесали, гладили и даже почему-то плакали, уткнувшись в его шерсть.

У Олеськи, человека совсем иного нрава, таких привилегий он не получил, пришлось спать на полу; что поделать, человеки разные, у каждого свой запах (они называют это душой и считают чем-то загадочным, потому что у них очень слабенькие носы), к каждому – свой подход.

My life, my rules

Самые сложные и глубокие отношения складывались у Олеси с зеркалами. И чем старше она становилась, тем больше все усложнялось.

Отражение менялось: в том лице, к которому она привыкла, проступали черты другого лица – к которому она тоже привыкла. У кого-то из одноклассников (у Влада, что ли?) была такая ручка с девицей в купальнике – ее переворачиваешь, и упс – девица уже голая. И тут похоже: чуть изменишь направление взгляда – и видишь не себя, а мать. Видишь ее такой, какой запомнила в детстве. Неудивительно: сейчас тебе столько же лет, сколько было матери, когда она впервые ясно отпечаталась в твоей памяти.

Иногда мать презрительно говорила Олесе: «Ты вся в отца», – врала, как врала почти всегда, – едва ли она вообще помнила своего мужа: в ее разжиженном мозгу его образ мог запросто замениться кем угодно – первой любовью, кондуктором из автобуса, Мейсоном из «Санта-Барбары».

Что в ней от отца?

Маленькие глаза, недовольный изгиб тонких губ, острый подбородок, жидкие волосы мышиного цвета. Наверное, это. Многое.

Тогда почему из зеркала смотрит мать?

Узкий нос, прорезающиеся носогубные складки, что-то тягучее в глубине глаз – темно-карих с прозеленью, ассоциирующихся с чем-то крепким (не кофе, точно не кофе, к сожалению). Вкус тоски, вязкой бессонницы, когда смотришь на фонарь во дворе, как будто надеешься, что он высветит что-то внутри тебя, но его свет уходит без остатка в твою тьму. Не ищи там, где светло, ищи там, где потеряла.

Да, она решительно стала напоминать мать.

Когда Олеся впервые это заметила, то так испугалась, что хотела покраситься в синий (встретила на улице Ленку Куйнашеву, сестру одноклассника, и подумала: а может…). В ярко-синий – тот цвет, который хотел присвоить безумный художник-авангардист. Такой синий убил бы мать в зеркале, но заодно и Олесину карьеру офис-менеджера. Уходить головой в небо – не лучшая стратегия, если тебе нужно зарабатывать на хлеб. А она зарабатывает – и поэтому теперь все в доме идет по ее правилам.

Она теперь главная, а мать и не мать больше, а так, домашний скот, Корова.

Олеся не стала ей объяснять, почему рассталась с Яном и даже вещей своих у него не забрала. Корова не брыкалась и не мычала, если только радостно. Ей возвращение дочери только на пользу пойдет: не будет больше шататься по подворотням, собирать бутылки, рыться в мусорках. Когда Олеся вернулась, в квартире стояла жуткая грязища и вонь: кроме нее, здесь никто не прибирался, а значит, уже несколько месяцев кряду Корова зарастала грязью – и новыми социальными связями в лице двух каких-то мужиков. Один дрых на полу, другой – на диване. Пьяные в дрова, а тот, который на диване, еще и обгадившийся (но было бы несправедливо предъявлять счет за диван именно ему: судя по всему, этот предмет мебели такая участь постигала не в первый раз). Олеська разбудила их – одного пинком туфли под ребра, другого – скинув с дивана, и выставила на улицу. Не сопротивлялись: такие придонные алкаши робки и пугливы, как дикие звери, старающиеся с человеком в прямой конфликт не вступать. Избавившись от материных товарищей, Олеська начала уборку; хорошо, что резиновые перчатки с прошлого раза так и лежали в ящике кухонного стола: касаться здесь чего-то голыми руками она не смогла бы. Вонючий диван они вместе с Коровой вытащили на помойку. Корова, пока несла его, все ноги себе в кровь избила. Олеся шла лицом вперед, а она пятились. Дочь наступала и наступала, а мать семенила спиной вперед, то и дело оглядываясь, но все равно налетая на дверные косяки, острые углы мебели, стены. Ссадины и царапины на Корове заживают долго, гноятся; на ногах язвы. Она очень поправилась, черты лица исказились до неузнаваемости, тело расплылось. Ко всему прочему, у нее диабет: многое нельзя, а она жрет все подряд. Подойдет к холодильнику, откроет и смотрит.

– Бери салат ешь.

– Невкусно.

– Ты Корова, – Олеська поднимает бровь, – и должна жрать траву.

Пьет, когда пенсию получает или находит щедрого собутыльника – алкаши, сохранившие налет цивилизованности, наливают даме бесплатно, искренне бесплатно, без похабных намеков: у них, старых, уже давно не стоит. Если Корова уходит из дому в одиночку, то всегда возвращается пьяная. Иногда Олеська находит ее заначки: то в кухонном шкафу, то в туалетном бачке. Однажды Олеська вылила содержимое бутылки в унитаз – на ее глазах. Корова не то что плакала – ревела по-коровьи. И тряслась вся мелкой дрожью, так выпить хотелось. Или от ненависти? Нет, сильные чувства алкоголь убил на более ранней стадии; осталась лишь слюнявая жалость к себе и родственная ей сентиментальность. Сидит перед теликом, вся в слезах.

– Такое кино жалостное! Деточку били…

– А ты забыла, как меня за волосы таскала? Как головой о стены била?

У нее слезы из глаз так и катятся, у Коровищи-то:

– Олесенька, детка, да когда? Доченька, разве такое было?

Только жертва обречена помнить.

– Я ж сама тебя растила, Олесеночек! Отец твой нашел какую-то ш-ш… и ищи-свищи его! А я, доченька, одна убивалась! Ради тебя все! Ты не помнишь, какая жизнь была тогда, в девяностые, – страх и ужас! А мы выжили, выстояли!..

Люди любят говорить: главное – выжить. Пережить. Жизнь – главное. Но это разве жизнь? Вот такое: годами жить только ради того, чтоб залить глаза, – это жизнь? Собирать бутылки, не мыться неделями – не потому, что нет воды, а потому что не помнишь, что надо мыться, – жрать объедки, оставленные людьми на столах в пивнушках, – это жизнь?

В первый раз Олеська втащила ее в ванну, еще не понимая, во что ввязалась. Вымыла ее с горем пополам: поливала из душа, терла мочалкой в тех местах, до которых мать сама не доставала. Корова расслабилась, разомлела в теплой воде, что-то забулькала себе под нос. А потом, когда Олеська смыла с нее пену, окзалось, что встать и выбраться из ванны она не может. Огромное мокрое скользкое тело не так просто вытащить из ванны. Она не могла встать, нелепо ворочалась, скользила, хихикала и хныкала, а Олеська тащила ее и тащила, как бегемота из болота, выбиваясь из сил. В конце концов пришлось что-то изобретать: Олеська полезла в книжный шкаф и достала несколько томов энциклопедии (не пропиты потому, что никому не нужны), потом – том за томом – стала заталкивать под ее зад, пока наконец не получилось так, что Корова сидит на возвышении, достаточно устойчивом и нескользком. Дело сдвинулось с мертвой точки: Корова смогла поднять ногу и перебросить ее через бортик ванны. После этого Олеська запретила Корове забираться в ванну целиком: мать садилась на решетку, на которую обычно ставили таз для стирки, и Олеська окатывала ее водой из душа.

– Олесенька, я погуляю с Арчи? – заискивает. Видимо, есть план с кем-то напиться. Такое было уже не раз: пойдет с псом, вернется пьянющая – и хорошо, если в тот же день, когда вышла. И если пес с ней.

– Я сама его выгуляю. Ты иди поешь, я супа сварила. И можешь спать идти.

– Суп с чем?

– С овощами. Пшенный.

– Хороший супчик! Тебе оставить?

– Как получится.

Олеська слышала, что псы радостно реагируют на слово «гулять», но это не про Арчи: он слишком стар. Его оставила у Олеси Лу, когда уезжала в Штаты. Он уже тогда был старый. Большой, старый, облезлый. Рыжевато-белый пес, который все время тяжело и грустно дышит.

– Я… я… – когда Лу говорит «я», эта буква становится не то что последней в алфавите – она становится отстающей от алфавита, плетущейся где-то шагах в десяти от «ю», как сама Лу когда-то в школе на физкультуре. – Ты же знаешь, я боюсь собак, тем более больших, но… Я его на улице нашла, шла с учебы, погода плохая была, тучи такие… он сидел такой грустный… я представила, что вот дождь пойдет, он еще и мокрый будет, и я…

– Решила, что грустный и мокрый – это уже чересчур.

– Да. И еще голодный.

– Ты тоже была голодная?

– Не помню. Наверное. С учебы шла.

– Ну?

– Я к нему подошла и сказала «пойдем», и он пошел. Взял и пошел за мной. Я решила, что это знак. А дома Никита его помыл в ванне. Мы его расчесали. К доктору свозили. Подлечили. Потратились сильно, но это ничего… Главное – он почти здоровый. Только старенький уже… Назвали Арчи. Он добрый-добрый. Не кусается.

– От старости, может.

– Что?

– От старости не кусается. Сил нет.

– Может. – Лу задумалась, поводила глазами. Говорят, глаза зеркало души. Куда там. Отличница, медалистка, лучшая студентка, а глазки овечьи. – Он хороший, Олесь. Ест много, но его надо ограничивать, чтоб не случилось ожирения. Это плохо для собаки. Ему и двигаться надо много. Мы его заберем потом, обещаю. Не думай, что я… Поверь! Просто пока нет возможности. Мы даже квартиру снять не сможем, только если с кем-то пополам, понимаешь? У нас денег в обрез. И билеты куплены уже, через неделю вылет.

– В Штаты?

– Да. Мне предложили место, и я… Никита, правда, не знает, как там устроиться… он музыкант, но, может…

– Значит, ты хочешь оставить у меня пса? Беспородного, старого, приблудного пса, да?

– Он хороший. Но – да.

– Ладно. Приводи его. Посмотрим, как я с ним справлюсь.

– Тебе никто не помогает? Ты ни с кем сейчас не… – лепечет Лу. Она уже несколько лет как замужем, но тема отношений и – о ужас – секса для нее все такая же «взрослая»: мнется и жмется, выговорить стесняется.

– Мне нужны только красная помада, крепкий кофе и квартира в Петербурге.

– О!

– Я на первый взнос откладываю. Продала старый дом в Болотном Роге, но это только половина. Спасибо Сергею, он риелтор, помог продать…

– А я Лолу Шарапову недавно видела, у нее дочка уже такая большая! На нее похожа… А мы с Никитой пока решили подождать. Вот, видишь, даже собаку себе позволить не можем, не то что ребенка…

Лу долго благодарила. Дала денег на прокорм псины (тогда показалось – много, но эти деньги Арчи проел где-то за месяц, а писать Лу и просить еще Олеська не стала: она никого ни о чем не просила, тем более всяких предателей родины). На пятый этаж пес уже тогда поднимался без восторга, а дальше и вовсе стал всеми силами саботировать подъем. Каждый раз приходилось устраивать пляску с бубном. Сядет у подножия лестницы – и ни с места. Олеська сперва тянула за поводок, потом толкала пса – ни в какую. Как-то раз Корова, сочувственно наблюдавшая за ее усилиями, предложила:

– Может, пойти домой и взять покрывало? Положим его на покрывало, возьмемся за концы и понесем.

– Нет. Это старый ленивый пес. Но вполне живой. Он смирится с лестницей и пойдет.

Они подождали еще минуты три, потом Олеся снова дернула за поводок – и пес пошел. Шаг за шагом, переваливаясь с лапы на лапу, тяжело дыша и тихо клацая когтями. Все дело в смирении. Только в нем. Она смирилась, и поэтому одолеет эту чертову лестницу. И будет наверху, на самом верху. Только своими ногами можно подняться наверх.

Все самое лучшее когда-нибудь будет принадлежать ей.

Излучатель

В каком году это было? Лет десять назад, что ли. Или позже?

В такое же время весенних заморозков Андрей стоял на платформе и ждал электричку. Так он ездил каждый день, туда-обратно, тратя на дорогу около двух часов. Он стоял на платформе, но в то же время был, по обыкновению, где-то не здесь, трудно сказать где. Прячась от мира, он уходил в мысли, как ребенок уходит в рассматривание узоров ковра, когда лежит на кровати и не может уснуть, потому что за стеной орут друг на друга родители. В наушниках играла музыка, какое-то старье – Андрей застрял в девяностых – «Агата Кристи», «Сплин», «Танцы минус». Прохаживаясь по платформе взад-вперед, иногда подходя к самому ее краю и всматриваясь в горизонт (все привыкшие ждать транспорт владеют этим умением не видеть сейчас, стараясь заглянуть в потом), Андрей думал о чем-то – и ни о чем, как вдруг перебор гитарных струн в голове заглушил вопль:

– Файер!!!

Он вздрогнул от неожиданности и понял, что чуть не упал вниз, на рельсы, а потом, переведя взгляд на соседний путь, увидел – ехал эшелон с танками и бронетехникой. Андрей обернулся: в нескольких шагах от него стоял сильно датый мужик и махал руками, крича «файер!» – в одиночку, дико и уродливо.

Куда это все едет? Впрочем, весна, 9 Мая на носу. Парад. В душе взметнулась тревога – и страх, тот глупый необъяснимый страх, который иногда накатывает ни с того ни с сего – когда, бывает, смотришь с моста в воду, и шарахает в голове «а вдруг мне суждено утонуть?» – и видишь перед собой распахнутую могилу, хотя просто смотришь на уточек, плавающих в пруду глубиной по пояс взрослому человеку.

На платформе, кроме Андрея и того мужика, никого не было. Танки ехали мимо бог весть куда. Андрей знал, что мир неспокоен, но его это волновало мало. Ему казалось, что с миром у них нейтралитет: они друг друга взаимно не замечают.

Теперь они с Аней, дочерью Лолы, ехали на дачу.

Электричка битком, все толкаются – как заведено, молча. В Заводске вообще редко кричат, в основном огрызаются сквозь зубы или стараются побольнее наступить на ногу. Быть может, привычка не кричать выработалась из-за того, что никто не помнит случая, чтоб его услышали, а может, в каждом лежит такая усталость, что тратить силы на крик кажется неэкономным. Пробившись сквозь толпу, Андрей с Аней даже смогли сесть. Андрей вез падчерицу (ужасное слово) подальше от города на выходные. По официальной версии, Аня ехала на дачу, чтобы провести длинные выходные, любуясь на пробуждающуюся природу и слушая подкасты на английском. По неофициальной версии, Андрей вез Аню подальше от города, чтобы она не натворила бед: не вышла на митинг, удрав от матери, которая вполне резонно опасалась за ней не уследить.

– Ты видел, видел? – шептала Лола, тараща темные глаза, которые и так были у нее навыкате. – Я тебе показывала… видел?

Она так это говорила, будто в тело ее четырнадцатилетней дочери вселился демон, как в фильме «Изгоняющий дьявола», и теперь Анька гоняла по потолку, вывернув голову назад.

Анька написала «Нет войне!» на доске объявлений в подъезде.

– Ты видела хоть раз, чтоб кто-то читал то, что там написано? И потом – не на стене же она это написала. Доска объявлений для объявлений. Там рядом висит «Продам гараж» или что-то вроде того. Это даже не вандализм! Вот мы когда-то…

– Это только наше поколение писало «хуй» на всех заборах. Сейчас дети другие. Мы росли, как трава, а я ее воспитывала.

– Думаешь, ты ее плохо воспитала?

Лола посмотрела на него злобно (когда она так смотрела, он вспоминал, как она дралась в школе – могла схватить учебник и колотить им обидчика по голове, пока страницы в разные стороны не полетят) и сказала:

– У нее там друзья. То есть не только там, а везде… по всему миру, она же у нас современная… И я понимаю, что ей хочется бороться, да и друзья подзуживают на митинги выходить, думают, это весело… Но у нее зрение минус пять. У нее лишнего веса, – тут она понизила голос: всегда стеснялась критиковать дочь и делала это как будто через силу, – килограмм десять. От физкультуры освобождена с первого класса, она ведь даже не убежит от этих… Я очень тебя прошу: отвези ее на дачу вечером в пятницу, а я приеду утром в субботу. Так будет надежнее.

И вот они с Анькой едут за город, где у них есть небольшой домик, когда-то купленный Лолиным отцом. Анька с кем-то переписывается в чате. Иногда опасливо косится на Андрея. Кусает губы. Она симпатичная девочка-подросток (может, чуть пухловатая), с острым носиком и большими темными глазами. Андрей старается ее не рассматривать: ему страшно подумать что-то не то, все-таки он взрослый мужик, а она ему даже не дочь. Неловко. Он начинает смотреть в окно. Пейзаж – пиздец. Снег сошел, и вид – как будто с трупа стянули простыню, которой тот был накрыт. Кривые заборы, облезлое граффити, мусор и грязь.

Аня смотрит в окно вслед за Андреем и вдруг говорит:

– Один раз к моей подружке приезжал парень… откуда-то из Минска. Мы гуляли, гуляли… Ну, я, он, еще девочки… Там, возле Балбесовки, знаешь… И вдруг он стал что-то фоткать на телефон. Какую-то помойку. Не нормальную помойку, а такую, когда все просто накидали… всего. И мы его спросили зачем. А он показал нам знак. Там стоял знак с надписью «Выброс мусора запрещен». А мы его не замечали, как будто нет его, знака, кидали мусор, как все. Этот парень, белорус, хотел над нами посмеяться. Выложить в сеть и написать что-то обидное про русских, которые то ли читать не умеют, то ли что… Я обиделась и ушла.

– Ну и правильно, Ань.

Она замотала головой.

– Правильно было не так. Не так. Я сказала, что он мудак. Раз не любит русских людей, на фига тогда сюда приперся? Нет, я даже не «мудак» сказала.

– Сказала и сказала. Хорош гусь.

– Мы плохие. Мы правда плохие, – сказала она очень тихо, так что Андрей еле-еле услышал.

– Ты это… из-за войны?

– Из-за всего.

Андрей не стал спорить, сказать ему было нечего, да и обстановка не располагала. Аня включила плейер и вставила в уши наушники. Андрей понял, что останется без музыки: не взял наушники – наверное, потому что как старший должен быть настороже, то есть поддерживать связь с реальностью. Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. (Вообще, скорее всего, Андрей забыл наушники в кармане зимней куртки.) Ужасно хотелось узнать, что слушает Анька. Какую-нибудь Клаву Коку? А может, Рахманинова? Молодежь непредсказуема.

Когда нет музыки, тобой овладевают голоса. Не из головы, а из реальности, но от этого не менее ирреальные.

Бабский, перекрывающий все и всех:

– Я ей так и сказала: хорошо, что Россия встает с колен. Так этому Западу и надо! Столько лет национального унижения! Справимся, справимся! Мы вчера банку солений открыли. Я смотрю: огурцы с помидорами. Думаю: батюшки, так только покойная мама закатывала – огурцы с помидорами вместе. А она ведь уже пять лет как померла! Это у нас такие запасы! Да нам одних закаток хватит лет на пять вперед. Пусть берут измором, никто не испугается. Мы и не через такое проходили. Нечего нашей стране палки в колеса ставить! А вы, молодежь, может, наконец за ум возьметесь, поймете, что для вас главное. А то променяли родину на эти как их… айфоны!

Мужской, тихий, вкрадчивый:

– Я же говорю: не все так однозначно. Люди, которые у руля, знают побольше нашего. Нам далеко не все открыто, далеко… Ну и как мы можем судить о том, чего не знаем? Есть причины, и причины серьезные, иначе бы разве он начал войну? Не-ет, он не дурак, о чем ты говоришь, дураки – это мы с тобой. Дурак власть не удержит, она у него, как рыбина, из рук выскочит. Никто его за столько лет не переиграл. Да, людей жалко, кто бы спорил. Это плохо, даже ужасно, не побоюсь этого слова. Но – раз так надо, значит, не было других вариантов, ты пойми… Это наша с тобой страна, какая бы ни была, наша, от нее не отречешься! Только хуже себе сделаешь. Мы только здесь и нужны, поэтому и держаться должны за это «здесь», а не лодку раскачивать…

Женский, из того типа голосов, то ли смелых, то ли бесстыжих, которые всегда говорят в общественных местах о чем-то мучительно личном:

– Обострение у нее, в дурку увезли. Я тебе еще не рассказывала? А, ну значит, это я не тебе рассказала. Да, в дурку, по скорой увезли… Оказывается, она с детства верила, что инопланетяне ее когда-то похитили и что-то в нее зашили, какой-то прибор… Она вроде раньше лечилась, в молодости, потом ее отпустило. А сейчас вот такое, тут и нормальный тронется… У нее и жахнуло. Говорит: излучатель заработал. Да, тот излучатель, который ей еще тогда вшили, сейчас включился и заработал. Орала, что нужно ее убить, вскрыть и достать излучатель, иначе скоро всем конец. Рванет – и всю землю разнесет. Резала себя, искала излучатель. Да, беда… Думаю, сейчас таких много будет…

Уже сойдя с электрички, Андрей заметил, что Аня плачет. Все лицо в слезах. Она плакала так тихо, что он не заметил этого, хотя всю дорогу она сидела рядом, на одной с ним скамье.

– Анечка, ты что… – Он не мог ее обнять. Просто не мог и все. Все-таки он – чужой взрослый мужик. Ему было неловко даже от того, что он назвал ее Анечкой.

Она замотала головой.

– Тебе что-то злое написали? Угрожали? Обвиняли?

Она еще сильнее замотала головой.

– П-просто заб-блочили, – сказала она наконец и добавила: – Л-лучше бы… л-лучше… к-кто-нибудь меня п-проклял. Уд-дарил! Уб-бил! Убил к чертовой матери!!!

Истерики Андрей умел только игнорировать (Светка, его бывшая жена, считала это неуважением к ее эмоциям).

– Пошли, Ань. Надо еще дом согреть. Пошли, темнеет.

Они шли через оттаявший лес по тропинке, засыпанной рыжей хвоей и старыми шишками. После города воздух казался настолько свежим и чистым, что было стыдно им дышать. Сосны смотрели на них с высоты небес и, как надеялся Андрей, не видели всего того мусора, которым был завален лес. Хабарики, пластиковые стаканчики, целлофановые пакеты и даже прокладки (как они везде оказываются?). И – пролески. Кое-где уже распустились первые цветочки. Их было мало, трудно заметить, но кое-где…

– Смотри, – сказал он Ане, – вон.

Аня по-прежнему плакала, и поэтому не сразу их увидела.

– Цветочки, – наконец тихо сказала она. – Маленькие какие. Как звездочки. Звезды-самоубийцы. Похолодает же… замерзнут насмерть.

Ее излучатель еще не включился. Андрей шел и думал, что, возможно, ядерная война не так уж страшна. По крайней мере тогда уничтожат все излучатели, все до единого. Не будет больше трусов, дураков, слабаков и прочих.

Ничего не будет, пока после многолетней зимы не пробьются посреди мусора и сухой хвои первые цветы.

У него есть все

Влад закончил филфак Заводского педа, а Славка – Бауманку, да еще с отличием. Нашел работу в столице, женился на москвичке и произвел на свет (при помощи жены, конечно) одного за другим двух сыновей, но и на этих достижениях не остановился – перебрался в Штаты и забрал к себе маму, которая с удовольствием вызвалась нянчить внуков. Местные няньки дорогие, а Славка тот еще жлоб.

Влад остался один в пустой квартире. Уезжая, мать намекнула ему, что пора бы жениться, время для этого – лучше не придумаешь: приводи молодую жену, и пусть наводит свои порядки, никто ей слова дурного не скажет – злой свекровки нет. Влада от таких намеков корежило, но он старался не подавать вида, отчего его раздражение становилось только заметнее. С женщинами у него не клеилось: те, которые ему нравились, его политический блог не читали. И книжки тоже. А связываться с кем попало, с какой-нибудь… ему не хотелось. Он же не Куйнаш, чтоб на РСП жениться. Да еще на Лолке, прости господи…

В феврале 2022 года Влад свалился с ковидом; к тому моменту эта болезнь уже перестала быть модной, а острая тема «вакцинироваться или нет» стала утихать. Влад горячо ратовал за вакцинацию, хотя сам прививку так и не сделал: слухи о том, что от нее с людьми творится всякое, не могли не тревожить. «У меня с детства здоровье слабое, – думал он. – Нога у меня. А как это повлияет, кто его знает. Говорят, какая-то тетка вакцину поставила, а у нее потом рука отнялась. А вдруг у меня так же будет? И как я потом – без ноги и без руки? Нет, подожду, не стоит…»

Запахи ушли тихо. Влад долго не понимал, что с миром что-то не так, даже кофе пил. Он не был гурманом, мог питаться чем попало месяцами (за последние пару лет, после отъезда матери, набрал с десяток лишних килограммов; нога из-за нагрузки стала болеть сильнее, но он привык). О запахах он бы и вовсе не скорбел, но вслед за их уходом поднялась волна жара, а за ней еще одна – накрыло с головой. Маленького мальчика злая ведьма посадила на лопату и засунула в печку. Самое время подружиться с пламенем, милый: приводи огонь в дом, и пусть наводит свои порядки…

Он и не думал, что будет так тяжело. Болезнь навалилась не вовремя: как раз началась спецоперация и нужно было срочно выразить свою точку зрения. Да и вообще обязанность блогера – пилить контент, иначе нельзя: пропадешь – тебя забудут на следующий день. С раскалывающейся от боли головой Влад писал статью про Украину, то и дело отвлекаясь на приступы затяжного, мучительного кашля. Глаза слезились, из носа текло, но это было даже по-своему хорошо, даже прекрасно: он страдал – как и полагалось страдать истинному патриоту, который понимает, что его отечество вынуждено вступить в схватку с мировым злом. Влад так сотрясал воздух – в реальности кашлем, а в тексте – призывами к бою, что статья собрала рекордное количество лайков. Понятно, что всякие либерази пришли гадить в комментарии. Судят по себе: раз они сами продажные, так и он, Влад, с их точки зрения, должен быть таким же. Комменты Влад не чистил: споры – это хорошо, чем активнее они бурлят, тем популярнее блог.

Куйнаш написал в личку: «Влад, твои родственники, к которым твоя мать отправляла вас с братом на лето, те родственники, которые спасали вас от голода, тогда, в девяностые, когда пропал твой отец… как они, Влад?» Честно говоря, судьба родственников Влада волновала мало: он не под-

держивал с ними никаких связей и почти о них позабыл. Теперь они не узнали бы Влада: наверное, запомнили его маленьким, бледным по сравнению с деревенскими детьми мальчиком-хромоножкой, а теперь он взрослый лысеющий мужчина с элегантной тростью. Испуганные бомбежками, тетки, наверное, писали или звонили матери. Влад надеялся, что она им растолковала, что к чему: она его блог читала (или говорила, что читала?).

Влад долго объяснял Андрею, что родственники сами не понимают, что они жертвы этого режима, что далеко не всегда освобожденный поначалу понимает радость своего освобождения; запальчиво говорил в голосовом сообщении (кашель, чертов кашель, как мешает!), что ему жаль, до слез жаль братский народ, оказавшийся в заложниках у шайки проходимцев; говорил, что великое, почти апокалиптичное сражение добра со злом развернулось на землях Украины, доказывал, опираясь на полученное в вузе образование, насколько ошибочно было вообще создание такого государства.

Андрей его не понял, ругаться не стал (Куйнаш не умел ругаться или спорить: он плохой оратор, слабый мыслитель и вообще медик какой-то), просто посоветовал вызвать врача на дом: ковид не шутка, «война ковиду не помеха», – так и написал.

Был у него друг, а теперь нет друга. А кто у него есть?

Никого.

Нет, у него есть пять тысяч подписчиков.

Никого.

У него есть женщины, то есть возможность познакомиться с женщинами, квартира пустая, приводи и…

Никого.

У него есть брат, пусть и далеко, есть мама…

Однажды мама варила варенье на даче. Поставила кастрюлю с алычой на плитку и пошла делать дела: пусть варится, не во всем в мире необходимо наше участие, что-то осуществится и без нас. Надо прибраться на участке, то-сё… А потом настала пора ехать домой. Мама пошла на станцию, села в автобус и, проехав полпути, вдруг вспомнила: варенье! Она же не выключила варенье! И в тот же миг подумала, что их домик, наверное, уже горит. А может, не только он, там ведь до соседей рукой подать… Мама сошла на следующей станции и кинулась ловить попутку, чтоб довезла ее обратно, но машины пролетали одна за другой, и никто не останавливался. От страха мама молилась всем богам, чтоб только успеть, успеть, чтоб кто-то затормозил, помог… мимо ехал какой-то мелкий пацан на велике… не на взрослом велике, а на таком вроде «Орленка», маленьком… Остановился, заметил… а мама ему:

– Мальчик, спаси, дай велик, клянусь, верну! Скажи, откуда ты, куда его привезти?

Пацан дал ей велик, она кое-как взгромоздилась на него – мама уже тогда была мощная женщина – взгромоздилась и поехала, изо всех сил крутя педали, понеслась как сумасшедшая, огромная тетка на маленьком велике (маленьком, да крепеньком коньке-горбунке), понеслась, сдувая со лба липнущие пряди волос, пронзая пространство волевым взором, понеслась спасать свой дачный домик и свое варенье… русская супергероиня!.. гнала без роздыху полчаса, чтоб успеть, чтоб увидеть, что варенье, оставленное на самом слабеньком огоньке, превратилось в вязкую темную жижу, но не сгорело, нет. А потом, на ночь глядя, мама пошла пешком в соседний поселок, катя велик рядом с собой, потому что ехать была не в состоянии. Поблагодарила того пацана, даже дала ему денег, кажется, или каких-то сладостей, или еще чего. Дома она рассказывала всем, как летела по проселочной дороге на детском велике, закусив губу, сжавшись, как пружина… и Славка с Владом смеялись, представляя маму: вот она мчится вперед, такая смешная и воинственная, как…

И вот сейчас, когда болезнь взвинтила его температуру почти до сорока, Влад думал о маме, о том, что все-таки она едет к нему, к Владику, к своему сыну, который заболел, летит на маленьком велике, вперед, вперед, вперед… большая тетка в цветастом платье и белой косынке, единственный человек, которому он нужен, летит и летит…

Интересно, выплывет из стены рыба, как тогда? Огромная рыба и огненное колесо. Хлопнет дверь, и мама тихо-тихо скажет:

– Витя?

А сгорбленный мужик, сидящий у огня, у буржуйки, даже не повернется, хотя и так известно, что лица у него нет – только кожа, натянутая, как на колене.

А у?

Лола никогда не жила одна: сначала с родителями и ба, потом просто с родителями, потом – с ними и Бу, а после смерти мамы к ним перебрался Андрей. Это вышло как-то само собой – приезжал, оставался на два-три дня, а потом и вовсе никуда не уехал. В трехкомнатной квартире всем хватало места, его даже было многовато: иногда вечера они просиживали в большой комнате всей семьей, согревая друг друга, как птенцы в гнезде, пока мама летает в поисках червячка (мама улетела навсегда, навсегда…).

Но в начале февраля, как раз в годовщину маминой смерти, с папой случился удар – тошнота, рвота, потеря сознания. Лола подумала: отравился, что-то не то съел, он стал после смерти мамы такой апатичный, невнимательный ко всему, но Андрей как медик понял: микроинсульт. Вызвали скорую. Пока отец лежал в больнице, Лола ездила к нему каждый день, после работы. Сидела рядом, читала вслух. Он плохо говорил, но Лола верила, что это временно. Врачи утверждали, что угрозы для жизни нет, скоро его выпишут, чтоб восстанавливался дома.

«Все связано, – думала Лола. – Все. Папа держал на себе мир, всегда. Как там эти называются, которые подпирают землю? Не помню слово. Но это папа. Дя, как говорила Бу, когда была маленькая. Держал мир ради мамы, а когда ее не стало – опустил руки…»

Люди выходили на площадь митинговать. Лола знала, что их пакуют и вяжут, она видела, проходила мимо стоящих линией росгвардейцев. Сквозь прорези балаклав на нее смотрели детские глаза. Это ведь мальчики, которые могли бы назначить свидание Бу (у Бу уже было целых два свидания: с Сашей и Ромкой; молодая, да ранняя девица растет, вся в нее), а могли бы скрутить ее девочку, грубо вывернуть руки и утащить в автозак. Неужели могли бы? Лола знала, что могли, но не верила. Шла и смотрела на них, не отводя глаз. Какая-то женщина рядом буркнула:

– А вырядилась!..

Лола не поняла, что не так, потом сообразила: у нее в одежде цвета слишком дерзко сочетаются. Шарфик и пальто.

Если бы была жива мама… Она бы сейчас стояла с плакатом, а точнее, уже сидела бы в автозаке… Лола вздохнула. Может быть, в этот день она была единственным человеком, который смотрел в лица этих мальчишек с грустью? Единственным, кто их не боялся, а жалел? Мама их так сильно ненавидела – всех, как часть государственной системы, – что они невольно напоминали Лоле о ней, о маме. Как она кричала – даже после того, как ей починили сломанный зуб, она продолжала плеваться при крике:

– Политические репрессии нарастают! Но пока я жива, пока я еще ползаю по этому земному шарику, я буду бороться!

Мамы уже два года нет на свете. Дефицит борцов со злом налицо.

«Не отдам в борцы мою Бу, мою девочку, не отдам. Мама, бесись, злись там, на том свете, плюйся сквозь дырочку от сломанного зуба. Я не отдам дочь. Пусть простят – или не простят – меня все матери убитых и убитые матери, я не отдам дочь, не допущу, чтоб ее скрутили, чтоб били, чтоб… Нет, не могу», – Лола ускоряла шаг.

Ночью она снова не могла уснуть. То ли после ковида, то ли по другой причине ее часто накрывала бессонница. Лола лежала и смотрела в темноту – часами. Иногда тихо включала ролики на «Ютубе» или аудиокниги, но в голову ничего не лезло. Звуки сползали с тишины, как сползает с матраса простыня, и Лола лежала в этой тишине, шершавой, неприятно-теплой, и смотрела в потолок, как в крышку коробки. Лола вспоминала детство Бу – как она смешно лепетала, переставляя слоги в словах, маму – как она хотела изобрести «танец на костылях», и папу – как он построил на даче беседку и мангал для шашлыков, а мама пожарила мясо в решетке – и все у нее сгорело, до угольков, а Андрей пытался пошутить про активированный уголь, но получилось несмешно, потому что Андрей вообще не умел смешно шутить…

Иногда в воспоминаниях Лола добиралась до другой жизни – до школы, до Полины.

Полина ей снилась. Что-то говорила на непонятном языке и смеялась.

Но чаще Лола лежала без сна до самого утра, а потом чувствовала себя старой и пустой, как банка с кофе, на дне которой едва ли можно наскрести пару ложечек. Надо было вставать и идти на работу. Дети ждали. И она шла.

Однажды на лестнице ее толкнул какой-то мужчина.

Лола шла ему навстречу, она поднималась, а он спускался. Лестничный пролет широкий, разойтись легко, но мужчина специально толкнул Лолу в плечо что есть силы, резко и неожиданно, едва они поравнялись на ступеньках. Лола полетела спиной вперед, но успела схватиться за перила и этим предотвратила падение. Не сделай она так – или ударилась бы затылком о бетонный пол, или, пролетев через площадку, вписалась бы головой в железную дверь квартиры на соседней лестничной клетке. Лола удержалась, хотя сердце, как мячик, ударилось и отскочило от противоположной стены. Мужчина пронесся мимо, ничего не сказав, дебильным таким бегом, широко разводя колени в стороны, как будто приседая, но быстро-быстро. Он был в черной куртке и темно-серой шапке, надвинутой на глаза. Лола его не знала. Она жила в этом доме без малого сорок лет и, казалось, знала тут всех – но не его, не этого урода.

– Ты… ты, блядь, кто? – в гневе заорала она, забыв, что материться вслух запретила себе несколько лет назад, и бросилась вслед за ним. – Че те надо?

Она бежала вниз и орала и так же с разбегу выскочила во двор, в мороз, немного поскользнулась на не посыпанном песком льду, но удержалась.

– Ты кто? Че те надо? Ты кто? – орала она в пустой двор.

Ее тут все, кажется, знали, и все, наверное, слышали этот вопль, но двор был пуст, как будто народ вымер. Лола кипела: как это она не заметила, что в доме, где она выросла, появился кто-то чужой, кто-то злой, и теперь толкает ее, ее – человека, который прожил тут всю жизнь, толкает на лестничной клетке ее дома! Что это было? Что? Что, еб вашу мать?!

На работе становилось все труднее. Политические активисты клеймили то одних, то других. Коллеги боялись, что в садике заставят проводить патриотические мероприятия: заведующая пойдет на все, чтоб выслужиться перед городским начальством. Кого-то напрягали сами мероприятия (и так хватает нагрузки, отстаньте от нас!), а кого-то – политика.

– Я не буду расставлять детей буквой зет, – сказала Лоле коллега, молоденькая, звонкая девочка, которую дети любили так, что иногда не хотели уходить домой.

– Уволишься? – спросила Лола.

– А что я теряю? Зарплату? Так я, может… не знаю, попробую маникюр на дому делать. «Девочки, записываемся на ноготочки!» Записывайся, Лол, скидку сделаю!

– А я – в дворники. На асфальте можно хоть весь алфавит из говна выложить, – сказала Лола как можно тише, чтоб никто не услышал, что она произнесла слово «говно» в стенах детского учреждения.

Обе знали, что едва ли уйдут.

– Ты… – вдруг спросила коллега ее совсем тихо. – …что думаешь о… вообще?

– Подлость, – сказала Лола еще тише, – бессмыслица, – тут голос Лолы ушел наверх: – До конца жизни не увидим жизни! Ни за что люди гибнут.

Коллега кивнула:

– Я так и думала, что ты против. Догадалась по шарфику.

«Хоть бы поменьше людей замечало этот шарфик», – подумала Лола. Ей стало казаться, что на нее косятся. Родители детей. Нянечка. Заведующая. Только дети по-прежнему смотрели открыто.

Вечером в больнице Лола узнала, что и папа в курсе новостей. Какой-то боец в палате уже кричал о разгроме укрофашистов:

– Де-на-ци-фи-ка-ция!

Папа, с усилием двигая губами и языком, спросил:

– А ам?

Это означало «Как вы там?», и Лола сказала ему:

– Хорошо.

– А у? (Как Бу?)

– На даче. С Андреем.

Больше они ни о чем не говорили, и только боец в шейном корсете что-то орал в телефон:

– К черту! Восемь лет ждали! Хватит! Покажем нацикам кузькину мать!

Пока Лола шла домой, голова невыносимо разболелась. В висках стучало. Детские крики – и поверх них: а ам? нацики! а ам? нацики! а ам?

Дома не стала ужинать, заварила чаю. Не листала новости, только написала пару сообщений Бу и Андрею. Легла спать. И снова никакого сна. Невыносимо. Кто-то не спит, потому что воют сирены, рвутся снаряды, кричат раненые и осиротевшие. Лола не спит просто потому, что не может заснуть. Без объяснений.

В какой-то момент сознание все-таки стало мутиться. Лола уплывала, а точнее качалась между сном и явью, как дитя в колыбели.

И тут в дверь постучали. Дверь надежная, железная, очень крепкая, папа поставил еще тогда, давным-давно, когда на него напали и он боялся за всю семью. Стук был неслучайный – громкий, требовательный. Лола лежала тихо. Кто это? Зачем? Посреди ночи…

Стук прекратился, сменившись пронзительным собачьим лаем – у соседей, что внизу, большой пес, видимо, его разбудили.

Лола вышла в коридор, подкралась к глазку. Никого. Приоткрыла – пусто.

Господи, как странно…

Что это значит? К папе – из-за бизнеса? К маме – из-за политики? Но папа болен, бизнеса давно нет, а мама мертва. Тогда что? И вдруг из прошлого, из детства, из времен, когда она читала Наталью Степанову и вызывала духов, выплыла народная примета: если в твою дверь постучали посреди ночи – не открывай, впустишь смерть.

Нет. Бред, бред, бред. Папа будет жить. Нет. Только не это.

Господи боже мой, если ты есть, только не это. С ним умрет все. Он Дя. Его – нельзя…

Лола тихонько завыла. Там, где-то далеко от нее, гибли люди, про которых она ничего не знала. И может быть, их молитвы сейчас забивали все ходы к богу, запруживали все потоки, потому что она ощутила такое одиночество, которого не было никогда до этого.

«Полина, если ты меня слышишь, Полина, если ты где-то есть… Помоги, пожалуйста, помоги, я так тебя любила и люблю…»

Утром Лола, совершенно разбитая, проспавшая всего пару часов, шла на работу. Хозяйка пса, жившая этажом ниже, окликнула ее:

– Лола!

– А?

– Лола, слушай… – Соседка, маленькая, размытого возраста, всегда носила спортивные костюмы и держала больших псов – кажется, ротвейлеров, мощных, но добрых. Вот и сейчас вышла с утра пораньше выгулять псину. – Генка считает, это ты пакеты с мусором на лестнице оставляешь…

– Я?

– Ну да. Всем говорит, что это ты. Типа пока тебя тут не было, и пакетов не было.

– Я тут всю жизнь живу. А Генка – это кто?

Соседка принялась многословно объяснять, что она Генке это тоже говорила, но он не понимает или делает вид, что не понимает, видимо, чем-то Лола ему не нравится, и вообще этот Генка не совсем здоров головой, он вроде в тюрьме сидел, а потом где-то пропадал, а тут вот вернулся, вот такие дела…

Лола вынырнула в реальность – родную смирительную рубашку. А потом соседка сказала:

– Ты бы так не одевалась. Это тоже, знаешь ли… провоцирует.

– Это в память о маме, – ответила Лола и поправила шарфик.

Хочь воюй, хочь не воюй, все равно получишь…

Политикой Сергей никогда не интересовался: во власть все равно не выбиться, все большие бабки давно уже поделены – и зачем тогда грузить голову?

Начало конца, однако, он заметил – главным образом потому, что «космонавты» перегородили участок пути от площади к вокзалу. Митингующих было мало, да и паковали их резво, но все равно не проехать. «Одни деятели воюют, другие – с плакатами на улицы выходят, а обычному человеку до работы не добраться», – мрачно подумалось ему. Но заехать в офис все-таки надо – взять новые договора, оставить заполненные. К тому же в офисе работала новая девушка Сергея, Паулина. Он сам ее туда устроил. Сергею очень льстил тот факт, что у него отношения с женщиной на десять лет младше: значит, он хорошо сохранился. Не обо всех его сверстниках такое скажешь. Пару месяцев назад встретил на улице Куйнаша – сутулого, тощего, с какой-то тоской в глазах. Тот даже не поздоровался, понесся по своим делам. Зато с Олегом недавно поговорили, тот работает охранником в ТЦ, разжирел как боров.

– За руль еле протискиваюсь, – говорит и ржет, – надо машину побольше купить. Но пока за эту кредит плачу.

Да куда уж больше! БМВ Х5. Любит понтануться, гад. Ну пусть понтуется, запчасти к ней как яйца Фаберже стоят. Сергей давно собирался сменить свой «Фокус» на что-то поновее, но… сейчас, видимо, не время.

Вот война. И что? Главным образом Сергея волновал вопрос, как происходящее отразится на рынке недвижимости. Упадет или нет? Клиентам, конечно, надо уверенно говорить, что не упадает (покупка недвижимости – самая надежная инвестиция, разве не так?), но вообще предпосылки есть. «Ничего, наше дело выстоит. Бизнес так просто не сдастся, бизнес будет бороться. Не впервой, – подбодрил себя Сергей. – Ставить палки в колеса бизнесу – это прямо-таки любимый спорт нашего правительства, чтоб ему жить и процветать. Но надо как-то вертеться…»

А вертеться придется. Сергей впервые за свои тридцать с небольшим (пора уже перестать округлять в меньшую сторону: он не баба, чтоб уменьшать свой возраст; дело идет к сорока) задумался о создании семьи: встретилась подходящая девушка. Паулинка симпатичная, веселая, покладистая (последнее слово Сергей долго не мог выискать в памяти; «покладистая» – чем-то от него веет посконным, старорусским). Сергей искренне не понимал озлобленных мудаков, которые пишут в интернете гадости о женщинах, и нытиков, которые постоянно жалуются, что им не дают. «Что-то вы темните, ребята, – рассуждал он, переключившись с политической ситуации на тему личной жизни граждан. – Уж найти кого-то, кто даст – вообще не проблема. Наверняка просто втюрились в какую-то принцессу, а она вас отшила, так и скулите теперь». Вот он Олеську давным-давно забыл. Видел, кстати, недавно на улице – не изменилась совсем. Идет вся такая, в черном пальто и красном берете. Губы красным накрашены. И взгляд этот, как будто она тебя не замечает, потому что думает о чем-то таком… бога высчитывает или бюджет страны составляет. Нет, не пара они были. Как и с Полиной… Кстати, Полина ведь тогда и всплыла (может, она реально где-то на дне, где ил и водоросли; а может, живая в Москве-Питере тусит, кто ее знает…) в разговоре, когда он со своей почти-будущей-женой познакомился. В баре. Играла музыка, поблескивали бутылки, в голове немного туманилось. Сергей подсел к хорошенькой шатенке в коротком бежевом платьице.

– Не против?

Сказала бы «против» или покачала головой – он бы ушел, не в его правилах навязываться. Но девушка кивнула. Можно знакомиться.

– Как тебя зовут?

– Паулина…

– Мою первую девушку так звали. Полина…

Если честно, Полину он вспоминал редко, а тут вот – на мгновение она вспыхнула перед глазами – широко улыбнулась, лицо все в веснушках, у виска смешная кудряшка. От этого образа стало не по себе: лицо такое детское… не верится, что они с ней трахались, стыдно представлять перед глазами ее голое тело – чувствуешь себя чуть ли не педофилом. Но тогда-то ему самому было шестнадцать…

– Не Полина, а Па-у-ли-и-ина, – протянула новая знакомая. – Сокращенно Пуля.

– Я такого имени и не слышал. Красивое.

– Актриса есть. Паулина Андреева. Не знаешь? Красивая.

– Ты тоже красивая, уж прости за прямолинейный комплимент.

Улыбнулась. Процесс пошел. Сергей тогда подумал, не слишком ли она для него молодая. Не будет ли им мешать… ну, эта разница. Разные поколения все же. Выросли на разных мультиках, и все такое. О чем им трахаться? Но ничего не мешало: трахаться было весело, да и другие дела делать тоже. Пуля тогда вылетела с работы и переживала, что не найдет другого места.

– Ты кем работала, родное сердце?

– На телефоне. Продажи.

– А вылетела почему?

– С клиентами флиртовала. Настучал кто-то.

– Реально флиртовала?

– Да немно-о-ожко!.. Слушай, а у тебя никакой работы не найдется?

Тогда Сергей и пристроил ее в агентство, как раз нужна была секретарша. Пусть бумажки перекладывает и с клиентами флиртует. Сергей не был ревнив и не понимал тех мужиков, которые беснуются, если жена с кем-то заигрывает. Ему льстило, что его женщина нравится другим мужчинам. Он чувствовал, что выбрал товар, который пользуется спросом. БМВ, как у Олега, все хотят. (При этой мысли Сергею с досадой пришлось признать, что он хочет, очень хочет такую тачку! Но не в кредит, конечно, никогда и ни за что, в кабалу он не полезет…) И Паулинку, яркую, хохочущую, тоже хотят все, даже унылый шеф с лысиной как футбольное поле. Это ли не счастье?

Агентство снимало крохотное помещение (кабинет шефа и предбанник, где сидит секретарша) на первом этаже в БЦ. Напротив них располагалась нотариальная контора (удобно проводить сделки – с нотариусом у них все на мази). Сейчас секретарша нотариуса, девица, похожая на складной ножик, сидела на Пулином столе, болтая тощими ногами в черных колготках и таращась в экран мобилки. Все как обычно, только в коридоре почему-то сильно воняет дерьмом. Здание БЦ новое, построенное, как и все новое жилье в Заводске, косо и криво, но такого, чтоб канализация вышла из строя, еще не бывало. Хотя, конечно, все когда-нибудь случается впервые, в том числе и выход дерьма на сцену.

– Привет, красавицы! Как дела?

– Ну-у-у тако-о-ое… Вообще нет бумаги, нигде нет, представляешь? – прогундосила секретарша нотариуса, поблескивая сережкой в носу. В вырезе ее белой блузки промелькнул фрагмент татухи.

«Во дура. И как ее взяли секретаршей-то? – подумал Сергей. – Спит с кем-то, наверное».

– Привет. – Пуля поцеловала Сергея вскользь, а он легонько хлопнул ее по заду.

– Я договора распечатать хотел…

– Какие договора, Сереж, бумаги-то нет…

– Черт, и что делать-то?.. И, кстати, откуда тут такие… эммм… ароматы Франции?

– Родного отечества это ароматы, – бросила секретарша. – Забилось что-то. Надо сантехника вызывать, а я дозвониться не могу.

– А я думал, это шеф обосрался, – пошутил Сергей. – Испугался кризиса.

– Может. – Секретарша пожала плечами. – Или вообще испугался. Он же откуда-то… оттуда.

Сергей хрюкнул от смеха, но покосился на кабинет шефа, хотя и понимал: раз подчиненные так шутят, то начальника на месте точно нет.

– Сереж, я тебе договора на оборотках распечатаю, уж не сердись, – сказала Пуля с улыбкой, – пусть клиенты войдут в положение…

Пока принтер печатал, Сергей с Паулиной целовались, а соседка-секретутка, казалось, не замечая их, зависала в телефоне.

– Что ты там палишь все время? – спросила ее Пуля, которой как будто хотелось, чтоб их тисканья кто-то заметил (может, хотела, чтоб подружайка позавидовала ей?).

– Новости. Надо ж следить за обстановкой. Война вообще-то.

– Не война, а спецоперация, – Сергей решил отыграть роль старшего, поучающего неразумных малолеток. – Привыкай, а то штраф придется платить. Или сесть на пятнадцать суток.

– Что пишут? – спросила Пуля. – Санкции какие-то еще наложили?

– Дерьма они наложили, как ваш шеф. Пугают, пугают, а ничего страшного!.. Пишут вот на мэйл. ру, что российские ученые предложили делать бумагу из борщевика.

– Серьезно? – Пуля подняла брови, очень красивые, идеально симметричные, сделанные в салоне. – У нас же этого говна просто пруд пруди. Как ехать в сторону Урицкого, так вообще…

– Он ядовитый что пиздец, – продемонстрировала интеллект девица из-под нотариуса. – Ожоги оставляет очень болючие.

– Ну, мы найдем, кто его собирать будет. Кого не жалко. – Пуля внимательно посмотрела на Сергея, как будто имела в виду его, а затем внезапно добавила: – Каких-нибудь преступников, зэков…

Сергей притянул ее к себе.

– А ты злая, зая!

Они долго обнимались, Сергей даже подумал, не уехать ли им домой, ну его все, но внезапно пришел шеф, окинул всех мрачным взором, так что пришлось отлепиться друг от друга. «Дома закончим», – шепнула ему Пуля. Уходя, Сергей подумал о том, что ему с ней очень повезло: горячая штучка. Но при этом… покладистая. И коту она нравится, Брюс ластится к ней, мурчит, а он в женщинах разбирается, хоть и дефабержирован.

Краем уха Сергей услышал, как секретарша нотариуса сказала:

– …душнила! Хорошо хоть не говорит «а-нек-дот», как все старперы… И как ты его терпишь?

Сергей хмыкнул: это да, шеф у них реально нудный старикан.

Тупик № 3. Призракам вечно что-то надо

Дядя Юра (впрочем, все звали его Михалыч) и теть Оля жили, в общем-то, дружно, хоть и были не похожи. Теть Оля происходила из семьи потомственных интеллигентов – не тех, которые пьют чай, оттопырив мизинец, а настоящих – которые тратят зарплату на книги, а потом весь месяц питаются отваром от яиц. Ее отец перед смертью ослеп и не мог читать – теть Оля или ее мать читали ему вслух, под их чтение он и умер. Мать теть Оли зрение сохраняла до последних дней, но почти оглохла, так что приходилось кричать на нее, а это для тихой интеллигентной теть Оли была та еще пытка. Как все воспитанные люди, сама теть Оля очень боялась стать в тягость окружающим.

В молодости она, вопреки представлениям о книжных девах, была хороша собой – с ямочками на щеках, крепкими ровными зубами и длинной темно-русой косой. Дядь Юра, напротив, был худой и загорелый, будто высушенный на солнце. Он – механик на вагоноремонтном, она – библиотекарь, такая вот парочка. Злые языки говорили, что женился он не на теть Оле, а на ее большой квартире. Врали, наверное: квартира была забита книгами, шагу негде ступить – такая себе невеста. Дядь Юра не читал книг, предпочитая им сначала телевизор, а потом и что покрепче. Но с теть Олей они жили ладно, не ссорились: она была слишком воспитанна, а он слишком хмур, оттого чаще всего они молчали. Так, молча, сделали целых троих детей, которые быстро выросли и разъехались по всему бывшему Союзу.

– Книги – это нашим детям наследство, – поучала теть Оля. – Умру – не смей выбрасывать.

Дядь Юра только плечами пожимал. Или говорил то, что в таких случаях говорят все:

– Завела тему… Да я первей тебя на тот свет уйду…

Поскольку организм у дядь Юры был не самый крепкий, а налегал на водочку он хорошо, все шансы опередить теть Олю у него были. Помешал этому юный любитель экстремальной езды, которому подарили машину, а может, и права на нее тоже. Теть Оля отправилась на городское кладбище, к слепому отцу и глухой маме, будучи всего шестидесяти лет от роду (ее убийца, впрочем, искренне считал, что сбил бабку, которой, может, не так-то много и оставалось – и вынужден сидеть, несправедливо). Дядь Юра, оставшись один на один с квартирой, приуныл. Стало ему совсем невмоготу. Книги эти, опять же, осточертели: лежат везде.

– Детям – что… они на похороны приехали, поплакали и уехали. Книжек этих как не заметили. А мне это все на кой пес?

Решил он от книг избавиться, да поскорее. Нанять кого-нибудь, чтоб в один присест все это добро взял, да и вывез. Нашлась такая фирма, даже копеечку ему заплатила.

На радостях дядь Юра взял выпивки. Хорошо так взял, чтоб на пару дней хватило. И водочки любимой, и плодово-ягодного. Друзей позвал, чтоб помянуть теть Олю, посидеть по-человечески.

Посидели они хорошо, серьезно так помянули, на совесть.

Когда дядь Юра очнулся, стояла ночь. Летняя, приветливая, но прохладная – дядь Юра ощутил это потому, что плед с него сполз на пол, а окно было еще с вечера распахнуто настежь. В комнате противно зудело несколько комаров.

«Совсем я дурак, что ли? Окно не закрыл», – подумал дядь Юра и встал, чтоб запереть окно. Рама была старая, крашенная масляной краской, перекошенная, так что ничего у дядь Юры не вышло. Пока он возился с окном, успел заметить внизу, на улице, две человеческие фигуры. Кто-то стоял прямо под его окном. Фонарь не горел (а зачем ему?), и поэтому разглядеть, кто там стоит, дядь Юра смог не сразу – а как разглядел, так сразу и обомлел.

Внизу, под окном, стояла теть Оля, а с ней – какая-то девчоночка белобрысенькая. Теть Оля была в бордовом костюме, в котором ее похоронили, и в туфлях выходных, с тупыми носами, на невысоком каблуке. Только волосы не в пучок закручены по-стариковски, а по плечам распущены, как в молодости. И девчонка тоже растрепанная, босая, одетая в беленькое платьице, на шее шарфик какой-то, она его за концы дергает и глаза таращит. Жутенько!

– Оля? Ты, что ль?

Вспыхнул фонарь. Дядь Юра ясно увидел свою бывшую жену – бывшую, потому что мертвую.

– Ю-у-ур, – проворковала она, и тут дядь Юра заметил, что зубов-то половины у нее нет, да и нос, кажется, сломан, а по лицу расплывается здоровенный синяк. – Ю-ур, где мои книги? Ты сохранил книги, Юр?

Девочка странно повела головой, повернув ее под таким углом, как живой человек ни за что не сможет – подбородок стал перпендикулярен шее, растянула шарфик в стороны и улыбнулась; у нее все зубы были на месте, но улыбка от этого приятнее не стала.

Дядь Юра в ужасе отскочил от окна. Что будет, если узнает покойница, что книг нет? Вывезли их все до единой!

Но тут, оглядевшись, он увидел невероятное: книги были на месте. Да, все книги, которые, как ранее казалось дяде Юре, сегодня утром вынесли с шутками-прибаутками крепкие молодчики, были здесь, в квартире! Все шкафы снова были забиты, и под шкафами лежали чемоданы с книгами, и между шкафами высились башни из книг. Даже на подоконнике он заметил стопку книг. Но как? Дядь Юра ущипнул себя два раза. Закрыл глаза и снова распахнул их. Книги были.

Может, ему просто приснилось, что он их продал? Вдруг вчерашний день был сном – а теперь он проснулся? А как же…

Дядь Юра подошел к окну.

– Юу-ур! Книги!

Она стояла под фонарем. Мертвая. Злая. Девчонка пританцовывала, разводя руки в стороны и стягивая шарфиком (или что это?) шею так, что голова казалась воздушным шариком, перетянутым ниткой.

И так всю жизнь. Книги ей дороже всего. Дороже мужа! Нет бы спросить: Юр, как ты без меня? Юр, ты нормально питаешься? Спина не болит? Нет, одни книги на уме. Сядет с книжкой в угол и сидит. Хоть ты во всю мощь телевизор включи – не реагирует.

– Юу-ур!

– Да подавись ты ими! – Дядь Юра в сердцах схватил с подоконника книгу и запустил ею в теть Олю.

Они обе – девчонка и теть Оля – исчезли (девчонка, кажется, коротко взвизгнула), как будто и не было их, но через секунду появились на том же месте, а книга распласталась на асфальте у их ног.

– Юу-ур!

– На тебе! Забирай мопасанов своих! Утаскивай к чертовой матери! Вот они, твои пушкины! Подавись!

Взбешенный дядь Юра принялся метать в жену все лежавшие на подоконнике книги. Страницы разлетались в стороны, покрывали асфальт преждевременной осенней листвой, а теть Оля то пропадала, то появлялась, девчонка смеялась противно-стеклянно, пока вдруг откуда-то сверху (боженьку разбудили?) не раздался крик:

– Михалыч!!! Дядь Юр, ты чего!!! Уймись, бешеный, ночь на дворе!

Последняя книга, которую метнул вниз дядь Юра, ударилась о землю со странным звоном – то ли будильничным, то ли колокольным. У дядь Юры все поплыло в глазах, лицо теть Оли, залитое чем-то красным, но не кровью, улыбнулось широко, беззубо и страшно, а потом наступили тишина и темнота.

Что Михалыч ночью свихнулся и стал метать в окно припасенную им загодя батарею бутылок плодово-ягодного и беленькой, наутро знали все жители подъезда. Собутыльники его клялись и божились, что оставили дядь Юру накануне мирно спящим на диване и даже прикрыли заботливо пледиком. Отчего на него напало безумие – знать не знают.

Дядь Юра попытался было вернуть книги, но, не встретив понимания у скупщиков вторсырья, махнул на все рукой. Говорили даже, что видели, как он плакал:

– Ох, Олька, ох, стерва! Эх, я тебя… И как я раньше не понял…

Что именно Михалыч понял, сформулировать он не мог, а может, и не понял он ничего, а просто заблудился в тех трех соснах, в которых любит безнадежно плутать пьянь.

Эпилог. Пасха 2022

Андрей уговорил Ленку приехать домой к Пасхе. Она сперва отпиралась, говорила, что билеты дорогие, что у нее полно каких-то дел (каких?), но в конце концов все-таки согласилась. Андрей догадывался, что в Москве сестра ведет вольный образ жизни, что она вообще далека от всякой праведности и традиционности, но он уже смирился с этим, пусть живет с кем хочет – с мужчинами, женщинами, кошками, женщинами-кошками, это неважно, пусть только не колется да приезжает домой, хоть иногда. Вот, к примеру, на Пасху.

Андрей сам не понимал, почему именно в этом году ему так хотелось Пасхи – с походом в церковь на всенощную, куличами и крашеными яйцами. Лола Пасху не праздновала, но его в церковь отпустила бы без проблем, может, даже дала бы корзинку с пасхами для освящения (в отличие от Светки, бывшей жены Андрея, она любила готовить и не чуралась выпечки).

То, что так бесило в детстве, сейчас стало восприниматься по-другому: праздник – повод побыть вместе. Посмотреть на своих и увидеть, как Ленка похожа на маму, как отец все еще любит маму, как мама извиняется, что кулич подгорел, а холодец не застыл; подумать: постарели родители, но все еще ничего… Просто побыть рядом с ними, прежде чем… что?

Он видел сон, странный сон, вообще он редко видел сны и не любил их. Сон был короткий, яркий и соединял два противоположных чувства: страх и восторг. Снилось ему, будто он входит в их большую комнату и видит: окно – оно там большое, а во сне так и вовсе казалось огромным – открыто и мать и сестра, обе в легких домашних халатиках и светлых косынках, стоя на подоконнике, моют стекло губками, с которых течет мыльная пена. Он догадывается: это предпасхальная уборка, традиционная, так надо. И обе они улыбаются и что-то говорят друг другу – хорошее, радостное, а может, шутливо переругиваются, как всегда. Небо за их спинами ярко-голубое, и ничего там нет, кроме неба. Но как же они небезопасно стоят на этом подоконнике, спиной к пустоте, как страшно, что кто-то сейчас поскользнется на мыльной воде… Он проснулся. Ярко-голубое небо и улыбки мамы и сестры долго мелькали перед глазами, как крылья двух бабочек – радости и ужаса.

Об этом сне он Ленке не рассказал (зачем?), а просто попросил приехать домой к Пасхе. Семейный вечер вышел под стать временам – поскандалили, отец хотел, чтоб Андрей пошел добровольцем на фронт, Андрей отмалчивался, а Ленка поскрипывала зубами. «Трус», – сказал в итоге отец, «трус», – сказала Ленка, и Андрей пошел к Лоле, которая думала больше о своем: ее отца недавно выписали из больницы. Она сказала: «Надо папу выносить на улицу. Нельзя, чтоб человек неба не видел». Андрей согласился.

Ленка не хотела ехать в Заводск: она ненавидела этот город, а встреча с родными не сулила ничего хорошего, потому что их-то Ленка любила. Она понимала, что поругается с отцом, который будет орать до красноты, поддерживая борьбу с нацизмом, и с матерью, которая напомнит, что нет власти не от бога, и с братом, который всегда делает вид, будто оглох. Ленка боялась, что не справится с ними всеми, психанет, заорет или вовсе заплачет, как будто ей пятнадцать. Ей было жалко мать и отца, поэтому она уже много лет не говорила им ни о том, что перестала верить в бога, ни о том, что жила то с мужчиной, то с женщиной (родные знали только, что у нее есть кот), ни о том, что на митинге ей чудом повезло унести ноги от росгвардейцев. Ленка решила не ехать, но потом вдруг позвонила Андрею и стала расспрашивать его, какую отец хотел удочку, взять ли для матери павлопосадский платок и, наконец, нужно ли самому Андрею что-нибудь из Москвы.

В Заводск она приехала в шесть утра. Это был проходящий поезд; в основном люди ездили прямым, который шел позже, но Ленка решила поехать именно на этом, раннем. Отоспится дома, а вечером пойдет на всенощную с матерью и Андреем, как в детстве. Перрон был таким пустым, что на секунду ей показалось, что она сошла с поезда в какой-то паралелльной реальности, где людей вообще не существует. Утренние гулкие звуки шагов отдавались мурашками по всему телу. В здании вокзала, в центральном зале, тоже никого не было, точнее, она не сразу заметила единственного человека: возле тяжелой деревянной двери, ведущей на улицу, стоял на коленях какой-то мужичок затрапезного вида, а рядом с ним на полу лежала шапка-ушанка. В другой момент Ленка приняла бы его за попрошайку, но его странная поза – на коленях перед дверью – родила образ: молитва перед дверями рая. Что-то трогательно-величественное вспыхнуло в сознании и погасло: Ленка заметила, что мужичок ковыряется какими-то инструментами в замке: это был слесарь, который чинил дверь. Всего-то, вот такое чудо.

Об этом Ленка никому не сказала, сочтя ерундой. Придя домой, она завалилась спать, как и собиралась. Зря она приехала: они все ее бесили. Но платок был матери к лицу.

На фасаде дома напротив кто-то ретивый уже успел написать «Нет войне». Надпись тут же закрасили, оставив уродливую заплату. Давно, еще во времена Олеськиного детства, на соседнем доме кто-то написал огромными буквами «Комар лох». Кто такой Комар, Олеся не знала, но заочно успела его возненавидеть, любуясь на эту надпись много лет. И вот сейчас, из-за какого-то юного пацифиста закрасили и кусок Комара, поленившись замазать всю надпись целиком. «На Комара им краски не отпущено, только на войну», – Олеся скрипнула зубами.

Она помнила странный рассказ бабушки в санатории у моря, куда они ездили, когда Олеська была маленькая. Хотя говорила бабушка в комнате, вечером, когда Олеська уже засыпала, странная прихоть ассоциативной памяти накладывала на ее голос шум моря и крики чаек. А может, в прошлом всегда шумит море – прошлое и есть море, волнующаяся бездна, над которой мечутся и кричат одинокие души.

– Когда брат сказал, что добровольцем на фронт уйдет, мама ему тут же: «Первая пуля да тебе в лоб». Только это и сказала. Я тогда ничего не поняла, даже не плакала. У мамы было такое страшное лицо… Такого лица я ни разу больше не видела. И ни от кого не слышала таких страшных слов. И в книжках не читала. Может, она думала, что брат испугается и не пойдет? Но он все равно ушел. Прошел всю войну, только раз легко ранен был. Везучим себя называл. Мама не дожила. Умерла, даже не знаем от чего. Что-то изнутри сточило. Она и тогда была… помню: глаза эти черные… «Первая пуля да тебе в лоб»…

Потом, когда Олеся училась на искусствоведа, из курса фольклористики она узнала, что в народе всегда были популярны обратные пожелания – когда люди говорили вслух страшные вещи, чтобы злые духи услышали и сделали все наоборот. Когда она прочитала об этом, то сразу вспомнила «первая пуля да тебе в лоб» и догадалась, что слова эти были для злых духов. Но услышали их не только духи – люди тоже все слышат. Скажи человеку «умри» – и он будет жить назло. Будет жить вечно. Русские умеют жить назло.

Корова много смотрела телевизор. Ненависть, бьющая из него пронзительными лучами, как утреннее солнце, не дающее спать, радовала Олеську. И чем больше там, брызжа слюной, призывали взорвать атомную бомбу, тем острее Олеська думала о том, что только те, кому не жаль ни себя, ни других, ни прошлого, ни будущего, способны изменить мир. Способны вырвать у судьбы победу вопреки всему. Мы не боимся ни первой, ни второй пули – пронзенные ими, мы встанем и пойдем вперед. Мертвые – пойдем.

– Ой, что делается, ой-ой, мамочки! Ой, Лесь, как страшно жить!

Перепуганная телевизором Корова хваталась за сердце. Олеська ничего не говорила ей, но смотрела так пугающе, что та мелко тряслась, как желе.

Паулина была в общем довольна тем, как ей удалось устроиться.

Времена наступали турбулентные, как выражались умные люди, и выбор у нее был небольшой: возвращаться в родной поселок или попытаться осесть в городе. Лучший способ устроиться для девушки – это мужчина. Сергей, конечно, не принц из сказки: потрепанный жизнью, но молодящийся дядька под сорок – не тот, о ком она мечтала. Но у Паулины случались романы с легкомысленными ровесниками, пару раз она обожглась на связях с солидными, состоятельными мужчинами – и все без толку, жениться никто не предлагал. Так что Сергея можно было рассматривать как подарок судьбы: минимальный набор – квартира и машина – у него есть. Квартира так вообще отличная, в старом доме на Благодатной, можно сказать, элитное жилье. Правда, оставаясь в квартире одна, Паулина не могла отделаться от чувства, будто рядом кто-то есть. Порой, когда она пыталась открыть шкаф или дверь ванной, кто-то будто удерживал ручку изнутри; пока не чертыхнешься, не откроешь. Когда она мылась в душе, кто-то легонько шевелил занавеску. «Это кот, это Брюс», – успокаивала себя Пуля, но рыжий ленивый Брюс всем своим видом говорил: не-а, и пялился в пустоту, на кого-то невидимого.

Недавно вечером пошла она в магазин. Впереди, на другой стороне улицы, светилась желтым вывеска «24 часа». Какой-то павильончик маленький. Пешеходного перехода тут нет, но можно махнуть через дорогу… Она сделала шаг – и тут же не пойми откуда вылетел автомобиль, пронесся мимо на такой скорости, на которой у них, в Заводске, никто не ездил: куда тут можно так спешить? На тот свет?

Пуля отшатнулась – и тут же услышала что-то вроде тихого-тихого смеха, такого ехидного голоска – то ли хи-хи, то ли динь-динь.

А потом она заметила, что магазинчик на той стороне дороги – обгорелая развалюха.

Дома, заваривая чай, чтобы успокоиться, она думала о том, что Сергею ничего не скажет. Знала: он не верит ни во что такое. Невидимой врагине она говорила: «Э, нет! Кто бы ты ни была, а меня, девчонку из пригорода, ты не сломаешь и не выживешь, я за свой кусок хлеба с маслом кому хочешь глотку перегрызу!»

Пуля даже ударила кулачком по столу и топнула ножкой, а люстра над головой тихо сказала:

– Звяк-звяк.[8]

Мать попросила Сергея отвезти в церковь куличи, и он согласился. Плевое дело: быстренько смотается к церкви, постоит немного во дворике, подождет, пока поп окропит куличи – и домой. Возле храма толпился народ, кто пришел святить снедь, а кто слушал доносящееся из громкоговорителя богослужение. Платки, горящие свечи, голоса – от шепота до громких, цельных, резких. Люди обсуждали спецоперацию, рост цен и санкции – те же темы, что и везде. Может, все-таки зайти в церковь и поставить свечку? Ну, мало ли, вдруг поможет от чего…

В храме было очень душно, но, вопреки ожиданиям, не тесно: люди к богу не сильно-то и ломились. Сергей купил свечку – попроще и потоньше – направился к подсвечнику, и вдруг почувствовал что-то тяжелое, тянущее под сердцем. На мгновение золотисто-красная церковь как будто наполнилась черно-серым дымом. Сергей обернулся, забегал глазами по толпе и заметил мужика, смотревшего на него с узнаванием. Хмурый, седой, в старой олимпийке, в руке держит свечку. Рука огромная, свечка тоненькая, от тепла вот-вот согнется, сомнется, погаснет. Чтобы не показаться невежливым, Сергей кивнул мужику и прошел вперед, к подсвечнику, уже сердясь на себя: зачем вообще зашел?

Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ.

Сергей зажег свечу, поставил ее на подсвечник, быстро перекрестился и развернулся, чтобы выходить.

И сущим во гробех живот даровав.

Опять этот мужик, внимательно так смотрит, как будто Сергей ему чего-то должен.

Сергей уже почти вышел из храма, как мысль ударила его в затылок: это же Комаров Генка! Тот самый, который давным-давно, еще когда они в школе учились, убил своего брата двоюродного – замучил в надежде, что тот ему скажет, где деньги лежат.

Захотелось обернуться, чтобы удостовериться: точно Комар? Но тут же наполз страх и какое-то отвращение, липкое, как подсохшая лужица сладкого чая на кухонной клеенке. Сергей вышел из церкви, даже не перекрестившись.

Это точно был Комар. В сущности, ничего удивительного, он ведь давно должен был освободиться, сколько лет прошло, тем более что сел тогда по малолетству… А что в церковь зашел, так, может, покаялся… Но на душе у Сергея было скверно, мысленно он словно отплевывался, хлебнув какой-то гадости: в покаяние он верил не больше, чем в воскресение из мертвых. Ага, тот мелкаш воскрес, ну-ну, аж три раза…

Об этой встрече Сергей никому не сказал – не хотелось ворошить прошлое, да и сам постарался забыть поскорее.[9]

На Пасху они уехали на дачу. Папа строил этот дом четыре года, но так и не успел довести дело до конца. Андрей обещал сделать все, что сможет (но что он сможет, он фельдшер, у него под другое руки заточены), на втором этаже надо вставить окно, вывести розетки, поклеить обои. Но Лоле все равно нравилось здесь и не хотелось уезжать в городскую квартиру. На даче какой-никакой простор – не так давит на сердце.

– Ма-ма, ма-ам! – Бу подлетела к ней, ластясь, как влюбленный слоненок. В школе дочь врезала кулаком кому-то, кто учил ее правильно любить родину («А я дралась потому, что меня дразнили толстой! – подумала Лола. – Да уж, времена изменились»). Лола пообещала классной руководительнице Бу, что проведет беседу с дочерью, и стала думать о том, как оформить домашнее обучение. – Ма-ам, смотри, – Бу тыкала ноготком в планшет. – У девочки дома живет ворона! Настоящая ворона, представляешь?

– Ну ничего себе! Настоящая ворона! И правда!

– Она разговаривает! Знает несколько слов! Представляешь! Эта девочка, с вороной, собирает деньги для нее. Они беженцы! В Болгарии! Представляешь, так и ехали из Украины с вороной! Я бы тоже перевела им денег, но ведь нельзя от нас? Ты же не разрешишь?

– Не разрешу.

– Мам, ну неужели нельзя на ворону?!

– Не получится. Заблокировано все. Правда.

Лола обняла и поцеловала дочь в щеку. Здесь, на даче, Бу перестала краситься и пахла по-детски: сладостью и мылом. Носик у нее был коротковат и вздернут, отчего казалось, что она совсем маленькая.

– Тут, у нас, тоже полно ворон, Бу.

Недавно Лола увидела за окном ворону, сидящую на ветке дерева. Лола хотела открыть форточку для проветривания, но передумала: вспомнилась дурная примета – если птица влетит в дом, это к смерти. Поэтому Лола стояла у окна и молча смотрела на ворону, которая смотрела на нее в ответ черным блестящим глазом. Умным, внимательным. Из прошлого донеслось: «Я ворона, я ворона, на-на-на». И Лола впервые за много лет пожалела, что когда-то ее покинула магическая сила; и все, что теперь ей оставалось, это повторять, обращая всю себя в одну огромную просьбу: «Уходи! Уходи! Уходи! Не тронь мою семью!»

Об этом Лола не стала говорить дочери, просто еще раз прошептав:

– …полно ворон, Бу.[10]

Никита знал, что Лу не любит сладкое, но иногда прикидывался незнающим: брал и ей, и себе по порции мороженого или какой-то другой сладости, а потом, когда Лу отказывалась, радостно съедал все. Он догадывался, что Лу прекрасно понимает эту его хитрость, но подыгрывает ему, и от этого любил ее еще сильнее.

Он хотел заскочить в «Мак» за мороженым, но опомнился: «Мак» закрыт, стоит с темными окнами, нагоняет уныние. В Заводске «Мак» был только на вокзале, в старинном здании с колоннами – это ужасно раздражало людей, чтивших прошлое, но нравилось Никите. Рядом с мертвым «Маком» раскинулась палатка с овощами и фруктами. Можно взять что-то из ее ассортимента. У палатки, белой в синие полосы, на манер американского флага, стояли двое – здоровый мужик, одетый не по погоде в футболку и шорты, и небольшая женщина, которую Никита не смог разглядеть – мужик ее заслонял.

– Клубника наша? – спросил мужчина продавщицу, восточную женщину лет пятидесяти.

– Израиль, – ответила та. – Для наша рано.

– А сертификат на нее у тебя есть? Или как там… разрешение от санстанции?

– Все есть, все есть, – закивала продавщица, впрочем, даже не сделав вида, что ищет какие-то документы.

– Взять?..

Спутница мужчины что-то тихо ответила, видимо, выразила желание поесть клубники, поэтому он продолжил:

– Я тут недалеко живу, тетка, и если вдруг не дай бог эта клубника говном окажется, я сюда приду и в глотку тебе ее затолкаю…

Невидимая женщина хихикнула. Продавщица не повела и бровью.

– Хороший клюбника, – только и сказала она.

– Дайте две упаковки.

– С вас пятьсот тридцать четыре.

Мужик, нервно подрагивая волосатой ногой, принялся рыться в кармане, отыскивая мелочь.

– Пятьсот… десять… двадцать… черт, больше нет.

– Пятьсот тридцать четыре.

– Тетка, ты же не в магазине, с тобой же торговаться положено, ты в своем уме?

Продавщица молча убрала пластиковые лотки с клубникой в сторону. Никита поразился ее упорству и, желая подыграть, протянул тысячу:

– Сдача найдется или мелочь поискать?

Мужик прошил его злобным взглядом, матюкнулся, но женщина, все так же невидимая Никите, что-то сказала ему, и они ушли.

Клубника наверняка была безвкусной, но это уже не имело большого значения. Никита подумал о том, что в красках расскажет Лу, как обошел наглеца, но в ту же секунду ему стало неловко и стыдно и за этого мужика, грозившего затолкать клубнику тетке в глотку, и за его спутницу, и за себя самого, так по-дурацки потратившего деньги, которых у них с Лу было не так уж много. Поэтому в итоге он ничего не сказал Лу, хотя она ни в чем бы его не упрекнула.

Они приехали в Россию проведать родителей. Думали, что задержатся, но февраль решил все.

До Москвы – на поезде, а дальше был взят билет на самолет. Лу боялась летать (пусть и не в первый раз, а всегда страшно, как в первый), но стыдилась говорить об этом, поэтому тихонечко млела на заднем сиденье машины, вполуха слушая разговор Никиты и водителя:

– Говорят, пограничники могут попросить телефон, почитать переписки… да, ватсап, телегу…

– Надо поудалять лишнее. А если что-то не то найдут, не выпустят?

– Не знаю. Говорите, что едете отдыхать и скоро вернетесь… Обратные билеты у вас есть?

Лу уже несколько раз изучила свои переписки, поудаляв все сомнительное или могущее таковым показаться.

– Мы там не опаздываем? – подала она голос с заднего сиденья. Голос прозвучал как блеянье, так что ей самой стало противно.

Машина стояла на пешеходном переходе, который медленно преодолевала какая-то бабуля в коричневом плаще и вязаной шапке, натянутой до самых глаз.

– Не-не, с запасом едем, – уверенно сказал водитель.

Бабуля двигалась так медленно, что Лу показалось, будто воздух снаружи машины напоминает кисель или что-то вроде того – некую вязкую массу, сопротивление которой необходимо преодолеть, чтоб сделать шаг. Неужели это время растягивается, чтобы окутать их, обмотать в сто слоев целлофана, и не выпустить? Захотелось биться всем телом, трепыхаться что есть мочи – только бы освободиться, только бы… Загорелся красный. Машина тронулась с места.

Уже в салоне самолета, когда можно было расслабиться, но не получалось (господи, как же Лу боялась летать!), ей вспомнился мерзкий эпизод из детства: когда-то в Заводске был зоопарк, ныне закрытый, и мать повела ее туда. Да, это было в то же самое время года: весной. Вид несчастных животных, худых, в свалявшейся шерсти, с мутными, нездоровыми глазами довел Лу до слез и разъярил маму. Она обратилась к первому попавшемуся из служителей:

– В чем дело? Почему ваш верблюд еле ходит? Почему он такой облезлый?

Ей ответили совершенно спокойно, что на зоопарк не раз жаловались, но по закону животных нельзя ни выпустить, ни усыпить, поэтому они будут жить здесь до естественной смерти. Мама принялась ругаться и кричать, что, видимо, руководство зоопарка стремится приблизить естественную гибель животных, но и на это никто ей ничего вразумительного не ответил – очевидно, потому, что она была права.

И вот сейчас в самолете, пока стюардесса рассказывала о технике безопасности, у Лу перед глазами то и дело проходили то скрюченная старушка в коричневом пальто, то облезлый верблюд – и настойчиво лезла в голову мысль о том, что она улетит, а они все, кто остался здесь, умрут, вымрут, потому что их нельзя ни усыпить, ни выпустить на свободу. Лу гнала от себя эту мысль – здесь оставалась мама. И Олеська. И Арчи.

Она никому об этом не рассказала, даже Никите.

Тест был отрицательный, но кашель никак не проходил. Пока Влад спускался с четвертого этажа, он несколько раз останавливался, чтобы перевести дух. Вдобавок еще и ныло колено. Наверное, за последние пару месяцев он снова прибавил в весе. Надо худеть, но пока дальше признания необходимости дело не заходило. Выйдя из полутемного подъезда, он сощурился от яркого света и долго стоял, привыкая. Подумалось: к новому миру тоже придется привыкать. Славка писал из своей заграницы, что у него все в порядке, пока не увольняют, хотя пара знакомых перестали здороваться (сраные русофобы), но это мелочи. Мама без конца плачет и звонит украинским родственникам, которые вот-вот должны выехать и двинуться к ним, в Штаты.

Деревья уже стали зеленеть, появились первые клейкие листочки, о которых писали в школьных сочинениях про весну. Во дворе было не так много детей, как когда-то давно, в его детстве. Тогда вообще мир был другим. Вспомнилось почему-то, как после окончания первого класса они с Полиной бегали по небольшой аллейке, которая шла вдоль их дворов. На бетонные плиты дорожки то и дело выползали огромные слизняки и улитки, которые чем-то безумно нравились Полине. Она заботливо переносила их на другую сторону дорожки, а Влад ей помогал.

– Смотри, в какую сторону она ползет, туда и неси…

– А как ты понимаешь, в какую сторону надо ее нести?

– По рожкам. Куда смотрят рожки, туда она и ползет. Вот так бери и неси. Улиточка, не бойся, сейчас ты будешь в травке!

Иногда Полина ложилась на живот рядом со спасаемой и о чем-то тихо говорила с ней. Что-то шептала на своем, полиньем. Она носила полосатую майку с Микки-Маусом, короткие джинсовые шортики и сланцы не по размеру, слишком большие для нее, из-за чего она часто теряла то один, то другой – и всегда смеялась. Зубы у нее были не слишком белые, ногти обломанные, с черной каемочкой, а волосы растрепанные и нечесаные.

На следующий год они уже не играли вместе. Полина подружилась с Лолой, у них появились какие-то девчачьи игры, в которых Владу не хотелось участвовать. Тогда же Славка научился кататься на велике, на котором из вредности не дал Владу проехать ни единого раза. Славка ездил по той же бетонной дорожке, вдоль дворов, а Влад бегал за ним, как дрессированная собачка (то есть как бегал – ковылял, как мог, ведь с такой ногой, как у него, не набегаешься). Однажды Влад придумал выкладывать улиток, все так же переползавших дорожку, в цепочки, чтобы Славка мог проезжать по ним, давя их по очереди. Высшим пилотажем было раздавить их всех с первой попытки. Панцири ломались с хрустом, а внутри оказывалось противное месиво, сопли и кишки. Какое-то время это развлекало братьев, но потом Славке надоело давить улиток и он стал укатываться далеко, слишком далеко, чтобы Влад мог его догнать.

Непонятно, почему сейчас, посреди совсем другого мира, Влад вспомнил про этих улиток, но это воспоминание показалось ему таким мерзким, что он обрадовался, что никогда и никому об этом не рассказывал, а Славка, конечно же, давно об этом забыл – как вообще обо всем, что связывало его с этим двором и этой страной.

Примечания

1

«Турбо» – популярная у детей 90-х жевательная резинка с вкладышами, на которых были изображены машинки. Эти вкладыши многие собирали в коллекции.

2

Стихотворение А. А. Ахматовой.

3

Стихотворение Ю. И. Саковича.

4

Песня Мурата Насырова.

5

Добиться АГС – задача совсем нелегкая. Будем считать, что Андрею чудовищно повезло. Или что автор навел морок на работников военкомата. Автор может многое – хотя, к сожалению, не все. (Прим. авт.)

6

«Крапивка» – детсадовский способ «пытки»: руками обхватываешь предплечье «врага» и поворачиваешь руки в разные стороны, боль, возникающая при этом, напоминает ожог от крапивы, отсюда и название. (Прим. авт.)

7

Олеся пытается воспроизвести перевод В. Я. Брюсова стихотворения Поля Верлена «Осенняя песня». (Прим. авт.)

8

Так она и осталась в этой квартире – одна, когда Сергей после объявления мобилизации уехал в Казахстан. (Прим. авт.)

9

И, что неудивительно, забыл напрочь: события 2022 года не способствовали запоминанию всяких мелочей. Тут бы выжить. Комаров вскоре опять исчез, ходили слухи, что ушел служить по контракту. (Прим. авт.)

10

Потом Лола ждала этой вороны с повесткой для Андрея, что было абсурдом, потому что прописан он был по другому адресу, да и не служил. Но в интернете писали, что утаскивали и таких, и Лола представляла, как рвет эту бумажку в мелкие клочки, повторяя: «Прочь от моей семьи, прочь! Улетай, улетай, проклятая, не отдам!» (Прим. авт.)

Content

Эмилия Галаган
Уходящие из города

Часть 1. Чему научила нас трагедия У. Шекспира «Ромео и Джульетта»?

Слова

Мы ищем тебя

Собрано

Забери М

Неуклюжая снежинка

Король котов

Голая

Знамя

Улетели

Август

Жизнь других

Огонь, вода и дядя Боря-сантехник

Буду резать, буду бить

Чужая дочь

Призраки города З.

Сам смогу

День рождения Полины

Красавица и чудовища

Здравствуй, Дедушка Мороз

Аристократические способы повторной заварки чайного пакетика

Невидимый гость

Рыбы-черти

Муза

Как ты красива сегодня

Куда идем мы с «ты это я»?

Сомнамбулический романс

Правила ТБ при совершении оккультных практик

Тупик № 1. Временная петля

Часть 2. Идет ли вперед эволюция человека?

Юность

Первая (или нет, смотря как считать)

Накатило

Нет ума, считай калека

Мама, которая ничего не боялась

Преступление с продолжением

Опиум для никого

Опиум для никого-2

Поучительная история о том, что не надлежит отрокам по кладбищам бродить

Образ маленького человека в творчестве господа бога

Мысль семейная

Ее подают со льдом, как колу

Глава, в которой две девицы совершают увлекательное путешествие в культурную столицу

…Как нам дается благодать

Падение доллара и Влада Яковлева

Цена любви

Диалоги с животными

1

2

Из темноты

Смерть ей к лицу

Что в имени тебе моем?

Суицид как форма забвения

Тупик № 2. зловещая тайна оврага

Часть 3. Можно ли было избежать Второй мировой войны?

Крутые мужики

Прерванная дружба

Прерванная дружба 2

Нерожденная

Дя

Продано!

Дарья

Если хочешь быть здоров, не пугайся докторов

Нерассказанного не было

Мысль семейная 2

Ведьма

Беги дальше всех

Любовь похожа на спасательный круг. Или мороженое из «Мака»

Спи, умирай, баю-бай

Предсказанному верить

Кофе и декаданс

Беги дальше всех 2

Мы встретились в странный период моей жизни, а нестранного не было

Потусторонний С.

Свобода

Вечное сияние 9 «А»

Уходим, уходим, уходим

My life, my rules

Излучатель

У него есть все

А у?

Хочь воюй, хочь не воюй, все равно получишь…

Тупик № 3. Призракам вечно что-то надо

Эпилог. Пасха 2022

Примечания